Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Пенежко Григорий Записки советского офицера

Дата публикации: 14.02.2019
Тип: Текстовые документы DOC
Размер: 1.9 Мбайт
Идентификатор документа: -177432219_492289989
Файлы этого типа можно открыть с помощью программы:
Microsoft Word из пакета Microsoft Office
Для скачивания файла Вам необходимо подтвердить, что Вы не робот

Предпросмотр документа

Не то что нужно?


Вернуться к поиску
Содержание документа

Г. Пенежко
ЗАПИСКИ СОВЕТСКОГО ОФИЦЕРА
ДОКУМЕНТАЛЬНАЯ ПОВЕСТЬ
Издание: Кн.1.— М.: Воениздат, 1947. Кн.2
Сайт: Партизанская правда партизан: http://www.vairgin.ru/
Редакция: http://vk.com/za_zoyu

Вот война и началась! Она застаёт меня неподалёку от Перемышля ранним утром, когда я думал: скорее бы сдать роту и— в Москву, на зачётную сессию заочников инженерного факультета Бронетанковой академии. Светает. За кормой моей машины разгорается заря. Серая лента шоссе тонет в тумане. Туман тянется по лощине и цепляется вдали за островерхие кровли Перемышля.
Я веду роту танкеток Т-37. Моя обязанность, как военного представителя на машиностроительных заводах Одесской группы,— сдать роту штабу Н-ской части, стоящему в местечке под Перемышлем. После этого я должен заехать в Одессу, к месту своей службы, а оттуда уже можно в Москву.
Со мной на головной танкетке едет Иван Кривуля, младший политрук, назначенный на должность замполита роты.
Кривуля рассказывает мне о своём житье-бытье в Одессе, где он учился на курсах младших политруков. Я слушаю историю его встречи на танцплощадке одесского парка культуры и отдыха с некоей прекрасной Машей, от которой будто бы вся молодежь Январского завода сходит с ума и которая скоро будет его женой, посматриваю на Кривулю и думаю: Молод он всё-таки, не солиден как-то для политработника.
Увлёкшись воспоминаниями о своей Маше, Кривуля при резком развороте машины свалился на меня в башню. Он поправляет свой растрепавшийся при падении большой тёмно-русый чуб. Меня всё это раздражает, я говорю:
—А политрук из вас, товарищ Кривуля, вряд ли получится.
Кривуля улыбается с таким добродушным видом, как будто уже не раз слышал это.
—Думаете, слабоват?— спрашивает он.
—Вы почти угадали,— говорю я.
Кривуля рассказывает о себе. Оказывается, он три года прослужил на действительной в должности помкомвзвода батареи и уже побывал на войне. Служил в артиллерии и бредил танками. Когда его полк преобразовали в танковый, решил остаться на сверхсрочную. В финскую кампанию был старшиной, командиром танка.
Разговор ведётся уже совсем в другом тоне. Кривуля говорит:
—Только на войне я стал размышлять о жизни. Сижу как-то под днищем танка, подогреваю его и думаю:
мало еще сделал ты. Кривуля, в жизни, не далеко ушел, а время такое, что каждый должен много сделать.
—Так вот вы какой!— смеюсь я.— Теперь вы больше похожи на политработника.
—После войны на что ни погляжу, всё кажется— вижу в первый раз,— продолжает Кривуля в том же тоне.— Одно мне только жаль, что жизнь человеческая коротка, и я не успею сделать всего, что хочется, но я решил выбирать в жизни самое главное. Когда война кончилась, комиссар полка вызвал меня и говорит: С вами, товарищ Кривуля, бойцы весело воевали, и хоть фамилия у вас кривая, но генеральную линию на войне вы держите правильно. Нам такие люди, как вы, нужны. Отправляйтесь,— говорит,— на курсы младших политруков за теорией, а практикой вы здорово агитировать умеете. Вот я и ухватился за узду теории,— закончил он, и на его худощавом лице снова заиграла озорная улыбка.
Мы приближаемся к Перемышлю при полном рассвете. От тумана осталась только лёгкая дымка. День обещает быть чудным. Свежий ветерок от быстрой езды дует в лицо. Приятно думать, что через час-два я сдам дивизии роту и, может быть, ещё сегодня успею выехать в Одессу. Нужно только не задерживаться в Одессе, и тогда я попаду в Москву вовремя.
Моё короткое раздумье было прервано монотонным завыванием моторов, заглушивших шум нашей колонны. Я увидел в небе впереди себя рябоватое облачко. Это облачко шло вдоль шоссе, росло и быстро приближалось к нам. Вот уже ясно видны большие чёрные самолёты с хищно вытянутыми вперёд, светлыми клювами и белыми крестами на крыльях.
—Это немцы!— закричал Кривуля.— Такие в Финляндии были! Неужели война? ..
Как бы в подтверждение его слов, со стороны Перемышля докатились далёкие взрывы. Где-то рядом оглушительно охнуло, и над головой с ноющим воем пронеслись чужие самолёты.
—Война!— одними губами сказал я Кривуле. Флажком дал сигнал Делай, как я!, машинально, совершенно не отдавая себе отчёта, почему это делаю, свёл колонну с шоссе в рожь и ускорил движение. Мысль о том, что война началась, ещё не укладывалась в голову, но Москва уже стала далёкой.
Когда я вошёл в штаб, командир дивизии, немолодой полковник, разговаривал по телефону, нервно торопил кого-то с выходом, одновременно отчитывал интенданта, брал у подходивших к нему командиров карты, отчёркивал что-то на них, кому-то махал рукой— скорей, скорей, чтобы успели— командиры опрометью кидались к двери,— словом, война началась!
От близкого разрыва бомбы вдребезги разлетелось оконное стекло. Побледневший дивизионный интендант присел на корточки. Его примеру инстинктивно последовали я и командиры, бывшие в штабе, но, увидев, что полковник стоит, все мы быстро поднялись, сконфуженно оправляясь и пряча глаза.
—Без паники! На то и война, чтобы стрелять,— с легкой усмешкой сказал полковник.
—Вы кто?— спросил он меня. Я доложил.
—Хорошо! Хорошо!— сказал он и вдруг повысил голос:— Постойте, так, значит, в роте только политрук, а кто же командовать будет? Немцы с минуты на минуту могут ворваться в Перемышль. Наши полки только выходят из лагерей, и мне нечем прикрыть их развертывание. Вот вашу роту сейчас самый раз для разведки бы! А вы мне се без командира привели!
—Товарищ полковник,— сказал я,— позвольте мне временно остаться командиром этой роты. Моя командировка кончилась. Вернувшись от вас, я должен был ехать на учебу.
Я показал командировочное удостоверение.
—На ловца и зверь бежит!— сказал полковник, пробежав глазами бумагу. Ну, что ж, получайте задачу!— и он пригласил меня к карте, закрывавшей весь стол.
*
Моя рота, продираясь сквозь небывало урожайную пшеницу, выходит на правый фланг дивизии. Жарко. Парит полуденное солнце. Далеко слева Перемышль. Город в дыму. Видны только шпили костёлов.
Оставив роту в лощине, мы с Кривулей и командиром моей машины поднялись на гребень. Здесь окапывалась жидкая цепь бойцов стрелкового батальона. На краю поля подсолнечников стояла батарея противотанковых орудий. Позади орудий лежали убитый лейтенант, командир этой батареи, и тяжело раненный старший сержант. Батареей командовал сержант— татарин с чёрными бойкими глазами.
Густой и рослый подсолнечник, поднимавшийся на гребень и на середине его обрывавшийся зелёной стеной, хорошо маскировал нас и оставшуюся внизу роту.
С гребня мне становится ясно, что фланг дивизии открыт. Я решил послать Кривулю с одним взводом в видневшийся впереди хутор, чтобы потом всей ротой продвинуться оттуда на запад.
Кривуля, пригнувшись, высунул голову из подсолнечника.
—Глядите, глядите! Там уже...
Я приподнялся и увидел, как на хутор с западной стороны въезжал отряд немецких мотоциклистов. Позади него, километрах в двух, двигались какие-то чёрные точки. Тоже мотоциклисты!— подумал я и неожиданно для самого себя, должно быть, потому, что в первый раз за свою жизнь увидел перед собой вооружённого врага, закричал:
—Кривуля, немцы!
Я не узнал собственного голоса, он мне показался чужим.
—По немецким мотоциклам осколочным!— раздалась слева команда сержанта-татарина.
—Эй, пушкари! Артиллерия! Не стреляй!— закричал Кривуля.
Это громкое слово артиллерия, отнесённое к маленьким батальонным пушечкам, сразу привело меня в себя.
—К батарее!— скомандовал я Кривуле и бросился к сержанту, на ходу диктуя командиру моей машины радиограмму в штаб.
Мотоциклисты несмело выходили на восточную окраину хутора, ведя непрестанную стрельбу из пулемётов в сторону пограничников.
—Будешь стрелять, когда они начнут отступать, а сейчас замри,— приказал я сержанту, ложась возле него.
И я кратко изложил Кривуле свой план. Он должен был с одним взводом остаться здесь и принять командование батареей. Сержант, услыхав это, с радостью заявил:
—Согласен, командуй, а я пойду к своему орудию. Кривуле мой план тоже понравился.
—Хорошо! Спешите, не то опоздаете! Пушки— моя стихия, уж я им устрою свалку,— сказал он, мотнув чубом в сторону мотоциклистов.
Моя малютка, во глазе двух взводов танкеток, скребя днищем по кочкам лощины, резво несётся к роще, по опушке которой только что подымались чёрные фонтаны.
Ответа на свою радиограмму я ещё не получил, и это волнует меня. Возможно, я делаю не то, что надо,— думаю я. Мне никто не приказывал ввязываться в бой. Моя обязанность наблюдать и доносить штабу о том, что вижу, а не помогать соседям. Но я не могу равнодушно смотреть, как на моих глазах враг обходит нас. Я вспоминаю сообщения наших газет о том, как действовали немецкие мотоциклисты во Франции в 1940 году, и решаю, что сейчас самое важное не позволить противнику прорваться в тыл наших войск.
Нам удалось опередить немцев и занять западную опушку рощи. Но не успел ещё левофланговый взвод старшего сержанта Зубова заглушить моторы, как на гребень, прикрывавший хутор в четырёхстах метрах от нас, выскочила группа немецких мотоциклистов. Мотоциклисты продолжали двигаться, и это успокоило меня: решил, что они не заметили в роще наших танкеток. Вдруг один из мотоциклистов замахал флажком, показывая в мою сторону. Не целясь, я нажал гашетку пулемета и, сгоряча, выпустил весь диск.
Когда с мотоциклом было кончено, я подал ракеткой сигнал В атаку!, и машина вынесла меня на опушку.
Чтобы увидеть, принят ли мой сигнал, я высунулся из башни. Эта неосторожность чуть не стоила мне жизни: только случайный поворот танкетки спас меня от огневой пулемётной трассы. Она пронеслась перед моими глазами.
Мой сигнал принят. На правом фланге взвод Зубова уже давит мотоциклы и теснит их ко мне. С хода врезаюсь в группу мотоциклистов и поливаю её пулемётными очередями. Вёрткие трёхколёсные машины рассыпаются во все стороны. Моя танкетка не может делать резких поворотов. Меня это злит, я ругаюсь и преследую противника по прямой на гребень; повторяю сигнал. Танкетки спешат ко мне, расстреливая на ходу не успевших скрыться за гребень мотоциклистов.
Оба взвода вслед за бегущим противником перемахнули гребень, и я увидел над зелёными волнами пшеницы цепь больших тёмных машин. Они тянули за собой пушки.
Едва успев дать красную ракету, я открываю почти в упор огонь по широкому стеклу встречной машины. Вздрогнув и перекосившись, она застыла на месте. Я— за бронёй танка, мне кажется, что эти воющие немцы, которые вываливаются из кузовов машин,, беззащитны против меня, и какая-то тяжесть ложится на руку. Я стараюсь преодолеть её, но ствол пулемёта всё-таки подымается вверх. Я чувствую, что не могу стрелять в упор по этим бегущим в панике людям.
Сизые пилотки убегающих немецких пехотинцев мелькают в пшенице. Дымят и пылают разбросанные по полю остовы невиданных мною доселе гусеничных машин, от которых немцы не успели отцепить орудия. Мы носимся между горящими тягачами, забыв уже о мотоциклистах, скрывшихся в направлении хутора. Но вот справа от меня вспыхнула шедшая рядом танкетка. Немцы уже опомнились и бросают в нас гранаты. Тяжесть сразу спала с руки. Солдаты в сизых пилотках опять бегут от меня, но теперь ствол моего пулемёта уже не поднимается вверх.
Вдруг над головой что-то резко и незнакомо просвистело, и я увидел показавшиеся со стороны хутора башни вражеских танков.
Всё новые и новые танки выходили из-за гребня. Теперь ясно вырисовывался их боевой порядок— углом вперёд. Вершина этого угла стягивалась к подсолнечнику, грозя отрезать нас от батареи Кривули.
До немецких танков было не больше полутора километров.
Не успел я подумать: Полез не в своё дело, как услышал в наушниках хриплый голос штабной рации, передававшей мне приказ командира дивизии: Задержать и уничтожить мотоциклистов. Прикрывайте.
Я понял, что моя разведка кончилась и мне надо прикрывать фланг и подходящий где-то сзади стрелковый батальон. Но чем прикрывать! Одна надежда на артиллерию Кривули. Надо скорее перемахнуть вправо за скат, на котором она стоит, иначе мои танкетки с одними дегтярёвскими пулемётами будут перебиты, как куры.
Выбросив сигнал Делай, как я!, разворачиваю машину влево 90 и, непрерывно маневрируя, спешу выйти из-под обстрела.
Машины выполняют мой приказ. Механики выжимают из своих малюток весь их запас скорости. Теперь уже ясно, что мы являемся целью немецких танков. Стреляя с хода, они забирают левее и идут нам наперерез. С обогнавшей меня танкетки покатилась сорванная снарядом башня, и машина, вздрогнув, остановилась.
Мне кажется, что я не дышу. Только бы перевалить через спасительный гребень. Вот уже мелькнул угол поля подсолнечника, на противоположном конце которого, ближе к немцам, стоят орудия Кривули. С нетерпением я смотрю в ту сторону, но не замечаю ни одного выстрела по атакующим нас танкам.
Неужели он испугался и удрал?!— с ужасом думаю я.
...В ушах что-то оглушительно хлопнуло. Вильнув кормой, моя танкетка судорожно оборвала бег. Из машины в лицо пахнуло пламенем. В меня,— мелькнула мысль, и я кубарем вылетаю из башни, падаю на землю и мгновение лежу оглушенный. В танкетке раздается второй взрыв, и через люк башни вырывается фонтан огня. Пытаюсь откатиться подальше от огня, но не могу шевельнуться. Наверное, мёртв,— думаю я. И вдруг слышу спокойный голос механика-старшины Никитина:
—Потерпите, товарищ командир!
Он схватил меня поперёк и приподнял над землёй. Эта встряска окончательно привела меня в себя.
Я услышал дружный залп наших противотанковых орудий.
—Это Кривуля!— закричал я от радости, что цел и что пушки стреляют.
Мы выходим из подсолнечника. Издали кажется, что выстрелы наших орудий вспыхивают у самых бортов немецких танков. Мы видим, как над одними машинами только взвиваются дымки, а над другими уже вырастают густые столбы дыма, тянутся в небо. Чёткий боевой порядок немецких танков нарушен. Теперь немцам не до нас. Развернувшись назад и бесприцельно отстреливаясь, они отходят к хутору и скрываются где-то за ним у пограничной реки. Оставшийся с Кривулей третий взвод танкеток пошёл в контратаку и выкашивает цепи немецкой пехоты, отставшей от своих танков.
Наконец, я свободно вздохнул и начал собирать свою роту. Вспоминаю всё, что пережил за несколько минут,— -эту мгновенную смену удач и неудач. Да, на войне не так легко и гладко, как часто о ней пишут и рассказывают. Не скажу, что я обескуражен, подавлен. Наоборот, я в очень возбуждённом состоянии. Меня смущало, что я, техник, вызвался командовать ротой. В глубине души точил червь сомнения: справлюсь ли? Сейчас я чувствую себя увереннее.
На нашем участке немцы больше не повторяли атак, а ограничивались беспрестанным артиллерийским и минометным огнём, который вели из-за реки. Нашим танкеткам, укрывшимся в лощине, он вреда не принёс, но хутору и посадке подсолнечника досталось изрядно. Вскоре к нам подошёл батальон пехоты. От комбата мы узнали, что немцы. прорвав севернее города оборону пограничных застав, взяли пустой Перемышль, к которому так и не успели подойти вышедшие из лагерей полки дивизии, и что сейчас основные силы дивизии брошены туда с задачей отбить город и восстановить положение.
Батальон ещё не занял оборону, как я получил приказ отвести танкетки в район штаба.
В штабе меня ждала телеграмма округа о переадресовке моей роты. В шифровке указывался номер танковой дивизии, для укомплектования которой она предназначалась.
Здесь же, в штабе, я сдал захваченных нами пленных. Это были два сержанта-артиллериста. Оба высокие, лет по двадцати пяти— восьми, с подстриженными под ёжик щетинистыми волосами. Один— фермер из Пруссии, второй— рабочий из Силезии.
Спесь у них ещё не выветрилась, они держались как победители, не чувствовали себя пленными. Бойцы и командиры тесной толпой окружили их. Час тому назад, в бою с этими немцами, мы потеряли шестерых товарищей. И удивительно, что ни у меня, ни у кого другого из наших людей не было к ним злобы. У меня было только какое-то странное ощущение растерянности. Я не знал, как держать себя с ними. В глубине души меня возмущал их высокомерный вид, но я не мог отделаться от мысли, что один из них— рабочий, другой— крестьянин. Эта же мысль волновала всех. Обступившие пленных танкисты наперебой спрашивали их, почему они воюют против нас. Немцы недоуменно пожимали плечами, не понимая или не желая понимать переводчика. Когда же им предложили закурить махорку, они загалдели найн, замотали головой, вытащили из карманов по пачке сигарет и стали угощать ими танкистов, щёлкая блестящими металлическими зажигалками.
—О, сигареты!
—Посмотри только, что курят у них солдаты!— удивленно заговорили танкисты, закуривая немецкие сигареты.
А минуту спустя все заплевались.
—Тьфу, чёрт, только за язык щиплет! Лебеда!
И кто-то весело и убеждённо сказал:
—Нет, братцы, наша махра куда лучше!
Подъехали кухни, и старшина Никитин, голубоглазый волжанин-атлет, любитель хорошо поесть и угостить, предложил пленным жирный дымящийся суп. Но и суп был встречен презрительным найн. Немцы вытащили леденцы, завёрнутые в блестящую целлофановую бумагу.
—Э, нет!— послышались голоса.— Не убедительно. Конфетой не заменишь супа!
Мне вдруг этот разговор становится противным, и я резко обрываю его.
Пленных уводят в штаб, а экипажи, обгоняя один другого, спешат с котелками к кухне.
—Ну как, товарищ командующий артиллерией,— недовольный самим собой, я срываю злость на Кривуле, который не принимал никакого участия в разговоре с пленными и уписывал за обе щеки долгожданный обед.— Сознайтесь, чего там, в подсолнухе, так долго молчали? Он уже второй раз спокойно объясняет мне:
—Да поймите! Открой я огонь раньше, они перебили бы с дальней дистанции мои орудия, да и вы бы не ушли. Я же видел, что они по задним машинам не стреляли, они хотели целиком вас, живёхонькими, захватить, ну и напоролись на меня. Из наших пострадали только те, кто хотел скорее убежать,— говорит он, и в его глазах вспыхивают лукавые огоньки.
Камешек в мой огород,— думаю я.
—Ещё и теперь не верится,— смачно прихлёбывая суп, торжествует Кривуля.— Ни одного промаха! Поймите,— он грозно потрясает ложкой над головой:
—сразу десятью горящими танками обставил свою батарею да вдогонку десяток затормозил навечно. Вот это дело!
—Мы больше!— кричит ему, не отрываясь от котелка, Никитин.— Двенадцать тягачей подожгли, а мотоциклов даже не успели сосчитать.
—Так, значит, мне не надо было отходить за бугор?— задетый насмешкой Кривули, говорю я.
—Почему же? Именно так и надо было делать. Это и загубило немецкую атаку. У вас всё правильно сложилось. Только мой совет вам: если придётся когда-либо удирать на танке, то не старайтесь обогнать всех, а отступайте с общей массой,— говорит он вполголоса, улыбаясь в поставленный себе на колени котелок.
Я молчу и думаю: Ну и колючка! В разговор вмешивается старшина Смирнов, командир первого взвода, потерявший три танкетки из четырёх.
—Ещё хорошо обошлось, ведь с одними пулемётами против тяжёлых танков,— говорит он.— Хлопцев вот жаль...
Вдруг все поворачивают головы к дому с обрушившейся стеной. Из раскачиваемого ветром рупора чётко и ясно доносится знакомый голос диктора:
Наше дело правое! Враг будет разбит! Победа будет за нами!
После короткой паузы диктор объявляет, что передавалась запись выступления по радио заместителя Председателя Совета Народных Комиссаров товарища Молотова по поводу вероломного нападения Германии на СССР.
Как найти эту танковую дивизию, которой переадресована моя рота. Вот задача!— думал я, но в штабе, когда я сказал об этом, рассмеялись и показали на шпиль какого-то костёла, выдававшегося из-за леса:
—Вон она за местечком, восточное нас, в лесу.
По дороге туда я встретил командира, который охотно подтвердил, что танковая дивизия полковника Васильева сосредоточивается там, в лесу и в большом селе за ним, сказал, что он сам прибыл с ней из Городка (Грудек-Еголон-ского), о чём я его и не спрашивал. Не нравится мне эта словоохотливость.
Разыскать штаб оказалось делом совсем нетрудным, так как вокруг него оживлённо сновали машины.
Командир дивизии полковник Васильев, выслушав мой доклад и вертя в руках вручённую ему телеграмму, с удивлением посмотрел на меня.
—Так это не о вашей ли роте рассказывали мне? Значит, уже воевали?
—Немного воевал,— замявшись, ответил я.
—Знакомьтесь!— представил меня полковник командирам, присутствовавшим в штабе.— Прошу любить и жаловать— герой первой и, прямо скажем, позорной для немцев встречи с нашими танкетками. А мне-то,— рассмеялся он,— говорили, будто побоище немцам устроили какие-то сверхамфибии, а эти сверхамфибии всего лишь малютки! Ну, как там обстановка?— спросил он меня.
Я сказал, что атака отбита, подошли пехота и танки.
—Вот слышите,— полковник опять обратился к командирам,— оказывается, положение на фронте не имеет ничего общего с тем, что рассказывают на дороге паникёры...
Это заставило меня вспомнить встречу после боя с каким-то связным, попавшимся мне на дороге. С глазами, расширенными от страха, он прокричал с машины, не останавливая её, на ходу, что всё пропало, штаб разбит, командир убит, немцы наступают, и при этом так очумело вертел головой, точно немцы были уже здесь, вот-вот выскочат из-за кустов. Почему я не остановил машину и не схватил этого паникёра за шиворот?— подумал я, отнеся и к себе упрёк полковника.
Строгое, сухое лицо полковника, его сильный, но без всякой резкости голос показались мне знакомыми. Я старался вспомнить, где встречал его.
Твёрдым и быстрым движением рук он откинул борты кожаной куртки, чтобы расправить под туго затянутым поясом тёмную гимнастёрку. В полумраке, дрожавшем в беспокойном пламени свечи, блеснул орден Ленина. А не тот ли это самый Васильев, о подвигах которого в войне с белофиннами с таким жаром рассказывали мне Мурзачёв и его товарищи?— подумал я.
Это было летом 1940 года на очередной академической сессии заочников инженерного факультета. Однажды в ЦДКА мой приятель Петя Мурзачёв, схватив меня за локоть, показал глазами на проходившего мимо юношески стройного подполковника.
—Подполковник Васильев,—-шепнул он мне. Странно было видеть рядом с собой, в обычной обстановке человека, о котором рассказывают легенды.
Васильев сел тогда со своим спутником за столик неподалёку от нас, я стал прислушиваться к их разговору и был очень огорчён, что услышал только одну малозначащую для меня фразу.
—Жаль, что серые скалы на сцене делают голубыми,— сказал Васильев.
Второй раз я увидел Васильева в клубе на вечере встречи слушателей командного факультета с фронтовиками. Его окружала группа отличников. Рядом, поблёскивая очками, стоял преподаватель тактики полковник Ротмистров, очень внимательно слушавший Васильева и время от времени говоривший как бы про себя: Интересно! Ново! В заключение беседы Васильев, обращаясь к молодым командирам, сказал:
—Ваши отличные знания— залог успеха, но его не будет, если не научите людей всегда помнить о своём долге солдата и гражданина.
Конечно, это он! Теперь я стою перед ним, как его подчинённый, вне себя от счастья, что я— в дивизии Васильева и что он обратил на меня внимание, представил меня чуть не как героя. Когда Васильев заговорил о моральном воздействии, которое оказывают на людей, не бывших ранее под огнём, массовые налёты немецкой авиации, я тотчас вспомнил заключительные слова его беседы со слушателями академии.
—Где командир крепок, там и боец непоколебим,— продолжал полковник точно таким же, как и тогда в Москве, удивительно ровным, чеканным голосом.— А вот вы, подполковник Болховитинов, сегодня умудрились на марше растерять целый тяжёлый батальон.
Даже при слабом мерцании свечи было видно, как потемнело, залившись краской, лицо подполковника. Он вытянулся и стал оправдываться. Из слов Болховитинова я понял, что первая группа бомбардировщиков противника прямым попаданием бомб вывела из строя три головные тяжёлые машины его полка. Они преградили шоссе. Болхо-витинову пришлось дать команду сойти с шоссе и продолжать движение по сторонам.
—Здесь-то и началась каша,— оправдывался он.— У одних заглохли моторы при развороте, другие посадили машины в кювете. Сейчас получил донесение: все засевшие машины выбуксированы и идут сюда.
В комнату несколько раз вбегал шифровальщик, по частям расшифровывавший какую-то радиограмму.
Слушая Болховитинова, Васильев читал эту радиограмму и торопил шифровальщика. Когда Болховитинов кончил, Васильев, не прерывавший его, неожиданно резко предупредил, обращаясь, видимо, не только к Болховитинову, но и ко всем, что впредь за подобную растерянность он будет отстранять людей от командования, как не сумевших выполнить своего долга перед отечеством, и, словно смягчая резкость предупреждения, добавил уже в прежней интонации:
—Если солдат предан долгу, он при любых обстоятельствах сохранит вверенное ему оружие.
Эти слова,— вернее, удивительно ровная, спокойная интонация, с которой они были сказаны,— опять вернули меня в обстановку памятной мне встречи фронтовиков со слушателями академии. И хотя совсем близко гремели орудийные выстрелы и слышна была даже ружейно-пулемётная трескотня, я на мгновение забыл, что война уже началась, что я нахожусь на фронте.
—Вашу роту назначаю в разведбатальон,— сказал полковник, возвращая меня к действительности.— Начальник штаба оформит, а завтра получите для доукомплектования роты взвод БТ.
Я не в силах был сказать, что я не строевик, а техник, должен сдать роту и ехать в Одессу. Скажу в другое время, сейчас неудобно,— решил я.
Где-то близко упала бомба, и, точно от взрыва её, широко распахнулась дверь комнаты. Из тёмной рамы двери,. чуть пригнув голову, шагнул невысокий, крепкий командир.
—Из штаба корпуса,— отрекомендовался он Васильеву, вручая пакет.
Полковник и прибывший из штаба корпуса командир наклонились над лежавшей на столе картой. Я ожидал указаний от начальника штаба, которому Васильев передал мою телеграмму, предварительно что-то черкнув на ней. Болховитинов, стоявший рядом со мной, забрасывал меня вопросами:
—Ну, как немецкие танки? Что в них такого особенного? Как воевал на танкетках?
—Воевал с пехотой, с танками, было дело и с артиллерией,— неопределённо отвечал я.
—Что-то у тебя, старшой, выходит вроде того, что ты их шапками забросал!— улыбнулся Болховитинов.
—Непременно забросал бы, да жаль, удирая, шапки растерял!— в тон ему сказал я.
—Вот это по честному,— обрадовался Болховитинов.— Ну, а немцы-то что?
—Ничего, горят...
—От— пулемётов?
-— Нет, от пушек.
И я стал было рассказывать об артиллерии, которую взял под свою команду Кривуля, но в это время Васильев распрямился и потребовал внимания. Он изложил обстановку. В районе Перемышля противник только демонстрирует наступление. Подлинное наступление, имеющее успех, немцы ведут севернее, в направлении Яворов. Дивизия в течение ночи должна совершить обратный марш с обходом Львова с севера и сосредоточиться восточное его, в районе Куровице.
—Некоторым командирам обратный марш как нельзя кстати— по пути подберут своё хозяйство и разгрузят шоссе,— закончил Васильев.
Он предложил командирам полков перенести с его карты на свои маршрут в район сосредоточения. Все кинулись к столу. Я, получив приказание начштаба перевести свою роту в расположение разведбата, пулей вылетел на крыльцо, где безмолвные часовые всматривались в тьму.
Торопясь выполнить приказание, я забыл спросить, где находится разведбат. Возвращаться было неловко. Досадуя яа свою непростительную оплошность, я выругался вслух:
—А, чёрт! Как же найти теперь разведбат?
—А вам зачем он?— спросил меня кто-то, сидевший на лавочке рядом с крыльцом.
—Я командир новой разведроты,— сказал я.
—Инструктор политотдела Белевитнев,— поднявшись, отрекомендовался тот.— Так вы на пополнение? Очень приятно. Я могу провести вас. Пойдёмте!
По дороге он спешит поделиться со мной последней штабной новостью. Я слушаю его не очень внимательно, так как над нами завывают невидимые во тьме юнкерсы и где-то неподалёку, должно быть, в местечке, рвутся бомбы.
—Представьте себе, какое нахальство!— возмущается мой спутник.— Только стемнело— к оперотделу подъехала эмка. Выходит майор, прямо к дежурному. Приехал, мол, из штаба фронта проинспектировать части. Ехал сюда с нашим замполитом, и тот-де указал ему оперотдел. Требует, чтобы оперативный нанёс на его карту расположение полков. Но оперативным дежурным сейчас капитан Карев, парень не промах. Предъявите,— говорит,— командировку и удостоверение. Взял документы, просмотрел и говорит майору: Простите, я только помощник дежурного. Сейчас же пошлю за картой к дежурному. Вы посидите ...— и придвигает майору стул. Лейтенант,— приказывает он своему помощнику,— возьмите документы майора и сбегайте к Харченко, скажите, что нужна обстановка, пусть даст рабочую карту. Я стою рядом, слушаю и не пойму: Харченко-то— начальник особого отдела, причём же тут он. Ну, и ляпнул Кареву: С каких это пор работники особого отдела дежурят по штабу?
Свист падающей бомбы прерывает его рассказ. Мы бросаемся в придорожный кювет. Через минуту подымаемся, идём дальше, мой спутник торопится закончить:
—Так вот. Ляпнул я, значит, а Карев как закричит на меня: Дайте свою карту! Я отмечу по ней, чтобы не задерживать майора. Ничего не пойму— даю карту. А он мне шепчет: Чего суёшь нос куда не надо! Я бы ещё что-нибудь ляпнул, да тут вошёл комендант штаба с автоматчиками и попросил представителя следовать к ком диву. В командировке-то оказалась небольшая ошибочка в штампе... Что вы на это скажете? Шпион. Уж признался.
—Да, теперь смотри в оба,— сказал я. А про себя подумал: Что ж ты-то у меня документов не спросил?
Наша танковая дивизия в составе всего корпуса совершает обратный 120-километровый марш из-под Перемышля через Львов на Куровице.
Несмотря на глубокую ночь, вокруг светло, как днём. Зеленоватый свет немецких осветительных бомб по временам гаснет, и тогда кажется, что перед глазами опускается тёмный, непроницаемый занавес. Юнкерсы, невидимые нам в слепящем свете немецких фонарей, беспрестанно носятся над шоссе и бомбят нашу колонну.
Мы едем мимо разбитых и горящих в кюветах автомашин. Встречаются и танки, свалившиеся в кюветы. Возле них суетятся экипажи. Промелькнул танк, разбитый прямым попаданием бомбы. Это дорога дневного марша нашей дивизии. Я боюсь, чтобы на дороге не образовалась пробка, чтобы не воткнуться в хвост колонны идущего впереди меня батальона капитана Мазаева из полка Болховитинова. Растягиваю дистанцию между машинами до пятидесяти метров. И это, кажется, спасает меня от фугасок. Непрерывно стрекочут наши зенитные пулемёты. Ослеплённые сменами яркого света и чернильной темноты, зенитчики беспомощны. Тем не менее стрекотание их действует на нас ободряюще.
Я с ротой иду в голове батальона. На нашей машине едет комсомольский работник политотдела политрук Белевитнев, с которым я уже чувствую себя, как со старым товарищем. Мой комбат, капитан, по фамилии Скачков, движется за штабом вслед за нами. Не знаю почему, но капитан при первой же встрече вызвал у меня и у Кривули неприязнь к себе.
—Есть вид, есть язык, есть награда, а человека, не видно,— сказал мне о нем Кривуля.
Мы проходим мимо военного городка, где ещё позавчера наша дивизия жила мирной жизнью. Подожжённые немецкой авиацией, в полукилометре, догорают какие-то постройки. Белевитнев показывает мне горящий парк и казармы полка Болховитинова.
—А вот и моя квартира,— он показал на дом с открытыми окнами, мимо которого мы проезжаем.— Вон в том окне я в последний раз видел жену, уезжая в полк с пакетом номер один. Наш секретарь говорил, что видел её потом на вокзале перед налётом немецкой авиации среди командирских жён, грузившихся в эшелон. Что с ней, не знаю ...Сына мы ждали,— сказал он, помолчав.
—А машины из парка успели вывести?— спросил я, чтобы отвлечь его от тревожных мыслей.
Оказалось, что танки уцелели благодаря учебной тревоге. Накануне в штабе дивизии был замполит корпуса Попель. В разговоре с комдивом он завел речь о том, что боевую подготовку надо приблизить к действительности войны, которая, по всему видно, близка. Очевидно под влиянием этого разговора Васильев и приказал вывести дивизию в час ночи, вчера, когда никто не ожидал тревоги.
—И знаете, что интересно,— сказал Белевитнев.— Все были страшно недовольны. Захожу в казарму, чтобы проверить, как проходит подъём, слышу голоса: Выходной день, и поспать не дают!, Неужели нельзя было отложить тревогу на понедельник! Никто не думал о войне. А не успела выйти из парка последняя рота танков, как от казарм остались обломки. Кто медлил, там и остался. Немцы на понедельник войну не отложили.
Ко Львову мы подошли около 7 часов утра 23 июня. Здесь нас встретил командир корпуса генерал-лейтенант Рябышев. Он стоял на шоссе и сворачивал дивизию влево, на главную дорогу, которая почти по окраине города выводит на шоссе Львов— Яворов. Я с тревогой думаю о том, что, должно быть, обстановка на фронте меняется с каждым часом, если командир корпуса сам встречает дивизию и на ходу поворачивает её.
Поворот дивизии на Яворов обошёлся дорого. Над перекрёстком дорог, едва мы успели проскочить его, появилась немецкая авиация. Под бомбёжку попал хвост колонны дивизии. Но мне недолго пришлось наблюдать, как бомбы рвались позади нас. При втором заходе немецкая авиация ударила по голове колонны. Моя рота отделалась небольшими потерями, так как мы быстро съехали с шоссе и рассредоточились в роще. Дальше двигались в перерывы между налётами. Подразделения перемешались. Машины шли самостоятельно. Только с появлением наших истребителей, расчистивших небо, порядок был восстановлен, но и то ненадолго. Мы помчались со скоростью, какую только могли дать наши машины, и вскоре прибыли в новый район сосредоточения— у местечка Яворов.
Командир батальона капитан Скачков поручил мне принять от подполковника Болховитинова взвод БТ-7. Первым от нас стоял батальон капитана Мазаева. Встретив капитана, я спросил, как дошли его Т-26.
—Ничего! Все, как одна!— сказал он, довольно потирая руки.— Даже этот Петренко, несмотря на аварию, дотянул сюда. Они у меня все такие,— один за всех, все за одного! Словом, мастера... А вот в первом батальоне шесть Т-35 снова застряли в дороге.
—Правильно, капитан Мазаев,— раздался рядом голос Болховитинова.
Он подошёл к нам со своим начштаба майором Ситником. Едва выслушав меня, не прочитав вручённого ему мной письменного распоряжения, он передал его начштаба и заговорил с Мазаевым о вождении Т-35. Видно, и для него это больная тема.
Из их разговора я понял, что в мирное время экипажи тяжёлых машин в полку учились вождению и стрельбе на танках батальона Мазаева, хотя тип этих танков весьма далёк от тяжёлых.
—Товарищ подполковник,— горячась, говорил Мазаев,— а ведь именно они по боевой подготовке шли на первом месте. Чёрт побери это первенство! У них не было аварий, не было поломок просто потому, что их машины стояли, а они отыгрывались на моих старушках. Кого из комбатов пробирали за аварии на каж дом партийном собрании? Меня! У кого больше всех выговоров от вас? У Мазаева! На мне же ездили, меня же били ...
—Мазаев, как всегда, приукрашивает,— усмехнувшись, сказал Болховитинов.
—Нет, не приукрашиваю!— горячился Мазаев.— Мои механики до войны не вылезали из машин. Зато теперь два марша выдержали, это на старых машинах-то! А в тяжёлом батальоне хвост до сих пор дорожку метёт...
—Вы правы, но зачем же горячиться!— примирительно сказал Болховитинов.— Зато теперь пойдёте в голове полка. Надеюсь, оправдаете доверие. А что до войны было, то сплыло.
Я получил распоряжение от начштаба и направился во второй батальон принимать танки.
Командир этого батальона оказался не из тех, которые отдадут лучшее, а себе оставят худшее. Я доказывал ему, что мне нужны новые танки, он в этом нисколько не сомневался, но стоял на том, что новые танки и ему не помешают. Наконец, после жаркой словесной перепалки мне пришлось согласиться взять два новых и три старых БТ-7.
Теперь опять моя рота укомплектована, правда, танками разными по своим боевым данным.
Я взял себе машину БТ-7м, дизельную. С нею перешёл ко мне и механик-водитель старшина Микита Гадючка— бывший колхозный тракторист, полтавец, добродушнейший с виду, однако, как я успел уже заметить, умеющий при случае пустить острую шпильку и ко всему относящийся с сомнением. Передают ему срочный приказ командира,— он, не спеша, почешет затылок, подтянет брюки и скажет:
—Хм, так, кажете, це скоро надо...
Вижу по его глазам, что мою компетентность в технике он тоже ставит под сомнение.
Механика-водителя моей сгоревшей танкетки старшину Никитина я назначил командиром машины. У него совсем другой характер. На лице этого двадцатидвухлетнего волжанина-атлета, пришедшего в армию из педагогического института, всегда напряжённое внимание. Ему важно одно— быть постоянно занятым делом. Если в разведку, так в разведку,— скажет он, и смотришь— уже у орудия, в боевом отделении или помогает механику. Работает Никитин всегда горячо, и когда сделает то, что надо, и доволен тем, что сделано, говорит сам себе: Вот это дисциплинка! Дисциплину он понимает в очень широком смысле.
Меня вызвал капитан Скачков и поставил задачу на разведку. Мне предстояло выйти в полосу действия соседней танковой дивизии, собрать данные о противнике и представить в штаб к двум часам дня. Капитан сказал, что эта дивизия действует километрах в десяти— пятнадцати западнее Яворов.
Поручив все заботы о роте Кривуле, я с двумя танками БТ-7 отправился в разведку. На окраине Яворова шмыгали взад и вперёд броневички с танкистами— офицерами связи. От них я узнал, где находится нужная мне дивизия. Через полчаса я подъезжал к указанному мне лесу. На западной опушке стояли танки, урча приглушёнными моторами. В лесу одиночками и залпами рвались снаряды и мины.
По стремительной беготне танкистов между машинами и отрывистым командам, раздававшимся в башнях: связывайся скорее с комбатом, башнёр, наблюдай за ротным, лейтенант, за мной, давай вперёд, я понял, что они сейчас идут в атаку.
Не успел я выпрыгнуть из машины, как впереди между редкими деревьями опушки увидел падающие с неба красные ракеты и услышал голос командира рядом стоящего танка: Механик, вперёд. Машина, фыркнув, вырвалась на луг.
Я выбежал на опушку. Из леса, пуская голубые дымки, выскочили несколько танков и помчались по чистому, нескошенному лугу. Все они держали боевой курс прямо на запад, туда, где в полутора километрах от леса на моей карте значится ручеек шириной не больше метра. Всматриваясь вдаль, километрах в трех вдоль шоссе на Яворов я увидел немецкие танки. Они двигались на нас в боевом порядке линия и вели огонь.
Что это за танки пошли в атаку, я так и не узнал. Вот беда, хоть догоняй атакующих да спрашивай,— подумал я с досадой. Вызвал машины на опушку и поехал вдоль леса. Около шоссе стояла группа командиров. Здесь я узнал, что в атаку пошли танки как раз той дивизии, которую я ищу, и, став в сторону, стал наблюдать. Далеко, в направлении Немирува, где к небу поднималась сплошная туча дыма, шла в атаку другая группа танков. Но всё мое внимание было приковано к зеленому лугу, на котором за каждой идущей в атаку машиной тянулись два черных жирных следа. Я не мог понять, почему такие глубокие следы, почему танки идут так медленно, а некоторые даже остановились и кажутся ниже идущих рядом. Возле остановившихся машин закопошились экипажи. Вскоре двигались уже только отдельные вырвавшиеся вперёд танки. Они загорались один за другим от огня вражеской артиллерии, громыхавшей, как тысячи кузнечных молотов. В воздухе появилось несколько немецких самолётов с раздвоенными хвостами. Они кружились и пускали вниз дымовые шашки. Фиолетовые полосы дыма долго стояли в небе, как размазанная на бумаге клякса.
—Вот черти, показывают фланги наших боевых порядков!— выругался кто-то из стоявших сзади командиров.
К группе командиров подъехал на БТ-7 весь измазанный в грязи лейтенант-танкист. Я слышал, как он, очень Волнуясь, докладывал, что танки застряли на лугу, который оказался торфяным, что их расстреливает немецкая артиллерия, стоящая в засадах за лугом, в кустарниках, в роще и крайних садах деревни, и что немецкие танки атакуют.
Это было не совсем верно. Немецкие танки, нерешительно двигавшиеся навстречу нашим, не дойдя до луга, в километре от него, повернули в сторону Немирува, под прикрытие своей артиллерии. Лейтенант еще не окончил своего доклада, когда над лугом появилась немецкая авиация и в воздух полетели торфяные фонтаны.
Делегат связи из соседней дивизии, наступавшей под Немирувом, доложил, что дивизия переходит к обороне. Нанеся на свою карту полученные от него сведения, я увидел, что Яворов очутился в полуокружении противника.
С этими данными я и поспешил обратно в свою дивизию.
Вспоминая, как дружно, красиво началась атака наших танков, стремительно вырвавшихся из леса на луг, я думал: А ведь если бы не торфяное болото, всё было бы совсем иначе!
—Лихостью немца не возьмешь, нужны мозги,— говорит Никитин, но я чувствую, что здесь дело не в излишней лихости, а в какой-то поразительной, совершенно непонятной мне беспечности.
С заходом солнца стали подходить, располагаясь где-то справа от нас, остальные дивизии нашего корпуса. Поздно вечером, около 23 часов, меня вызвали в штаб получить новую задачу. Только я пришёл, как подъехали генерал-лейтенант Рябышев и бригадный комиссар Попель. При мне Васильев своим ровным, чеканным голосом коротко доложил обстановку и при _мне произошёл весь последовавший затем разговор начальства. Я старался не упустить ни одного слова, чтобы понять, что происходит на фронте,— положение мне кажется более чем
тревожным,— но разговор об этом шёл в таком тоне, как будто всё в порядке вещей и только вот сосед сделал непростительную, преступную ошибку, предприняв танковую атаку без предварительной рекогносцировки местности, за что и поплатился жестоко.
—Немцы не дураки,— сказал Попель.— Теперь они, конечно, ретировались куда-нибудь на фланг, чтобы обойти нас. Из этого я делаю вывод, что нас отзовут в распоряжение фронта.
—Думаете?— спросил Рябышев.
—Определённо отзовут,— подтвердил Попель.— Фронту сегодня нужен мощный подвижный резерв, танковый кулак такой, как мы. Вот посмотрите, немцы завтра ударят на правом фланге. Они всё время меняют направление главного удара.
—Да,— сказал Рябышев.— Это-то верно.
—Так что, товарищ полковник,— почему-то вдруг весело заговорил Попель, обращаясь к Васильеву.— Разведку-то ведите, но войско держите наготове к маршу.
Опять марш! Нет, я всё-таки чего-то не понимаю.
Во время этого разговора я стоял у двери. При скудном освещении штаба мне не удалось разглядеть Попеля— он ни разу не подошёл к свету, но у меня уже есть какое-то представление о нём. Мне нравится его манера говорить, чуть растягивая слова и как-то закругляя их. Я слыхал, что он был комиссаром ещё в годы гражданской войны.
Немецкая авиация всю ночь методически бомбила наш район. Я до утра— просидел в штабе, ожидая приказа. Васильев не сомкнул глаз, всю ночь работал. Теперь, когда я смотрю на Васильева, я уже не думаю, что вот он— герой, о котором ходят легенды; теперь он для меня просто командир дивизии, но его профессиональная солдатская выдержка меня восхищает. Я уверен, что как бы тяжела ни была обстановка, для Васильева она всегда будет только обстановкой, знание которой необходимо ему для работы. Я думаю, что при любых обстоятельствах не события будут влиять на Васильева, а Васильев на них, и это меня успокаивает.
*
Утром предсказание Попеля сбылось. Корпус вошёл в подчинение фронта. Приказано к 14 часам 24 июня сосредоточиться в районе Куровице— Золочев.
Итак, опять марш. Штаб дивизии идёт первым эшелоном, а моя рота— в голове колонны. Весь корпус следует одной дорогой через Львов, так как болота к северу от города не позволяют нам обойти его.
К 10 часам утра мы вышли на пустую окраинную улицу Львова. Проехали квартал, другой, как вдруг застрекотали автоматы. Ясно было, что это действуют диверсанты. Мы уже слышали, что возле Львова приземлились немецкие парашютисты. Решили не останавливаться, чтобы не загораживать движение колонн, закрыли только люки машин. Ещё немного прошли, и опять с чердака двухэтажного дома ударил автоматчик.
—Надо всё-таки вытащить его оттуда,— предложил Кривуля.
Я тоже не выдержал. Ударив по чердаку из Дегтярёва, выскакиваем из машины и вбегаем во двор. Перед нами чёрный ход. Сверху по лестнице сбегает человек с автоматом в руке, в грубошёрстном, сером в полоску, костюме. Прижимаемся к лестнице. Он бросается прыжком к двери во двор.
—Стой!— кричу я и стреляю, прицелившись в руку.
Выронив автомат, диверсант бежит, не оглядываясь. Вторая пуля настигает его во дворе.
На улице раздаётся взрыв. Кто-то, бросил гранату из окна. Но нам надо спешить, нельзя задерживать всю колонну. Возвращаемся к машинам и узнаём от пробегавшего мимо с группой бойцов лейтенанта-пограничника, что в город уже вошла пехота и очищает его от немецких парашютистов и что это трудно, так как немцы одеты в гражданское.
Тотчас за городом на нашу колонну накинулась немецкая авиация. Налёт следует за налётом. Лес рядом, он с двух сторон подступает к шоссе, но в него не свернёшь— шоссе от Львова до станции Винники идёт в узком дефиле, между крутыми скатами высот.
—Здесь одно спасение— проскочить на максимальной скорости,— говорит Кривуля.
Я даю команду Делай, как я, и через десять минут мы переходим переезд железной дороги у станции Винники. На месте станции дымятся груды развалин.
—Смотри, смотри, что это!..— в ужасе кричит Беле-витнев.— Он едет на моей машине.
Высунувшись по пояс из башен, танкисты смотрят на полотно.
Вблизи переезда горит эшелон. Сквозь пылающие остовы полуразбитых вагонов виднеются обгоревшие чёрные фигуры людей. Белевитнев в отчаянии бросается к эшелону.
Дав команду роте продолжать движение, сворачиваю к полотну, чтобы подождать Белевитнева. Только бы не отстать! Но то, что вижу рядом с собой, заставляет мене выйти из танка. У переезда лежит мёртвая молодая женщина, заваленная горящими обломками вагона. Руки её заброшены назад к спелёнутому ребёнку, точно она всё ещё пытается оттолкнуть его подальше от страшного костра. На меня смотрят остекленевшие синие детские глазки, в уголках которых не высохли слезы. Белый лобик ребёнка сморщился вокруг небольшой ранки. Значит, не только бомбили, но и расстреливали из пулемётов.
Я подхожу к эшелону. Под остовом крайнего вагона— два обугленных трупа, кажется, девушки. Они лежат, обнявшись. Сестры они или неразлучные подружки, оставшиеся верными дружбе до смерти? Но, боже мой, сколько обгорелых трупов: эшелон, а рядом— второй... Такого ужаса и в кошмарном сне не увидишь.
Через переезд на малом газе движутся танки. Кто-то, стоя на башне, показывает на обгоревшие трупы детей и женщин, и кричит:
—Товарищи! Не забывайте этого! Смерть врагу! Я тоже кричу, кричу до хрипоты, пока не возвращается Белевитнев.
—Моей нет,— тихо говорит он.
Мы опять в голове колонны, растянувшейся на шоссе, насколько хватает глаз. Жарко, ни облачка. Немецкая рама коршуном парит над извивающимся шоссе, застывает и вдруг камнем падает на колонну, кренится на одно крыло и, едва не касаясь телеграфных столбов, проносится над нами, чтобы снова взмыть в небо. С хода ведём по ней беспорядочную пулемётную стрельбу. Это заставляет раму держаться на высоте, но она не спускает с нас глаз.
В стороне звеньями по три пересекают шоссе и летят куда-то на запад наши истребители. Увидев раму, один ястребок отклонился от маршрута, взмывает над нею, но немец ныряет к земле и, используя преобладание в скорости, уходит от преследования. Через минуту рама снова висит над нами, а наш ястребок, надрывая мотор, спешит догнать своих товарищей, ушедших далеко вперёд.
—Вот, германская ведьма, не отстаёт!— бурчит Никитин, вставляя уже четвёртый диск в пулемёт.— Наведёт она нас на беду, чувствую, что наведёт!
Кривуля, сидящий на кормовой стороне башни, набрасывается на него:
—Слушай, старшина, не ворон, так и не каркай! Делай своё дело— и баста!.. Самого злит чёрт знает как...
Мне понятна его злость. Сколько раз говорилось и писалось: марши совершать скрытно, чтобы противник не мог увидеть или узнать направление движения частей, а вот сегодня мы маршируем на виду у немцев.
Вспоминаю слова Попеля о том, что противник всё время меняет направление главного удара. Это объясняет мне, почему нам приходится совершать марш то к фронту, то от фронта, но не могу помириться с тем, что в этих разъездах мы несём большие потери от немецкой авиации.
Мои тяжёлые мысли обрывает крик Кривули:
—Впереди по курсу юнкерсы!
Тёмная стая, сверкая плоскостями, разворачивается со стороны солнца, заходит на нас с головы, а за ней уже наплывает вторая эскадрилья. Выбрасываю жёлтый флажок и, махая им справа налево, командую роте: Развернись!
Мой танк, соскользнув с шоссе влево, петляя, несётся по полю. В небо яростно строчит пулемёт Никитина. Юнкерсы пикируют на шоссе. Оглядываюсь: два взвода моей роты рассыпались по полю, третий взвод заметался, не зная, куда свернуть.
Пулемёт Никитина вдруг замолк, и я инстинктивно пригнул голову в башню. В тот же миг меня швырнуло, замотало от стенки к стенке. Машина, качнувшись с боку на бок, запнулась, но вновь рванулась вперёд, точно преодолев препятствие.
—Пронесло!..
Поднимаю голову. Бомбы пачками рвутся сзади. Шоссе закрыто песчаным занавесом, из-под него одиночками вырываются машины. Вторая эскадрилья юнкерсов в сопровождении истребителей разворачивается к шоссе. Случайная тройка наших ястребков, следовавшая куда-то на запад, увидев юнкерсов, взмывает вверх и вдруг дерзко кидается в самую гущу строя немецких бомбардировщиков. Два бомбардировщика задымились и рухнули вниз, а победители, видно, стремясь использовать скорость, ринулись на мессер, оказавшийся под ними. В то же мгновение сверху на ястребки молнией падает несколько мессеров. Брызнул серебристый серпантин огня. Один пронзённый очередью ястребок вспыхнул факелом, клюнул вниз. Но всё-таки строй юнкерсов рассеян, и они уходят куда-то в сторону.
В пятнадцати километрах восточное станции Винники— село Подбережце. Оно забито беженцами, толпами, вливающимися в него со стороны Каменки. Мы сделали здесь остановку, чтобы дать возможность подтянуться отставшим. Явившись к штабу по вызову командира батальона, я увидел Васильева, подбежавшего к легковой машине, вынырнувшей из-за колонны. В ней сидел похожий лицом на грузина маленький, плотный бригадный комиссар.
Получили приказ идти на Броды?— спросил он Васильева.
По голосу я сразу узнал Попеля, которого вчера не рассмотрел в темноте.
—Получил!— сказал Васильев, козыряя комиссару.
—Нажимайте, други мои, на четвёртую скорость и сворачивайте на Броды, а я помчусь на перекрёсток и задержу наши тылы, идущие навстречу. Беда будет, если они врежутся в наши колонны,— сказал Попель и, когда уже машина тронулась, обернувшись, спросил:— А разведку на Каменку посылаете?
—Так точно, через пять минут выйдет,— доложил Васильев.
—Добре!— Попель кивнул головой и поехал по шоссе вперёд.
Я получил задачу: выйти в район Каменки, лично установить, на какой рубеж вышли немцы, какими войсками и есть ли там наша оборона. К 16 часам я должен прибыть в местечко Красне, где к этому времени будет штаб дивизии.
Все беженцы, собравшиеся в Подбережце, кого только я ни спрашивал, заявляли, как один: Панцерники германа ходят кругом Каменки. От границы до Каменки не меньше пятидесяти километров. Неужели немцы действительно уже там? Я сомневался в достоверности рассказов беженцев, но, отправляясь в разведку с тремя БТ-7, всё-таки наметил рубеж возможной встречи с противником на пути к Каменке.
Поток подвод, колясок, заваленных домашним скарбом, людей, пеших и конных, с котомками за плечами, с детьми и курами на руках, выходит из русла дороги и широко разливается по степи, обтекая наши танки. Люди с ужасом оглядываются назад, на тучу пожарищ, поднимающуюся, из-за горизонта, и бегут, подгоняемые сзади криком и плачем.
Все мокрые от пота, в одежде, прилипшей к телу, но никто не остановится, чтобы передохнуть, выпить глоток воды, протереть забитые пылью глаза.
Свернув с дороги в поле, мы несёмся берегом людского потока. Замечаем в нем мелкие группы бойцов, бредущих в тыл. Возмущенный, я останавливаю двух красноармейцев. Оба нерусской национальности, плохо понимают меня, но наперебой, дополняя слова жестами, стараются объяснить, что идут в тыл потому, что в их части выбыли из строя все командиры.
Что делать? Отпустить их нельзя. Каждый солдат, даже по делу идущий в тыл, для толпы— основание к панике.
—Садись на машину,— командую бойцам.— Поедем вместе.
Бойцы охотно взбираются на корму танка, оглядываются, машут руками, кому-то весело кричат:
—Давай, давай сюда, едем обратно, есть командир— будет война, нечего назад!
Вскоре на наших танках полный десант. Размещать желающих вернуться назад больше некуда. Спрашиваю бойцов, где немцы. Говорят, что немцы Каменку еще не заняли, но подходят к ней со стороны Крыстынополя.
Правильно ли я поступил, посадив на свой танк уходивших в тыл? Не внёс ли я дезорганизацию? Если фронт прорван, впереди никого уже нет, зачем я их везу туда? Пусть бы отходили в тыл, так и надо, в тылу их организуют. Но я не верю, что фронт прорван. А если не прорван, их место там, впереди. Вернусь, доложу обстановку, и ночью подойдут танки. Иного решения не может быть,— так думал я, подъезжая к Каменке,
Где-то севернее Каменки стреляют танковые пушки, в местечке суматоха, беготня. В центре, на перекрёстке улиц, ьтоит пригожая чернявая молодка в белой галицийской сорочке, вышитой красным и чёрным. В волосах у неё красный цветок. Несмотря на всеобщую суматоху, она бойко торгует крупной яркокрасной клубникой. Завидев наши танки, молодка вырывается из толпы обступивших её красноармейцев и бежит нам наперерез. Я останавливаю машину.
—Что вам угодно?
—Хочу угостить пана офицера суничками,— говорит она, кокетливо показывая на клубнику.— Карбованец стакан, всего только,— и, не дожидаясь ответа, подаёт мне аккуратный кулёк.
Тотчас такой же кулёк вручается и Кривуле.
—Не пан, а товарищ,— строго заметил я.
—Ой, какой вы серьёзный!— игриво поводя бровями и плечами, певуче говорит она.— У нас таких нет,— молодка называет номер нашего корпуса и высыпает второй стакан в мой кулёк.— Я там в столовой работала. Муж у меня старшиной в полку, що стояв у Сандова-Вишня. Чи не встречали вы его полк? Ни, кажете? Ай-яй-яй! Мы ж разлучились на той неделе, а тут война... Так и не виделись. Ось теперь стою тут, на перекрёстке, второй день жду, может, встречу, чи то увижу, кто знает, где он.
—А где живёшь, молодка? Мужа встречу,— на какую улицу приезжать?— вдруг спрашивает Кривуля.
Я смотрю на него: неужели этот сердцеед собирается здесь амурничать?
—Живу по соше на Раву, справа дом в саду,— скороговоркой отвечает она.— Заезжайте, будь ласка. А як будете в штабе корпуса, передайте командирам привет от Гали, скажете— из столовой,— и она торопливо отошла.
—Надо задержать!— сказал мне Кривуля на ухо.
—Кого?
—Шпионку,— он кивнул в сторону молодки.
—С чего ты это взял?— засмеялся я и отдал механику команду:— Заводи.
—А с того,— сказал Кривуля,— что в Сандова-Вишня стоял разведбат нашей дивизии. Об этой самой Вишне вздыхал сегодня командир батальона. Никакого полка там не было. Одним словом, эта краля хотела от нас кой-что узнать.
Я поискал глазами молодку. Она вертелась между подводами, остановившимися у перекрёстка, кокетничая с ездовыми.
—Что же, возьми её на задний танк,— сказал я Кривуле.— Шоссе на Раву нам по пути, отстанешь и проверишь у её соседей, что за птица. Потом догонишь нас,— и я повел роту из Каменки на Радзехув, откуда была слышна стрельба.
За первым скатом западнее Каменки я увидел каких-то людей, копошившихся в зелени хлебов. На безлюдном шоссе издалека чётко рисовался на фоне заката силуэт человека. Широко расставив ноги и заложив назад руки, он стоял спиной ко мне. Приближаюсь к нему, вижу, что красноармеец. Он не оборачивается, стоит, как окаменевший. Только когда мой танк фыркнул совсем рядом с ним, он, не оглядываясь, отскочил в сторону.
Я остановил танк и подозвал к себе красноармейца. Он оказался старшиной, по морщинистому лицу и манерам строевика сразу видно, что сверхсрочник. Выхожу из машины, засыпаю его вопросами. Он отвечает обстоятельно, неторопливо. Узнаю, что из всех командиров его полка он теперь самый старший. Остальные погибли, отбивая атаки немцев. Сейчас он собирает людей, занимает оборону. Вон справа от шоссе роют окопы остатки второго и третьего батальонов полка. У них одна пушка. Вся артиллерия погибла.
—Как же вы так?— негодующе спрашиваю я. Старшина объясняет. Дивизия стояла восточное Крыстынополя. Склады были в городе, ближе к границе. Они оказались в руках немцев раньше, чем дивизия развернулась. Не успели дойти до подготовленной линии обороны, как навалились немецкие танки и авиация. Пришлось обороняться на поле, ровном, как тарелка: ни тебе окопчика, ни бугорка. А через два часа оказались без боеприпасов. Чем возьмёшь? Стали отползать. Да разве отползёшь! Танки носятся, давят и расстреливают, а оружия нет, связи нет, командиры перебиты. Ну, и побежали, конечно...
—Тут я и стал командиром полка,— усмехнувшись, закончил старшина.
—Что же теперь собираетесь делать?— спросил я.
—Приказа наступать нет, значит, надо рыть окопы и обороняться. Немцы сразу за Бугом, а может быть, и на той стороне. Вот стою, поджидаю их на севере и поглядываю на запад...
На что он рассчитывает, я всё-таки не понял. Неужели он всерьёз думает, что сможет обороняться с несколькими Десятками бойцов, которые оказались под его командой? Одно мне ясно: этот человек выполнит свой долг.
Немецких танков старшина не видел. Несколько тяжёлых бронемашин противника пытались проникнуть в Каменку, но он издалека ударил по ним из своей пушки, и они больше не показываются.
—Ну, старшина, раз у тебя дело без паники,— принимай пополнение. Видишь, сколько набрал по дороге. Бери их и командуй!— сказал я, показывая на своих десантников.
—Вот за это спасибо и ещё раз спасибо!— обрадовался он.— Эй, на танках! Сходи строиться!
Я сидел уже в башне, когда он подошёл ко мне.— Осторожней,— сказал он,— впереди только и частей, что моё боевое охранение.
—Хорошо, старшина... Ну, прощай! А пока стой и держись, завтра здесь будут наши танки...
Позади грохочет танк Кривули. Я поджидаю его.
—Всё в порядке,— весело кричит Кривуля.— Мадам шпионка связанная в машине лежит.
Он пересаживается в мой танк. Мы трогаемся.
—Понимаешь,— кричит мне в ухо Кривуля, -- когда она показала мне свой дом, я не будь дурак: танк в сторонке оставил— и к соседям. Одна женщина говорит: Видела я ее у соседа, дней пять как заявилась. Сосед сказывал, сродственница его из Львова. Я к другому соседу. Нет,— говорит,— не знаю такой, У соседа дочери-то ровно не бывало. Тогда я подкатываю прямёхонько ко двору, вызываю хозяев, а десантникам приказываю осмотреть сарай, чердак, ямы. Хозяин увидел нашу кралю, рассыпается в благодарностях: Спасибо, что дочку подвезли, а краля смотрит десантникам вслед, гляжу— белее белого стала. Десантники выскакивают из сарая, кричат мне: Убитые здесь! Нашли трёх убитых красноармейцев, из их же полка. Извиняюсь,— говорю я красотке,— придётся, мадам, связать ваши руки. А папашу её названного отвели ребята в сарай, произвели дознание и именем советской власти вынесли приговор. Надо было заодно и Кармен эту. Теперь возись с ней, как дурень со ступой.
—Смотри, как бы не пришлось за этого папашу отвечать по закону,— сказал я Кривуле.
—Чего?— удивился он.— По закону? Да ты что... А я разве не по закону?
Жутко ехать в сторону противника по безлюдному шоссе. Сворачиваю и рожь, к рощам. Высылаю вперед дозорную машину. Она движется, маскируясь рощами.
Даю сигнал на остановку. Вдруг из ржи, точно спугнутая перепёлка, у самой моей машины выскакивает простоволосая женщина с ребёнком на руках. С диким воплем, путаясь во ржи, падая и подымаясь, она бежит к роще.
Спрыгнув с машины, я быстро догнал её. Мгновение она смотрела на меня расширенными слепыми глазами и вдруг, видимо, узнала во мне своего, советского командира, прижалась к моей груди и долго молча рыдала. Я с трудом успокоил её.
В утро, когда началась война, она была на заставе. Муж прислал ей записку: Забери из больницы сына и как можно скорей уходи. Подожги канцелярию заставы. Канцелярию она подожгла, но едва выбежала на дорогу, как немцы показались у заставы. С трудом пробралась она в больницу, схватила на руки своего больного ребёнка и выбежала на окраину. Вот уже двое суток она бежит полями на виду у немецких танков, унося на руках пятилетнего сына, худого, как скелет, в котором едва теплится жизнь. Она ничего не пила и не ела, щёки ввалились, глаза, как у безумной, но как загораются они, когда она смотрит на больного сына!
—Немцы в трёх километрах отсюда, в селе,— говорит.— Я только-только оттуда...
Точно подтверждая её слова, из-за Буга ударили немецкие пушки. Снаряды перелетели через нас. Кривуля молча берёт у матери ребёнка и помогает ей сесть в танк. Я ничего не говорю ему. Он знает, как и я, что не имеем права этого делать, но нельзя же оставить женщину с ребёнком на поле под обстрелом немецких пушек— нет, так поступить никто из нас не в силах.
Когда мы ехали по безлюдному шоссе в сторону врага, неприятное было чувство: вот-вот притаившийся в засаде танк влепит в тебя снаряд. Как повеселели все, услыхав выстрелы противника, на лицах заиграла улыбка.
—Ага! Ага! Давай, давай!— радостно выкрикивает Гадючка при каждом выстреле вражеской пушки.— Немчура выдала себя! Боятся колбасники!
—Правильно!— поддерживает его Кривуля.— Видно, мало их, какой-нибудь передовой отряд.
—Прощупаем,— предлагает Никитин.
Меня также подмывает послать туда первый снаряд из своего нового танка, но я удерживаюсь.
Мы сворачиваем на запад, влево за рощи, и лощинками по кустарнику добираемся до ручья. Движемся вдоль ручья на северо-запад и через два-три километра при выходе из рощи натыкаемся на село. Кривуля замечает на высотке, у южной окраины села, какое-то движение, и пока я уточняю ориентировку и осматриваюсь, он уже докладывает:
—Справа на востоке немецкая пушка и охранение! Да, сомнений нет. Это немцы— и до них не больше километра. Немецкая пушка, часто окутываясь дымом, стреляет в противоположную от нас сторону. Значит, мы зашли немцам в тыл.
—Загуменки!— узнаю я село по характерной высотке, гравийной дороге и рядом извивающемуся Бугу.
С высотки вниз к домикам спускается немецкий солдат.
—Пленного взять бы!— вздыхает Кривуля. Он просит меня отпустить его с Никитиным, обещает через четверть часа быть здесь с этим солдатом.
Предложение заманчивое, мне хочется посмотреть, как они это сделают, время в запасе, кажется, есть, и я соглашаюсь.
—Следите за нами и если заметите внизу у домов суету, прикройте нас огнём,— говорит Кривуля.— Я дам чёрную ракету,— он показывает на ракетницу, которую держит в руке.
Приказав экипажу одного танка наблюдать за селом, экипажу другого— назад, за выходом из рощи, зарядив пушку осколочными и поставив на взвод пулемёт, я стал следить за Кривулей и немецкой пушкой на высотке.
Мелькнувши в огороде ближайшего дома, Крив.уля и Никитин куда-то исчезли и томительно долго не обнаруживали себя. Я видел, как на высотку, к пушке, не спеша, возвращался немецкий солдат, а их всё не было.
Советуюсь с Гадючкой, не сбить ли мне пушку и не ворваться ли, пока не поздно, в деревню на розыски Кривули.
—Не спешите! Ищё успеем со своими козами на торг,— говорит Гадючка.
Наконец, вижу бегут; облегчённо вздыхаю: слава тебе, но Гадючка, не спеша, лениво растягивая слова, невозмутимо докладывает:
—Це не воны, це немцы до нас бегут... А це воны,— добавляет он, ожичиишись.
Теперь я и сам нижу, что бегут и наши и немцы. Наши бе-гучпо нысокой пшенице. Впереди Никитин с каким-то длинным мешком на спине, который поддерживает Кривуля. I It Mu.hi бегут наперерез им в полукилометре слева, что-то крича, но не стреляя. Ясно, что немцы добегут до рощи раньше. Ещё секунда— и немецкие артиллеристы обратят внимание на эту беготню, заметят нас, и тогда всё пропало,— решаю я, беря на перекрестие прицела пушку. Думаю: Неужели промахну первым? Не отрываясь от прицела, нажимаю спуск.
Облако разрыва взметнулось у самой пушки и очистило её от суетившихся возле артиллеристов. Недолёт,— определил я и, подняв прицел на волосок, вторым снарядом опрокинул немецкую пушку.
После первого моего выстрела застучал пулемёт нашего левого танка, и внизу радостно закричал Гадючка:
—Ага! Ага! Немчура! Ось вси, ось вси ковбасники!
Теперь я перевёл свой прицел на бегущих немцев, но стрелять уже не стоило. У рощи немцы были скошены пулемётной очередью, только двое бежали назад, часто спотыкаясь и падая.
—Помогайте!— услыхал я голос запыхавшегося Кривули.
Никитин втаскивал на корму танка связанного немца. Когда из-за высотки и от моста по роще, в которой стояли наши танки, ударила немецкая артиллерия, мы на высшей передаче уже уходили обратной дорогой на Каменку. Кривуля и Никитин рассказали мне, как они взяли пленного.
Притаившись на огороде, они следили за немцем, спустившимся с высотки, на которой стояла пушка. Набрав воды в несколько баклажек, он скрылся за домом. Они решили его накрыть там, стали подкрадываться. За углом стояла гусеничная автомашина, на которой спиной к ним сидел пулемётчик, а за рулём шофёр с винтовкой на коленях. Солдат дал им попить из баклажки и пошёл назад. Кривуля и Никитин пропустили его, решив заняться немцами, сидящими в машине. Когда солдат с баклажками вернулся к пушке, они кинулись— один на пулемётчика, другой на шофёра. Хотели обоих взять, но Кривуля Перестарался, так огрел пулемётчика по голове, что тот свалился замертво.
Захваченного в плен шофёра мы допросили, остановившись, не доезжая Каменки, на шоссе, где я разговаривал со старшиной. Теперь там стоял полковник с группой командиров. Справа в поле занимала оборону подходившая из Каменки пехота, слева у железной дороги становилась на огневые позиции артиллерия.
Пленный сообщил, что он из легкотанковой дивизии армии Клейста. Из его слов мы поняли, что эта дивизия имеет задачу бокового прикрытия армии, которая ещё в полдень овладела Радзехувом и Стоянувом. Сведения важные, нужно торопиться.
В Красне мы прибыли с опозданием на час, но штаба ещё здесь не было. Сдав органам безопасности шпионку и пожелав счастливого пути жене пограничника, мы поехали навстречу дивизии, движение которой задерживали налёты немецкой авиации. Дивизия то вытягивалась на шоссе, то опять уходила с него, поджидая в роще, пока наши истребители очистят небо.
*
Чуть свободная минута— мысли одолевают меня. Три дня войны, только три дня, а какая пропасть в моём сознании отделяет мирное время от сегодняшней действительности!
В разведке у меня иногда закрадывались сомнения, правильно ли действую, но я отгонял их, уверял себя, что действую правильно. Теперь я опять начинаю сомневаться, выполнил ли я в разведке долг командира. Да, конечно, комдив похвалил меня за обстоятельный доклад, но ведь я мог выполнить задание в два раза скорее, если б не отвлекался от прямых обязанностей. Зачем было собирать по дороге отставших красноармейцев, заниматься ловлей шпионки, разговаривать и возиться с женой пограничника? Сколько это отняло у штаба драгоценного времени! Я опоздал на целый час, а ведь мог вернуться раньше назначенного срока, и мы бы уж неслись навстречу обнаруженному противнику.
Я обвиняю себя в том, что в такой, возможно, решающий для судьбы армии момент я не сумел целеустремлённо,
не распыляясь, выполнить приказ своего командира, и в то же время спрашиваю себя: мог ли я, советский командир, равнодушно пройти мимо всего того, что видел?
И почему Васильев, для которого, кажется, нет ничего более священного, чем долг солдата, словом не обмолвился, когда я, сообщи результаты разведки, доложил, что по пути пришлое! отвлечься от прямых обязанностей?
Кривуля тот, видимо, нисколько не сомневается в том, что мы действовали правильно.
Опять разведбат движется в голове первого эшелона. Моя рота— направляющая.
Прошли Красне. До Буска, где мост через Западный Буг, ещё два километра.
Конец нашей колонны танков и автомашин теряется в Красне. Кажется, по шоссе ползёт огромная серая гусеница, разрезая тёмно-зелёный разлив поля, на котором рощи и хутора выглядят, как островки. Солнце клонится к западу. Там, где скоро заалеет закат, в Западный Буг под острым углом впадает его приток, тот самый, который я переехал на окраине Красне. Мы движемся в треугольнике этих рек по шоссе вдоль железной дороги. Юго-восточнее, где-то километрах в десяти, также на Броды, идёт другая дивизия нашего корпуса. Должно быть, это над ними кружатся немецкие самолёты.
Где-то слева захлопали танковые пушки, над головой сердито проурчал снаряд, тоскливо заныл и разорвался впереди на шоссе. Будто какая-то пружина развернулась и бросила меня влево. Автоматически выбросил сигналы: Противник слева, Делай, как я. А что делать— и сам не знаю. Противника не видно, да и откуда он там может появиться— из-за реки, что ли?
Но вот в вечерних солнечных лучах в километре от нас на живых красках поля я увидел мёртвый цвет железа. От рощи и кустарников отделялся угрюмый серый вал. Утопая D яркой зелени поля, он плыл на нас. Вот он достиг голой пахоты, и уже простым глазом видны знакомые мне командирские башенки, тупорылые носы, тонкие щупальцы пушек. Впереди, у Буска, цепочка таких же танков сползала с шоссе влево. Теперь ясно! Они появились из Буска, с хода развернулись в атаку и, заходя слева, хотят прижать нас к Бугу.
—Немцы! В атаку идут!..— крикнул Никитин и скрылся в башне, откуда тотчас послышался лязг затвора пушки.
За нами идёт полк Болховитинова. Вижу, что Мазаев принял мой сигнал и заметил немцев, хоть они от него ещё довольно далеко. Его батальон, круто развернувшись влево, врезается в рожь и, вытянувшись в линию, молча идёт навстречу противнику. По жёлто-красным флажкам, передающим сигналы, узнаю танк Мазаева. Рядом с ним, ближе ко мне, по пояс высунувшись из башни, забирает правее Герой Советского Союза лейтенант Фролов. Вдали, вздымая пыль, разворачивается второй батальон полка Болховитинова.
Что же делать мне со своими малютками? Идти в атаку или выдвигаться вперёд к Буску? Немцы развернулись влево от шоссе, инстинкт самозащиты тянет меня вправо, к Бугу, поблёскивающему в километре от шоссе. Ведя огонь из пушек, отхожу вправо и продвигаюсь по берегу реки вперёд к Буску. Удаляясь от своих и немцев, увязших в бое, кустами подхожу к местечку. Вот уже близко первая улица, упирающаяся в реку. Там мост. Мелькает мысль, что мы должны перейти через него, чтобы выйти к Бродам, и я кричу Кривуле:
—Захватить мост!
Он одобрительно кивает головой. Это и есть моя задача,— твердо решаю я и повторяю сигнал вперёд. Меня мучит вопрос, откуда пришли немцы. Если из Радзехува, то всё пропало— мост в их руках, я наткнусь у него на немецкие танки.
Но, может быть, они из Каменки, тогда я успею захватить мост раньше, чем они подойдут к нему.
До моста по улице местечка около километра. Только бы удалось захватить его, а держать уже буду до последнего,— думаю я и все-таки ещё раз оглядываюсь на поле боя.
Полк Болховитинова развернулся и идёт в атаку. Батальон Мазаева забирает правее, ближе к Буску, видимо, хочет ударить немцам во фланг. Раньше я видел чёткие линии машин, теперь наши танки не держат строя. Ревя моторами, сверкая выстрелами, обгоняя один другого, они несутся на врага, как табуны коней. Три дня бомбёжки, смерть товарищей, обожжённые трупы детей и женщин— эшелоны смерти на станции Винники мщения, нет пощады врагу!
От садов западной окраины местечка отделяется новый вал, вон, вдалеке, показался третий. По меньшей мере— триста танков! Хотят нас захлопнуть в междуречье!— думаю я и кричу:
—К мосту, к мосту! Скорей, скорей! Газ до трубы! Машина стонет от натуги, подпрыгивает на неровностях улицы, точно хочет оторваться от земли. На той скорости, которой только может похвастаться БТ, Гадючка гонит танк к мосту. Ещё немножко— поворот направо, и мы у моста.
—Стоп! Стоп!
Но Гадючка не успевает затормозить, и мы проскакиваем дальше, уже виден другой мост— через приток Буга. На наших глазах с него съезжает немецкий танк. Он скрывается в направлении боя.
Вот откуда немцы— из Каменки! Сюда!— показываю я флажком идущим за мной танкам. Здесь, под прикрытием дома, я оставляю Кривулю со всеми машинами, за исключением одной, которую беру с собой, возвращаясь к мосту через Буг
На противоположном берегу реки мирно дымятся кухни, наши артиллеристы кормят лошадей. Видимо, бой еще не застал их на привале, они видят немцев, не поймут, откуда они появились, кто ведет бой.
—Развёртывай пушки, немцы сзади!— кричу я командиру батареи, показывая рукой в направлении боя.
Решив, что здесь оборона достаточно сильная, опять направляюсь к мосту через приток Буга, где оставил Кривулю. Там поднялась сильная пушечная стрельба.
Пока я отсутствовал, Кривуля отбросил от моста колонну немецких танков, подходивших из Каменки. Окружив мост полукольцом, развернув пушки и в ту сторону, откуда подходят немцы, и в направлении, куда они прошли, ожидаем, что будет дальше. Кривуля первый заметил пять немецких танков, двигавшихся на нас вдоль речки, кустарником. Вот и я увидел белый крест в раздвоившейся зелени куста. Они нас ещё не видят, но нет сомнения, что они вызваны с другого берега теми танками, которым не дал переправиться Кривуля.
Хотя мы и отрезаны, но вы, господа, опоздали, мост уже в моих руках,— думаю я и даю команду приготовиться.
Ясно вижу очертания смотрового люка водителя немецкого танка. Пора! Люк немца— в перекрестии прицела, нажимаю педаль. Мой танк вздрогнул от выстрелов. Из середины немецкого танка брызнул сноп искр. Открывают огонь остальные танки, ждавшие моего сигнала. Наконец-то, люди дорвались до врага, за которым гонялись трое суток! Теперь каждому хочется внести свою долю сполна. В азарте боя экипажи посылают снаряд за снарядом, не обращая внимания на то, что немецкие танки уже горят, что они уже похожи на решето. Чувствую, что люди не остановятся, выскакиваю из машины, подбегаю поочерёдно к каждому танку, стучу по башне ломиком, приказывая прекратить огонь.
Почему меня не радует внезапный успех? Я стучу зубами, точно мне холодно. Страшно? Нет. Это, должно быть, от злости, которая кипит во мне. Как могло случиться, что немцы топчут нашу землю, как они оказались здесь, так далеко от границы? Надо помочь Мазаеву с фланга, немцы не выдержат неожиданного удара,— решаю я. Но и этот мгновенно принятый ясный план действий не успокаивает душевной боли. Оставив Кривулю с двумя танками БТ и танкетками и поставив ему задачу хоть умри, но удержи мост, я с тремя БТ той же дорогой вдоль ручья, по которому шли к нам пять немецких танков, отправился на помощь Мазаеву.
Возле подожжённого нами немецкого танка, вокруг которого горели кусты и копна сена, я остановился. Теперь мне видно всё поле боя. В небо упираются исполинские тонкостволые, нарисованные дымом деревья. Но это только опушка, правее от меня дымный дремучий бор встаёт сплошной стеной. Оттуда наступал враг. Там наш тяжёлый батальон истребляет пришельцев, гонит обратно к переправе, на меня. Столбы дыма клином сходятся ко мне. Резкий надрывный вой моторов перекрывает пушечные залпы. Воздух стонет. Только в небе спокойно. Но нет! Вон угрюмым строем нависли над полем юнкерсы. Вдруг один задымился, вошел в штопор. Строй рассыпается, и высоко в небе я вижу остроносые, вытянутые вперёд наши истребители. С высоты они камнем один за другим бросаются на юнкерсы, клюя их огневыми трассами. Что это за самолёты? Миги,— догадываюсь я,— миги, о которых я столько слышал накануне войны, но которых ещё не видел. Вот они каковы! Их три. Они взмывают,
падают вниз, и каждый раз, когда они метеором прочертят небо, горящий юнкерс, кувыркаясь и дымя, врезается в землю. Я кричу от радости.
В пятистах метрах от меня, у копны сена, дымится фланговая машина батальона Мазаева. Два танкиста быстро забрасывают землёй показавшееся из моторного отделения пламя. В одном из танкистов узнаю старшего сержанта Петренко.
Неподалёку от них, ближе к полю боя, стоит чей-то танк БТ. В бою у него оторвало пушку. Мимо него несётся немецкий танк курсом на Петренко. БТ дрогнул кургузым телом и, спасая Петренко, рванулся на немца. Снаряд срывает с него гусеницу. Это стреляет второй немец, следовавший за первым. Силой инерции при развороте БТ ударил этого немца в лоб. Вздыбившись, как бы обняв один другого в последней смертельной схватке, оба танка застыли на месте. Немецкий танк задымился от моего выстрела, а тот, что несся курсом на Петренко, резко свернул вправо, стремясь уйти за горящую копну. В то же мгновение блеснула пушка Петренко, и удиравший немецкий танк вспыхнул. А Петренко выскочил из дымящейся башни и, как ни в чем не бывало, вновь принялся сбивать землёй огонь на корме своей машины.
Оглянувшись, я увидел группу наших машин, обходящих рощу слева— с десяток корявых вязов и низкорослый кустарник. Из-за рощи прилетают снаряды. Догадываюсь, что это перелёты танкистов Мазаева. Вдруг в самой роще блес- нули орудийные выстрелы. Что это— засада? Да, конечно. Бьют по нашей обходящей группе.
Когда мои танки залпом ударили по роще, оттуда донёсся взрыв. Пламя свечой вздымается в дымное небо. Роща пылает. Снова взрыв, и над кронами вязов взлетают листы брони.
Полуокружённые, отстреливаясь, немцы бегут к притоку Буга, но уже не к мосту, по которому пришли сюда и который теперь в наших руках, а куда-то левее. Исход боя решила группа наших машин, которая обошла рощу. Вижу, как над башней поднимается счастливое, улыбающееся лицо лейтенанта Фролова. Так вот чья рота пробилась на фланг боевого порядка немцев! Ну, повезло же нам— как вовремя мы пришли Фролову на помощь, заметили засаду.
Позади нас по шоссе быстро прошла уже вторая группа 11ШПКХ тяжелых машин. Ясно, что они спешат к мосту. Значит, мне можно не возвращаться туда до конца боя.
Фролов вытирает флажком пот на лице, потом призывно машет мне, показывая вперёд, и что-то радостно кричит. Верно, приглашает меня следовать за собой. Разворачиваю танк. Командир второй моей машины Смирнов повторяет мой манёвр. Но почему не следует нашему примеру командир третьей машины Зубов?
Из пылающей рощи грянула танковая пушка. Над самым ухом просвистел снаряд. С задней части башни Фролова посыпались искры. Фролов качнулся и упал внутрь машины. В то же мгновение ответила пушка Зубова. На опушке рощи из кустов, ещё нетронутых пожаром, потянулся дымок, вспыхнуло пламя. Молодец Зубов! А я-то, я-то хорош! Решил, что с засадой в роще покончено. Счастье, что немец не выдержал огневой бани и выстрелил минутой раньше. В следующий раз буду помнить это и, не обстреляв подозрительное место, не повернусь к нему спиной.
Мы тесним последнюю группу немецких танков. Танк Фролова идёт со мной рядом. Фролов ранен. Он часто делает короткие остановки, перевязанная голова его ныряет в люк, раздаётся выстрел, и почти всякий раз при этом один из немецких танков пускает в небо дымную слезу.
Не задерживаясь, рвёмся к речке. Вот блеснул на воде розовый отсвет пожара, а на нём тёмным пластырем понтонный мост.
Так вот ещё откуда пришли немцы!
Хорошо. Закроем и этот путь.
Немецкие танки, спеша перебраться на тот берег, сгрудились у моста. Фролов вырывается вперёд, останавливается сбоку, в лощине, и первым выстрелом поджигает танк на мосту. Следующий танк, пробираясь на ту сторону, хочет столкнуть горящий, но ещё снаряд— и он гибнет, прочно закупоривая мост. Экипажи немецких танков вываливаются из люков и опрометью бегут к реке. Я вылавливаю на прицел отдельные немецкие танки, но мне жалко бить их— могут пригодиться нам.
Всё кончено. С западной стороны немцы взрывают мост, чтобы оградить себя от преследования. Я оглядываюсь назад, на поле боя. В густеющих сумерках бушует море огня. Горят деревья, кусты, копны сена, зелёная рожь, железо танков. На меня пышет жаром, как из открытой печи. Между горящими немецкими танками разъезжают два КВ. При артиллерийских налётах противника они лениво постреливают за реку, как будто отплёвываются от немцев. Они презрительно подставляют немцам свои борты: их броня неуязвима для обычных танковых пушек противника.
Среди горящих у моста немецких танков есть и подожжённые мною, меня тянет к ним. Неужели это я уничтожил их? Не могу поверить такому счастью, оно мне кажется слишком большим, невероятным. Помню, как в детстве я долго бился, пытаясь сделать детекторный радиоприёмник, а когда, наконец, в пионерском отряде с помощью товарищей удалось смастерить его, не верилось, что этот настоящий радиоприёмник сделал я, и всё тянуло к нему: уйдёшь— и сейчас же обратно, хоть посмотреть на него ещё разок. Так и тут. Отойдёшь от изрешеченного снарядами немецкого танка и под каким-нибудь предлогом возвращаешься, опять стоишь и любуешься свой работой.
Когда вернулся Кривуля со своим взводом, мы уже сосредоточились в роще вместе с батальоном Мазаева. После моего ухода Кривуле, кажется, пришлось очень тяжело, немцы чуть было не ворвались на мост. Положение спас командир дивизии, явившийся в местечко со своими штабными КВ. Кривуля говорит, что Васильев похвалил нас за то, что мы проявили инициативу, захватили мост на Каменку. Теперь я думаю, что, кажется, сделал ошибку— не надо было уходить. Ведь если бы не Васильев, мы потеряли бы мост и Кривуля не вернулся бы живой со своими экипажами. Погорячился я, кинувшись в атаку. Пока я размышлял об этом, танкисты закончили заправку машин боеприпасами и горючим, некоторые уже успели получить горячий обед и, стоя у своих машин с дымящимися котелками, обменивались впечатлениями.
Старшина Смирнов пригласил меня пообедать в компании. У меня давно горела душа по чаю, и я присел к обедавшей группе танкистов. Разговор не смолкал. Стволы деревьев, танки, танкисты— всё вокруг в отсветах пожара казалось отлитым из красной меди. Где-то вверху, в чёрном небе, завывают юнкерсы,— вешают фонари, порою сбрасывают одиночные бомбы. Танкист в запылённой и задымленной керзовке наливает мне чай в алюминиевую
крышку термоса. На лице его ни бровей, ни ресниц, на щеках вздулись волдыри. Что-то, однако, в нём знакомое. И когда он, протягивая мне кружку, начинает говорить, я узнаю в нем командира горевшей машины старшего сержанта Петренко.
—Непонятно,— говорит он,— откуда взялись здесь немцы.
Старшина Смирнов, прихлёбывая чай, лукаво смотрит на него и иронически замечает:
—Откуда? Из Германии!
—Так это, значит, по-твоему, мы отступаем?— спрашивает Петренко.
Ирония изменяет Смирнову.
—Да, видать по сегодня, что так,— говорит он мрачно. Обгоревшее лицо Петренко морщится. Он с жаром обращается ко мне:
—Товарищ старший лейтенант, в чём дело? Не пойму я. Почему мы ходим по дорогам то туда, то назад. Никто, что ли, не знает, где немцы?
Вспомнив опять ночной разговор в штабе, я повторил слова Попеля о том, что противник, пользуясь внезапностью нападения, то и дело меняет направление удара, и нам приходится ловить его. То, что и мне казалось раньше хаосом, неразберихой, сейчас выглядит иначе. Я уже чувствую, что мы маневрируем, а не просто отходим по тыловым дорогам. Стараюсь втолковать это Петренко.
Помолчав, он налил чаю, отпил, чмокнул прикуской и сказал:
—А всё-таки мы отступаем, так ведь, товарищ старший лейтенант?
—Нет, не отступаем, а гоняемся за прорвавшимися танками противника.
Смирнов, отвернувшись к горящему полю, сказал:
—Да, славно разделали, под орех! Теперь пойдут дела! Я спросил, не видел ли он, где был Болховитияов, когда завязался бой.
—Как не видел!— заговорил он возбуждённо.— Рядом был, машина с машиной. -Как только у моста просвистели первые снаряды, он свой KB остановил подле нас. Я слыхал, что Болховитинов хотел нанести удар тяжёлым батальоном, да с комбатом, что ли, не мог связаться. Вот он на всё и махнул рукой, высунулся из башни по пояс и засигналил флажками подходившему батальону. Так и пошёл в атаку.
—Он всегда такой!
—Молодец!— заговорили танкисты.
Ко мне подошёл делегат связи штаба и передал мне приказание комбата: вместе с ним явиться к комдиву.
По дороге в штаб дивизии делегат связи с восхищением рассказывал мне, как ходил в атаку командир дивизии.
Три штабные KB шли за полком Болховитинова. Едва лишь танк Васильева перешёл мост у Красне, слева в него полетели снаряды. Видно, немцы стремились захватить мост, чтобы отрезать дивизии пути отхода. Полк Болховитинова уже успел развернуться, шёл в атаку. Возвращать его было поздно. Подходил второй полк. Васильев приказал ему двинуться за ним, а сам стал во весь рост сзади башни и, развернув штабные KB, повёл их в атаку. Танкисты второго полка, увидав несущегося в атаку комдива, выжали газ до-отказа, проскочили мост и, с хода развернувшись, обогнали его. Но Васильев так и остался стоять у всех на виду, пока немцев не сбили к реке.
Меня удивило, что он рассказывает об этом с восхищением: хорошо, что у немцев не было пехоты, а будь она— первый автоматчик снял бы комдива. И я сказал об этом делегату.
—Да,— согласился он.— Связь подвела. Оказывается, Васильев пытался перед атакой вызвать по радио командиров полков, но почему-то вызвать не удалось. Разослал нарочника и оперативников штаба,— те нашли командиров полков уже после боя. Оттого полковнику и пришлось управлять боем личным примером.
Конечно,— подумал я,— полковник личной храбростью сделал много, но всё-таки части дивизии бились самостоятельно, каждая на свой страх и риск. Общего управления ими не было. Вот и выходит: храбрости и у бойцов и у командиров хоть отбавляй, а организованности маловато.
*
Было около 22 часов, когда мы с комбатом явились в штаб дивизии, расположившейся на северной окраине местечка Буек. Васильев, допрашивавший пленного немецкого офицера, сказал, что сейчас должен придти начальник штаба и мы получим пакеты.
—А пока посидите...
Пленный— обер-лейтенант, адъютант командира танкового полка, немолодой, уже седеющий немец— хорошо владеет русским языком, который он изучил к молодости, когда работал где-то в России инженером-механиком. Он стоит в стойке смирно. Отвечает на вопросы дерзко, иногда с иронией.
—Скажите,— спрашивает его полковник:
—Известно ли вам, почему Германия воюет против России?
—Известно,— отвечает он.
—Почему?
—Фюрер приказал.
—Это не объяснение. Я хочу знать мотивы.
—Фюрер мотивы объявил,— говорит пленный.— Они должны быть вам известны. И вообще я недоумеваю, почему вы, русский полковник, не спросили меня первым делом, какого я полка и какой дивизии, а задаёте не относящиеся к делу политические вопросы. Я не политик, я рядовой германский офицер. За два месяца до войны я знал вас по карточке, знал, что вы Васильев, командир танковой дивизии, участвовали в финской и монгольской кампаниях, награждены высшим орденом. Я знаю всех ваших командиров полков. Знаю вашего начальника разведки. А кого вы знаете из немецких старших офицеров? Я вчера каждые два часа знал, где ваша дивизия, а вы не знали даже, что мы идём на перехват вас.
Он вдруг поворачивается ко мне и спрашивает:
—Какое сейчас время?
Недоумеваю, но всё же смотрю на часы, отвечаю:
—Ровно ноль тридцать.
—Вот видите, господин полковник,— говорит, немец,— разница в четыре минуты— на ваших часах ноль тридцать четыре,— он показывает кивком на ручные часы Васильева.
Васильев не шевелится, не убирает руки, лежащей на спинке стула. Часы— перед глазами пленного. Немец повышает голос:
—Разве так можно воевать? Вы уже проиграли войну.
Не пойму, как может Васильев равнодушно слушать этот самоуверенный лай? О чём он думает? Чего он разглядывает пленного? Мне кажется, что он ставит себя этим в неловкое положение.
Немец вытирает с лица пот шёлковым носовым платком и, точно спохватившись, снова деревянным аршином вытягивается перед Васильевым.
В комнате гнетущее молчание. Но вот Васильев переводит взгляд с пленного на чисто выскобленный обеденный стол и произносит по-прежнему ровно:
—Думаю, что дорогостоящая картотека вашей агентурной разведки подведет вас. У вас есть наши фотокарточки, но вы не имеете никакого представления о нас. В этом убеждать вас я, конечно, не буду,— скоро убедитесь сами.
Васильев поднялся со стула, быстрым движением расправил гимнастёрку и в упор поглядел на пленного.
—Задача вашей дивизии?
Пленный подобрался, точно ожидая удара хлыста.
—Я ничего не знаю ... Я давал присягу фюреру,— скороговоркой забормотал он.
—Мне нет до этого никакого дела,— оборвал его Васильев.— Говорите!
—Не знаю!
Васильев круто повернулся и резко приказал конвоирам:
—Вывести!
Немец сразу потерял весь свой гонор.
—Не надо, не надо! Я скажу!— завопил он, пытаясь схватить полковника за руку.
Васильев заложил руки за спину.
—Скажете?— усмехнулся он.— А, вот никто из присутствующих здесь не сказал бы, хоть режь его на части. Не беспокойтесь, мы лежачих не бьём.
Пока пришёл начальник штаба, я успел ознакомиться с обстановкой: оказывается, мы разгромили сегодня авангард легкотанковой дивизии— прикрытие армии Клейста, главный удар, которой направлен на Дубно— Кременец.
Переговорив с начальником штаба, Васильев подозвал меня.
—В штаб армии поедет связной,— сказал он.— Для вас я имею другое задание. Учтите, что задачу вам я ставлю лично. К четырём часам утра я должен знать, куда делись за рекой немецкие танки и где они пытаются форсировать Буг. Кстати,— улыбнулся он,— поставьте ваши часы по моим, пусть не смущают немцев.
Уже выйдя из штаба, я сообразил, что Васильев даже словом не намекнул, как выполнять поставленную задачу, предоставив мне самому намечать маршрут и изыскивать
способы добычи сведений. Вспомнил его тон при постановке задачи. Видимо, ему и в голову не пришло, что это может представить для меня какие-то трудности. Странно, но, кажется, он больше уверен во мне, .чем я сам. Боюсь, что случайный успех создал мне незаслуженную боевую репутацию. Может быть, всё-таки мне надо было доложить Васильеву, что я не строевой командир?
Откуда начать разведку— севернее Красне или южнее, переправившись через Западный Буг или через его приток? Немцы могли обойти нас как с севера, на Броды, так и с юга. Не выгоднее ли тогда начать разведку объездом с юга, форсировав у Красне речушку по железнодорожному полотну, и выйти к шоссе на Каменку. Таким путём, пусть длинным, но как будто безопасным, я окажусь в том самом районе, откуда вечером немцы начали наступление, откуда и сейчас доносится артиллерийский огонь. Пожалуй, так...— ободряюсь я и решаю, что прежде всего надо найти проводника, хорошо знающего эту местность.
Дед Титок, взятый мною в качестве проводника в одном из окраинных домиков местечка, словоохотливый и бойкий на вид старик, сразу же онемел, едва затряслась под ним машина. При каждом рывке он крестился, раскрывая рот от ужаса.
—Э, дедок ещё старорежимный,— разочарованно заметил Никитин.— Техники боится. Наш бы колхозник давно полез в моторное отделение и надоел бы вопросами— что да как? А этот только дрожит, будто на дракона его посадили.
Далеко правее нас свирепствует артиллерийский огонь,— это немцы бьют по нашей дивизии. А вблизи нас— ни звука, ни живой души. Только впереди мерцают во тьме два кормовых стопфонаря наших дозорных машин. По полотну железной дороги перешли ручей. Куткож остался позади, впереди Жураты, где и должны быть немцы.
—Мост! Мост!— вдруг очнулся наш проводник и подался вперёд, всматриваясь в темноту.
Машины идут, едва перематывая гусеницы. Чуть слышны глухо гудящие моторы. В прибрежной заросли начался спуск вниз, потянулась изгородь хутора. Во дворе замычала корова, где-то по соседству завыл пёс. С трудом разыскали хозяина. Он сообщил, что ни немцы, ни наши через мост не проходили.
Всё же, затемнив стопфонари, пустил на мост дозорную машину. Противника вблизи не оказалось, и я повернул вдоль реки в ту сторону, где предполагал встретить его.
На противоположном, восточном, берегу речушки светились огни догорающих пожаров, следы вчерашнего боя. Здесь, в густой луговой траве, в кустарниках— бесчисленные следы гусениц немецких танков. Значит, мы в расположении немцев. Но почему по-прежнему ни живой души?
—Слева немецкий танк!— кричит мне Никитин. Над верхушкой куста торчит башня немецкого танка. Бью по башне. В ответ ни звука. Только из-за реки, где находится наша дивизия, к нам прилетело с десяток снарядов. И снова мёртвая тишина.
Подъезжаю к вражескому танку. У него разбита гусеница, в башне две мои пробоины. Пушка исправна, но замок вынут. Видно, танк брошен. В соседнем кусте— брошенный вездеход, мотор его глазеет тёмными зрачками пустых свечных отверстий. Но куда ушли немцы? На юг, к Львову, или на запад, обратно к Каменке?
-— Куда ехать?— спрашиваю я Кривулю.
—По следам, по следам!— вмешался дед Титок, сидевший на корме моей машины.
—Эге, осмелел дед,— воскликнул Никитин.— Охотник дичь чует!
Обойдя село Деревляны, мы затаились на опушке леса и стали наблюдать за шоссе, которое из Каменки идёт на Деревляны, к Бугу. Следы немецких танков уже свернули на Деревляны, туда же по шоссе то и дело проходили с запада небольшие колонны автомашин. Порою тягачи тащили за собою пушки. Но в чём дело? Почему ни одна машина не показывается на восточной стороне села?
—За Буг уходят. Мост в селе поставили,— уверенно заявляет дед Титок.
Да, иначе быть не может. Значит, немцы хотят обогнуть нас севернее и через Яблонувку идти дальше на То порув или на Броды.
По сути дела задача была выполнена, я уже знал, куда немцы идут и где они форсируют Буг, но слишком лакомо сновали перед нами по шоссе немецкие машины.
—Наведём-ка порядок в немецких колоннах, ишь как снуют!— предложил Кривуля.
Мы решили, если удастся, взять налётом пленного.
Как только чёрный грузовик, вынырнув из-за угла рощи, мелькнул в моем прицеле, я выстрелил. Он загорелся, съехал в кювет и свалился набок. Рядом ухнула пушка Кривули. Ещё один грузовик, протащившись по инерции, застрял в кювете и загорелся. Врываюсь на шоссе. Обгоняя меня, несутся остальные танки. Подмяли тягач, тащивший пушку. Немцы рассыпались по ржи, только спины мелькают.
Взяв с головной машины раненого шофёра, мчусь в хвост колонны, откуда машет мне Кривуля. Он стоит у легковой машины, вытаскивает из неё раненого офицера. Невдалеке лежит раздавленный им опель.
В окошечко мне видны витой погон полковника и бархатные петлицы. Внутрь машины пробраться не удаётся. Что ж, возьму хотя бы полковничьи знаки различия, как вещественное доказательство,— решаю я.
Из Деревляны в нас летят снаряды. Задерживаться больше незачем.
Разворачиваем машины и несёмся обратно. На выбоинах и бугорках, когда мой танк делает прыжки, дед Титок вскрикивает: Ой, Иисусе!— и цепко хватается руками за башню. Лицо его, цвета юфтевой кожи, посерело и вытянулось, побелевшие губы что-то шепчут.
—Смотрите, смотрите,— тормошит меня Никитин:— никак наш дедок с ума спятил!
Перелезаю на корму и сажусь рядом с дедом у башни.
—Что с вами, дед Титок?
—Як бы знав, не повёл,— крестится он и с ужасом смотрит на сидящих рядом пленных.
Подходим по шоссе к Красне. Земля гулко дрожит от взрывов. Над головой проходят группы желтобрюхих бомбардировщиков с крестами на крыльях. Красне горит.
Дед Титок, забыв, что едет на танке, выпрямляется во весь рост. Наверное, заметил свой горящий дом в числе десятков других. Мы едем среди двух стен огня. Горят дома, горят машины, небо лижут языки пламени.
На повороте я не успеваю задержать машину. Дед прыгает с танка наземь, вскакивает и, припадая на одну ногу, бежит к крайним пылающим домам. Вот он остановился, стоит сгорбленный, потом что-то кричит, грозя кулаком небу. В Красне нас встретил начальник разведки. Узнав, что я везу пленных, он приказал сдать их ему и зайти в штаб корпуса. Оказалось, что Васильев здесь, только что приехал. Я застал его разговаривающим с Рябышевым и По-пелем.
—Разведка вернулась,— сказал он, увидев меня в сенях.— Ну что, где немцы?
Докладываю: немцы ночью ушли за Буг, у села Деревляны, маскируя отход артогнём, и вышли на шоссе Топорув— Броды, севернее нас.
Результаты опроса пленных, доложенные штабным командиром, подтвердили мои данные. Пленные— из артиллерийского полка той самой легкотанковой дивизии, с которой мы вчера вели бой. Дивизия идёт на Броды и должна овладеть ими к 10 часам утра 25 июня и закрыть дороги на Дубно. Севернее её наступает 14-я танковая дивизия той же армии Клейста.
Теперь я уже кое-что понимаю в обстановке. Несомненно, немцы идут на перехват нас. Удастся ли нам опередить их у Брод? Я ждал, что скажет начальство. Все трое стояли молча. Вдруг Попель издал какой-то смешной звук, точно хотел что-то сказать, но спохватился и проглотил готовые сорваться с уст слова. Его смуглое лицо с большими чёрными глазами осветилось улыбкой, которую раз увидишь и никогда не забудешь. Тут же всё ясно,— красноречивее слов говорит эта улыбка.
—А не думаете ли вы, товарищ генерал-лейтенант, що цей господин Клейст, хай ему неладно буде, идёт на авантюру?— сказал он с забавным украинским выговором.
Генерал посмотрел на него недоверчиво:
—Как это понять?— спросил он.
—Мне кажется, он хочет связать наш корпус своим прикрытием, этой несчастной дивизией, а главными силами выскочить через Броды на кременецкие просторы.
—Если только действительно его главные силы в районе Брод,— уклончиво сказал Рябышев.— А вы как думаете?— спросил он Васильева.
Васильев сказал, что он согласен с Попелем, и обосновал своё мнение тем, что южнее нас танковых частей противника не замечено, а севернее, кроме той, с которой мы имели дело, наступает ещё одна дивизия.
Выслушав Васильева, Рябышев подумал и тут же стал отдавать приказ.
Корпус с пяти утра продолжает марш, оборону занимает с выходом в район Брод.
Командир корпуса беспокоится о дивизии, идущей восточнее нас. Она затерялась на марше и до сих пор не даст о себе знать. Генерал сам едет, чтобы разыскать её и поставить ей задачу на выход в район Брод. Васильеву он приказывает немедленно вытягивать свои полки. Наш маршрут идёт лесами через Вержбяны, Ангелувку, Олеско, Ясенув, Броды.
По этому маршруту от Олеско до Брод весь корпус пойдёт одной дорогой, так как слева болота и множество мелких мостов, не проходимых для тяжёлых танков.
Сегодня я кое-что узнал о нашем корпусном начальстве, и это мне дало возможность понять взаимоотношения Рябышева и Попеля. Вместе они работают недавно, на каждом шагу чувствуется, что они присматриваются друг к другу. Рябышеву уже за шестьдесят. В первую мировую воину он воевал солдатом, в гражданскую очень быстро выдвигался, командовал кавалерийской дивизией, кавалерийским корпусом. В танковых войсках он новый человек. Наш корпус принял незадолго до войны. Может быть, поэтому, как мне кажется, он чувствует себя не совсем свободно, хотя человек он с большой боевой славой.
Попель в гражданскую войну тоже был кавалерист, но в танковых войсках с первых дней их существования в Советском Союзе. Видно, что он очень хорошо знает технику, лучше Рябышева, но когда они вместе, этого превосходства незаметно, во всяком случае, оно не бьёт в глаза. Я понял их взаимоотношения так: Попель очень осторожно советует, а Рябышев осторожно принимает советы.
Удивительно, как Попель меняется в разговоре. Когда он молчит, смотришь на него и думаешь: суровый, неприступный, а только скажет слово, сразу видно, что сердечный, мягкий человек. Говорят, что флегматичные люди мало работоспособны, а вот Попель, по-моему, в быту явно флегматик, но когда работает, энергия в нём ключом бьёт.
*
На этот раз в разведку пошла 1-я рота. Нам дали возможность полчаса отдохнуть. Дружно всхрапнули. Кривуле пришлось потратить много труда, чтобы разбудить экипажи, в том числе и меня.
Идём во втором эшелоне со штабом дивизии. Небо пока спокойно, лес тоже.
К 10 часам первый эшелон— полк Болховитинова— в районе Ясенув встретился с разведотрядом немецкой легкотанковой дивизии, обошедшим Броды с юга и перерезавшим нам дорогу. Тяжёлым батальоном с хода Болхо-витинов опрокидывает этот отряд, загоняет его в болота, в леса и продолжает движение на Броды. Водители попадающихся нам навстречу автомашин говорят, что на западной окраине Брод уже немцы. Получаю задание выйти со взводом моей роты в разведдозор, вести разведку в направлении местечек Броды, Червоноармейск (Радзивилув) и село Комарувка до встречи с противником. Справа по шоссе на Дубно действует наша разведгруппа, а впереди должны быть части двух мехкорпусов. Первый эшелон я обогнал уже под Бродами, которые бомбила немецкая авиация. Потом она ушла навстречу нашей дивизии.
Броды и Червоноармейск забиты всеми родами войск. За Червоноармейском— одиночные окопы пехоты, встречаются отдельные группы бойцов, идущих лесом. У часовни перед мостом через реку Сытеньку— два лёгких броневика. Спрашиваю у лейтенанта, с опаской поглядывающего за реку:
—Кто такие?
Оказывается, разведка одного из корпусов, которые, согласно развединформации штаба нашей дивизии, должны быть впереди нас. Узнаю от лейтенанта, что части его корпуса отходят на левый фланг.
—А кто впереди?— спрашиваю.
—Наших нет. В Комарувке немцы,— говорит он неуверенно.
Вот тебе и развединформация! Выдвигаюсь на северную опушку леса, оттуда веду наблюдение за Комарувкой. Там какое-то непонятное движение, но немцев не видно. Далеко вправо и влево слышен гул массы машин.
Из-за северо-западного угла леса выскакивают два танка, опушкой держат направление к нам. По характерному быстрому ходу и носовому покачиванию узнаю БТ. Они буквально облеплены танкистами. Выхожу навстречу.
Танки резко остановились. Из башни переднего соскочил танкист, направился ко мне. Сидевшие на броне рассыпались у машин.
—Эй, кто вы?— спросил подошедший ко мне танкист.
Из-под широких смоляных бровей, сросшихся на переносице, на меня смотрят воспалённые глаза. Такие глаза я видел у товарищей, грузчиков нашей артели, после трёхдневных авралов в Мариупольском порту, когда мы экономили стране золотые рубли, которые приходилось платить за простои иностранных кораблей.
—А вы кто ?— спросил я и невольно улыбнулся— уж очень настороженно поглядывал он на меня, не вынимая правой руки из кармана своей керзовой куртки с обгоревшими полой и рукавом.
Должно быть, оттого, что я улыбнулся, настороженность его сразу пропала, он весело крикнул остававшимся у танков:
—Свои!
Затем вновь обернулся, вынул руку из кармана и доверчиво протянул мне:
—Политрук Самойлов! Я отрекомендовался.
—Какой части?— спросил его.
—Дивизии полковника Аникушкина, слыхал такого?
—Нет, не слыхал. А это что за десант?— спросил я, показывая на танкистов.
—Немцы их танки пожгли, вот на двух этих едва ноги унесли. Увидев тебя, думаю, всё... попали на перекрестие...
—Откуда же здесь немцам быть?— спросил я. Моя ирония не дошла до него.
—Как откуда? Да вон, в том селе, прямо к ним въехали— еле ноги унесли. Не веришь? Майора Устинова спроси,— показал он на одного из своей группы.— Он начальник связи нашей дивизии и соврать не даст.
Неожиданность его аргумента меня рассмешила, хотя известие было далеко не весёлым. Вот тебе и два корпуса впереди,— опять подумал я, а вслух сказал:
—Где же ваша дивизия?
—Это я тебя хотел спросить...
—То есть?
—А так... Понимаешь, поехали мы из Радзехува искать штаб фронта или корпуса— я и майор Устинов. Ему всё равно делать нечего. Радиосвязи нет, вот комдив и послал его со мной, пусть наладит. Ездим, ездим, заскочили в Тарнополь. Там командующий. Понимаешь, карта висит на всю стену. Майор Устинов докладывает, командующий на карте отмечает. Смотрю, на ней уже синим карандашом мешок нарисован, а наша дивизия на самом дне этого
мешка. Тут я подумал— дело наше табак... Командующий говорит: Обстановка серьёзная, берите приказ, вечером чтоб у комдива был. Приезжаем, передаём приказ. Комдив читает, читает, говорит: Надо корпус искать. Опять посылает нас. Опять мы едем, кругом ночь. Нашли село, где корпус стоял, приехали— немцы! Поцарапались немножко, броневик им разбили. Едем назад, солнышко всходит. Подъезжаем к Радзехуву. На шоссе стоит колонна разбитых танков. Что за злые шутки!— думаю, а майор уже кричит: Немцы слева, танки! Стреляю, два подбил. Разворачиваюсь, отходим, а мне— в борт снаряд. Машина горит. Мы с майором выскочили, механика нет. Надел противогаз, лезу в огонь, нащупал пояс, схватился за него и вытащил механика. Вместе бежим в лес. Смотрю, в лесу два БТ из нашего разведбата, а на них экипажи с погоревших танков. Сели и поехали лесами. Выехали сюда. А теперь куда? Не знаю, куда ушла моя дивизия,— и он тяжело вздохнул.
Я сказал, что видел много танков в Червоноармейске.— Наверное, наши!— обрадовался политрук.— Смотрите, друзья, немцы рядом!— прокричал он на прощанье, и его танки скрылись в лесу.
Напрасно я всматривался в бинокль в окраины видневшегося села,— ничего не увидел. Село точно вымерло, и вдруг над нами раздался пронзительный свист, точно ветер пронёсся в верхушках деревьев. Второй раз просвистело, и дремавший в полуденной жаре лес содрогнулся от взрывов. Перелёт. Бежим с Никитиным к танку. Из люка показывается голова Гадючки. Он свистнул и скрылся под звонко захлопнувшейся крышкой. Только мы успели вскочить в башню, как новый залп мин обсыпал наши танки.
Открываем ответный огонь. По нас бьёт теперь и противотанковая батарея. Мы отходим за мост через Сытеньку. Решаю удерживать мост до подхода дивизии.
Моя рация, преодолев расстояние, связалась со штабной. Доношу, где нахожусь и где противник. Лёгкие танки его, между тем, смело подходят к охраняемому мосту. Это, кстати, дополняет мою информацию дивизии. А первые два танка, пытавшиеся перейти мост, остаются на нём, подбитые нами. Остальные с боем отходят в лес.
Вскоре подошло боевое охранение, заменило нас. Мы направились в Броды, где, как нам сообщили, расположился штаб дивизии.
Через местечко шла сплошная колонна танков, автомашин с пехотой и артиллерией. Это были части нашей дивизии, смешанные с частями дивизии, которую ночью пошёл разыскивать командир корпуса. Вот и он сам. Я увидел его на перекрёстке, у ратуши, среди регулировщиков, направлявших части по их дорогам.
У ратуши стояли знакомые дивизионные автомашины. Решив, что здесь находится штаб дивизии, я забежал в здание. В первой боковой комнате, на кресле у зеркала, сидел небольшой, туго сбитый командир, он кряхтел и отдувался от шипевшей ему в лицо одеколонной струи пульверизатора, которым орудовал высокий, согнутый в дугу, парикмахер.
—Хлопче!— не поворачиваясь, окликнул меня сидящий командир, принимая, видимо, за своего ординарца.— Доставай теперь чистую сорочку, да переоденемся.
По голосу я сразу узнал Попеля, шагнул к нему, растерявшись от неожиданности, но он зыкнул на меня:
—Да не сюда, а в соседнюю комнату неси, вот ещё недотёпа!
—Зачем вам бельё без ванны?— удивился парикмахер.
—Э! Чудак человек! Какая там ванна! Перед боем важно надеть чистое бельё, а обмыться— в раю небесном обмоют,— сказал Попель, поднимаясь с кресла.
Я подошёл к нему и доложил, что ищу штаб дивизии.
—Так он не здесь же!— воскликнул Попель.— Он с правой стороны дороги на Червоноармейск, в лесу.
Узнав, что я с разведки, он стал подробно расспрашивать, где я видел немцев и где и какие наши части встретил. На прощанье сказал:
—Передай там хлопцам, нехай готовятся к большому oбою!
Возвращаясь обратно, я увидел его стоящим на перекрёстке дорог на месте Рябышева. Он сортировал колонну, направляя части в разные стороны, на свои участки обороны.
Сегодня у меня хороший день. По пути в штаб своей дивизии, правее шоссе на Лешнюв, в редком лесу я наткнулся на штаб мехдивизии генерал-майора Баранова. В стройном, сухощавом, подтянутом генерал-майоре я узнал бывшего своего командира батальона по танковому училищу— полковника Баранова. Он тоже узнал меня, улыбнулся краешками сомкнутых губ и, подозвав к себе, протянул руку.
—Как чувствуете себя, мой воспитанник?— спросил он, оглядывая меня.
—Ещё не как рыба в воде,— сознался я.— Много непонятного.
—Верю вам,— тепло сказал он.— Когда я молодым подпоручиком попал в 1914 году на германский фронт, мне всё казалось непонятным, неразбериха какая-то, каша, думаю, пропадёшь тут. Страшновато было, а потом разобрался, что к чему, и слыл боевым офицером, с золотым Георгием познакомился.
Узнав, что я в танковой дивизии и не техникой занимаюсь, а командир, он назидательно сказал мне:
—Надо технику строить— строим, надо воевать— воюем. Таким и должен быть советский человек. Правильно сделали, поддерживайте честь нашего училища.
После этой встречи тепло стало на душе. как будто с отцом повидался. Вспомнил все разговоры за день, подумал: посмотришь со стороны на то, что происходит, и решишь, что паника— все куда-то мчатся, дороги забиты машинами, люди бродят туда-сюда, чего-то ищут, а приглядишься ближе, поговоришь с людьми и увидишь, что в армии никакой паники нет, что положение, конечно, сложное, трудное, обстановка очень неясная, но большинство относится к происходящему спокойно, как Кривуля, который уверен, что скоро всё изменится.
*
Два обстоятельства не сулят нам ничего хорошего. Первое: вместо стойкой обороны мехкорпусов, под прикрытием которых мы должны сосредоточиться для наступления, застаём арьергарды их отходящих частей. Второе: марш и сосредоточение нашего корпуса в исходном районе происходили на виду немецких самолётов, которые беспрерывно бомбили нас до наступления темноты, и только лишь её благодатная сень дала возможность перемешавшимся подразделениям разобраться и занять свои районы обороны.
Все чувствуют, что завтра будет первое настоящее наступление, настоящий большой бой. Моя рота в горячке. Каждый экипаж копается в своём танке. Стучат кувалды, выбивая пальцы гусеницы, там гаркает мотор при пробной заводке после регулировки, там воет вентилятор мотора, который упорно отказывается завестись, всюду бегают горластые техники, за которыми, как на поводу, следуют бензоцистерны.
К полуночи горячка спадает.
Мы с Кривулей сидим в танке, закрыв люки и включив боковой плафон. Кривуля бреется, стараясь разглядеть себя в узеньком металлическом зеркале триплекса, в которое вмещается только одна четверть лица, а я ожидаю своей очереди. После меня этой же бритвой должны побриться ещё два экипажа, а пока они меняют бельё, подшивают воротнички.
Кривуля требует, чтобы все подготовились к завтрашнему дню так, как подготавливаются к великим праздникам.
—И зачем вы всё это?— спросил я Кривулю, придерживая ремень для правки бритвы.
—А как же!— удивился он.— Бой для солдата— это, брат, праздник чести, а раз так, то на него каждый и должен явиться в подобающем виде. Да, в общем, что вам рассказывать, вы сами лучше меня знаете,— закончил он неожиданно.
Я признался ему, что это для меня ново.
—Э! Ничего в этом нового нет! А главное— очень важно и в санитарном отношении— чистое бельё в случае ранения лучше, чем грязное,— не заразишь рану.
Берусь за освободившуюся бритву; бреясь, думаю, что я еще зелен на войне, не знаю элементарных вещей.
Около нашей машины уже собрались танкисты, ждущие своей очереди побриться. Слышу оживлённый разговор. Кривуля делится с экипажами опытом боёв в Финляндии.
—Главное в атаке, чтоб ты не сунулся на противника, как на волах,— говорит он,— а чтоб машина бросалась из стороны в сторону, как бешеный конь. Этот манёвр на открытом месте только и спасение для танка, пока не достигнешь укрытия. Но не забывай огня. Помни: бросок в сторону и огонь туда, откуда по тебе стреляет противник.
—С хода трудно попасть с первого раза!— говорит Зубов.
—Неважно, что с первого не попадёшь,— убеждает его Кривуля.— Когда у противника над головой один и другой снаряд просвистит, ему уже не легко поймать тебя на прицел. У противника, брат, тоже гайка легко отходит. Я вам скажу, до чего уж финский солдат упорный, а и то под Выборгом я пушку с расчётом захватил в плен.
Танкисты просят Кривулю рассказать, как это произошло.
—Очень просто,— говорит он.— Выскочили мы из лесу в атаку на деревню, смотрю, по мне из разваленного сарая ударила пушка и промазала— недолёт. Я посылаю туда снаряд, считаю в уме до десяти, как перед атакой старшина мне посоветовал, и бросаю танк вправо сорок пять Градусов. Только я сманеврировал, вижу слева рикошетом второй снаряд, я— ответный и опять считаю десять и— манёвр влево. На четвёртом манёвре я всё-таки попал в пушку и вывел из строя весь расчёт. Потом, когда я посадил раненых финнов на танк, их лейтенант говорит мне: Только возьму на прицел, стреляю, смотрю, а танк пропадает в прицеле, надо доворачивать орудие. Вам сам бог покровительствует. Не бог,— говорю,— а старшина.
—Це не важно, що вин не бог, а за такс дило, товарищ политрук, треба на него молиться и утром и вечером,— говорит Гадючка.
—Теперь держись!— кричит мне Кривуля.— Завтра твой механик будет так швырять машину из стороны в сторону, что не найдёшь, где запад, а где восток.
Когда я побрился, разговор уже шёл о том, что на земле с немцами завтра справимся, а вот авиация, пожалуй, даст прикурить, как выразился Никитин.
У Кривули и тут нашёлся случай в Финляндии.
—Кто не видал мигов?— спрашивает он.
—Видели!— говорят все,— От юнкерсов только пух летит.
—Скоро небо чистым будет, но завтра на это рассчитывать мы ещё не можем. Надо свою тактику-практику иметь.
Все очень заинтересовались, что это такое за тактика-практика.
—Был у меня такой случай в Финляндии,— продолжает Кривуля.— У них авиации не видно было, и вдруг в день нашего наступления появилась авиация— немецкая, но лётчики— финские. Немцы бомбят сейчас скопом, а финны— нет. Финн выбирает себе танк и пока не расклюет или не израсходует бомб, не отстанет. Дело было в атаке на открытом поле. Только вышли мы из леса, увязался за мной один лёгкий бомбардировщик. Я кричу механику, что за нами гонится самолёт. Механик был парень не из храбрых, в атаке первый раз, явно не спешил, остался позади всех. Вот почему нас этот финн и облюбовал. С перепугу мой механик газнул на всю скорость вперёд.
Слежу за самолётом. Выходит из пике, вижу— бомба оторвалась уже, и в этот самый момент моя машина вдруг на полном ходу стоп у какой-то ямы, чуть через нос не опрокинулась. Бомба взорвалась впереди метрах в пятидесяти. Мне это понравилось, говорю механику, что если потребую остановки на большой скорости, он точно такую должен сделать, как перед этой ямой, прямо горным тормозом. Только мы объехали яму и набрали скорость, самолёт опять на меня пикирует, смотрю— бомба отрывается, командую механику: Стой! Бомба снова разорвалась впереди. Ну, думаю, расчёт правильный, яма выручила,спасибоей, научила кое-чему хорошему. Всего выудил я у этого самолёта четыре бомбы. Он так и улетел ни с чем... Вот что такое тактика-практика. Особой мудрости не требуется, только лишь слаженность и внимание,— заканчивает Кривуля.
Вспоминаю, как меня раздражали его рассказы об одесском житье-бытье, свои мысли о нём, и думаю: Можно же так ошибиться в человеке!
Ночью мы получили приказ о наступлении. Задача состоит в том, чтобы к исходу 26 июня выйти на восточный берег реки Стырь в районе Плящова— Берестечко и перерезать противнику магистрали, идущие на Дубно. Мы наступаем на левом фланге Рябышева, в полосе Крупец, Сытенька, река Пляшувка и Сестратын, Королувка, Берестечко. Соседние слева части, которыми командует генерал-майор Мешанин, наступают вдоль шоссе на Лешнюв, Берестечко, взаимодействуя с корпусом генерала Карпезо.
Начало наступления назначалось на 10 часов утра. К этому времени части дивизии должны были провести рекогносцировку переправ через болотистую реку Сытеньку, в районе лесной часовни и сел Сытенька и Осынова, которые оборонялись противником с северного, лесного, берега реки.
С рекогносцировки командиры возвратились до восхода солнца. Комдив приказал мотострелковому полку приготовить топоры и пилы для мощения гати через болото и обеспечить форсирование танковыми подразделениями реки Сытеньки. С восходом солнца мотострелковый полк снялся с места, прошёл опустевшие окопы корпуса генерала Кар-пезо и побатальонно вытянулся лесом в направлении переправ, чтобы занять плацдарм на северном берегу и прикрыть переправу танков. За мотострелковыми батальонами пошли и танковые полки.
Моя рота в составе разведбата движется по дороге на Королувку за KB Васильева, как резерв комдива. Остановившись у реки, мы прикрываем огнем мотострелковый батальон, готовящий нам переправу. Васильев выглядывает из-за открытого люка башни и торопит командира мотострелкового батальона. Он наблюдает за селом Полноцне находящимся на противоположном стороне реки, показывает нам. куда надо вести огонь, и время от времени сам постреливает в ту сторону. Из второго люка башни часто показывается голова его заряжающего полкового комиссара Немцева. Наконец, к часовне бежит командир мотострелкового батальона. Значит, переправа готова,— думаю я и, точно в подтверждение этого, едва только комбат подбежал к танку, как Васильев выбрасывает сигнал вперед.
Из-за деревни по мосту густо ударили мины, у меня над головой откуда-то справа профырчали один за другим два снаряда.
Я приказал Гадючке обогнать KB Васильева и проскочить впереди него на большой скорости открытый трёхсотметровый участок насыпи и мост.
—Газуй так, чтобы снаряд не перенял нас,— пояснил мою команду Никитин.
Риск, конечно, большой, так как самый плохонький снарядик из пушки Виккерса выведет мой танк из строя, но нельзя же допустить, чтобы командиру дивизии пришлось идти в атаку впереди нас. Во что бы то ни стало быть на том берегу первым,— думал я, подпрыгивая и колотясь о стенки башни моего лёгкого танка. Танк точно с ума сошёл. Из-под гусениц далеко назад летели обломки брёвен настила переправы.
К явному неудовольствию Никитина, пришлось уменьшить ход. Моему приказу последовали и остальные четыре БТ, за которыми шли два KB Васильева и штаба. Слева впереди в стволе ветвистой осины опять разорвался снаряд.
По нас прицел взяли,— подумал я.— Но теперь, господа немцы, поздно,— мы проскочили мост,— и я приказал: Разверни влево! Свожу машину в молодой осинник, веду наблюдение вдоль дороги, которая подозрительно молчит. Не выходя из зарослей, почти у берега болота, останавливаюсь и наблюдаю за лесом впереди, в котором скрывается уже знакомая мне по разведке дорога на Комарувку, оглядываясь, вижу, как справа прямо по болоту переправляются танки батальона капитана Мазаева. Вдруг по ним с опушки, до которой не более трёхсот— четырёхсот метров, ударили одна, а за ней и вторая противотанковые пушки немцев.
—Ага, голубчики, раскрылись!— зарадовался Никитин.— Теперь вам конец,— и дотянувшись до моего уха, как бы боясь, что его немцы услышат, зашептал:— Сейчас с ними KB Васильева расправятся.
—А может быть, атакуем?— спросил я.
—Что вы, что вы, товарищ командир! Стоять смирно!— пригрозил он мне пальцем.— Иначе отправят нас к прадедам по одному звуку мотора.
Нас от немцев и их от нас закрывали густой осинник и ивняк. Для того чтобы атаковать их, нам надо было или выходить на открытую дорогу, или, как с завязанными глазами, продираться по зарослям и напороться на пушки в упор. И то, и другое не устраивало нас.
—Беги, покажи комдиву, где примерно стоят пушки. Комдиву с дороги видней, пусть ударит туда из своей, а потом мы атакуем,— сказал я Никитину, показав на подходившие к нам по дороге два КВ.
Ему этого только и нужно было. Не успел я оглянуться, как уже увидел Никитина, пригорбившегося за башней KB и показывавшего Васильеву, куда надо стрелять. Но, к моему удивлению, выстрелов не последовало. KB набирали скорость. Прибежавший Никитин сообщил:
—Комдив атакует и приказал нам следовать за ним, а не задерживаться у болота.
Неприятное замечание,— подумал я и, дав команду остальным Делай, как я, пошёл в атаку на пушки прямо по осиновым зарослям. По KB, которые шли впереди по дороге, зачастили снаряды откуда-то из-за леса. Выбравшись из зарослей у самой опушки леса, я увидел, как KB Васильева с хода, чуть подняв нос кверху, наехал на роскошный куст, из-под которого в лес побежали три немца. Я не успел по ним выстрелить, как по KB из впереди растущего куста почти в упор дважды ударила противотанковая пушка. Взревев мотором и набирая скорость, танк Васильева, чуть развернувшись влево, налетел и на этот куст. Из-под вздыбившегося носа танка выскочили два немца и, отбежав в сторону, удивлённо качая головами, что-то закричали, не то хох pyc!, не то ой рус!
—Вот черти!— крикнул мне Никитин.— Или не боятся, или обалдели от страха?
—Сейчас посмотрим!— крикнул я Никитину в ответ и ударил из пулемёта, чтобы отрезать немцам путь отхода, а затем поспешил к танку Васильева.
Только теперь немцы заметили нас, но было уже поздно. Кривуля подошёл к ним с другой стороны, и они подняли руки кверху.
Выглядывавший из башни Васильев подозвал меня.
—Вот что, летите прямо на северную опушку Лешнювского леса. Там найдёте командира корпуса и доложите ему, что я немного поспешил, на час раньше срока пошёл в атаку, занял плацдарм, очищаю Комарувский лес. Оставайтесь у командира корпуса, пока он не поедет к нам. Тогда приведёте его. Я буду ждать его команды на северной опушке Комарувского леса. Это же и в боевом донесении,— сказал он, вручая мне листок, вырванный из полевой книжки.
—А вы не ранены?— спросил я, заметив запёкшиеся капельки крови и подтёки на потном лице полковника.
—Нет, это при ударе снаряда о башню отскакивает и царапает окалина,— пояснил он мне.
Глаза его сияли. Как он счастлив сейчас!— подумал я и, радуясь, что комдив невредим, погнал машину к Лешнюву.
Сегодня я убедился, что немецкие пушки не страшны KB, даже если они бьют по нему в упор. Вспомнишь этих немцев, качающих головами от удивления, и говоришь себе:
Да, хороший танк! Крепко и ладно сшит советскими людьми,— жаль только что у нас их всего десять штук на дивизию.
Было около 10 часов утра, когда я разыскал командование корпуса. Генерал Рябышев и бригадный комиссар Попель стояли справа от шоссе на Лешнюв, на северной опушке леса перед болотистой речкой Слонувка. Справа и слева от них по опушке леса, от села Полове до села Пяски, стояли развёрнутые в боевой порядок танковые полки дивизии генерал-майора Мешанина.
Отдав донесение и доложив, что мне было приказано, Я отъехал, по указанию генерала, к танкам Т-34, выстроенным по опушке леса вдоль шоссе и по северной окраине села Пяски. Из Лешнюва по опушке и селу била немецкая артиллерия. Между танками бегал командир полка подполковник Волков, на котором, как мантия, болталась за спиной надетая на одно плечо кожаная куртка. Я слышал, как сопровождавший его майор, вероятно, командир батальона, упрашивал подполковника уйти из-под обстрела.
—Товарищ подполковник, я сам обойду и второй раз предупрежу. Зачем вам рисковать, ведь стреляют. Подполковник отмахивался от него, как от мухи:
—Э, дорогой, оставьте,— надо, чтобы перед атакой бойцы и командиры видели друг друга. Взаимная вера нужна, дорогой, спайка, любовь.
Подбежав к машине, он спросил выглядывавшего из люка командира:
—Живём весело?
—Весело!— отвечал тот.
—Добре, детка, добре. С тем же и с боя приехать. По сигналу атаки откройте такой огонь по своему участку, чтоб там и чертям жарко стало, а не то что немцам.
Меня поразило, как быстро изменилось выражение лица этого командира танка от нескольких слов, которые бросил ему с улыбкой подполковник. Минуту назад он выглянул из люка с той связанностью и осторожностью в движениях, по которым сразу чувствуется, что человек первый раз под огнём. Он смотрел в ту сторону, откуда стрелял противник, с явной растерянностью, вертя головой вслед каждому пролетавшему снаряду. А теперь он улыбался такой же искрящейся, счастливой улыбкой, что и командир полка, как будто эта улыбка перелетела с одного лица на другое. Высунувшись из башни по пояс, уверенно расправив плечи, козыряя командиру полка, он говорит:
—Есть, товарищ подполковник! Жду сигнала,— и уже вслед ему кричит:— Я им такую жаровню устрою, что пусть только держатся.— Видимо, очень довольный своим ответом, он приказывает заряжающему:— Приготовь десяток снарядов для беглого!
Подполковник уже у следующего танка:
—Смотрите, не ловите зевака. После огонька чтоб вихрем перелетел мост и ворвался в Лешнюв, а там громи всё, что заметишь немецкое.
—Та, товарищ командир, то я з нетерплячкою жду сигнала уже цилу годину!— медленно отвечает ему младший лейтенант.
С удобством устроившись в башне, он наполовину высунулся из неё своим могучим торсом, чуть откинувшись назад, опираясь на согнутые в локтях руки, и, видимо, не обращал ни малейшего внимания на пролетающие снаряды. Рядом с ним во втором люке виднеется только маленькая головка заряжающего, поглядывающего снизу вверх на своего командира и строящего уморительные гримасы.
—Ну и яаык!— смеясь, крутит головой подполковник.
—Мчи яаык?— удивленно переспрашивает его командир машины.
—Непонятный, товарищ младший лейтенант Перепи-лип,а, вот что. Не разобрал,чтовы сказали.
—А!— тянет Перепилица.— То вы мене не хочете понимать. А ось дайте сейчас сигнал в атаку и вы побачете, як мене с пивслова поймуть нимци!— не меняя позы, отвечает Перепилица.— А то стой тут и нудьгуй.
—А Шилоо здесь?— спросил его Волков.
—Здесь, здесь, здесь!— вместо Перепилицы поспешно ответил кто-то, то поднимаясь над башней, то обрываясь вниз.
Видно было, что он спешит и его ноги соскальзывают с упоров.
—Нэ торопысь!— прикрикнул на него Перепилица.
—Шилоп, задачу знаете?— спросил Волков.
—Так точно, знаю: первым ворваться в Лешнюв, взять Лешнюв и наступать...
—Пидожды брать,— перебил его Перепилица.— Ты лучше добре заряжай та наблюдай мне, а взять— экипажем возьмём, а не ты сам.
Это развеселило всех— и Волкова, и озабоченного майора, и подбежавшего к ним ротного, и меня с Никитиным.
Уже отходя к другой машине, подполковник предупреждает Перепилицу:
—Смотрите, младший лейтенант Перепилица, за вашей машиной буду наблюдать не только я, а, можно сказать, вся Европа.
—Давайте скорей сигнал, та хай весь СССР дывится на мене, а не одна тилько Европа.
—Хорошо, вашу просьбу уважу,— скоро дам сигнал. Счастливого успеха!— сказал подполковник.
—Спасибо!— ответил Перепилица. Внутри машины его спасибо, как эхо, повторили в три голоса остальные члены экипажа, которых мы не видели.
Скоро атака. Я подъезжаю почти вплотную к КБ Рябышева, останавливаюсь позади него. Рядом стоит Т-34 По-пеля. Эти два танка— тяжёлый KB и средний Т-34— я вижу всегда вместе, как неразлучных спутников. По этой паре всегда легко определить, где командир корпуса со своим заместителем по политической части.
Сейчас и комкор и его заместитель стоят за кормой попелевского танка. Рябышев диктует радиограмму в штаб фронта, а Попель, посматривая в бинокль за реку, что-то отмечает на своей карте.
Подъехавший к нам на БТ командир дивизии генерал-майор Мешанин, по-солдатски козыряя, докладывает генералу Рябышеву о готовности дивизии к атаке.
Посмотрев на часы, Рябышев говорит:
—Васильев больше чем на час опередил нас. По плану и нам время. Начнём!
—Начнём!— говорит Попель.
—Генерал Мешанин, на своё место,— приказывает Рябышев,— а мы с бригадным комиссаром будем наступать по шоссе на Лешнюв.
Генерал Мешанин умчался к себе, а я вылез из машины и подошёл к корме КВ.
—Нехай ему неладно, жаркий будет день,— говорит сам себе Попель, расстёгивая ворот гимнастёрки и хлопая полами своей кожаной куртки.
Это напоминает мне, как в жаркий летний день нехотя, лениво машут крыльями грачи, когда их сгоняют с поля.
—Кажу, много сала даром пропадёт,— говорит Попель, обращаясь к Рябышеву и вытирая с лица струящийся пот.— А то б на колёсную мазь пошла, тачанки в кавалерии, наверное, нечем сейчас мазать.
Эта шутка, сказанная серьёзно, без улыбки, заставила рассмеяться хмуро молчавшего Рябышева.
—Смотрите, товарищ бригадный комиссар, как бы немцы с вас сегодня всё сало не вытопили, вот тогда действительно будете жалеть о потерях,— говорит генерал.
—На войне всё может быть,— отшучивается Попель.
—Даю сигнал атаки,— опять нахмурившись, сказал Рябышев и, подозвав штабного командира, приказал дать сигнал по радио и ракетами.
Через минуту со всех концов нашего леса в сторону реки полетели красные ракеты, и в лесу заревели моторы танков.
Откуда-то из-за леса ударил по Лешнюву наш корпусный артполк. Вокруг нас звонко и часто забухали пушки танков Волкова и орудия дивизионной артиллерии. Рябышев и Попель подняли бинокли к глазам. За мостом и селом, на окраине его, по огородам и садам, как мыльные пузыри, лопались беловатые дымки частых разрывов. Справа из леса, вытянутого рогом в сторону речки, вышел странный, квадратной формы, высокий танк и быстро пошёл по лугу к берегу.
—Смотрите, Мешанин пошёл,— сказал Попель, показывая Рябышеву на лес.
Вслед за первым танком пошли ещё два танка такой же странной формы. Что за наваждение!— думал я, всматриваясь в первый танк. Передняя часть его быстро уменьшалась, становилась всё ниже и ниже. На землю одно за другим падали с танка брёвна. Продвигаясь по ним вперёд, он дошёл до реки. Когда под гусеницы перестали сыпаться брёвна, я увидел, что танк принял форму БТ. По готовому настилу он быстро ушёл назад в лес. По его следу пошёл другой танк, поджидавший его возвращения. Третий танк невдалеке стлал дорогу, параллельную уже проложенной.
—Вот это здорово!— закричал Никитин, тоже наблюдавший из башни за полем боя и, видно, тоже только теперь понявший, что происходит перед ним.
Попель обернулся и, удивлённо посмотрев на Никитина, спросил его:
—Чему, хлопче, удивляетесь? Первый раз видите, что ли ?
—Впервые,— признался Никитин.
—Ну, тогда учись, как форсировать болотистую речушку, сказал Попель и посмотрел в бинокль туда, где под огнем через болото выстилалась танковая переправа.
Второй танк, сменивший первый, с горой брёвен на броне, прошёл по настилу к речке, перебрался через неё, сбрасывая брёвна, перешёл по ним болото и, ведя частый огонь, подходил уже к крайнему сараю села. По его следу шли другие.
—Хороша, Кирилл Николаевич, ваша механика, слов нет, хороша! Напрасно я сомневался,— говорил Рябышев, то поглядывая на Попеля, то опять в бинокль на переправу.
Из этого я заключил, что инициатором такого способа форсирования болотистой речки является Попель. Посмотрев на переправу, он отвернулся от неё, как будто она его нисколько не интересовала, и стал всматриваться в сторону Лешнюва. На южной окраине Лешнюва, молчавшей всё
время, вдруг справа и слева от шоссе забабахала раскатистыми залпами мелкокалиберная противотанковая артиллерия. Она открыла огонь по переправе наших танков, до которой было не меньше двух километров. Такое расстояние спасало наши легкие танки, и они взводами быстро проходили на северный берег реки и врывались в соседнюю деревню.
Рябышев не отворачивает бинокля от Лешнюва. Слышу, как он повеселевшим, довольным голосом говорит Попелю:
—Вот, вот видите! Вот где нас немцы ждали. Ясно, они думали, что мы прежде всего кинемся по шоссе. Да, господа просчитались!
Немцы забыли уже про мост и пустое шоссе; их артиллерия в горячке прилагает все усилия, чтобы помешать переправе наших танков через болото, но поздно, все эти усилия безнадёжны. Перебравшиеся через болото танки с прямой наводки уничтожают немецкие пушки по обе стороны шоссе, обезвреживают направление своей атаки.
Вот как хорошо задумано!— думаю я, вглядываясь в окраину села. Там стало заметно движение доселе невидимых нам танков и бронемашин. Но вот они куда-то скрылись за домами и садами в восточном направлении.
—Товарищ генерал, не пора ли по флангу?— спросил Попель Рябышева.
—Пора!— ответил Рябышев и приказал штабному командиру передать приказ генералу Мешанину: Атаковать село Лешнюв в лоб по шоссе.
Не успел Рябышев отдать своё приказание, как по шоссе, всё больше и больше набирая скорость и с хода ведя огонь, летел к мосту один танк Т-34. У моста танк замедлил ход. Нам, стоявшим сбоку, хорошо было видно, как он осторожно, точно наощупь, переходит подправленный после взрыва мост и вновь, затянув самую высокую моторную ноту, всё быстрее и быстрее мелькает в просветах между телеграфными столбами, проглатывая последний опасный километр шоссейной дороги.
—Перепилица!— взволнованно кричит мне Никитин.
—Да, это он!— говорю я.
Между тем к мосту уже подходят три танка, а из лесу на шоссе вырываются машина за машиной.
—Атака началась!— говорит Попель.
Он опускает бинокль, торжествуя, оглядывается, его лицо искрится той счастливой улыбкой, которую я видел сегодня уже на многих лицах.
—Да, хорошее начало,— соглашается Рябышев. Пушечная пальба на северном берегу речки Слонувки и в Лешнюве внезапно почти оборвалась. Но только я подумал: Что это значит?— как стрельба возобновилась. Теперь она велась по шоссе и по краю села, где уже были наши танки. Снаряды часто зафурчали вокруг нас, а у моста стал вырастать занавес из сплошных разрывов.
—Э, дураки, поздно спохватились перенести артогонь,— говорит Попель, обращаясь к генералу, и, опять вскидывая бинокль, добавляет уже сам себе:— Сейчас Волков наведёт там порядок,— и вдруг умолк, с досадой топнул ногой.
—Эх, чёрт возьми!— почти одновременно выругался Рябышев.
Взглянув на мост, вокруг которого бушевал заградительный огонь немцев, я понял, в чём дело. Летевший по шоссе очередной танк, перед самым мостом резко затормозив, стал спускаться с насыпи дороги на болотистый луг. Его манёвр мне ясен,— он хочет обойти стороной по болоту заградительный огонь. Но не пройдя и полсотни метров, танк забуксовал на месте и как бы присел в траву.
—Посадил машину в болото, не пошёл через огонь,— возмущается Попель.— Боюсь, товарищ генерал, чтобы остальные тоже не начали лукаво мудрствовать и не посадили все машины в болото ... О, завилял, завилял хвостом!— кричит он.— Второй, товарищ генерал, свернул с шоссе.
—Понесло к чертям в болото!— выругался Рябышев и, опустив бинокль, по-стариковски вздохнул:— Да, Кирилл Николаевич, вспомнишь всё-таки кавалерию. Когда я командовал на виду у всех, все меня видели и делали то же, что и я.
Я с ужасом думаю о том, что остальные танки тоже попытаются обойти мост и, конечно, застрянут в болоте. Дрожа, как в лихорадке, смотрю на начальство и злюсь, что начальство спокойно разговаривает и ничего не предпринимает. Мне кажется, что уже всё пропало.
—Товарищ генерал, пойдём в атаку!— круто повернувшись к Рябышеву, сказал Попель.— Вот так, на виду у всех. Пусть видят, что генералы первые пошли через огонь! Все пойдут за нами!
Я обратил внимание на несвойственную Попелю резкость движений и на пронзительный, испытующий, но не без весёлой хитринки взгляд, который он бросил на генерала.
Мне показалось, что генерал посмотрел на Попеля тоже как-то недоверчиво. Повернувшись опять к мосту, помолчав немного, он сказал своим обычным соглашающимся тоном:
—Пойдём!
Я не подозревал в старике-генерале той проворности, с какой он вскочил на свой KB, на ходу отдав команду По машинам, больше похожую на протяжную кавалерийскую По коням, и той проворности, с какой он забросил ноги в башню, совсем, как наездник, соскакивающий с седла при джигитовке.
—Механик, заводи!— крикнул он, нагнувшись в башню.— Промчи меня перед строем на опушке у всех на виду! Направление атаки— по шоссе, через мост на село. Скорость— аллюр три креста!
Попель тоже был уже на своём Т-34. Оба танка рванули вперёд, выскочили на опушку и, расшвыривая комья лесной земли, волоча за собой пелену чёрного дыма, гремя и воя, понесли обоих своих командиров, стоявших высоко в башнях на виду экипажей всех машин, ещё ведших огонь с места.
Беспрерывно сигнализируя флажком Делай, как я, Рябышев и Попель выходят на свободное шоссе. Здесь более увертливая и быстроходная машина Попеля опередила KB Рябышева.
А что же мне теперь делать?— подумал я.
—Пошли за ними, чего отстаём!— крикнул мне Никитин.
Конечно, за ними!— решил я, влезая в башню.
Наш БТ едва вырвался из волны хлынувших к шоссе танков и, как гончая по следу, кинулся за Рябышевым и Попелем, уже подходившим к мосту. Нёсшиеся за нами танки, сверкая выстрелами, образовали на шоссе колонну.
Ну, теперь не удержит их никакой заградительный огонь!— подумал я.
—Немцу— вот!— Никитин сложил из двух рук крест. С замиранием сердца слежу за танком Попеля, который, замедлив ход, кивнув башней на мосту и выплюнув чёрно-бурое облако дыма, ринулся в самую гущу заградительного огня. Мне показалось, что с боков и сзади его мазнуло пламя разрывов. Нос танка исчез в облаке дыма и пыли, поднявшейся с земли. У меня перехватило дыхание, я старался выдохнуть из груди воздух и никак не мог. Пропал комиссар, пропал комиссар!— вероятно, я это подумал, но мне казалось, что кто-то прокричал мне это прямо в ухо.
Но вот облако разрывов осело, и я увидел танк Попеля. Уже с закрытыми люками, он шёл к селу, скорость его, кажется, была ещё больше. Я задышал свободнее. Пушка по-пелевского танка, повернувшись влево, блеснула огнём выстрела. Жив!— воскликнул я мысленно и в неудержимом порыве радости, изо всех сил хлопнув ладонью по башне, крикнул своему танку:
—Ну, дорогой, выноси и нас!
Заградительный огонь угасал, но когда танк Рябышева тоже вступил в его полосу, разрывы с новой силой стали вырываться из земли, поднялись стеной.
Опоздали— перелёт!— подумал я, обратив внимание на то, что разрывы отгородили от меня машину генерала.
—Этот пройдёт,— сказал Никитин и, захлопывая свой люк, крикнул мне:
—Закройтесь, наша очередь!
Но мне было не до этого. Одна мысль сменяла другую. Только я подумал: Если снаряд ударит по верхним броневым листам, наш танк не выдержит, как мелькает мысль, что уже третий раз я вижу впереди стену разрывов, вырастающую после нескольких секунд тишины, что танк Рябышева успел проскочить раньше её появления,— значит, бьют залпами, надо воспользоваться интервалом. Повеселев, я крикнул Гадючке в переговорное устройство:
—Перейдёшь мост, подведи танк вплотную к разрывам, включи третью скорость, выключи бортовые и будь наготове. Дам команду Полный газ, бортовые включай и выноси из огня. Понял?— переспрашиваю его.
—Aral— отвечает он. Меня возмущает это ага. Что ага ?— кричу я.
—Смотри, бахнет тебя снаряд по носу, тогда будет ага!— кричит ему Никитин.
—Башнёр! Що вы там дрожите?— ехидно спрашивает Гадючка.— Не шатай мне машину, а то на мост не попаду.
—Ртом смотреть будешь, конечно, промахнешь!— хладнокровно отвечает Никитин.
—Думаешь, и я такой, как твоего батьки сын?— огрызается механик, уже припав к триплексу.
Старшина Никитин числится командиром машины, но в бою командую я, а он выполняет обязанности заряжающего (башнёра), и хитрый Гадючка пользуется этим, понижает Никитина в должности на две ступени и позволяет себе свободное обращение с ним. Но когда Никитин остаётся вместо меня, вступает в свои права командира, механик тотчас проникается к нему уважением и почтением, переходит на вы и любую шутку, отпущенную Никитиным по его адресу, как бы она ни была ядовита, проглатывает молча, не сморгнув.
—Мост!— предупреждает Гадючка.— Я готов! На скорости!
Машина стоит. Метрах в пятидесяти впереди блеснули взрывы.
—Вперед!— даю я команду, и танк с места прыгает вперёд.
Меня отбрасывает к задней стенке башни, мотор завывает так сильно, что, кажется, сейчас взорвётся.
В ушах опять забарабанило, но впереди шоссе было уже чисто, только кое-где взмётывались вверх отдельные разрывы.
Мы обогнали KB Рябышева и затормозили, увидев дымящийся на шоссе Т-34, у борта которого торопливо работали три человека. Они натягивали гусеницу, стараясь зацепить её за зубцы ведущего колеса. В одном из них я узнаю Попеля.
—Проезжайте, проезжайте! А то из-за вас и мне достанется,— обернувшись к нам, не выпуская из рук натяжного пальца, кричит он.— Одно копыто подстрелили. Ничего, ничего! Два трака поставили, сейчас догоню.
—Хитрый!— смеется Никитин, показывая на дымящийся танк комиссара.
Я тоже сначала думал, что танк Попеля горит. Оказывается, Попель поставил на корму дымовую шашку, имитируя пожар, и немцы попались на удочку— перестали по нему стрелять, решив, что с этим танком уже покончено.
Когда мы подошли к первым дворам села, откуда-то справа нас встретили огнём противотанковые орудия, но это была последняя батарея, и младший лейтенант Перепилица уже давил её своими танками, первыми проскочившими через мост.
Командир танка, оставленного Перепилицей на шоссе для прикрытия моста, сообщил нам, что на северной окраине села, у шоссе на Берестечко, и на западной окраине, у шоссе на Щуровице, немцы готовятся к танковой контратаке.
Теперь всё зависит от полка Волкова. Ему надо, не теряя ни минуты, сильными группами вырваться на оба шоссе и не допустить использование их противником для подбрасывания подкреплений к немцам, обороняющимся в Лешнюве. Огонь противника усиливается. Волков со своей колонной проходит мимо нас, и его танки расчленяются на две части. С ним идёт и танк Попеля.
—Ну, что, товарищ генерал?— спрашивает у Рябышева Попель, загадочно улыбаясь со своей башни.
—Атакуем северную окраину,— отвечает Рябышев, танк которого стоит рядом с нами.
—Ясно! Механик, вперёд!— командует Попель. KB генерала Рябышева идёт рядом с танком Попеля по улице в направлении Берестечко. Я иду за KB, прижимаясь к домам. По правой стороне улицы движутся танки Волкова, там где-то среди них и он сам.
Один за другим противно просвистали два снаряда.
—Оттуда!— кричит Попель Рябышеву, показывая рукой на каменный дом, стоящий на перекрёстке дорог за церковью.
Позади нас улицу перегородила стена взрывов, как и у моста. Новые батареи появились,— подумал я. Теперь снаряды воют над нами беспрерывно. То там, то здесь над каменным домом поднимается облако красной пыли, и звенит битая черепица, или летит длинная щепа из бревенчатых стен.
—Товарищ старший лейтенант,— говорит мне Никитин,— свернём за дома в огороды, по ним и выйдем на край села. Комиссар уже захлопнул люк, они сейчас— в сторону, и нам не сдобровать.
Попель, действительно, захлопнул люк, он мчится, прижимаясь к самым домам.
—Видите, этот хитрый комиссар что-то задумал, а нам достанется на орехи,— не унимается Никитин.
Попель атакует батарею, Никитин прав— надо прикрыться домами и идти рядом с ним,— решил я и дал команду свернуть влево за дома.
Ломая заборы и плетни, мы догоняем танк Попеля. Он идёт рядом по улице и куда-то стреляет. Впереди за домами нашей стороны переулка наперерез Попелю крадётся тяжёлый пушечный бронеавтомобиль, его белое крестовое клеймо мелькает в просветах между домами.
Никитин хватается за очередной бронебойный снаряд. Я спешу навести пушку в первый между домами просвет. Вот он, голубчик,— сказал я сам себе, наводя перекрестие на середину броневика и предвкушая удовольствие от того, как сейчас продырявлю его насквозь. Но в этот миг сзади нас бухнула пушка, и броневик с отваленным боком, задымив, остановился. Выглянув из башни назад, я увидел рядом стрелявший танк Т-34, в башню которого на моих глазах скрылась голова Попеля.
Никитин, держа наготове в руках теперь уже ненужный снаряд, восхищённо ругается:
—Чёрт возьми! И здесь успел. Заметил же!.. Вот ястребиный глаз!
Огородами по нашим пятам уже двигалась рота Т-34, стреляя из пушек. Через переулок в крайнем саду видны были забегавшие немцы, оттуда доносились сухие барабанящие выстрелы.
—Немцы! Пехота!— нетерпеливо кричит мне Никитин.— Скорее! Уйдут!
Выстрелив по какой-то яме, в которую спрыгнули солдаты, я, ворвавшись в сад, поливаю из пулемёта во все стороны, а Гадючка разворачивает гусеницами окопы. В разные стороны от нас бегут немецкие солдаты. Одни из них падают, другие успевают добежать до высокой ржи.
Никитин подсчитывает вывороченные гусеницами из ям стволы миномётов и всюду валяющиеся ящики из-под мин.
—Наша задача выполнена!— торжественно объявляет он.— Теперь надо найти потерянное начальство.
Но начальство искать не приходится. Вот среди соседнего сада справа громоздится KB Рябышева, рядом ещё танк— это, наверное, Попеля. Они бьют из пушек вдоль шоссе по уходящим за гребень не то бронемашинам, не то танкам немцев. Туда же стреляют виднеющиеся на этом же гребне далеко вправо танки соседнего полка. Слева где-то за селом тоже гремит бой.
Я подъехал к танку командира корпуса. Генерал Рябышев, поднявшись на башню своего KB, наблюдал в бинокль, поочерёдно поворачиваясь во все стороны.
Попель, молодецки, шариком, выскочив из машины, с довольным видом вытирает рукой закопчённое и заплывшее грязным пбтом лицо.
—Успех наступления налицо,— говорит генерал с башни, не отрываясь от бинокля.
—Несомненно!— поддакивал снизу Попель. Подъехал на танке командир дивизии генерал Мешанин. Он доложил, что село очищено от противника, а справа и слева наши части продвигаются вперёд и что в этом бою противник потерял три с половиной десятка лёгких танков и бронеавтомобилей, до двух батарей артиллерии и много миномётов.
—А винтовок?— спросил Рябышев.
—Не знаю, товарищ генерал, не докладывали мне.
—Вот видите, какая война пошла. Я сам за весь бой не слыхал винтовочного выстрела, всё орудия, миномёты, пулемёты, поэтому и спросил,— сказал Рябышев.
Он приказал преследовать противника без остановки до Берестечка, оборону занять по реке Стырь.
Уже вслед отъезжающему комдиву Рябышев крикнул:
—Мой энпе здесь. Смотрите, связь держите по радио. Когда вдоль шоссе на север развёрнутым строем пошли танки, в небе появилось несколько немецких самолётов. Они летели очень низко, у самой земли, что-то высматривали, но не стреляли, и по ним никто не стрелял. Все были заняты наступлением, и наступление продолжалось.
Рябышев слез с танка и подошёл к Попелю. По улыбающимся лицам видно, что оба очень довольны первым успехом. Теперь они прямо смотрят друг другу в глаза, угощают один другого папиросами. Теперь уже незаметно той настороженности во взглядах, которыми они искоса окидывали друг друга перед атакой и которая угадывалась тогда в каждом их слове.
—Ну что, Николай Кириллович, подстрелили что-нибудь?— спрашивает Рябышев.
—Кажется, да,— говорит Попель.— Два раза по белым крестам между домами стрелял, но результаты так и не пришлось увидеть.
—Подбили!— не удержался я.— Бронеавтомобиль разбит.
—Тяжёлый, с пушкой!— добавил из башни Никитин.
—Ну, всё равно. Хотя он и тяжёлый, но это, дорогой мой, уважаемый Николай Кириллович, то же самое, что из охотничьего четвёртого калибра волчьей картечью по воробью. Да разве твою пушку можно портить на такую мелкоту!
—Ничего не поделаешь, Дмитрий Иванович, каков рыбак, такова и рыбка,— отшучивался Попель, намекая, очевидно, на свой маленький рост.— Я, знаете, человек без претензий,— что бы ни попалось, не откажусь.
—Хороший принцип!— довольно мотнув головой, сказал Рябышев.
—Дмитрий Иванович, признайтесь, а почему вы согласились пойти в атаку?— спросил Попель.
Видно, этот вопрос для Рябышева не был неожиданным, так как он ухмыльнулся и, смотря Попелю в глаза, сказал:
—Потому, что мы с вами люди новые, друг друга ещё не знаем. Ясно?
—Вполне,— сказал Попель.
—В таком случае, Николай Кириллович, не будем больше испытывать друг друга и не советую тебе больше рисковать, как сегодня, через заградогонь. Хорошо, что это был миномётный да и калибры батальонные, а если б артиллерийский, вряд ли отделался одной гусеницей.
Так это были миномёты, вот оно что, а я считал, что артиллерия!— разочарованно подумал я. С миномётами я ещё мало знаком, надо присмотреться.
Рябышев долго пытался связаться по радио с нашей дивизией. Он то и дело спрашивал радиста:
—Ну что, работает рация Васильева?
—Нет, не работает,— отвечал тот из танка.
—Эх, подводит меня Васильев!— злился Рябышев.
—Когда приедете в дивизию,— увидев меня, сказал Попель,— не забудьте передать полковнику Васильеву, чтобы расследовал, почему не работает его рация, виновника взгреть, да так, чтобы долго помнил.
Повторив приказание, я обратил внимание начальства на то, что правее нас впереди, километрах в десяти на северо-востоке, часто рвутся авиабомбы и видно, как за садами то появляются, то исчезают большие стаи самолётов в дымчатом мареве неба.
—Видно, комдив ведёт бой,— высказал я предположение.— Может быть, он сейчас тоже впереди своих боевых порядков...— невольно вырвалось у меня.
Я как бы продолжил то, о чём всё время думал, прислушиваясь из-за своего танка к разговору Рябышева и Попеля.
По удивлённым и широко раскрытым глазам, смотревшим на меня, я понял, что генерал догадался, что я слышал его разговор с Попелем. Он недовольно гмыкнул, боднул назад головой, вдруг насупился, метнул колючий взгляд и,
сказав протяжное да, повернулся к занятому чем-то Попелю, предложил ему ехать назад в лес к Бродам, на КП.
—Попытаемся связаться через главную рацию,— объяснил он своё намерение и приказал мне следовать за ним.
Теперь и над нами плыли косяки немецких бомбардировщиков. Развернувшись, они пошли, снижаясь, на север к Королувке, куда двигались танки дивизии Мешанина. Оттуда уже доносились взрывы. Ясно было, что немцы, обнаружив направление нашего наступления, принимают меры, чтобы помочь своей бегущей легкоброневой дивизии и остановить продвижение нашего корпуса.
Попытка генерала Рябышева поймать нашу дивизию с главной рации штаба корпуса, куда мы прибыли уже с час, пока не дала желанных результатов. Я стою у своего танка на опушке редкого леса и ожидаю очередного приказания. Здесь же, на опушке, в двухстах метрах сгрудились автомашины штаба корпуса, возле которых водоворот подходящих и уходящих связных машин. Над нами пролетают немецкие бомбардировщики, и где-то правее рядом оглушающе рвутся бомбы. Выскочив из леса, я вижу, что немцы бомбят опушку, где расположен штаб генерала Баранова.
—Наш лес бомбят?— спрашивает меня Никитин.
—Наш.
—Держись, хлопцы, сейчас и нам достанется трохи от этой собачьей свадьбы,— почему-то со злорадством говорит Гадючка, сидя на носу машины и спустив ноги внутрь своего люка.
—Эй, оракул, придержи язык, а то первая бомба оторвёт тебе его!— советует Никитин.
—А що це таке оракул ?— интересуется Гадючка.
—Это в Афинах когда-то был такой главный брехун,— смеется Никитин.
Я предчувствую, что Гадючка сейчас с полоборота заведётся.
—Юнкерсы!— угрожающе говорит он, подняв палец к небу, а сам уже заглядывает в люк.
Где-то далеко, влево от нас, разорвалась бомба, а другая oасвистела совсем близко— правее.
—Ага, оракуль, брехун!— кричит Гадючка, успевший нырнуть в машину и захлопнуть люк.— Ховайте, товарищ заряжающий, свой университетский ковпак у башню, а то утеряете.
Гадючка не унимается, но Никитину уже не до него.
—Смотрите, все бегут из леса в поле!— докладывает он свои наблюдения.— Эх, чёрт возьми, выдали себя, теперь они ударят по опушке.
Услышав это, Гадючка, забыв про всё, что до этого было, кричит мне снизу и, как всегда в подобных случаях, уже на чисто русском языке:
—Товарищ командир, поглубже в лес! Раз люди из леса, мы давайте поглубже в лес. Не станут они весь лес бомбить.
—Попробуем,— предлагает Никитин.
Я соглашаюсь, и только наша машина тронулась с места, как неподалёку слева начали пачками рваться бомбы. Взрывы быстро приближались к нам, подгоняя нашего механика. Танк шёл, виляя между толстыми деревьями. Лес гудел, стонал и трещал.
Когда всё стихло, мы по искалеченному лесу вернулись к штабу.
Дымятся разбитые штабные машины, точно белыми голубями, усеяна поляна листками штабных документов. Подбегаю с Никитиным к разбитой машине, из которой торчит антенна. Рядом из воронки поднимается генерал Рябышев и, взявшись за голову, согнувшись и пошатываясь, идёт к другой большой воронке, в которой за двумя толстыми сваленными деревьями Попель бинтует кому-то голову.
—Николай Кириллович, цел?..— спрашивает Рябышев.
—А?— не отрываясь от дела, как-то глухо переспрашивает его Попель.
—Цел, говорю?
—А как же!— улыбается Попель.— Немного царапнуло по мякишам,— показывает он,— ив голове какой-то чертополох, а так ничего... А у тебя как, Дмитрий Иванович?— спрашивает он севшего на край воронки Рябы шева.— Тоже отметился?..
Подбежавшие санитары забирают раненых. Попель смотрит на разбитые штабные машины, грустно качает головой, говорит:
—День начинает портиться...
—Уже испортился,— прерывает его Рябышев.— Главная рация вдребезги, остальные перекалечены, осталась только одна из оперативного отдела.
—Тогда нечего сидеть, поедем к Васильеву,— предлагает Попель.
Рябышев приказывает мне вести их.
Не успели мы отъехать, как на штаб стали пикировать вновь появившиеся стаи самолётов.
Во время первой бомбёжки, отсиживаясь в лесу, мы не видели, сколько над нами авиации, а теперь, с дороги, куда ни посмотришь, везде косяки самолётов, всюду— и вдали и вблизи— взрывы. Там горит большой участок леса, там дымятся две рощи. В гуле разрывов непрерывный треск. Это взрываются густо набившиеся в рощи машины с горючим и боеприпасами. Хорошо, что эти машины стояли не у шоссе, а то нельзя было бы по нему проехать.
У дымящихся рощ обращают на себя внимание пятна выгоревшей зелёной травы. Остановились, разглядываем их.
—Фосфор!— определяет Попель.— Жидким фосфором поливают, вот отчего и лес горит.
Яркий солнечный день стал каким-то жёлтым и тусклым, как во время затмения.
Под Червоноармейском на нас нападают мессершмитты. Ухожу с шоссе за дома. Моему примеру следует и Рябышев. А где Попель? Мы и не заметили, как он отстал на своём Т-34.
*
Васильева мы нашли на северной окраине Комарувки. Впереди горели Мытницкие рощи, над головой надсадно ревели самолёты, а по степи катились гулы взрывов. Дивизия притаилась у— земли. Только изредка, когда пролетят самолёты, от кустика к кустику перебежит красноармеец или к лесу на бешеной скорости промчатся одна-две машины. Пришлось и нам оставить танки в лесу, около штаба дивизии, а самим испробовать быстроту ног.
Васильев продвинулся с утра на тринадцать километров, достигнул у села Остров речки Пляшувки— притока реки Стырь. Здесь немецкая авиация остановила дивизию, и она с полдня отсиживается в окружающих .рощах. Но это только до вечера. С наступлением темноты, как доложил Васильев генералу, дивизия возобновит наступление до выполнения своей задачи. Одно обстоятельство волнует Васильева. Весь первый эшелон тыла дивизии— автомашины с горючим и боеприпасами— сгорел в лесу от бомбёжки. Правда, пока части ни в чём не чувствуют недостатка.
Выслушав Васильева, Рябыщев сказал, что он приехал к нему только из-за отсутствия связи с дивизией. Он приказал расследовать, почему не работала рация, и привлечь виновников к суду.
—Товарищ генерал,— доложил Васильев,— не только вы, я сам свою собственную рацию не мог вызвать до тех пор, пока не приехал сюда.
—А почему?
—А потому, что мой штаб с перепугу, чтобы его не . бомбили, приказал все рации выключить. Вот причина и конкретные виновники.
—Разберитесь лично, а в следующий раз за отсутствие связи ответите по всей строгости... Да! Помните это...
Узнав, что дивизионный разведбатальон потерь не понёс, Рябышев приказал Васильеву выделить роту в его резерв корпусной разведки.
—Отправьте мне её на денёк, пусть побудут под рукой... Потом верну. У меня, знаете, авиация половину покалечила,— объяснил Рябышев своё приказание.
Когда я передал это приказание своему комбату, он сказал мне:
—Вы знаете, где штаб корпуса находится, ну и отправляйтесь в корпус.
Генерал Рябышев, не дождавшись Попеля, выехал в дивизию Мешанина, а я, собрав свою роту, лесной дорогой поехал к штабу корпуса.
На старом месте штаба не оказалось. Те же разбитые машины и те же, похожие на белых голубей, листки из штабных дел, но ни одного живого человека. Поиски вдоль леса не привели к успеху.
—Да хиба их тут треба шукать! Станем у шоссе на краю местечка, кого-нибудь и впоймаем,— советует Гадючка.
Я принял его совет, расположил роту в посадках и садиках на северной окраине Брод, рядом с шоссе, и стал поджидать, не попадётся ли знающий обстановку командир.
Выставив дежурных на перекрёсток, я подошёл к домику-и увидел здесь уцелевшую корпусную радиостанцию. Она, стояла под навесом.
—А где штаб?— спросил я начальника станции.
—Не знаем!
—А как вы сюда попали?
—Замаскировались от бомбёжки.
—А связь с штабом?
—Ни с кем не имеем. Никто не отвечает на наши позывные, все молчат.
Вспомнив, как объяснил Васильев Рябышеву отсутствие связи, я подумал: И здесь то же самое, боятся радио, как чёрт ладана.
—Признайтесь, товарищи, что вы и не думали включать рацию, пока летала авиация? Боялись, да?— накинулся я на радистов.
Они промолчали. Я приказал им вызвать нашу дивизию. o Через минуту дивизионная рация ответила, что старый хозяин уехал давно к сыну, а маленький недавно выехал домой. Значит, Попель едет сюда,— решил я.
От перекрёстка прибежал связной и доложил, что прибыла мотоциклетная рота штаба. Встретив шедшего ко мне командира этой роты, я узнал, что он тоже сбежал со своей ротпй к лес от аииации, потерял штаб, теперь ищет его. Он согласился на моё предложение остаться со мной. Когда мы пошли на перекрёсток за ротой, там уже был Попель. Он стоял с танком под крайним домом у шоссе и задерживал всех идущих в Броды по обеим дорогам— и бойцов и командиров. Люди, чувствуя спою вину, всё оправдывались: идём, мол, в город, потеряли своих командиров.
—Ну, если вы потеряли, то я сейчас найду их. Я тут бог и старший воинский начальник. Выходи за лес и занимай оборону,— приказал Попель.
Назначив командиров и указав район обороны, он сказал:
—Рота пополняется за счёт отходящих.
Они шли и дорогами и полем, одиночками и группами, ЛЮДИ неустойчивые, не видевшие настоящей войны и настоящих командирских рук. Некоторые из них сообщают, что немцы взяли в плен двух наших генералов— Рябышева и Мешанина.
Попель стал проверять этот слух по радио. Из двух дивизий ответили, что Рябышева у них нет. Дивизия Мешанина и штаб корпуса не отвечали. Рискуя остаться без мотоциклистов, Попель рассылал их одного за другим на розыски комкора и штаба.
Наконец, удалось найти прибывших на старое место ШТаба замначальника разведки и замначальника связи корпуса. Попель сейчас же передаёт замначальнику связи приказ дивизиям: Продолжать наступление и выйти в намеченные районы.
—Надо заставить людей работать— это предотвратит панику,— поясняет он.
*
Начиная с полуночи немецкая авиация усиленно освещает Броды и беспрерывно бомбит их.
Кругом в ночной темноте полыхают лесные пожары. Они словно из земли рождаются после того, как пролетят самолёты.
—Фосфором для паники поливают, черти!— ругается Попель.
Может быть, накрапывающий дождик разойдётся и затушит их,— думаю я.
Утром, в серый моросящий дождик, оставляем оборону и едем в Броды проверить, кто есть в местечке из наших. По дороге попадаются выведенные из строя автомашины и танки дивизии Мешанина. Удивляемся, как они здесь оказались.
На южной окраине Брод, у развилки дороги Тарнополь— Золочев, под домом стоит танк, вокруг которого ходит генерал. Подъехав, узнаём в нём Мешанина. И он здесь!— в недоумении говорю я себе. Попель о чём-то спрашивает генерала, но тот не отвечает. Лейтенант, его адъютант, говорит, что генерал никого не узнаёт, что он контужен. Во время налёта немецкой авиации на боевые порядки генерала два раза откапывали из земли.
Узнав от адъютанта, что вместе с дивизией в Броды прибыл генерал Рябышев, мы поспешили разыскать его. Он стоял с группой работников штаба у крайних домиков по Золочевской дороге.
—А по рассказам очевидцев, вы попали в плен к немцам,— подходя к нему, смеясь, говорит Попель.
Он докладывает командиру корпуса обо всём, что случилось за ночь, в частности о своём приказе дивизиям. Оказывается, выполняя этот приказ, Васильев за ночь продвинулся далеко вперёд.
—Как, Васильев наступает?— взволнованно спросил Рябышев.
—Да, наступает.
Рябышев схватился за голову. Теперь он в свою очередь информирует Попеля о том, что произошло там, где он был. А там произошло вот что.
С вечера, когда Рябышев прибыл к Мешанину, дивизия пошла в наступление на Берестечко. Мешанин уже был контужен, поэтому Рябышеву пришлось самому заняться его дивизией. Под Берестечком был получен радиоприказ фронта: Корпусу отойти за высоты, обороняемые пехотой, в лес южнее Золочена. Не имея радиосвязи ни с одной дивизией, генерал послал свой приказ на отход связными. Дивизию Мешанина он сам вывел из боя и стал отходить с ней, преследуемый немецкой авиацией. Но самое скверное это то, что немцы, заметив отход дивизии, по пятам пошли за ней, едва сдерживаемые батальоном, оставленным в прикрытие.
—Трагедия, Николай Кириллович, вся в том, что мы привели немцев в середину боевых порядков корпуса, а дивизии Васильева даже и тыл, сказал Рябышев.
Он приказал своему оперативному отделу связаться с Впсильепым, отдать ему приказ на немедленный отход в район Золочева, а также информировать остальные дивизии о появлении немцев на их флангах.
Не успел он отдать этого приказания, как прибежал радист с радиограммой— донесением о том, что в 6 часов утра 27 июня дивизия Васильева через делегата связи получила письменный приказ Рябышева об отходе на Золочев, и о том, что она через час начнёт отход.
Рябышев вне себя от гнева. Он угрожает отдать под суд делегата связи за то, что тот опоздал с приказом. Достаётся от него штабу и начальнику связи.
В самый разгар этой горячей драйки прибывает бригадный комиссар, начальник политотдела фронта, и привозит письменный приказ фронта: Отход отменить, корпусу продолжать наступление в направлении Дубно.
Трудно представить, как можно выполнить этот приказ. Немецкие танки— в середине боевого порядка корпуса, штаб разбит, связь с фронтом и дивизиями поддерживается одной рацией,— как переориентируешь на ходу дивизии! А тут ещё надо закрыть пустоту, образовавшуюся после отхода частей Мешанина, и не пустить немцев в Броды.
Хорошо ещё, что с утра начал моросить дождик и низкая облачность мешает немецкой авиации вновь появиться над нашими колоннами.
Да, положение невесёлое, но всё-таки оба они, и Рябышев и Попель, особенно оживлены и деятельны. Глядя на них, думаешь: Да, скорее бы опять в бой! Ведь все невзгоды боевой жизни, вся канитель маршей, перегруппировок кончатся, когда грянут первые залпы пушек. Тогда и наступает настоящая солдатская страда, то, к чему призван солдат и ради чего он переносит невзгоды.
Попель прилагает все усилия, чтобы остановить на подходе к Бродам арьергардный батальон и повернуть его обратно на вчерашние исходные позиции дивизии. Рябышев диктует приказ, чертит на картах для дивизий новые красные стрелы, шлёт связных с приказаниями.
В разгар этой работы к штабу корпуса, спустя полчаса после приезда с приказом фронта бригадного комиссара, подъезжает начальник артиллерии фронта с копией того же приказа. Выясняется, что штаб фронта, в течение всей ночи не имея связи с корпусом и не зная, где он находится, послал три экземпляра приказа по разным дорогам к Бродам. Итак, из трёх посланцев прибыло уже два. Генерал Рябышев, узнав, что это копия известного уже ему приказа, не отрывается от дела. Чтобы закрыть образовавшуюся пустоту на фронте дивизии Мешанина, туда перебрасывается правофланговый мехполк её соседа. Растрёпанные части Мешанина собираются и направляются в село Ситно по шоссе на Дубно— главное направление предстоящего наступления.
—Пока решение Рябышева сводится, как видно, к следующему: корпус посылает передовой отряд в составе танковой дивизии для захвата и удержания рубежа Иване-Пусте, Верба, Дубно до подхода остальных частей корпуса, которые должны прибыть туда завтра утром, после того как будут выведены из боя и сдадут кому-то оборону.
В передовой отряд назначается наша дивизия, так как она не связана противником и находится в направлении предстоящего наступления.
Штаб корпуса Рябышев перемещает в лес юго-западнее Ситно. Первым уходит туда батальон Т-34 полка Волкова вместе с ним самим.
С прибытием в район Ситно Попель сейчас же занялся опросом всех проезжавших по шоссе командиров, и в результате этого, пока чухались наши разведчики, как он выразился, были собраны данные, прояснившие обстановку в районе Дубно и Кременца.
Мы узнаём, что утром немцы взяли город Кремеиец, сёла Козин, Верба и город Дубно, причём Кременец взят с хода Каким-то отрядом, состоящим из броневиков и лёгких танков, который вот-вот будет отрезан нашей стрелковой дивизией, стоящей в лесу у села Града, западнее города. Для уточнения этих данных Попель разослал всю корпусную разведку. Войдя в соприкосновение с противником, разведка установила передний край. Нам с Кривулей удалось в селе Иващуках украсть у зазевавшихся разведчиков какой-то стрелковой дивизии пленного мотоциклиста. Они вели его в свой штаб, он пытался убежать, и мы его перехватили. Я хотел вернуть пленного пехотинцам, но Кривуля убедил меня, что. во-первых, они сами виноваты, взяли, так надо было держать— мы им не обязаны ловить: во-вторых, нам сегодня наступать, и поэтому в интересах самой же пехоты отдать нам этого пленного, хотя бы взаимообразно.
—Завтра возместим в стократ,— заявил Кривуля. Пленный оказался очень разговорчивым человеком. Он сказал, что из 12-й танковой дивизии, в составе разведки, прибыл на передний край 14-й танковой дивизии, одна из рот которой занимала село Козин. Там он заглянул в кооператив, выпил русской водки, потом пошёл не в ту сторону, заблудился и где-то за рекой встретил русских солдат-коллег, как он выразился.
Итак, перед нами на рубеже реки Пляшувка части 14-й танковой дивизии и где-то на подходе— 12-я танковая дивизия. В 12 часов дня в штаб корпуса прибыл член Военного Совета фронта. Говорят, что после доклада Рябышева об обстановке член Военного Совета сказал:
—Почему вы вчера отступали и не выполнили приказа фронта?
Передают даже такие подробности. Рябышев, по-стариковски крякнув, спросил:
—А что это такое отступление? Таких боевых действий не знаю.
Попель тоже сказал, что он не имеет понятия, что это такое отступление.
—В уставе Красной Армии такого слова нет. Мы знаем такой вид боя, как маневренная оборона. Но вчера корпус наступал.
Из разбора дела, кажется, выяснилось, что вчера вечером фронтовой делегат связи неправильно информировал командующего. Не доехав до штаба Рябышева, он увидел танки, уходившие в лес из-под бомбёжки немецкой авиации, отдельных бойцов, идущих в тыл,— экипажи погибших танков,— принял это за отход наших частей и, вернувшись, доложил, что Рябышев отступает, в то время как корпус продвигался и вёл уже бой под Берестечком, вышел на Стырь и Пляшувку.
Теперь ясно, почему мы получили вчера вечером приказ отойти на Золочёвский оборонительный рубеж, который потом был отменён новым приказом о наступлении на Дубно.
Я слышал, что в конце разговора Попель сказал члену Военного Совета:
—Наши танки сегодня ещё раз докажут, что понятие отступление для них не существует. Сегодня я буду в Дубно.
—Хорошо,— сказал член Военного Совета.— Предоставляю вам возможность выполнить ваше обещание— назначаю вас начальником передового отряда.
Член Военного Совета информировал штаб корпуса о том, что главный удар Клейста направлен по району Луцк— Дубно— Ровно, что Клейст имеет около четырех тысяч танков и стремится овладеть переправами через реку Икву, а также магистралями на Ровно и Кременец. Командующий фронтом решил одновременным ударом с севера, с востока и с юга окружить и уничтожить танковую армию Клейста в районе Дубно. На отряд Попеля и возлагается задача во что бы то ни стало взять Дубно до подхода главных сил Клейста и удерживать этот рубеж, пока не подойдут главные силы нашего корпуса, с движением которого согласованы действия остальных корпусов, назначенных для этой операции.
—Вот почему назначаю вас начальником,— сказал член Военного Совета Попелю,— для твёрдости!
Попель попросил Рябышева дать ему пришедший в Ситно батальон Т-34 во главе с Волковым. Передав по радио, чтобы Васильев вытягивал свои части на марш в направлении Ситно, Попель подошёл к Рябышеву и сказал:
—Дмитрий Иванович, не забывай,— я жду тебя в Дубно!
Рябышев молча обнял Попеля, крепко прижал к груди и троекратно поцеловал. Разжав объятия, он промолвил только одно слово:
—Не забуду.
Попель взял на свой танк за башенного стрелка начальника особого отдела корпуса батальонного комиссара Оксина и повёл нас в Ситно, где стоял в обороне батальон танков Волкова.
*
—Это приказ генерала, а это начальник к приказу,— сказал Попель Волкову, передавая приказ и показывая пальцем на себя.
Для Волкова этот приказ был счастьем. Он вытянулся перед Попелем, лихо козырнул и выпалил залпом:
—Готов! Куда, где и что прикажете делать? Говорят, Волков остался очень недоволен своим первым вчерашним боем. Это объясняют тем, что он мечтал о настоящей танковой атаке, когда противники идут друг на друга. Ему хотелось проверить качество своих Т-34, в которые он влюблён. До войны Волков сутками пропадал в своём машинном парке. Дело доходило до того, что его супруга приходила в парк узнать, что с мужем. Он знал капризы каждой машины, по звуку мотора определял, какого это механика танк. За время наших бесконечных маршей Волков извёлся, почернел от бессонных ночей и беготни на каждой остановке от машины к машине. Он никак не мог примириться с тем, что его технику прокатывают в тылу, и, встречаясь с Васильевым, жаловался: Я каждую машину холил и берёг для боя, хочется ударить так, чтобы немцы забыли, как их звать. А тут на тебе, скачи, как почтовая тройка, по двести вёрст в сутки! и вот— долгожданный первый бой. Но что это за бой?— возмущался он.— Посмотришь, стоит немецкая машинка, дрожит, хвост поджала, голову прячет за сарай и из-под забора тявкает.
На вопрос Волкова: Где и что прикажете делать, Попель ответил:
—Прикажу я тебе бить немецкие танки, а где разрешаю тебе бить,— где найдёшь: по дороге на Дубно и в самом городе. Только, видишь, как бить?— спрашивает он вдруг таинственно.— Тут ты, пожалуй, должен со мной посоветоваться.
Совет Попеля заключался в следующем: Батальону Волкова— головному эшелону отряда— к исходу дня занять город Дубно.
В разведорган, который пойдёт впереди головной походной заставы батальона, назначаюсь я с одним своим взводом.
—Это потому, хлопче, так делаем,— пояснил Попель Волкову своё построение передового отряда,— что облачно и моросит. Немецкая авиация не будет мешать нам. Пойдём одной колонной и таким сжатым кулаком проломим череп любому Клейсту.
Отдав приказ и разъяснив, что к чему, Попель уехал к Васильеву, который, построив свои части в колонну, поджидал его.
Взяв 1-й взвод с Кривулей, я отправился уже по знакомому мне шоссе на Ситно, рассчитывая, пока батальон вытянется, уйти на пять километров вперёд.
С окраины села на шоссе впереди нас выходит взвод Т-34. В люке башни головной машины— знакомая фигура с горделивой осанкой, опирающаяся на согнутые в локтях руки. Сейчас этого танкиста, видимо, интересовало только одно— выскочить на шоссе впереди моего взвода.
Пытаясь сделать это, Перепилица,— это был, конечно, он,— чуть не сбил поравнявшуюся с ним мою машину— он затормозил свою уже на скате кювета.
Увернувшись от столкновения, рассерженный Гадючка упрекает Перепилицу:
—Э, товарищ лейтенант, да хиба вы не знаете, що развидка впереди должна быть?
—Знаю, что разведка, вот и уступаю дорогу,— улыбается Перепилица.
—А вы кто?— спрашиваю я его.
—Мы гэпэзэ,— многозначительно отвечает он,— головной дозор.
Договариваюсь с начальником головной походной заставы, чтобы он шёл за нами на расстоянии зрительной связи, так как до противника всего десять километров. Кривуля советует мне идти не по шоссе, а справа, по дороге, по шоссе пойдёт походная застава. Радиоволна у нас одна, это облегчает информацию.
Послушав Кривулю, я повёл взвод вдоль насыпи железной дороги, идущей на Дубно.
Наблюдая из села Рудня, я заметил на северной окраине Иване-Пусте пять немецких танков. Донёс об этом по радио Волкову. Волков приказал походной заставе уничтожить их без шума, а мне обходом продолжать движение. Начальник заставы выслал ко мне в Рудню Перепилицу с двумя танками.
Перейдя реку Пляшувку между двумя озёрами, мы поспешили ивняком к станции. Я повернул свой взвод дальше на северо-восток вдоль линии железной дороги, а Т-34, подойдя с тыла к мосту на шоссе, двумя выстрелами сняли оба стоявших там танка и закрыли отход остальным, которых, судя по поднявшейся в Иване-Пусте суматохе, оказалось значительно больше пяти, замеченных мной. Стремясь прорваться через мост, они пошли в атаку, но слева по ним открыло огонь ядро заставы. Пользуясь превосходством калибра своих орудий, Т-34 расстреливали немецкие танки с двухкилометровой дистанции.
Мост быстро исчез из моих глаз, но я понял, чтб там произошло, когда услышал, что стрельба прекращается, и увидел немецких танкистов, бегущих из села пешими. В это же время с высот западнее села спускалась на шоссе на большой скорости колонна танков Васильева.
Не останавливаясь, движемся дальше вдоль железной дороги на шоссе. Слева от нас пусто. И вдруг мы видим колонну танков и автомашин, выходящую на шоссе с боковой дороги и движущуюся на село Верба. Голова колонны уже скрылась в селе, а хвоста её не видно за высоткой. Машины появляются на развилке дорог одна за другой с методичной точностью, строго соблюдая дистанцию.
—Мать родная, сколько их!— качает головой Никитин. Вызываю Волкова. Слышу голос радиста, прошу передать наушники Волкову, информирую его о движении танков, сообщаю место, откуда веду наблюдение.
—Не шевелись!— приказывает он мне.— Ударю с хода. Подхожу к Грановке.
Это, значит, ещё пять километров,— думаю я и слышу, как Волков передаёт мои данные радисту Попеля и как тот информирует его о том, что Попель уже прошёл Ситно.
Кривуля показывает мне на лощину, что впереди и левее нас.
—Сюда, черти, прут!
По дороге от села Смолярна в нашу сторону двигались два немецких танка и два мотоциклиста.
Уйти за дома хутора не удастся,— подумал я.— На этом проклятом месте вокруг выемки незамеченными не продвинешься. Они обнаружат нас, как только моторы пыхнут дымом при заводке. Немецкий дозор пойдёт, конечно, на Вербу, параллельно шоссе. Для этого ему надо свернуть
на полевую дорогу возле вон того сарая. Там местность совершенно открытая, даже железнодорожная насыпь едва заметна. Если они взберутся на насыпь у переезда раньше, Чем подойдёт Волков, мы вынуждены будем открыть огонь. Нужно минимум четыре выстрела. Этого достаточно, чтобы всполошить колонну, выславшую дозор. Тогда всё пропало. Немцы успеют принять боевой порядок и встретят Волкова в упор. Подсчитываю, что до подхода Волкова остаётся восемь минут. Столько же приблизительно потребуется и немецкому дозору, чтобы выйти к переезду. Значит, всё дело решают секунды. Кривуля, соскочив с машины, загребает в охапку верхушку рядом стоящей копны.
—Пушки назад, маскируйся сеном!— приказываю я. Экипажи стали быстро закидывать танки сеном, стараясь сделать их похожими на копны, густо стоявшие вдоль железной дороги. Немецкие мотоциклисты двигались впереди своих танков, значительно опередив их. Если они проскочат сразу в хутор и не обратят на нас внимания, мы выиграем две-три минуты,— подсчитал я и радировал Волкову, что по шоссе движение продолжается, наблюдаю полный порядок,— немцы, видимо, не подозревают ничего, но на меня идет боковой дозор и я не могу никуда уйти.
—Нажмите на скорость,— прошу я.
—Летим!— радирует Волков.— Осталось четыре километра. Сиди и не шевелись!— Я слышу в своих наушниках,, как он взволнованно дышит и как, забыв о переговорном устройстве, надрываясь, стараясь перекричать шум мотора, отдаёт команду своему механику:— Скорость давай, газ давай...— И опять, обращаясь ко мне, волнуясь, просит:
—Что хочешь делай, но ни звука,— и вдруг, запнувшись, приказывает:
—Умрите, но молча.
Оставив танки далеко позади, мотоциклы стрелой летят к нам. Они уже на полдороге. Отдаю команду прекратить маскировку и всем сесть в танки, без моего сигнала никому не стрелять.
—Пусть немцы хоть лазят по вас, но чтобы ни звука. Надо выиграть две-три минуты,— говорю я, а сам думаю: Нет, не уложимся и в три минуты— не едут, а летят, черти!
Они уже прошли три четверти дороги. Нервное напряжение возрастало у меня, казалось, с такой же быстротой, с какой приближались мотоциклисты. Я уже не дышал. И вдруг на всём ходу мотоциклисты повернули вправо к лесу, что начинался в полукилометре от их дороги.
—Лес осматривать свернули,— обернувшись, закричал мне Кривуля, а я уже прикидывал в уме, сколько времени потребуется мотоциклистам, чтобы доехать до леса, осмотреть опушку и вернуться назад.
Две минуты,— подсчитал я и подумал: Ещё бы одну минуту выиграть!
Едва немецкие танки поравнялись с лесом, как мотоциклисты вынырнули из него и, обгоняя танки, понеслись на нас. Приготовились?— крикнул я и опять, затаив дыхание, стал следить за ними. Вот они скрылись за полотном железной дороги, мне их уже не видно. По внезапно затихнувшим моторам я понял, что мотоциклисты остановились. Наблюдают,— подумал я,— но за чем?
—Да проезжайте же, черти, скорее, ей-богу, стрелять не будем!— заговорил Никитин, всё время молча наблюдавший в триплекс.
Этого было достаточно, чтобы заговорил и Гадючка:
—Гайка отошла, товарищ студент, на бога уже надеетесь?
Прислушиваясь к шуму мотоциклов, работавших на малом газу, я думал: Со стороны переезда танки закиданы сеном хорошо, оттуда, не подойдя вплотную, не разберёшь, что это, а вот со стороны хутора— плохо, бока голые, заметят, если присмотрятся.
Уже слышен был позади шум приближавшихся танков Волкова, когда мотоциклы, зарокотав на низкой передаче, показались на переезде. Передний мотоцикл скатился вниз и, удаляясь, залопотал мотором, а задний почти остановился на насыпи. Мне показалось, что я встретил в своём перископе удивлённый взгляд мотоциклиста. Но мотоциклист, должно быть, ничего не заметил, набирая скорость, он помчался на хутор вслед за первым.
Через одну-две минуты немецкие танки, лязгая гусеницами и жалобно подвывая моторами, перевалили через насыпь и свернули налево— к дороге на Вербу. В тот же миг на шоссе тяжело ухнул одиночный выстрел танка Т-34, а в наушниках раздался ликующий голос подполковника Волкова:
—Круши их, товарищи! Давите гадов, мои дорогие! .. В радости я так громко прокричал команду, что когда немецкие танки вдруг почему-то остановились, мне показалось, что они остановились оттого, что услышали мой
голос. Я чуть поправил горизонтальную наводку и, выстрелив, крикнул:
—Не разевай рот, проходимец!
—А то ворона влетит,— добавил Никитин, послав в пушку второй снаряд.
Кругом меня загрохотали выстрелы, и я увидел, как оба танка заискрились.— Готово! Оба!— смеясь, докладывает Никитин и открывает люк.
В наушники слышу раздельную, по складам, команду Волкова: Трофим! Трофим! (Третью роту вызывает,— догадываюсь). Обходи село слева. Жми на всю железку. Давай бери следующую деревню Птыча! Чёрт глухой! Птыча— следующая деревня, атакуй!
Вызываю Волкова и докладываю, что дозор уничтожен, продолжаю разведку на Вербу.
—Разведчик!— кричит он мне в ответ.— Не присматривайся и не вынюхивай— поздно, а крой в атаку на Вербу, прорывайся вперёд на Дубно! Слышишь? Несись архангелом впереди и наводи порядок на шоссе. Лети, дорогой, лети!
С высотки, из-за которой появились немецкие танки, теперь, рассыпавшись цепью, летят наши БТ и Т-34. Они как бы пережёвывают немецкую колонну. Позади них шоссе совершенно чистое— немецкие автомашины и танки сброшены с дороги, разбитые, они дымятся в поле, некоторые, пытавшиеся спастись, увязли в болотистом лугу. Очищая шоссе, танки Волкова уходят за село Смолярна, только одна их длинная цепочка, обстреляв голову немецкой колонны, вильнула через гребень, ушла в обход, на село Птыча.
В наушниках слышу голос Попеля:
—Волков, вижу тебя! Вижу работу. Молодец! Тебе никто не скажет, что даром ел хлеб. Не останавливайся! На Дубно! Посылаю на помощь Мазаева.
Повернув на восток, к Вербе, мы подошли к этому селу полем в развёрнутом строе. Наших там ещё не было. Немецкие автомашины, стремившиеся вырваться из села на полевую дорогу, в панике запрудили улицу. Когда наши танки, внезапно появившись, открыли огонь и влево, по шоссе, и прямо, вдоль улицы, немцы, бросая машины, кинулись из села в ивняк, растущий по краю болота.
Мы с трудом пробились через заставленную машинами улицу и вышли на полевую дорогу, ведущую к селу Птыча.
Рота, посланная Волковым в обход, была уже в этом селе, о чём нам дала знать доносившаяся оттуда стрельба, в которой господствовали солидные нотки наших Т-34. Нельзя было не залюбоваться этими всеобщими любимцами танкистов. Высыпав из-за последнего редкого ряда домиков Птычи и вытянувшись клином, они промчались в одном строю с БТ на угол леса, наперерез колонне немцев, раздувшейся на шоссе, как туго перетянутая вена. Я дал команду— двигаясь вдоль железной дороги на Турковичи, обогнать атакующих, и Гадючка, только и ждавший этого, развил такую скорость, что наши танки, пролетая село, успели сделать всего по три-четыре выстрела.
Перед каждой атакой Гадючка напоминает: Если атака, так чтобы уж не только со скоростью, но и с огнём. Сегодня на скорость жаловаться нельзя, но с огнём не везёт. Во время атаки на Вербы Никитин долго не мог перезарядить пушку— гильза не выходила, и Гадючка, передразнивая Никитина, любящего выражаться точным техническим языком, ядовито спрашивал:
—Не эстрактируется, товарищ студент?
Обогнав атакующих и перемахнув через шоссе, мы выскочили на высотку у села Подлуже, и тут нам с Никитиным опять не повезло.
—Самолёт на земле у рощи,— докладывает Гадючка.
—Вижу!— отвечаю я и стреляю по самолёту, вокруг которого суетились люди, тянули его за крылья, видимо, поворачивали.
—Разрыва не бачу,— докладывает Гадючка. Не пойму, в чём дело, стреляю опять, и Гадючка опять иронизирует:
—Разрыва не бачу.
Земля под самолётом как будто брызгает, но разрыва действительно нет. Волнуюсь, беру прицел на нитку выше.
—А чем стреляете, заряжающий?— спрашивает вдруг Гадючка у Никитина.
Я спохватился и сообразил, что в горячке забыл дать команду Осколочным заряжай, и ясно, что Никитин заряжал бронебойным. Поправив свою ошибку, я выстрелил третий раз. Облако разрыва, наконец, закучерявилось, но было уже поздно. Самолёт, вырулив на шоссе, с короткого разбега оторвался от земли.
Гадючка буквально взвыл от досады. Виноват я, но этот хитрец, по своему обыкновению, всё свалил на Никитина— из уважения к командиру, а стрелы-то, конечно, направлены на меня. На этот раз обошлось без перепалки— Никитин не мог защищаться, тоже из уважения к командиру.
—Ну, пропал, теперь у него второй козырь,— сказал он мне тихо.
Ему пришлось признать законным требование возмущённого механика искупить свою вину по крайней мере тремя немецкими танками.
—Иначе шапки врозь, и конец нашей компании,— сказал Гадючка.
—Добре,— миролюбиво ответил Никитин.
Несмотря на постоянную пикировку, моя компания становится всё дружнее, и мы уже во время боя чувствуем себя в танке, как дома.
Пока наш экипаж занимался самолётом, другие экипажи успели поджечь несколько автомашин на северной окраине Подлуже и таким образом заградить выход немцам из села. Это оказалось вовремя, так как танки, которые мы обогнали под Птычей, уже, выскочив , из-за леса, ворвались в село. Мы поспешили к выходу из села, чтобы закупорить его прочнее, и, став за домами, открыли огонь по группе немецких танков, стремившихся вырваться из тесной улицы на простор шоссе. Их гнал наш Т-34. Его пушка то появлялась между домами, посылая снаряд за снарядом в хвост немецкой колонны, то вдруг скрывалась. Наконец, он появился и сам с десятком следовавших за ним БТ погнался за немцами, уже не укрываясь больше за домами.
Когда мы подбили одного за другим два передних танка и остальные шарахнулись влево за дома, к железной дороге, оставив на шоссе несколько следовавших в середине колонны легковых машин, я увидел в башне Т-34 Попеля. Преградив своим танком шоссе, он кричал:
—Господа офицеры, ком хир, или вы думаете, что у нас лакеи есть открывать вам дверцы?
Офицеры вылезли из машины один за другим и, подняв руки, шли к танку Попеля. Последним вылез из красивой легковой машины высокий офицер, с маленькой головкой на длинной шее. По окантовке фуражки и погонам все сразу определили: генерал.
Его картинная поза— он прошёл мимо нас, закинув руки назад,— привела нашего механика в восхищение:
—Ого! Вот так гусак!— говорил Гадючка, потирая от удовольствия руки.
Но когда он узнал, что нами захвачен весь штаб 14-й танковой дивизии немцев и не хватает только самого командира дивизии, генерала Мильче, улетевшего на том самом самолёте, который мы упустили, настроение нашего механика резко изменилось, и чего только не пришлось выслушать бедному Никитину за то, что он заряжал бронебойными вместо осколочных. Гадючка, призывая меня в свидетели, требовал подтверждения, что долг за Никитиным увеличился, что к трём танкам за самолёт надо прибавить упущенного по его вине генерала.
—Слышите?— спросил я отмалчивающегося Никитина.
—Слышу!— ответил он.— Без его морали досада сосёт под ложечкой. Долг так долг! Отдам сполна и даже с лихвой, только пусть работает механик и рычагами так же, как языком...
Это обещало новую вспышку красноречия Гадючки, но тут подошла рота Т-34 во главе с Волковым, и Попель, узнав от пего, что часть немецкой колонны прорвалась на Дубне, крикнул, обращаясь ко всем:
—Э, хлопцы, мабуть, догонять надо?
Я выругал себя за то, что задержался около этих немцев, дал команду: Вперёд, четвёртая, и мы полетели на Дубно.
За моим взводом, машина за машиной, не отставая, шли танки Волкова. На краю города, у озёр, мы спугнули немецкую пехоту, поспешно ковырявшую лопатами землю, обходя Дубно с запада по шоссе, смяли колонну автомашин и, выскочив на северную окраину города, врезались у моста через Икву в хвост пехотной колонны немцев, спокойно маршировавшей по шоссе на Ровно.
Посреди моста одна за другой вспыхнули три автомашины, огневая пробка закупорила мост, немцы бросились с шоссе врассыпную и стали кидаться в реку. Я услышал рядом чей-то раскатистый смех и, оглянувшись, увидел Попеля, сидящего на башне танка. Подмигнув нам, он показал смеющимися глазами на немцев, тонущих и воющих в полноводной Икве, и крикнул:
—Ишь, купаться захотели, их благородия, господа будущие помещики. Жарко ходить по советской земле!
Я тоже смеюсь, смеются все, и те, которые выглядывают из башни, и те, которые сидят в танках, и те, которые выскочив из своих машин, гонят от берега толпу немцев, испугавшихся воплей тонущих и поспешивших вылезть из воды.
Подавшись вперёд и показывая рукой на пловцов, приближающихся к противоположному берегу, Попель кричит:
—Дайте им! Не жалейте, хлопцы, пару для гостей. Хай учатся, як в нашей воде пузыри пускать!
Со всех сторон застучали пулемёты. С восточного берега по мосту ударила с перелётом батарея.
—Смотрите, танк!— прокричал мне в ухо Никитин, показывая на зашевелившийся на том берегу куст, из которого высунулась короткая толстая пушка.
Я показал на него стоящему рядом в своей машине Кривуле и сам нырнул в башню. В прицел я увидел, что немец поспешно крутил башню, и его пушка, минуя мой танк, остановилась где-то рядом.
В Попеля наводят,— подумал я и выстрелил в башню. За моим выстрелом последовал выстрел Кривули, и немецкий танк, опустив пушку, задымил.
У моста никто из немцев, кинувшихся в реку, не вышел на тот берег, но дальше, уже в черте города, до батальона пехоты всё-таки перебрались через реку Икву. Уходившие по шоссе на Ровно пехота, танки, артиллерия немцев вернулись и заняли оборону на восточном берегу.
Поставив в прикрытие у моста взвод Т-34 и взвод KB в роще против моста, Попель повёл нас через Дубно обратно в Подлуже, где уже располагался штаб нашего передового отряда. День был хмурый, моросило, но к вечеру тучи разошлись, и солнышко, садясь, улыбнулось нам приветливо и ободряюще, улыбнулось и скрылось. Мы проходили тихий древний город, с одной фабричной трубой, окружённый лугами и плёсами полноводной Иквы. На нём уже лежит печать войны. На западной окраине несколько больших зданий окутано дымом. Костёл зияет сорванными с петель дверями. В центре города мостовая усеяна битым стеклом витрин. На тротуарах лежат трупы убитых жителей.
*
Итог первого боевого дня передового отряда Попеля неплохой: разгромлена на марше 14-я танковая дивизия немцев, взято несколько десятков исправных танков и сотни пленных, занят и удерживается рубеж протяжением в двадцать километров: Иване-Пусте, Верба, Птыча, Подлуже, Дубно.
Как показывают пленные офицеры, у Клейста в нашем направлении действуют шесть дивизий. Это— четыре тысячи танков оперативного назначения, ещё не бывших в боях, только вчера введённых в прорыв. Их задача: захватить переправы на реке Иква, при поддержке авиации выйти на оперативные просторы в направлении Кременца и Ровно, нарушить тыл нашей армии, форсированным маршем идти до Днепра, захватить днепровские мосты и тем самым завершить окружение советских войск в Правобережной Украине. Всё это должно быть сделано за две недели. Захваченный нами в плен начальник штаба дивизии твердо уверен в успехе. Оказывается, вчера утром им было уже известно, что корпус генерала Рябышева движется на Дубно. Легкоброневая дивизия прикрытия Клейста, с которой мы вчера вели бой, обескровлена, но всё же она задержала наше продвижение. Клейст этим воспользовался и опередил нас своей 14-й дивизией с южного направления и 18-й, прошедшей на Ровно,— с северного.
Я поделился с Кривулей этими сведениями, и мы обменялись с ним мнениями по поводу осуществляемого нами замысла фронта уничтожить армию Клейста. Мнения наши сошлись: несмотря на все преимущества, которые имеет Клейст, он будет уничтожен. Этому порукой беззаветная Храбрость и преданность долгу наших бойцов и командиров, с кокон они выполняли свои обязанности во вчерашнем и сегодняшнем боях.
К этому же выводу приходит и мой экипаж за ужином, выпивая бордо, найдённое под сиденьями немецких штабных машин. Кривуля отмерил всем вместо чарки по крышке танкового термоса. Никитин и Гадючка, забыв про упущенный самолёт и улетевшего генерала, едят из одной консервной банки и подносят друг другу по чарке.
После ужина меня вызвали к комбату. Я получил задание доставить пакет командиру корпуса и приказание второму эшелону тыла— подвезти горючее и боеприпасы. Тылы дивизии стояли на южной окраине Заблотца. Я прибыл туда на рассвете 28 июня и только передал письменное приказание, как услышал крик:
—Немцы! Танки!
С начальником отдела кадров штаба капитаном Стадником мы выбежали на шоссе, на которое вытягивалась колонна ремонтно-восстановительного батальона.
—Лёгкие танки, до пятидесяти штук. Идут во ржи. Пехоты не видно,— доложил капитану Стаднику его
помощник, старший лейтенант Харченко, подскочивший на пикапе.
—Взять гранаты, всем строиться повзводно, шофёрам остаться,— подал команду капитан Стадник.
От машины к машине вдоль колонны полетело:
—Гранаты! Строиться!
Среди пробежавших я увидел знакомого мне политрука Белевитнева. Он побежал в рожь со взводом резервных танкистов. Я, по указанию капитана Стадника, занял со своим танком позицию за крайними домиками, чтобы встретить отсюда наступающих огнём с места.
Немцы уже подошли на дальность выстрела, но мне их почти не видно. Лёгкие танки, вооружённые одними крупнокалиберными пулемётами, совсем утонули во ржи. Очевидно, и немцы мало что видят вокруг себя.
Я решил бить по передним танкам, рассчитывая, что задние, увидев горящие машины, повернут обратно.
Первые снаряды я послал в два немецких танка, далеко обошедших наш левый фланг и мчавшихся по шоссе к хвосту колонны. Повторяться не пришлось: оба танка пустили густые клубы дыма. Однако справа, совсем вблизи меня, поднялась винтовочная трескотня, зачастили взрывы гранат. Я поспешил развернуть свою башню, но стрелять не смог. Волнующаяся рожь была испятнана комбинезонами наших ремонтников и ребристыми шлемами резервных танкистов. Они били из винтовок по приближавшимся танкам, бросали гранаты, ныряли в рожь и появлялись уже в новом месте. Я восхищался ими и досадовал, что мешают мне стрелять— неизбежно попал бы в них. Впрочем, стрелять и нужды не было. На моих глазах экипажи немецких танков выбрасывались из своих башен в рожь.
Когда я высунулся из люка, чтобы оглядеться вокруг, стрельба прекратилась. По неподвижно стоявшим во ржи немецким танкам лазали наши бойцы. Только один танк, дымя выхлопной трубой, надрываясь, стремился уйти подальше от места боя. Он был уже на недостигаемой для меня дистанции. Сплюнув с досады, я вылезаю из башни. Ко мне подошёл капитан Стадник.
—Ну, что?— спросил я его.
—Три подорваны, двенадцать целы и невредимы. Крутились, крутились немцы по ржи, видят— гранаты со всех сторон, бросили танки и сбежали.
—Э, шкурка у них тонка!— подбежав к нам, засмеялся какой-то командир.— Сейчас захвачу тягачи, и повезём комдиву боевой подарочек от тылов.
...Вспоминаю эту стычку и думаю: роль моя в ней— пустяковая. Это гранатомётчики, невидимые во ржи, решили её исход, голой грудью пошли они против немецкой брони, врукопашную схватились с ней, и немецкая броня сдала.
Как сейчас вижу: вот они идут, молодые, весёлые, упоённые победой. Война познакомит с вами весь мир!
На пути в штаб корпуса, свернув в селе Крупец с шоссе на полевую дорогу, я остановился, услышав какой-то гул. Не пойму, откуда он. Впереди, к селу Ситно,— чистое поле ржи, на шоссе никакого движения. Всматриваюсь в опушку леса, что в полукилометре от меня. По опушке стелется сизый дымок. Что это такое? Ведь там у шоссе штаб Рябышев!
Внезапно из леса стрелой вылетают танки БТ: один, второй, а за ними несётся развёрнутый в боевую линию строй остроносых, быстроходных машин. Они летят по ровному полю вдоль шоссе, ныряют в волнах зелёной ржи.
—Наши идут в атаку!— с восторженной дрожью в голосе крикнул Никитин.— Ну и лихо идут!
И он вылезает на башню, весь подаётся вперёд, чтобы не пропустить ни одного движения атакующих.
—Такого мы ещё не видали!— кричит он мне. С радостно бьющимся сердцем я подымаюсь к нему. За мной высовывается Гадючка.
Однако где же противник? Слева— ровное поле, оно окаймляет виднеющиеся вдали сады и крыши села Ситно. Там тихо и спокойно. Только вверху в солнечной голубизне что-то вдруг случилось: как будто разошлись густые фиолетовые чернила. Гигантские фиолетовые ленты прочерчивают небо, изгибаются над мчащимися в атаку нашими тапками.
—Вот, гидра, пустила чернила,— ворчит Гадючка.— Ну, теперь держись, хлопцы, налетят, стервятники!— Он с досадой махнул рукой и скрылся в свой люк.
И у меня защемило сердце. Осматриваюсь, настораживаюсь. Слева, оттуда, где всё брызжет солнцем, доносится грохот, кажется, что там сбрасывают листовое железо, и близко от меня свистит снаряд, пролетающий в сторону леса.
Теперь ясно. Немцы в селе Ситно. Огнём с места встретили они нашу атаку. Уже не слышно отдельных выстрелов— они слились в оглушающие раскаты.
Вот уже наши танки отделяет от села только узкая зелёная полоска. Несколько танков застыло на бегу. Одни горят, другие стоят, окутанные голубоватым прозрачным дымом. Оставшиеся в строю стремительно несутся к густо-листным садам села, которые встречают их в упор орудийными выстрелами. Вот герои ворвались в село, вот сомкнулись за ними сады. Лязг и гул артиллерии утихает. Поднимающееся к зениту солнце пожелтело, поблёкло от расплывшегося по небу дыма.
—Всё кончено...— шепчет Никитин.— Засада!— вдруг со злостью вскрикнул он.— Товарищ командир, да разве ж это война? Где, скажите вы, авиация, артиллерия, пехота? Как же так выходит, что воюем порознь, каждый сам по себе?
У меня самого уже возникал этот вопрос.
—Поживём— увидим,— уклончиво ответил я.— А вот возвратиться нам к отряду по старой дороге нельзя. Надо ехать в штаб, узнать, как быть.
По земле от села снова прошёл глухой гул. Мы замерли, увидев показавшиеся из садов Ситно уродливые чудовищные машины ярко-жёлтой, тигровой раскраски. Они медленно катились в нашу сторону, сверкая языками выстрелов.
—Я таких ещё не видал,— говорит Никитин. Немцы движутся линией. Всматриваюсь в бинокль в ближайший левофланговый танк, вырвавшийся далеко вперёд. Его контур что-то напоминает мне. Но что?
—Рейнметалл!— выкрикнул я, вспомнив фотографию немецкого тяжёлого танка, которую видел в альбоме училища, и скороговоркой выпалил:— Тяжёлый, пушка семьдесят пять, прямой выстрел восемьсот, броня сорок...
—Товарищ командир, чего мы стоим и дожидаемся, як вол обуха?— спрашивает, высунувшись из люка, Гадючка.
С досады, не ожидая команды, он резко рванул затвор пушки.
—Бронебойными заряжай!— машинально скомандовал я.
—Есть!— с сердцем ответил Никитин и, дослав снаряд, захлопнул затвор.
Нет,— подумал я, вспомнив, что везу пакет,— тут не воевать, а удирать надо.
—Заводи!— кричу Гадючке.
Хорошо бы кустами пробраться до высоты, чтобы прикрыться её гребнем. До него всего пятьдесят метров. Смотрю сквозь редкие кусты, как бы лучше проскочить под носом у немцев, и не верю своим глазам. От угла леса, откуда ранее выскочили БТ, сейчас мчится, сверкая выстрелами, стройная цепочка КВ. Ближний к нам танк идёт прямо на высоту. Его пушка, торчащая из огромной башни, развёрнута в мою сторону. Стоит мне сдвинуться с места по намеченному маршруту, как KB, увидев мой танк, идущий со стороны противника, несомненно, ударит по нему пятидесятикилограммовой чушкой— от нас и мокрого места не останется.
Но фланговый немец тоже приближается к высоте. Его курс лежит мимо меня. Вот сейчас он заметит в кустах мой танк— и тогда тоже жди снаряда. Что могу я поделать с его лобовой броней, имея 45-миллиметровую пушку?
Свой или чужой— нам конец!
Как загипнотизированный, смотрю на зияющее дуло пушки приближающегося КВ. Сверху, на его башне, полупригнувшись, сидит на четвереньках маленький головастый танкист. Опираясь на антенну рукой, он то быстро выпрямляется, смотря куда-то через меня, то пригибается вновь.
Видно, почуяв недоброе, из башни вынырнул Никитин.
—Вот это довбня!— воскликнул он, увидев идущий на нас КВ.
Гадючка завёл мотор. Пыхнув дымом, он взревел так громко, как, кажется, я никогда ещё не слыхал.
—Глуши!— закричал я.
Никитин нырнул вниз, и мотор заглох. Но было уже поздно. Поравнявшийся с нами немецкий танк заметил дым мотора и шевельнул в нашу сторону пушкой.
—Приготовься! Огонь!— бросил я Никитину и, нырнув в башню, прильнул к прицелу.
В прицеле надвигалась ребристая громада. Её башня, поворачиваясь, нащупывала меня своей пушкой. Надеюсь опередить, навожу перекрестие на башню.
—Есть!— ободряю себя и, держа на прицеле башню, нажимаю педаль спуска.
Раздаётся гром выстрела. В поле зрения телескопического прицела вместо башни танка клубится облако дыма.
Что за наваждение? Куда же девался танк?— думаю я.— Не провалился же он сквозь землю!.. И почему так туга педаль? Кажется, я не почувствовал спуска. Гляжу под ноги— о, ужас! Под педалью спуска— гильза снаряда, и моя нога давит педалью на донышко гильзы. До спуска не дожал, значит и не стрелял, значит... Но почему немец не стреляет?
Выглядываю из люка. Прямо передо мною, на том месте, где я видел немецкий танк, валяются исковерканные листы брони и дымится чёрное пятно. Позади спокойно разворачивается вправо башня нашего КВ. Вот, оказывается, кто стрелял! Да, попади он в мою БТ, и следа бы не осталось от нас на земле.
Над лавиной немецких полосатых чудовищ то тут, то там взвивается струйками, подымается клубами дым.
Из люка на меня с недоумением смотрит Никитин. Он ещё не понял, почему я не стрелял. Приедем,— думаю я,— скажу ему, к чему может привести валяющаяся под ногами стреляная гильза снаряда.
Фланговый KB всё ещё не замечает нас. Он занят очередным немцем. Выстрел, взрыв— и слетает башня немецкого танка, разваливаются борта.
Полуоглушённые выстрелами своего спасителя, мы с Никитиным показываем друг другу большой палец и смеемся от нахлынувшей радости.
Непомерно большая голова маленького танкиста появляется над башней. Из-за гребня высоты раздаётся выстрел. Башня смельчака брызжет снопом искр, а снаряд рикошетом фырчит над нашими головами. Маленький танкист ныряет внутрь башни. Снова выстрел— и разваливается ещё один немецкий тяжёлый танк.
Что же, картонные они, что ли?— думаю я. Ну, теперь можно без опаски подойти к KB и спросить стоящего на башне командира, не переместился ли штаб корпуса. Бегу к нему. Маленький танкист указывает на KB, идущие развёрнутым строем по шоссе.
Мчимся туда. Жалкие остатки рейнметаллов в панике бегут к селу Ситно.
Всё так непонятно, так запутано. Вчера днём мы разбили в этом направлении 14-ю танковую немецкую дивизию, а наутро немецкие танки вновь появились здесь, уже
В тылу у нас. Не радуют услышанные мной обрывки разговора на КП комкора. Рябышев, когда я подошёл к нему с пакетом, стоял на опушке рощи, опираясь плечом о дерево. Поглядывая в сторону Ситно, где наши KB вели ещё бой среди горящих БТ, он что-то быстро писал на своём планшете, потом, не меняя позы, приказал вызвать связного от командира мехдивизии Герасимова. Я слышал, как он сказал при этом, обращаясь к стоящему рядом начальнику штаба полковнику Петрову:
—Доносит, что продвигается на Верба. Что из этого получится,— не знаю, но то, что из-за него у меня не получилось кулака в этом месте, это я уже чувствую... Эх, Петров, Петров, не научились ещё люди воевать...
—Война научит, товарищ генерал.
—Научит, но чем воевать будем. Надолго ли хватит БТ!— и Рябышев тяжело вздохнул.
Да, БТ, действительно, ненадолго хватит. Вспоминаю совещание военпредов на заводах танковой промышленности, выступление комиссара Главного управления бронетанковых войск товарища Аллилуева, обрушившегося на тех, которые говорили: К чему рисковать, искать чего-то, когда нас вполне удовлетворяют имеющиеся уже испытанные конструкции. Как хорошо, что наши конструкторы не успокоились, рисковали, искали нового, и теперь мы имеем такие конструкции, как Т-34 и KB! Жаль только, что этих замечательных машин, приводящих наших бойцов в восторг, а противника в ужас, пока ещё маловато.
На обратном пути я увидел недалеко от железной дороги, у горящего немецкого танка, один наш КВ. Весь его экипаж был наверху. Кто приплясывал на корме, кто наблюдал с башни. Мне захотелось узнать, как себя чувствуют товарищи после атаки, о чём они думают.
Я подъехал к ним и представился худощавому юноше, вытиравшему с лица копоть и грязь, которые вместе с потом струились из-под слипшихся волос.
—Командир разведвзвода KB лейтенант Кулеба,— доложил он, спрыгнув с танка.
—Ну, как воевалось?— спросил я, кивнув в сторону дымящегося немецкого танка.
Душа лейтенанта Кулебы, видно, просила разрядки. Он не заставил повторить вопрос и, отдав радисту распоряжение вызвать какого-то Шатохина, прыгнул на мой танк и присел на башню.
—По правде сказать, товарищ старший лейтенант,— засмеялся он,— сначала было подрастерялся.
—Отчего же?
—Видите ли.. . Немцы утром закупорили нас, перерезав шоссе и заняв оборону на окраине вон того села. Ну, комкор и отдал приказ выбить их оттуда и очистить шоссе на Дубно. В атаку пошли БТ, а нас оставили за высоткой в резерве. Стоим, за гребнем немцев не видно. Прибежал комбат, говорит, все бэтушки из засады разбиты, и немцы на нас прут лавой. Тут как раз команда: Вперёд!— и я повёл свой взвод в контратаку. Подхожу к гребню, вижу: прёт на меня громадина— полосатый, как тигр, а сам, как дом. Раза в два, пожалуй, моего-то побольше. Я такой громадной дуры вовек не видывал. .. Тут я и подрастерялся, опешил, забыл, что делать. Смотрю на него в телескопический прицел— только и всего. А там немец, должно, тоже не из храбрых попался. Как увидел меня, даже остановился. Но потом пришёл в себя, развернул пушку— и бац мне прямо в башню. В башне— пламя, из глаз— искры... А башнёр мой кричит: Орудие готово! Он на финской был, так ему не в диковинку. Смотрю, башня целая, все здоровы. Ну, раз так,— говорю я,— получай, гадина!— и трахнул я эту дуру между глаз. У неё пушка кверху задралась. Трахнул ещё одним,— она лапки вверх. А с этим,— он показал на дымившийся рядом танк,— я уже разделался, как повар с картошкой. Жаль, больше на мою долю не пришлось. За машинами следил, чтобы зевака не давали. Все остались целы. Вот Шатохина только послал на левый фланг, чтобы сбоку поддержал, так до сих пор не едет...
—А какой он?— спросил я.
—Шатохин? Такой головастый, маленький, в общем ротный Мюнхгаузен. Но вояка хороший.
Я вспомнил маленького головастого танкиста, сидевшего пригнувшись на башне KB, и сказал:
—Видел. Он на левом фланге, за высоткой, у кустов. Там он таких шесть штук разбил.
—Гей, хлопцы!— крикнул Кулеба своему экипажу.— Шатохин шесть штук разбил. А приедет,— скажет, что сто шесть.
Все рассмеялись. Кулеба спрыгнул на землю и, глядя на догорающий немецкий танк, спросил меня:
—А не знаете ли вы, что это за танк?
—Рейнметалл.
—Был рейнметалл, а теперь стал металлом. Так и будем их переделывать... Согласен со мной, старшина фронта?— обратился он к своему танку и любовно похлопал его по башне.
Пожелав им счастья, мы двинулись дальше. У Ситно снова разгорался бой, в небе появилась немецкая авиация.
Смогут ли наши тылы подтянуться к Дубно, не окажется ли наш передовой отряд отрезанным от корпуса?
Из головы не выходит мысль о потерянных БТ. Нет, нельзя пехотинцам, танкистам, артиллеристам, лётчикам воевать врозь, как мы сейчас воюем. Вспоминаю первый день войны, батарею Кривули, спасшую моих малюток,— вот урок взаимодействия!
Я застал командование передового отряда в селе Верба. За время моего отсутствия немцы массой тяжёлых танков атаковали нас на южном участке, перебили наше прикрытие в Иване-Пусте— ушёл только один танк,— одновременно заняли село Козин на Кременецкой дороге. Я тоже привёз неприятные известия. Противник явно повернул на юг. Немецкая тяжёлотанковая дивизия, выйдя к реке Сытенька по всему её течению, заняла оборону, чтобы преградить корпусу дорогу к нам. Рябышев пробивается с одной дивизией Мешанина, ведёт бой за Ситно. Мехдивизия Герасимова пытается наступать самостоятельно в десяти километрах правее. Утром одному батальону пехоты и артиллерийскому дивизиону гаубичного полка удалось пройти свободно в нашем направлении— они сейчас на подходе к нам.
После уничтожения немцами нашего прикрытия в Иване-Пусте Попель усилил оборону по южной окраине села Верба четырьмя Т-35, взводом Т-26 и противотанковой батареей. В пехоту превращены автомобильный батальон, сапёрный батальон, ремонтная рота и экипажи танкистов, потерявших свои машины. За счёт этих подразделений и частей отряду удалось, не рассредоточивая танки, занять круговую оборону, прикрываясь с тыла рекой Иквой, а с фронта сильным боевым охранением, выставленным по рубежу Млынув, Сады Мале, Пиратын, Бялогрудка, Верба.
Узнав, что Кривуля с ротой ушёл на разведку, я поехал со штабом Попеля в Бялогрудку.
На пыльной дороге через ржаное поле мы увидели большое стадо свиней. В багряно-золотистой дымке взбитой пыли медленно плелись породистые йоркширы с запавшими боками, измученные переходом и жарой. Один из гнавших стадо, крестьянин лет пятидесяти, в жилете поверх полотняной сорочки, скинув фетровую шляпу, поздоровался со мной.
—Будь ласка, товарищ командир, скажить нам, чи не возьмете вы наших свиней на мясо? А то вси воны запалятся, передохнуть.
—Почему же передохнут?— спросил я.
—А тому, що вже другой день нияк не наздоженем хоч яку воиньску часть. Сегодня в ночи мало немцы не забралы. Ще одного такого дня, як оце був, воны не выдержать. Дайте нашему колхозу справку, що взяли для армии в щот поставок, а то получится, що ни государству, ни колхозникам.
Я подошёл к полковому комиссару Немцову и доложил ему просьбу колхозника, добавив, что экипажи сегодня не ели, кухни же неизвестно, когда придут.
—Нельзя,— коротко ответил он.— Крестьяне увидят, подумают, что мы мародёрством занимаемся. Вот что,— сказал он подошедшему колхознику,— можете гнать стадо, не торопясь, мы вас прикрываем.
—Як хочете, а сподручнише було б скотыни попасть до нашего войска. За охрану же спасибо,— накинув высоко-верхую шляпу с отвисшими полями, колхозник зашагал в голове стада по дороге на Кременец.
Жаль, не плохо бы подкормить экипажи. А ведь колхозник, пожалуй, прав: ни государству, ни колхозу!— если только Рябышев не пробьётся к нам.
Приехав в Бялогрудку, Попель остановился на западной окраине леса.
Бессонные ночи дают себя знать.
—Никитин,— прошу я,— разбудите меня, как приедут наши.
Сваливаюсь на корму моей машины. Её ребристые жалюзи кажутся мне приятнее всех подушек...
Чувствую, что меня тянут за ноги, как будто железным скребком дерут затылок и почему-то кричат: Вай... вай... Просыпаюсь. Оказывается, это будит меня вернувшийся из разведки Кривуля, кричит: Вставай! Вскакиваю, узнаю, что колонна немецких танков на большой скорости приближается к Бялогрудке, бегу в штаб, думаю: Полк Болховитинова за Птыча, другие танки далеко севернее. Пока их вызовут, немцы разгромят наш штаб.
—Спокойнее, спокойнее!— приказывает Васильев.— Контратакуем моими KB и разведвзводом БТ. Всему личному составу к Зофьевке отражать атаку. БТ тоже туда!— крикнул он мне уже на бегу.— Немцев, KB за мной!
Спустя пять минут выхожу со своей ротой на южную окраину Бялогрудки. По дороге, которой прошло стадо свиней, колонной движутся немцы. До них около километра. Нет, это не танки. Ясно различаю мотоциклы с прицепами, тяжёлые бронемашины, вслед за ними лёгкие.
Подошли KB Попеля и Васильева. Они встали в саду правее меня. Васильев неотрывно рассматривает в бинокль немецкую колонну.
—Не шевелиться!— приказывает он.
Что это может быть за колонна?— спрашиваю я себя. О нашем существовании эта колонна не подозревает. Нахально идёт, даже головного дозора не выслала.
Васильев подозвал меня к себе и поставил задачу: на максимальной скорости вырваться к хвосту колонны и прижать её с тыла к лесу.
Чтобы развить максимальную скорость, отвожу свои машины назад, за дома. С нетерпением наблюдаю, когда же взовьётся над танком Васильева красный флажок— сигнал к атаке. Вижу, как задымились выхлопные трубы КВ. Заводим моторы. С трудом сдерживаюсь, чтобы не дать команду: Вперёд! Но вот KB тронулся с места. Васильев опускается в башню и даёт мне сигнал. Взвыв моторами и развивая скорость, наши танки вырываются из-за дома к роще.
Немцы провожают нас недоумевающими взглядами, не понимая, что это за танки. Внезапностью появления и движением без огня я выигрываю время и достигаю хвоста колонны, раньше чем немцы соображают, что это мчатся советские танки. Только теперь открываем огонь. Снаряд за снарядом посылаем с такой скоростью, какую мы с Никитиным можем дать. Гадючка снизу ободряюще кричит нам:
—Дай ему! Готов! Следующий справа. Ага, готов!.. Оглядываемся назад. Далеко позади, вторя нам басами своих орудий, движутся два KB Васильева. Тяжёлые трёхосные пушечные броневики немцев в панике спешат сойти с дороги. Не отстреливаясь, рассыпаются они по опушке, как испуганные тараканы из-под поднятой половицы. Отрезая дорогу для отхода назад и по полю к Козину, мы огнем подстёгиваем их к лесу.
Одна за другой вспыхивают немецкие машины, поле затягивается отвратительно пахнущим масляным дымом. Трёхосные тяжёлые броневики, достигнув леса, упёрлись в него. Им не пройти между деревьев. Лес встречает их орудийным огнём сорокапятимиллиметровок. Это артиллерийский взвод нашего разведбатальона подоспел на помощь. Танк Васильева на всём ходу ударяет носом немецкий броневик. Тот переворачивается, а танк всей тушей, задрав нос и пушку вверх, взбирается на него и, не успев перевалить, с треском оседает. Броневик раздавлен, как пустая яичная скорлупа.
—Ого! Вот это пресс!— смеется Никитин. Не многим немецким машинам удалось спастись. Открыв люки, солдаты выбрасывались на землю и старались ползком прорваться сквозь наше огневое кольцо. По документам убитых установлено, что нами разгромлены подразделения разведывательного батальона 12-й танковой немецкой дивизии.
Васильев послал меня с приказом к Болховитинову, полк которого занимал оборону в Трытынах. На обратном пути, подъезжая к лесу севернее Птычи, где остановился со своим штабом Попель, я услышал позади пушечные выстрелы и, оглянувшись, увидел, что следовавший за мной танк Зубова остановился и экипаж забрасывает корму горящей машины землей. Зубов сигналит мне: Противник сзади.
В двух километрах от нас, севернее Бялогрудки, разворачивались в боевой порядок немецкие танки силой до полка. Нас обстреляла их разведка.
Взяв танк Зубова на буксир, я потащил его в лес, на КП Попеля. Там у штабной KB Попеля и Васильева окружала группа командиров, возбуждённо, наперебой рассказывающих о перипетиях боя. Я прервал эту оживлённую беседу докладом о появлении немецких танков. Попель сейчас же бегом кинулся к опушке, крикнув на ходу:
—Хлопче, за мной! Показывай!
Все командиры выбегают на опушку. Невдалеке рвутся бомбы. Попель, не обращая на них внимания, наблюдает в бинокль за развёртыванием немцев.
—Как только отбомбятся, танки пойдут на нас атакой,— говорит он, точно радуясь этому.
Немецкие танки разворачиваются на высотках со стороны Бялогрудки, в двух километрах левее Трытыны. Но из Трытыны их должно быть не видно: буйные сады и кудрявая роща на южной окраине села закрывают Болховитинову обзор. Значит, его два батальона, стоящие там, не придут нам да помощь...
—Это, друзья-товарищи, не броневики,— опуская бинокль, говорит Попель, оборачиваясь к нам.— Это, братцы, главные силы немецкой танковой дивизии. Лесом из Буд пришли, черти! Хитро!
—Ну и хорошо!— перебивает его Васильев.— Чем больше их в поле, тем веселее нам, не нужно будет бегать за ними по дорогам.
—Оце добре! Дуже добре сказано. Эх, полковых танков здесь нет, сюда бы их!— мечтательно говорит Попель.— Вы что же предлагаете— контратаковать?— спрашивает он Васильева.
—Нет, атаковать!— с улыбкой отвечает Васильев.— Ударить с левой. Народ говорит: Когда Иван-левшак бьёт, не всякий даже крещёный выдерживает.
Он приказывает адъютанту привести сюда все танки, стоящие у КП, и расставить их вдоль опушки. Что он задумал?— я пытаюсь разгадать его замысел. Он подзывает меня.
—Вот вам письменный приказ. Живым или мёртвым, но вручите его подполковнику Болховитинову. Срок— пятнадцать минут. Передайте устно: как только немцы двинутся на меня в атаку, пусть ударит им во фланг и уничтожит. В бой ввести оба батальона.
—Да пусть не оглядывается назад, что у него мало!..— уже вдогонку мне кричит Попель.
Опять мелькают домики и сады разбросанного села Трытыны.
—Где немцы?— читая приказ, спросил меня Болховитинов.
—Там,— показал я на южную окраину села. Болховитинов приказал своим комбатам снять оба батальона с обороны и вывести в сады южной окраины, где он будет их ждать.
—Едем туда!— предложил он мне, вскакивая на свой КВ.
Жарко, тихо. Только издалека доносится приглушённый расстоянием шум моторов.
Оставив танки в саду окраинной хаты, взбираемся на её соломенную крышу. Отсюда видим весь боевой порядок противника.
Немцы идут в атаку двумя эшелонами, построенными шахматным порядком. Я смотрю на это точно рассчитанное движение, и мне кажется, что кто-то невидимый, скрытый завесой пыли и дыма, передвигает по полю огромную шахматную доску.
—Не менее двухсот танков,— говорит Болховитинов. Холодок пробегает по коже. Беспокойно оглядываюсь назад на село. Где же наши? Каждая минута дорога! Но на улице, ведущей к центру села, пусто и тихо. Только где-то на северной стороне слышен гул заводимых моторов и сквозь зелень виднеются сизые дымки.
—Наших всё нет...— взволнованно говорю я.
—А, чёрт!— ругается Болховитинов.— Если опоздают, всё пропало. Тут момент... Да, да! Батальоном Мазаева— во фланг второго эшелона, батальоном БТ— по тылу первого. Так буду бить!— вслух принимает он решение и, легко соскочив с крыши, бежит к моему танку, чтобы поторопить замешкавшиеся батальоны.
Тут момент...— повторяю я про себя. Если опоздают, сяду на его KB и ударю по первому эшелону. Выиграю момент, а там подойдёт Болховитинов. Иначе атака этой массы раздавит горсточку Попеля и Васильева.
Но вот справа за хатами, параллельно улице, замелькали Т-26.
—Едут, едут двадцать шестые!— радостно кричу Болховитинову, уже вскочившему на мой танк.
—Я мигом! Только задачу поставлю. Перехватите БТ!— кричит он мне и скрывается за садом.
Немцы, как бы предчувствуя что-то, держатся за пределом прямого выстрела. Не видят ли они меня? Из предосторожности прижимаюсь к крыше, наблюдаю за полем из-за трубы, волнуюсь, что Болховитинов запаздывает с атакой, думаю, что ста-нет с жидкой цепочкой, выставленной Васильевым на опушке леса, если на неё навалится эта движущаяся по полю гигантская махина. Внизу рычит мотор танка. Оглядываюсь— Болховитинов вернулся.
—Где первый эшелон?— спрашивает он, пересаживаясь в свой КВ.
—Поравнялся с нами. Правым флангом приближается к селу. Где же БТ?
—Ещё нет.
—Чего ждать?— в нетерпении спрашиваю я Болховитинова.— Давайте вдвоём ударим по первому эшелону, не то поздно будет. Второй эшелон подходит!— кричу я, завидев приблизившуюся в легком облаке пыли вторую половину шахматной доски.— Средние, Т-4.
—Обождём ещё,— отвечает Болховитинов и приказывает своему замполиту, сидевшему за башнёра, дать сигнал батальону Мазаева: В атаку!
Низко, над самыми садами, поплыли красные ракеты. Точно по мановению руки, из окраины села во фланг немцам выкатилась линия танков Т-26, чуть правее— вторая, дальше— третья. Уступом влево,— определил я боевой порядок.
—Мазаев пошёл! Сейчас сцепятся!— кричу я Болховитинову.
—Ну, теперь и мы в атаку. Слезай!— командует он мне.— Прикрываться будешь моим танком.
Высадив из машины своего замполита и приказав ему направлять танки БТ за ним, он даёт механику команду:
Вперёд! В последний раз оглядываю поле, далёкую опушку, выступ леса. Там тишина. Нет, не увидеть мне больше тех, кто остался там, на КП. Не привезти им радостной вести!— думаю с тоской. Я уже обернулся, чтобы спрыгнуть с крыши, когда из-за угла выскочила первой БТ. За нею, взбивая пыль, замелькали остальные.
—Стой, стой!— кричу я таким зычным голосом, какого и не подозревал у себя.
—Не останавливайте!— кричит Болховитинов.— Пусть на ходу принимают сигналы. Сигнализируйте направление атаки и четвертую скорость.
Он поднял жёлтый флажок-сигнал Внимание!, и я увидел, как первая машина чётко повторила его.
—Поймут!— радуется Болховитинов и повторяет механику команду: Вперёд!
Его замполит едва успел вскочить на танк. Мною овладевает буйная радость. Танцую на крыше. Поднимаюсь на конёк и сигнализирую в сторону леса, где КП Попеля и Васильева. Как хочется, чтобы они поняли меня, не волновались, увидев вышедший в атаку, да и то С опозданием, только один KB Болховитинов а! До них далеко, они меня, конечно, не услышат, но я кричу, как будто они тут, рядом со мной:
—Всё в порядке!
БТ уже подходят к моей хате. Левой рукой я показываю каждой машине четыре пальца, что означает: четвёртая скорость, правой даю направление движения. Командиры кивают мне головой, мол, понятно, опускаются в башни, и БТ, как стрелы, выпущенные из лука, взревев моторами, вылетают из улицы. В стремительном беге они опережают KB Болховитинова и на моих глазах съедают пространство, отделяющее их от первого немецкого эшелона, который, удаляясь к лесу, не видит за собой погони.
Но вот KB Болховитинова остановился, из его пушки сверкнуло пламя, правофланговый немецкий танк задымился. БТ ворвались в строй немцев, дружно и часто заработали пушками. Вторя им, из леса со стороны КП сверкнула цепочка орудийных вспышек. Из-за выступа леса выплыли KB Васильева и Т-34 Попеля. Переваливаясь, они пошли навстречу немецкой лавине. А я-то боялся, что немецкий строй сомнёт их! Они вышли навстречу, как выходили рыцари, закованные в броню. Немецкие танки им не страшны. На них— неуязвимая советская сталь.
Сражение началось, все вступили в дело!— говорю я себе, всем сердцем ощущая высокую торжественность момента, и, взглянув в последний раз на поле боя, скатываюсь с крыши к моему танку.
На бегу командую Гадючке: Вперёд, четвёртая!
Танк выносит меня из сада в поле, затягивающееся едким дымом горящих танков.
—Куда?— спрашивает Никитин.
Оглядываюсь назад. Там, посреди поля, между лесом и селом, пылают разбросанные группами танки. Бой как будто стягивается к середине немецкого эшелона. Если так, значит, наша берёт!
Смотрю вперёд, где километрах в двух зона боя Мазаева. Думаю: Если ему не удастся сбить второй эшелон немцев, они обрушатся сзади на наши БТ.
—Направо, к Мазаеву,— командую.
Вот цепочкой дымятся четыре разбитых правофланговых немецких танка, а дальше застыли ещё шесть горящих машин, уставившихся носом к лесу. Возле них ни одного
нашего Т-26. Видно, что внезапность удара во фланг удалась Мазаеву блестяще. Мчимся дальше, дальше! Вот стоит наш горящий танк, а за ним горит немецкий с пушкой, направленной в сторону села. Значит, здесь, на этом месте, немцы заметили фланговую атаку и повернули вспять. Вон очи впереди отстреливаются, стараясь оторваться от наших Т-26.
Всё больше наших подбитых танков. В тыл бредут эки-П11ЖИ, потерявшие машины, мелькают перевязки. Кое-кого несут на руках, некоторых поддерживают под руки. Но ни ни одном лице не видно уныния. Мы победили!— светится на лицах танкистов, проходящих мимо нас.
Подъезжаю к группе разбитых немецких танков. За каждым из них стоят по два наших Т-26 и, развернув башни, бьют по отходящим немцам.
—Почему стоите?— спрашиваю выглянувшего из башни командира.
—Комбат поставил в засаду на случай контратаки. Ставлю свой танк рядом с его, прикрываюсь разбитой немецкой машиной. Немцы отходят на северо-запад, на Буды. Огонь лёгких Т-26 уже не причиняет им вреда, тогда как немецкие семидесятиыпятимиллиметровки всё ещё вносят опустошение к наши ряды.
Ни Ираном фланге, ч нейтральной полосе, движется К нам Т-26, цедя на буксире другой, подбитый. Пушка подбитого смотрит вниз, его корма чуть дымится. Верно, в нём никого нет.
—Кажется, это ротный буксирует,— говорит мне сосед, всматриваясь в буксир.— Вот молодец!— восхищается он.— Прямо из-под носа у немцев увёл!
—Не говори гоп, пока не перескочишь,— тревожно отмечает Никитин, глядя туда же.
Всматриваюсь и я. К медленно ползущему буксиру быстро приближается немецкий танк. Он идёт ему строго в затылок, а за ним вдалеке остановилось несколько немецких машин. Их экипажи, должно быть, следят за крадущимся хищником. Я понимаю его манёвр: прикрываясь подбитым, буксируемым танком, он стремится подойти поближе, чтобы затем, развернувшись в сторону, с хода расстрелять буксирующий танк.
С замирающим сердцем слежу за тем, как он подкрадывается к буксиру. Как тут помочь?— спрашиваю себя.
С отчаяния приказываю Гадючке: Вперёд, надеясь хоть отомстить немцу, но тут же кричу:
—Отставить!
Из башни буксира один за другим вываливаются двое. Перепрыгнув с кормы на буксируемый танк, они исчезают в открытом отверстии люка механика-водителя. Пушка подбитого танка дрогнула, поднялась навстречу преследователю и дважды выбросила язык пламени. Немецкий танк споткнулся и замер, пустив струйку дыма.
—Вот теперь— гоп!— восторженно кричит Никитин. Сгораю нетерпением узнать, кто ж этот герой, спешу к нему навстречу. Из башенного люка подбитого танка показывается голова.
—Фролов! Он!— узнаю я и радостно машу ему руками, а он, сигнализируя мне, просит остановить буксирующую машину.
Вероятно, в танке раненый экипаж,— думаю я и, забежав в нос буксиру, даю механику сигнал Стоп.
Я в восторге. Хочется расцеловать Фролова. Как просто, как естественно вышел он из, казалось бы, безвыходного положения! Смог ли бы я найти такой выход? Ведь, даже стоя в стороне, я не придумал ничего лучшего, как броситься в контратаку под семидесятипятимиллиметровую пушку немца. Нет, видно, я ещё не дорос до Фролова.
Вспоминаю первую встречу с Фроловым. Он произвёл на меня тогда неважное впечатление. Я искал в нём. Герое Советского Союза, каких-то особенных, бросающихся в глаза качеств, но не находил ничего хоть сколько-либо выдающегося ни в нём самом, ни, тем более, в том, что он говорил. Колхозный тракторист!— разочарованно думал я тогда, слушая, как он пробирал одного из своих командиров за плохо смазанную ходовую часть и непрочищенные воздушные фильтры. Особенно мне не понравилась его манера пересыпать свою речь поговорками, подчас весьма сомнительного качества, и задавать загадки, тоже довольно Грубоватые.
Теперь он стоит среди дымящегося поля боя такой же неказистый на вид, но я смотрю уже на него другими глазами. Ведь на виду у меня, идя в голове боевого порядка батальона со своими лёгкими танками, он опрокинул и разбил противника, в пять раз более сильного, чем он, по численности машин, к тому же превосходившего его мощностью огня и толщиной брони. Наконец, эта находчивость.
Вместе с Никитиным помогаю Фролову и его башнёру вытащить из подбитого танка раненых членов экипажа. В танкисте с запрокинутой головой и обескровленным лицом, на котором ещё не зажили старые ожоги, узнаю командира танка старшину Николая Петренко, героя первого боя дивизии под Красне. Он без сознания. На мгновение приходит в себя, спрашивает: Где немцы?— и снова впадает в забытье.
—Механик, механик, почему назад?..— кричал он в бреду, когда я укладывал его на корму буксира.
Склонившись над умирающим, Фролов сказал ему, что немцы разбиты, бежали, и Петренко опять на минуту пришёл в себя, узнал Фролова и попросил его написать письмо.
—Напишите, что я честно, как положено...— прошептал он и вытянулся, как бы устраиваясь поудобнее.
—Умер,— сказал Фролов и опустил руку Петренко.
Все сняли шлемы.
Когда мы возвращались с поля боя, я спросил Фролова:
Как нам пришло в голову стрелять из подбитого танка?
—Это наука войны,— улыбнулся он.— Нечто подобное было со мной в Финляндии. Там за буксируемым мною танком увязались с гранатами двое лыжников. Моему башнёру пришлось пересесть в наш прицеп, чтобы прекратить эту игру и кошки-мышки. Как видите, я только повторил...
Да! Вот этого-то мне не хватает,— подумал я.
Хотя мы и победили, но в штаб поступают сведения всё неприятнее и неприятнее. В батальоне Мазаева осталась лишь треть машин, треть боекомплекта и столько Же горючего в заправке. Пока мы отбивали атаки немцев в Бялогрудке и Трытыны, немцы вдоль шоссе на Дубно два раза атаковали Вербу. Они были отбиты, отошли, но сейчас опять готовятся к новой атаке.
После боя, едва наши танки отошли в лес и Попель с Васильевым расположились пить чай, пользуясь носом KB, как столом, к нам подъехал взволнованный Болховитинов с Фроловым.
—Что случилось?— спросил Попель, стирая песок с алюминиевой кружки.
Болховитинов доложил, что в отведённом ему районе обороны Пиратын— Морги Птыцке выставленного утром боспого охранения не оказалось, и Фролов, поехавший туда вилять рубеж, едва не попал немцам в руки.
—Там немцы спешно сосредоточиваются к атаке,— сказал Болховитинов.
Его слова подтвердила мина, пролетевшая над нами и разорвавшаяся поблизости.
За опушкой, в нескольких километрах, немцы готовятся к атаке, в лесу рвутся мины, и всё же Попель со вкусом пьёт чай, и его глаза, из уголков которых лучатся морщины, как всегда, смотрят вопросительно: Та що це вы кажете? Васильев тоже с наслаждением пьёт чай. Я не понимаю: как можно спокойно пить чай на танке, когда вот-вот рядом взорвётся мина. У меня пересохло во рту, шершавый язык трётся о нёбо. Невольно шагаю к танку, под защиту его брони.
—Эге! Господа немцы имеют желание разъединить нашу оборону,— делает заключение Попель.— Ну, что ж, полковник,— обращается он к Васильеву,— надо, чтобы эта надежда лопнула у них, как мыльный пузырь. Вот, черти, как жарят! И мин не жалеют!..
—Значит, готовятся к атаке,— резюмирует Васильев и вдруг поворачивается к Болховитинову.— Я знаю, подполковник, что вы не трус, но всё же станьте ближе, за машину, прикройтесь ею от мины. К чему терять командира полка перед самым боем?
Так вот почему он спокоен,— подумал я. То, что я сделал невольно, стыдясь своей робости, он делает сознательно, расчётливо.
—Хорошо бы, товарищ полковник, внезапно, сейчас ударить по немцам,— горячится Фролов.
—Да, это хорошо будет, ой, как хорошо!— соглашается с ним Попель.— Они готовятся к атаке... Заняты приготовлением, не знают, где наши танки, вот и ахнем их— сразу, всеми силами— сюда ближе, а потом на Вербу. Что скажет командир полка?— спросил Попель Болховитинова, рассматривая карту под целлулоидом планшета.
—Атаковать, немедленно атаковать! Из крытой машины с большой штыревой антенной выглянул радист.
—Связались с корпусом?— спросил его Попель.
—Нет, товарищ бригадный комиссар.
—М-да, плохо, хлопче, плохо,— протянул Попель,— значит, совсем одни... Ну, одни— так одни: никто мешать не будет... Как полковник Васильев, а?
—Танкисты только наступают,— отвечал комдив.
—Да! Здесь надо скорее наступать. Наступлением будем держать оборону. Жаль только, не знаю, что делается на правом фланге,— сказал Попель.
Подозвав Болховитинова, он отдал ему приказ на атаку села Морги Птыцке двумя батальонами.
Над КП проносятся пули, эхо перекатывает дробь пулеметов. Крадучись,, идут лесом двое. Где я видел эти белые домотканные рубахи, торчащие из-под жилетов, эту высокую, худую, чуть сгорбленную фигуру в мягкой шляпе с отвисшими полями? Да ведь это же утренние знакомцы, предлагавшие нам колхозных свиней.
—Что это там за белобокие сороки?— спрашивает Васильев у адъютанта.— Уберите немедленно.
—Это колхозные пастухи,— говорю я и вкратце рассказываю о встрече с ними.
—Позвать!— приказывает Васильев.
Адъютант бросается за пастухами. Робко приседая под щёлкающими пулями, но всё же с поклоном и шляпами в руках к нам подходят мои знакомцы.
—Немцев, почему вы тотчас не доложили мне о стаде?— обращается Васильев к полковому комиссару.
—Не счёл возможным принять его. Мы ведь не вправе оформлять документы, а так— похоже на мародёрство...
—Что?— перебивает Васильев.— Но об этом потом... Где ваши свиньи?— спрашивает он, обращаясь к колхознику.
—Под Столбцом восталысь...
Колхозник тревожно, с испугом смотрит на нас.
—Вы поедете туда с моим командиром,— говорит Васильев,— и сдадите ему свиней по акту.
—Ни!— вскрикивает колхозник.— Ни за що туды не пойду, их герман забрав...
—Как герман?
—Пидъихалы на машинах, стали стрелять в свиней, в нас. Третьего товарища нашего вбыли. Добре, хоч мы в лис утеклы.
Это сообщение ошеломило всех. Значит, и там, позади нас, немцы. Наступила гнетущая тишина. Первым нарушил её Попель.
—Вот тебе и свежее мясо солдату. Хороша Маша— да не наша,— сказал он и, красноречиво поглядев на полкового комиссара, стал расспрашивать колхозников, где они встретились с немцами и много ли они видели у немцев автомашин, пушек, танков.
Всё ясно: мы отрезаны и со стороны Кременца.
—Что же вы теперь намерены делать?— поинтересовался Попель.
—Даете рушницю, германа буду за вамы быты, не даете— в лиси будемо их капканами ловыты. Ось, разом с Гнатом,— сказал высокий, показывая на своего спутника.— Лис мы знаемо, як свий вышняк, до самого Тарно-поля. До дому повертатысь не можна.
—А почему?
—Нам не можна,— - выступив вперёд, поспешно ответил второй колхозник.— Герман убье. Вин колгосп орга-низував, я ферму. Той рик куркуль хотив його убыты, а теперь...— и он безнадёжно махнул рукой,— и подавно!
—Треба нимца воювать, инаще життя не буде,— убеждённо сказал высокий.
—Правильно, дядьку, кажете,— похлопав его по плечу, сказал Попель.— Рушницю дамо и работу знайдемо!
Скоро атака. Немцы не унимаются. Окраина села Птыцке ожила, должно быть, и немцы вот-вот начнут. Кто раньше?
Над головой, в ту сторону, откуда мы ждём Рябышева, эскадрилья за эскадрильей проходят немецкие бомбардировщики. Их сопровождают строем попарно тонкие, как осы, остроносые мессеры. Странно, почему нас не бомбят?
Меня подзывает Васильев.
—Берите взвод БТ и разведайте обстановку на правом фланге. Натолкнётесь на немцев, возвращайтесь.
—Полковник Васильев, пожалуй, с ним поеду и я,— сказал Попель.— Вы командуйте... Не беспокойтесь, приму все меры предосторожности. Хочу увидеть своими глазами, что происходит вокруг нас. Хочу по-старинке,— он усмехнулся краешками глаз,— как в гражданскую.
По кислым морщинкам в уголках рта Васильева вижу, что он недоволен этим. Но Попель не любит менять решений. Захлопнув планшет, он движением руки забросил его за спину, как бы говоря: Ну, я пошёл! И всё же Попелю хочется, чтобы Васильев правильно его понял. Разъясняя, что значит, как в гражданскую, он говорит:
—Тогда я видел противника своими глазами, противник был весь передо мной, мне и ясно было, что делать. А теперь противник то впереди, то позади, то почему-то вокруг нас. Не ощущаете ли и вы подобное, полковник?— и он дружески, мягко кладёт руку на плечо Васильева.
Кислые морщинки в уголках рта полковника исчезают.
—Да, да!— говорит он, и выражение лица его быстро меняется.— Вы правы, товарищ бригадный комиссар. Как будто разбили противника, а он уже в нашем тылу. Кругом горит, отовсюду стреляют. И, действительно, теряется ясность. Мне тоже сейчас хочется сесть в машину и быть везде самому.
—О, это плохо,— Попель улыбается.— Сам всего не переделаешь. Считайте, полковник, что там, где был я, были и вы.
—Согласен, согласен, только будьте поосторожнее,— говорит Васильев.
Я смотрю на него и не узнаю. Иногда мне кажется, что Васильев сухой человек, а сейчас мне хочется обнять его, как отца.
Едва поспеваю за Попелем. За ним трудно поспеть, он не идёт, а катится. Все-таки искоса поглядываю на него. Теперь я понял, что это за человек. Недаром,— думаю я,— фронт назначил его командиром нашего отряда.
—Ну, ну, хлопче, быстрее, быстрее!— подгоняет он меня.— А то прозеваем мы с тобой царствие небесное.
В лесу больше не рвутся мины. Теперь они рвутся где-то перед нами, а справа доносится гул моторов и частые выстрелы танковых сорокапятимиллиметровок. Видно, Болховитинов начал атаку.
Завидев меня с Попелем, экипажи вскакивают. Указываю командирам машин первого взвода маршрут движения: вдоль дороги на большое село справа. Но Попель подзывает меня и говорит:
—Маршрут измените: поедем за атакующими, затем свернём и двинемся на Пелчу.
—Простите, товарищ бригадный комиссар,— говорю я,— если атака не удастся, нам придётся возвращаться обратно, чтобы попасть на переправу. Жаль, если даром потратим время...
—Хлопче, учитесь верить в то, что задумано. Решили атаку, значит, атака удастся. Ехать так!— и Попель полез в башню своей машины.
Выезжаем в поле. На левом фланге мазаевский батальон Т-26 только отделился от леса, а справа быстроходные БТ-7 второго батальона, вырвавшись вперёд, уже подходят к окраине села, где над зажжённой немцами хатой подымается дым. Гусеницы танков прочерчивают в высокой ржи ровные, как на листе школьной тетради, линии.
Немецкие мины и снаряды рвутся то впереди, то позади наступающих. Видно, их наводчики изрядно нервничают. Слышу полёт бронебойных снарядов. Почему же из нашей колонны ни одного выстрела? Танки молча несутся к селу.
Вожу биноклем, ищу околицу. Вот она— ни малейшего движения, ни единой мишени. Но значит ли это, что не нужно стрелять? Ведь противника хоть и не видно, но он есть там, он стреляет. Мне понятно, что наши экипажи стремятся скорее добраться до рукопашной, никто не хочет стрелять наугад, каждый ищет верную цель. Когда я участвовал в атаках, мне тоже казалось, что разрядить пушку можно только в замеченную цель, но сейчас, когда я еду за атакующими и вижу их атаку со стороны, мне кажется, что огонь с хода необходим, и меня злит, что людям себя не жаль, а жаль снаряда.
Догоняю мазаевский батальон на стыке со вторым и, сбавив скорость, еду за ним. Рядом, левее, идёт танк Попеля. Из-под крышки люка, приподнявшись над башней, комиссар внимательно следит за атакой. Над головой пролетают бронебойные снаряды.
Злюсь и на Попеля. Мало того, что пошёл за атакующими, когда мы могли обходом выйти на мост, нет, ещё и высовывается над башней. Впереди вспыхнул Т-26. Очередь за нами: за мной или за ним? Топаю ногой по обоим плечом сидящего внизу Гадючки в знак команды: Маневрируй по курсу! Маневрирует и механик Попеля, бросая свой танк с борта на борт.
Обгоняя весь строй, вперёд вырывается Т-26. Над башней виднеется голова танкиста. Он непрерывно машет флажком в направлении движения, подавая сигналы: Вперёд! Быстрей! Узнаю в нём капитана Мазаева. Я разделяю его нетерпение: уже горит несколько танков. Эх, открыли бы сразу огонь по садам, может, этих, горящих, и не было бы!
Быстроходные БТ-7 были уже на окраине села, вели ураганную орудийную и пулемётную стрельбу, когда какой-то немецкий артиллерист, прежде чем бежать, узнал по сигналам командирскую машину. Выстрел вспыхнул из сарая, первого по моему курсу. Капитан Мазаев исчез внутри танка, танк задымился, но, не замедляя движения, продолжал мчаться к селу.
Огонь по сараю,— решил я и опустился в башню. Но меня опередил другой танк. Он летел к сараю, с хода ведя по нему огонь.
Увидев, что сарай горит и орудийный расчёт разбежался по огороду, я, не удержавшись, крикнул:
—Молодец! Выручил Мазаева!
Меня охватил азарт. Припав к телескопическому прицелу, я стреляю через село по немецкой колонне автомашин, растянувшейся по гребню и в панике удалявшейся в сторону Пелчи.
Немцы не отвечают. Я выглядываю из люка. Т-26, сбивший пушку, летит навстречу танку Мазаева, который горит, но продолжает мчаться. Вот они сближаются: идущий навстречу мазаевскому разворачивается, подходит к нему борт о борт. Из башенного люка выскакивает танкист, один прыжок— и он на танке Мазаева, скрывается в его дымящейся башне. Ещё несколько секунд горящий танк продолжал двигаться и, наконец, останавливается у самого сарая.
Спешу туда, выскакиваю, бегу на помощь смельчаку. Думаю: Кто он? Из люка механика вываливается бледный, окровавленный водитель, перегибаясь в поясе, застревает в люке, беспомощно трётся лицом, сдирая с него кожу о носовой наклонный лист брони, медленно ползёт вниз. Догадываюсь: его кто-то выталкивает. Осторожно приподнимаю безжизненное тело, тяну на себя и спускаю на землю. В освободившийся люк выглядывает Фролов. Так вот кто этот смельчак!
—Ещё даю, помогай!— кричит он мне, задыхаясь от дыма.
—Давай, давай!— кричу я.
Вытаскиваем убитого башнёра, тяжело раненных Мазаева и механика, затем мы с Никитиным помогаем вылезть из танка полузадохшемуся в дыму Фролову. Он еле стоит, шатается, как пьяный.
Подбегает Попель.
—Ну что, орлята?— спрашивает он.
Фролов докладывает ему. Сзади кто-то кричит:
—Куда теперь?
Слышу тяжёлое дыхание и топот бегущих. Оборачиваюсь. Бежит молоденький младший лейтенант с двумя бойцами, а за ними, шагах в ста,— реденькая цепь, человек шестьдесят— семьдесят.
—Куда теперь? Где комбат с флажками?— спрашивает он на бегу.
Глаза его впали, лицо заливает пот. На широкой груди и лопатках белыми пятнами проступила соль.
Увидев сигнальные флажки, валяющиеся у ног распростёршегося на земле Мазаева, он останавливается поражённый, потом оборачивается к отставшей цепи и, размахивая пилоткой, кричит:
—Скорей, скорей!
—Что за войско?— удивляется Попель.— - Откуда оно взялось?
—Как— что за войско!— с трудом переводя дыхание, возмущается младший лейтенант, но тут он замечает ромбы на петлицах Попеля и теряется.
Хотя рядом лежали убитый товарищ и два тяжело раненных, нельзя было удержаться от улыбки при виде того, как смутился младший лейтенант.
—Товарищ бриг... ком...— не знает, как сказать: то ли комбриг, то ли бригкомиссар.
—Бригкомиссар,— усмехнувшись, помогает ему Попель.
—Мы— полк... из Равы.
Вот так полк!— подумал я, глядя на приближающуюся кучку пехотинцев.
Младший лейтенант ободрился и стал рапортовать:
—Нас сегодня утром разбили. Я собрал оставшихся в живых, отходил лесом. Тут мы наткнулись на танки этого командира,— указал на Мазаева.— Он сказал нам: Идём в атаку, помогайте! Вот я и повёл бойцов за ним, но разве угонишься за танками! Малость отстали, запарились совсем. ..
—Нет, не отстали!— сказал, пожимая ему руку, Попель.— Пехоте незачем опережать танки.— И, посветлев лицом, точно оно попало вдруг в какой-то необыкновенно яркий свет, крикнул пехотинцам:
—Молодцы ребята! Орлы!
Он вытащил блокнот, спросил фамилию младшего лейтенанта, записал её на чистом листке и сказал:
—А теперь воюйте с новым комбатом, Героем Советского Союза лейтенантом Фроловым. Вот он! Не теряйте его из виду... Да, я видел— вы остановили танк Мазаева, но почему, загоревшись, он продолжал идти?— спросил Попель, обращаясь уже к Фролову.
—Я знал, что. сам он не остановится,— ответил Фролов.— Дня два тому я слышал, как механик Мазаева говорил моему, что у него на поле боя машина никогда не остановится, пусть даже вырвут у него сердце. Перед атакой он ставит рукоятку постоянного газа на большие обороты мотора, а в этом случае танк по прямой движется без механика. Потому я и узнал, что это машина Мазаева, и заглушил мотор. Иначе экипаж спасти не удалось бы.
—Добре, хлопче! Доброе дело сотворил,— сказал Попель, ласково похлопав Фролова по плечу, и, нагнувшись к Мазаеву, нащупал его пульс.— Ну как, дед Мазай? О, совсем молодец! Пульс стучит, как ходики. Крови много из него выцедили и дыма наглотался, вот и очумел.— Он разогнулся.— Ну, новый комбат, раненых на танк и— в полк, а вам действовать дальше и выполнять задачу.
Гляжу на раненых танкистов, на Фролова, на удаляющуюся горстку пехоты. И тепло, и радостно становится на душе от сознания того, что вокруг меня такие люди.
—Ну, поедем,— сказал Попель и засмеялся.— Немцы влево, а мы вправо.
Для удобства общения он устроился в моей машине, занял место башнёра. Никитина я отослал вниз, к механику.
Вперёд уходят две дозорные машины. Едем на север, выходим на полевую дорогу и, скачками от рощи к роще, спешим к шоссе из Пелчи на Дубно. Минуем второе село, за ним начинается роща, вдоль опушки которой колосится пшеница. В пшенице мелькают пилотки. Сообщаю об этом Попелю.
—Сверните и остановитесь!— - приказывает он.— Узнаем, что за люди.
Предупредив дозорные машины, сворачиваем к роще. Смотрю на пшеницу, колышущуюся под ветром,— никого нет.
—Как в воду канули!— усмехаясь, говорит Попель.
—Показалось мне, что ли,— недоумеваю я.
—Э, вот, здесь они, голубчики!— уверенно говорит Попель.— Только приняли нас за немцев, вот и ушли в пшеницу. А ну, покрой-ка этот мирный пейзаж!
Не понимаю, спрашиваю:
—Как так покрыть?
—Давай, давай! Что смущаешься? Крой поле вдоль и поперёк.
Ну,— думаю,— и глупейшее же положение! Ничего у меня из этого не получится: не мастер.
Повернувшись в сторону леса, куда, всего вероятнее, могли уйти бойцы, кричу:
—Эй, кто там? Вылезай!. .
—Эге-ге, да ты же не в церкви, а на поле боя,— усмехается Попель.— Господи помилуй тут не поможет. Покрепче, покрепче давай, да попроще... За живое задеть надо, кричи: трусы... Вот это так!— подзадоривает Попель.— Это вдоль, а теперь поперёк.
Но меня уже не надо подзадоривать, я вошёл в азарт, крою сразу вдоль и поперёк. Из рощи с шумом вылетает вспугнутая криком стая грачей, а в двухстах метрах от нас из пшеницы осторожно выглядывает чья-то голова в пилотке. Вдруг, поднявшись, человек молча двинулся к нам.
—Подействовало,— смеётся Попель.— Берегись, теперь, видишь, обиделся, что его трусом назвали. Медведем прёт, а за спиной гранату держит, думает, что не видно. Предупреди-ка его, не то сдуру угостит... Эх, вы, зелень, зелень... Нет у вас ещё практики войны, психологию русского человека не знаете.
—Свои, свои!— кричу я.
—Свои и кур воруют,— зло отвечает подходящий.— Кто такие? Пароль! А то швырну ко всем чертям!— и он останавливается метрах в тридцати, принимая удобную для метания гранаты позу.
Какой тут пароль, чей пароль? Ни он, ни мы не знаем никакого пароля. Замечаю на его петлицах полную пилу треугольников, думаю: Сейчас огорошу тебя, кричу:
—Эй, старшина, ослеп, что ли? . . Видишь, перед тобой бригадный комиссар. Живо, сюда!
Он подходит и останавливается шагах в пяти от нас, всё ещё держа одну руку за спиной. На нём синие галифе и новая гимнастёрка, перетянутая портупейным ремнём, пилотка сдвинута буйным чубом на затылок, глаза красные, воспалённые.
—Подходи ближе, Фома неверующий, подходи и удостоверься,— приглашает Попель.
—Старшина Ворон,— подтянувшись, отрекомендовался он Попелю.— Только нам бояться не приходится, страх у нас уже весь вышел, товарищ бригкомиссар. С воскресенья до сего дня воюем в выходном обмундировании,— так и не успели переодеться.
Он рванул полевой свисток и протяжно засвистел. Над пшеницей показались два бойца. Вслед за ними по всему полю то там, то тут стали подниматься группки бойцов. Всего их оказалось человек пятьдесят.
—Ого!— воскликнул Попель.— Так у тебя. Ворон, целый полк.
—Так точно, полк и есть. Только— остатки. .. Отступаем с боями от пограничного местечка Сокаля. Из командиров остался командир полка, да и тот ранен. Несём с собой, сейчас на опушке леса лежит.
—А где немцы?
—По шоссе через то село,— он показал на Пелчу,— идут на юг.
—Вот что. Ворон,— сказал Попель.— Собирай-ка своих и лети к нашему гнезду. Туда и командира полка несите. Будете вместе с танками воевать. Смотри сюда,— Попель достал карту.— Найдёшь наших на опушке леса, здесь, против села Подлуже. Понял? Записку полковнику Васильеву передашь. Только не задерживайся, срок— три часа.
—Будем, будем!— дружно закричали обступившие нас бойцы.
—Теперь на чёрта, не то что на немца, с танками-то сподручней идти,— сказал кто-то.
—Кругом!— скомандовал старшина.— К лесу, бегом! Мы догнали дозор, поставили ему задачу подойти скрытно к шоссе, узнать, куда движутся немцы, открыть огонь и, вызвав панику, отойти к нам. Дозор ушёл по обочинам дороги. С ядром разведки медленно продвигаемся за ним, не теряя его из виду.
—Вот, товарищ старший лейтенант,— говорит Попель, переходя на вы,— не удивляйтесь, что заставил вас обойти цензуру. Русский человек мирный, пока его не разозлишь, ну, а когда разозлишь,— держись! Старшина-то, старшина,— думал запустить в нас гранатой. Этот уже обозлился. Но не все ещё, нет ещё у многих ненависти, злобы. А без этого воевать нельзя, нет! Так и в гражданскую было, так и в этой войне будет. Обозлится наш народ, поднимется и пойдёт, и ничем ты его не остановишь.
Слушаю его и вспоминаю наше добродушное любопытство к двум первым пленным под Перемышлем, вспоминаю, как угощали их танкисты всем, чем богат солдат в походе.
—Плохо только то,— продолжает он,— что пробелов много в нашей боевой подготовке. Разве не стыдно, что старшина не узнал сегодня свой, советский танк? Живы будете, не забывайте этого, мотайте всё на ус, что увидите на войне.
Впереди нас дозорные машины открыли орудийный и пулемётный огонь. В него вплетается частое квохтанье немецких крупнокалиберных пулемётов.
—Открывай огонь, поддай для паники!— приказывает мне Попель.
Развернув машины в сторону шоссе, открываем огонь, бьём через рощу наугад. Возвращаются дозорные машины. Они сообщают, что по шоссе движутся немецкие танки, артиллерия, автомашины, с хода отстреливаются и, не задерживаясь, идут дальше на юг. Ранили одного нашего башнёра.
—Обратно!— командует Попель.— Всё ясно!
Замысел у немцев был хитрый, а на деле у них получилась глупость. Они рассчитывали расколоть нашу оборону на две изолированные части одновременными ударами с запада и с юга на село Птыча. Но из одновременности ничего не вышло: западная группировка разбита нашей внезапной атакой. Немцы всё же атакуют Птычу и с юга. Но теперь поздно.
Васильев уже успел перебросить к Птыче один батальон Болховитинова. Кроме того, сюда подошли прорвавшиеся к нам гаубичный артдивизион и батальон мотострелков мехдивизии Герасимова.
Вернувшись из разведки, Попель быстро построил на участке Верба— Птыча глубоко эшелонированную оборону.
Гаубичный артдивизион под командой бравого старика-полковника стал на высотах севернее Птычи, а мотострелковый батальон занял рубеж по южной окраине этого села вдоль ручья и на север до Трытын включительно.
Несмотря на пятикратное превосходство немцев в танках и артиллерии, следовавшие одна за другой две атаки не
принесли им решающего успеха. Атаки захлебнулись в глубине созданного Попелем противотанкового узла обороны.
Видя очевидную бесполезность дальнейших атак, немцы вынуждены были к вечеру занять оборону на северной окраине села Верба.
Попель опять перешёл со своим штабом в Подлуже, занял один из садиков. Моя рота расположилась в соседнем садике. Смущало меня, что в течение всего дня нас не тревожила немецкая авиация. Немцы наступали без поддержки авиации, их юнкерсы и хейнкели эшелонами шли на юг, туда, где остался Рябышев с двумя дивизиями. Только к вечеру, во время последней атаки немцев, над нами появились немецкие костыли— разведсамолёты.
Рядом в доме сидел пленный из штаба 14-й дивизии Мильче, словоохотливый майор. Ещё вчера я успел поговорить с ним об организации немецких танковых частей. Теперь я решил выведать у него кое-что об авиации.
—Почему сегодня ваши самолёты такими массами летят вперёд, не обращая на нас внимания?— спросил я его.
—Это очень просто,— ответил он мне.— Наше главнокомандование держит всю бомбардировочную авиацию в своих руках— централизованно. Где нужно нанести удар— в главных направлениях или по вашим резервам, она вся бросается туда, и вот получается много над вами самолётов. .. О! это получается сильно, очень сильно! Тогда все наши танки движутся вперёд...
—Значит, сегодня авиация сопровождала ваши части на Кременец?— спросил я.
—О, да!
—А когда нас будут бомбить?— пошутил я. Но он ответил серьёзно:
—Разведчики сообщат данные, после них прилетят бомбардиры.
—Разведчики вечером были здесь,— сказал я. Это встревожило его.
—Прошу передать генералу, надо из деревни всем уходить, из маленького леса тоже,— волнуется он.
Свой разговор с майором я передал комбату, который доложил о нём Попелю.
—Немец прав,— по всем признакам завтра будет жарко, но уходить нам некуда,— сказал Попель.
Активные действия нашего отряда сильно обеспокоили немцев. В течение 28 июня они трижды наступали на Дубно
Переправляются!— думаю.— Кривуля, наверное, уже прошёл, он должен был идти первым. Встретимся ли когда?
Немцы явно засекли переправу. Снаряды и мины методически посвистывают над рекой. По звуку разрыва легко определить, где снаряд разорвётся на сухом берегу, кажется, что он крякнул от удовольствия; в болоте снаряд рвётся протяжно, с присвистом, чмокая, глухо, недовольно; шлёпаясь в воду, он поднимает невидимый фонтан воды, который тёмное небо возвращает в реку, ломая в ней отражение млечного пути. На том берегу тревожно крякают утки, и где-то дальше, правее, в селе предательски гогочут гуси.
—Не задерживай!— слышу голос Попеля, и очередная машина, приглушенно рокоча мотором, тянет гаубицу намост.
Попель и Васильев стоят рядом с танком Т-34 у самого схода на мост. Где-то там и полковник-артиллерист. Его я не вижу, слышу только голос.
—Дивизион прошёл!— докладывает он.
—Хорошо, полковник! Желаем удачи. Помните, что на том берегу за ночь худо-бедно вам километров шестьдесят надо отмерить...
—Проскочим!— говорит полковник, и я вижу, как его броневичок, осторожно перебирая брёвна настила, входит на мост.
Нас накрывает серия разрывов. Рядом в реке ложится целый залп. На мосту виден взрыв и сильный всплеск воды. Приглушённый вскрик— и опять тихо урчат моторы и стучат брёвна настила под проходящими машинами. К нам подбегает мокрый боец. Он докладывает Попелю, что под броневик полковника попал снаряд, броневик перевернулся с моста в воду и полковник утонул вместе с машиной. Я не могу поверить этому, так же как не могу поверить, что погибли Фролов, Перепилица. Мне кажется, когда бы я ни вспомнил об этих людях, вспомню о них, как о живых. Трудно, просто невозможно представить их мёртвыми.
Сбор всех танков был в Подлуже. Мы выступили оттуда, когда Большая Медведица только повернулась хвостом к земле, но до утра сделали всего лишь десять километров, дошли до Мала Милча. Это объясняется тем, что в колонне из ста танков—:девять разных марок машин. Колонна идёт тремя эшелонами. В первых двух эшелонах все виды танков— от танкеток до тяжёлых КВ. Только третий эшелон Волкова однотипный— Т-34.
Попель и Васильев со своим резервом движутся в голове полка Болховитинова, первом эшелоне колонны. Мои танки идут позади KB Попеля. Все движутся на уменьшенных дистанциях, так как местность здесь сильно пересечённая, а дорога тянется вдоль ручья в узкой лощине. Это настоящее дефиле, и оно очень выгодно для засады противника. Перед маршем Попель предупреждал нас об этом, требовал, чтобы все были особенно внимательны.
Слева звонко ударила по нас немецкая батарея, гнусавым голоском повторила батарея справа. Гребни укрывали нас от снарядов. Но только я подумал: Если ударят спереди, получится ералаш,— как и спереди ударила залпом немецкая батарея. Из идущего впереди KB Попеля в двух местах посыпались искры. Не пробьёт!— подумал я.— Но что будет с моим танком, если Попель сойдёт в сторону от дороги!
Попель не свернул. Прибавляя газ, всё больше и больше набирая скорость, его танк оставил далеко за собой танк Васильева.
Васильев остановился, и я услышал, как он приказал Волкову скорей развернуться и идти в атаку на село.
Но ждать нельзя. Раньше, чем Волков, идущий в третьем эшелоне, атакует, половина колонны, втянувшаяся в дефиле, будет закупорена в нём. Первые два эшелона уже не могут развернуться в атаку. Попель сразу понял, чем это грозит нам. Вот почему он один устремился в атаку на батарею, которая пропустила нашу головную походную заставу и только после этого открыла огонь вдоль лощины.
Если он сумеет привлечь на себя весь огонь этой батареи и потом уничтожит её, колонна проскочит это проклятое место и у самого села, там, откуда стреляет батарея, развернётся в атаку.
Всё это стало ясно мне, как только я увидел, что Попель пошёл в атаку.
По звуку выстрелов похоже, что бьют 45-миллиметровые противотанковые пушки.
Пробьют KB или не пробьют, пока он их увидит?— подумал я. Снаряды попелевской пушки стали рваться в кустарнике у дороги, и я радостно воскликнул;
—Увидел!
Никитин почти сейчас же закричал:
—На пушку наехал!
Нырнув в кустарник, танк Попеля задрал нос кверху и опять опустился, как бы преодолевая препятствие.
—Справа вторая!— доложил Никитин.
KB Попеля уже поворачивал туда свой нос. Пушка в упор выстрелила в него и в то же мгновение скрылась под гусеницами танка. Слева— ещё две пушки. Один их снаряд пробил бы мой танк через оба борта, но против KB они, бессильны— только искры высекают из его башни. Мне все-таки хочется ему помочь— не успеваю: KB разворачивается большим радиусом и душит одну за другой обе неистово тявкающие пушки. Теперь у меня только одно желание— как можно скорее вырваться из этого проклятого дефиле. За мной вырывается полк Болховитинова, сразу разворачиваясь в боевой порядок, Я стараюсь нагнать опять ушедший вперёд танк Попеля. Он явно держит курс вправо, к домам, на батарею, перенёсшую огонь по нашим развёртывающимся к атаке танкам.
Над башней показываются Попель и его заряжающий— начальник особого отдела корпуса.
Оба весёлые, что-то кричат друг другу, показывая вправо. Оглянувшись назад, Попель качает головой, видимо, удивлённый, что колонна только развёртывается к атаке, и выбрасывает сигнал Вперёд, показывая на село. Немецкая батарея, стрелявшая с правой стороны села, переносит огонь на приближающиеся к ней танки. По лязгающему звуку выстрела узнаю 75-миллиметровую противотанковую пушку. Я тороплюсь убраться с открытого места к домам, чтобы, прикрываясь ими, подойти к батарее.
Танк Попеля, далеко оторвавшись от других, тоже держит курс туда. Он уже выстрелил по батарее. Ага! вот где она! Снаряд разрывается в садике, я навожу туда свою пушку и вдруг на улице, напротив себя, вижу не меньше роты немецких танков. Они идут между мной и танком Попеля, заходя ему в хвост. Открываю огонь из обоих своих танков. Немцы в панике не замечают, кто ведёт огонь, их танки отползают в глубь села. Продолжаю вести по ним огонь.
—Комиссар горит!— кричит Никитин.
Оглядываюсь. Танк Попеля стоит, корма его окутана всё разрастающимися клубами дыма. По нему почти в упор бьёт батарея орудий.
Опоздали! Прикроем огнём!— думаю я и, оставив в покое отходящие в глубь села немецкие танки, открываю огонь по батарее из одного своего танка, а второй посылаю к Попелю. Но KB Васильева опередил нас. Он промелькнул огородами за строениями в той стороне, откуда вела огонь немецкая батарея. Она вдруг затихла, и KB, вынырнув из-за дома, подошёл к горящему танку Попеля.
Поспешив туда, мы увидели, что Попель и на этот раз обманул немцев. У его танка была подбита только гусеница, горел не танк, а дымовая шашка на корме.
Васильев отдал Попелю свой танк, а сам пересел в подошедший штабной КВ. Соединившись в одну группу, мы нагнали свои боевые порядки за селом Мала Милча.
Здесь наша атака захлебнулась. Слева, с опушки леса, и справа, из села Пелча, немецкие танки вели такой частый пушечный огонь, что, казалось, это стреляют пулемёты пушечного калибра. Судя по силе огня и по массовому продвижению танков на окраинах Пелчи, перед нами было не меньше танковой дивизии противника.
—Вот тебе и без снарядов, вот тебе и без горючего...— сказал Попель Васильеву, когда, попав под сильный перекрёстный огонь, мы отошли за крайнюю хату села.
—Да!— ответил Васильев.— И кажется, что это сверх четырёхсот! . .
—И всё-таки приказ фронта должен быть выполнен!— сказал Попель.
—Будет выполнен,— ответил Васильев.
Попель приказывает: Новикову остаться на южной окраине села и собрать подходящие с марша танки в резерв командира отряда, а Болховитинову со всеми танками, которые имеются здесь, атаковать Пелчу.
—Медлить нельзя!— говорит Попель.— Надо опередить их,— и он показывает на север.
И без бинокля хорошо видно, как по шоссе с запада на восток движется танковая колонна немцев.
—Понятно, товарищ бригадный комиссар, готов в атаку,— говорит Болховитинов.
—Желаю удачи, товарищи!— говорит Попель, обращаясь к Васильеву и Болховитинову.— Ищите её впереди! Назад возврата нам уж нет,— и он, вскакивая на свой танк, отдаёт механику-водителю старшине Коровкину команду: Вперёд.
Его KB, недовольно фыркнув мотором, взял курс налево сорок пять градусов, на опушку леса, откуда немцы вели бешеный огонь.
Механик Коровкин, легко маневрируя по курсу, удачно выбирает укрытия и своим дерзким и безостановочным продвижением вперёд всё больше и больше привлекает на себя огонь противника. Мой танк, как связной, идёт за КВ. Уже не один десяток снарядов высекли из танка Попеля огонь, а он всё мчится к лесу.
Под впечатлением этого неудержимого движения KB я забываю про опасность для моей тонкостенной машины, которая вырастаетскаждым шагом приближения к противнику. Но её, эту опасность, не забывает мой механик. Гадючка ведёт наш танк у самой кормы неуязвимого КВ.
Теперь я понял намерение Попеля. Он хочет отрезать отход немецких танков к Пелче, зажать их между лесом и нашими танками, идущими правее.
Поздно поняли это немцы. Убедившись в своём бессилии остановить мчащийся на них тяжёлый советский танк, они попытались прошмыгнуть опушкой леса к селу. Тогда заговорила пушка Попеля, а с ней и моя. Первый танк, пытавшийся прошмыгнуть опушкой леса, вспыхнул и весь окутался пламенем. Второго постигла та же участь. Остальные, повернув обратно, уходят куда-то в лес. В просеку,—
догадываюсь я.
Впереди вижу бегущих за кустами немцев и вспышки, после которых с левого борта KB сыплются искры.
—Батарея слева,— ориентирует меня Никитин.
Я стреляю в ближайший куст. Не задерживаясь, перевожу прицел на другой подозрительный куст, но пушечный огонь туда уже не нужен. KB Попеля громадой своего тела закрывает этот куст от моего прицела, подминает его под себя. В сторону зайцами выпрыгивают три немца. Двое из них поднимают кверху руки, а третий, нагнувшись, возится с круглой противотанковой миной. Над ней струится дымок.
На корму забросит,— думаю я и вижу уже движение немца в сторону медленно развёртывающегося КВ.
Не успеваю я выстрелить из пулемёта, как из просеки в борт KB ударяет снаряд, высекая искры, второй разрывается перед немцем, уже шагнувшим с миной в руках к корме танка Попеля. Запнувшись, немец оседает на землю с миной в руках у самого носа моего танка, которого Гадючка притормозил, чтобы не врезаться в корму КВ.
—Вправо вперёд, скорей!..— командую я Гадючке.
Мой лёгкий танк крутится волчком. Раздавшийся сзади взрыв подбрасывает кверху корму и кидает танк вперёд. Я ударяюсь затылком о рацию.
Когда в голове прояснилось и я высунулся из башни, меня осыпал земляной дождь. У куста, где стояли с поднятыми кверху руками немецкие артиллеристы, дымилась большая воронка. От мины, в руках у немца разорвалась,— догадался я.
Вновь выстрелившая пушка KB заставила меня повернуться в её сторону. Справа, между деревьями просеки, горел уже третий немецкий танк. Попель, не знавший, что угрожало его танку, не видевший, что произошло позади, бил теперь по четвёртому немецкому танку, уходившему в глубь просеки. После выстрела его пушки отвалилось подрубленное снарядом стройное деревцо. В образовавшейся прогалине забелел крест на борту остановившегося против нас немецкого .танка. В этот же момент я увидел пушку другого немецкого танка, высовывающуюся из-за куста.
Четыре выстрела прогремело одновременно. В горячке я сделал ещё два и, высунувшись из люка, был поражён непривычным видом башни КВ. Попель, тоже высунувшись из люка, смеясь, показывал что-то своему башнёру. Я подъехал вплотную к попелевскому танку.
—Вот, чёрт возьми, ствол со снарядом улетел!— сказал Попель.
Повернувшаяся ко мне башня зияла дырой, и я понял, что ствол пушки отбит у самого основания.
Больше на опушке леса немцев не видно было и не слышно, но справа от нас всё чаще и чаще раздавались выстрелы танковых пушек. Там невдалеке по полю штабные КВ.Васильева вели за собой в атаку на Пелчу боевой порядок наших танков.
Когда мы вернулись в Мала Милчу, сюда уже подтянулись все отставшие на марше танки и пехотинцы, среди которых я увидел и чубатого старшину Ворона с его полком, и безмашинного танкиста Удалова, и колхозников-добровольцев Мусия и Игната. Мусия— уже в танкистской кожаной куртке, подпоясанной патронташем, но он всё еще не расстаётся со своей фетровой шляпой, которой издали помахал мне.
Где-то в селе был штаб Васильева, но где— никто не знал. Всем командовали начальник политотдела Новиков и начальник штаба болховитинского полка Сытник.
Фактически Сытник уже несколько дней выполняет обязанности самоустранившегося, растерявшегося начальника штаба. Эта должность перешла к нему сама собой. Образовалось пустое место, заполнить надо было немедленно, требовала обстановка, и майор Сытник сделал это, не ожидая приказа. Вероятно, ещё много новых людей выдвинется вот так же— из вторых рядов в первые. Что это за люди? Я не думаю, чтобы они родились для войны, как говорят иногда, просто эти люди с непреклонной верой в успех выполняют свой долг.
Мы застали Сытника и Новикова вместе. Оба стояли на клуне, наблюдая за опушкой леса западнее Белька Милча, откуда начала бить по селу батарея немецких полковых пушек.
—Не везёт мне сегодня: два танка из-под меня немчура выбила,— сказал Попель, выслушав доклад Сытника.— Давайте мне тридцатьчетверку, да заткнём им там глотку,— он кивнул головой в ту сторону, откуда била немецкая батарея.
Через несколько минут в лес ушёл полк старшины Ворона, команду над которым принял Новиков. Полк атаковал батарею из глубины леса. По ракетному сигналу Новикова Атакую Попель вскочил на новую тридцатьчетверку.
Что произошло потом, я и сейчас ещё не совсем ясно представляю. Когда, следуя за кормой попелевского танка, мы достигли опушки леса, я увидел .дядька Мусия. Он обнимал ствол немецкой пушки и кричал, подзывая к себе бойцов:
—Повернём их, хлопцы, мордою до нимчуры, та может воны лучше послужат!
Рядом Ворон с несколькими бойцами поворачивал вторую пушку. Никто не обращал внимания на то, что какая-то другая немецкая батарея уже перенесла на нас огонь.
—О, товарищи, да тут снарядов на два дня пальбы хватит!— закричал Попель со своей башни.— Новиков! Новиков!— позвал он.— Будешь здесь главным пушкарём. Здесь твой противотанковый узел. Подави стреляющую батарею, а потом крои по танкам наступающим и отступающим. Место важное, смотри же, не пропусти немцев к нам в тыл!
Когда Попель приказал мне мчаться в Пелчу, к Васильеву, сказать, что он сейчас возьмёт танки резерва и придёт к нему на помощь, у всех немецких орудий стояли уже наши наводчики. Среди них были председатель дивизионного трибунала, начальник особого отдела, прокурор дивизии. Старшина Ворон со своим полком занимал оборону вокруг батареи.
Вспомнишь растерянно выглядывавшего из танка начальника штаба дивизии, в поисках которого вечно мечутся связные, начальника дивизионной разведки, который никогда ничего не знает, что делается вокруг нас, и подумаешь: откуда такие жалкие курицы в стае орлов!
Успех, сопутствовавший нам всю первую половину дня, во второй половине его изменил нам. Остатки полков Болховитинова и Волкова во главе с Васильевым, вытеснившие было немцев из Пелчи на север, попали под фланговый удар немецких танков, наступавших со стороны Буды несколькими эшелонами, пошли в контратаку и понесли в ней очень тяжёлые потери. К вечеру Васильев стянул на опушку леса все уцелевшие танки. Сюда же подошёл с резервом и Попель.
Я посматриваю на Попеля и Васильева. Есть ли какая-нибудь опасность того, что наш план не будет выполнен? Это вопрос жизни или смерти всего отряда. Несмотря на тяжёлую неудачу, постигшую нас, на их лицах не видно и тени беспокойства. Мне кажется только, что Васильев выглядит как-то торжественнее, а Попель более сосредоточен, чем обычно. Они подготавливают последнюю, решительную атаку.
Танки выстроены в боевой порядок, а за ними в глубине опушки— пехота. Мы ждём, когда слева, из Буд, пойдутнанас по чистому полю немецкие танки, чтобы одним быстрым ударом на открытом месте разгромить их и вырваться из сжавшегося кольца на маршрут намеченного рейда. Солнце уже склоняется к закату, а немцы всё медлят. В эти минуты томительного ожидания узнаем о гибели Волкова. Он убит случайным снарядом во время рекогносцировки, когда с биноклем у глаз наблюдал за перегруппировкой немцев. Это печальное известие делает ожидание боя еще более тягостным. Наконец, с северной стороны, из-за Пелчи, доносится оглушительный орудийный гул, и ему откликается такой же гул с юга. Перед нашей опушкой земля поднимается в воздух, падает, и в лучах заходящего солнца кажется, что это с неба падают кровавые потоки.
—По пустому месту бьют, для страха!— ободряет меня Никитин.
Нет, это не для страха, это заградительный огонь против нашей атаки. Вон под прикрытием его с обеих сторон вышли немецкие танки. Немецкая артиллерия переносит огонь в глубь леса.
—Вот она, последняя и решительная,— с торжественностью говорит Васильев, взбираясь на танк, и даёт сигнал: Сбор командиров— ко мне.
Не знаю, кажется ли мне это сейчас, когда страшное совершилось, или действительно мое сердце тогда сжалось в тоскливом предчувствии его.
—Николай Кириллович,— впервые при мне Васильев назвал Попеля по имени и отчеству,— хочу не только задачу поставить, хочу говорить с теми, кто, может быть, не вернётся.
—Говорите,— тихо сказал Попель, и я, услышав в его голосе необычную интонацию, подумал: Как хорошо, что все мы всем своим существом понимаем друг друга!
От дальних машин к группе, обступившей танк комдива, спешат и танкисты и пехотинцы. Стройная фигура Васильева, затянутая в чёрную кожаную форму танкиста, точно срастается с башней. С флажками в руке, простёртой к угрюм о несущейся на нас лаве немецких танков, с головой, устремлённой вперёд, точно всматривающейся во врага, озарённый последними лучами солнца,— таким я буду помнить его всю жизнь.
—Танкисты!— раздаётся его сильный и ровный голос.— Смотрите, вот он, враг, который идёт поработить советский народ. Честь отчизны— наша честь. В этот решительный час постоим за неё, как стояли наши отцы. За наше правое дело! Ура тому, кем славится наша жизнь!
—Товарищу Сталину,— подхватывает Попель, оказавшийся уже рядом с Васильевым.
—Ура!— кричим мы снизу.
Эхо нашего могучего ура! катится по ровному полю навстречу наступающему врагу.
Бежим к машинам. Кто-то на бегу кричит:
—Ура нашим командирам!— и снова перекатывается далеко-далеко боевой клич русских людей.
Слышишь ли ты нас, Родина?..
Васильев ведёт в центре боевого порядка три последних КВ. Попель опять на Т-34— где-то на фланге. Наш танк идёт впритирку к корме KB Васильева, который держит курс на запад в обход села Пелча по чистому полю.
Частый огонь противника напоминает дробь барабанов. Я смотрю в перископ и вижу подымающиеся при разрывах и оседающие тучи земли и немецкие танки. Они катятся строгими рядами, ведя за собой пехоту. Куда ни поверну свой перископ, всюду— немецкие танки. Полукольцом с севера и на юг оцепили они нас.
Вперёд! Вперёд!— сигналит комдив, и его машина резко вырывается из строя. Танки летят за ним на предельной скорости. Только тонкостенные Т-28, намеренно отстав, ведут огонь с коротких остановок.
KB Васильева, застывая на миг, бьёт в упор по встречной лавине. Бью и я из-за его кормы и сразу вижу результат первого выстрела. Трудно промахнуться на пятьсот метров.
С башни KB, с его бортов сыплются искры, снаряд за снарядом попадают в него, отскакивают, как горох, от стенки. Один немецкий танк, вырвавшись вперёд, мчится на Васильева. Комдив не тратит на него снаряда, таранит дерзкого носом. С немецкого танка сваливается башня.
Теперь все KB жмутся к Васильеву. Приподымается крышка люка, показывается его голова, взмах флажками— сигнал Вперёд! В то же мгновение пучок ослепительных искр отскакивает от его башни, вслед за ним второй— от левого борта. Танк вздрагивает и замирает. Из полуоткрытого люка свечой вырывается в небо пламя. Не веря перископу, выглядываю из башни и не хочу верить самому себе: KB весь в огне. Из люков никто не показывается. Жду С замершим сердцем: вот-вот сейчас покажется голова Васильева. Нет, не показывается. Ясно, всё кончено, и всё-таки я не верю этому. Вспыхивает ещё один КВ. Да что это это? Почему вдруг они горят? Отворачиваю перископ в сторону от танка Васильева. На высотке у села видны длинноствольные пушки. Зенитки!— мелькает догадка.— Вот кто только мог пробить KB!
Припадаю к прицелу... В глаза ударяет пламя, в голове звенит, звенит. Не могу сдвинуться с места. Почему вдруг моё тело стало таким тяжёлым?
Кто-то тянет меня вверх, на воздух, потом волочит по земле... С трудом поднимаю веки. Я— в окопе, голова лежит на чьём-то теле. Скашиваю глаза: на засыпанном землёй лице дико торчат очки с одним треснувшим стёклышком. Профессор!— вспоминаю.
Где-то сзади над головой непереносимо громко, раз за разом, стреляют пушки, каждый выстрел отзывается в теле страшной, глухой болью, слышатся чьи-то знакомые голоса.
—Жив!— говорит Никитин.
Васильев жив!— думаю я и окончательно прихожу в себя. Вижу старшину Ворона, перевязывающего своё залитое кровью лицо. Догадываюсь, что нахожусь на батарее Новикова. Подоткнув бинты, Ворон припадает к рукоятке танкового пулемёта и по кому-то стреляет короткими очередями.
Через окоп быстро перескакивают одиночные бойцы, кругом часто рвутся снаряды, и где-то внизу ревут и визжат моторы. Неужели немецкие танки!— думаю я и стараюсь поднять голову, выглянуть из окопа.
Недалеко в сизой тени вечернего леса горит немецкий танк, подальше, в стороне, горят ещё четыре танка. Сквозь грохот выстрелов и разрывов слышу команду Новикова:
Каждому орудию вести огонь за батарею! Прямой наводкой! По фашистской нечисти, огонь!— и огонь батареи сливался в один сплошной гул.
Но где же Никитин? Я ведь слышал его голос. Где же Васильев?— думаю. Оказывается, Никитин рядом со мной, в окопе.
—Живы?— улыбается он.
Уже потом я узнал, что после гибели Васильева наши танки, продолжая вести неравный бой, загнали немцев обратно в лес к Будам и в Пелчу. Но от выполнения дальнейшей задачи пришлось отказаться: слишком мало осталось у нас танков. Собрав безмашинных танкистов и пехоту, Попель отвёл их в лес под прикрытие батареи Новикова. С ними и пошли Никитин и Гадючка, вынося меня с поля боя. По пути их застигнул артналёт, и они укрылись в окопе Ворона.
Вой моторов становится всё ближе. Никитин и Гадючка, не говоря ни слова, подхватывают меня вдруг под руки и волокут в лес.
Сильная встряска и на этот раз подействовала на меня оживляюще. Почувствовав, что ноги мои твёрдо упираются в землю, я вырвался и побежал самостоятельно. Навстречу нам промчалось несколько средних и лёгких танков, посланных Попелем на помощь Новикову, отбивавшему уже вторую атаку немецких танков,
На восточной опушке леса мы увидели много людей нашего отряда. Они толпились в пяти разных местах и почему-то выкрикивали свои звания и фамилии. Посредине на пне сидел Попель, а рядом стоял майор Сытник и что-то докладывал ему. Узнав, что это идет формирование пяти рот из уцелевших бсзмашинных танкистов и остатков мотопехоты, мы пошли в роту, в которой увидали своих старых знакомых.
После переклички Попель подсчитал силы. В отряде осталось тысяча семьсот пятьдесят человек, вооружённых кто чем, от гранаты до танкового пулемёта, около полсотни раненых и пятнадцать танков.
Я услышал интересный разговор Попеля со своим безмашинным механиком Коровкиным.
—Товарищ бригадный комиссар, как же мы теперь воевать будем?— спросил механик. Попель сразу понял его.
—Так же, как воевали на машинах, поэкипажно,— сказал он.
Видно, не один Коровкин боялся, что в пешем строю экипажи перемешаются, неразлучные дружки-товарищи окажутся в разных подразделениях. Ответ Попеля мигом облетел всех.
—Вот это хорошо, что поэкипажно!— обрадованно заговорили танкисты.
—Значит, я опять впереди?— спросил Коровкин.
—Конечно, будешь протаптывать дорогу,— улыбнулся Попель.
В сумерках Попель повёл нас лесом на село Птыча, чтобы воспользоваться мостом для переправы через реку
Икву на Старо-Носовицу. Кажется, он намеревается прорываться через иквянские болота, на восток.
Я, как командир взвода первой роты, получил задачу идти в головном походном охранении. Уже было темно, когда я вывел свой взвод из лесу на окраину села Перчин, где у первого дома стоял наш танк Т-34, за которым колонной по обочине улицы стояли другие танки.
Мы решили, что это наши танки, отбившие атаку на батарею и успевшие уже опередить нас.
Танки стояли с работавшими моторами. В башнях первых двух машин я никого не увидел, а в башне третьей кто-то был. Я окликнул его. В ответ послышалось тревожное:
—Вас, вас?
—Вот тебе квас!— крикнул шедший рядом со мной Никитин и выстрелил из нагана в маячившего над башней.
Только теперь я увидел, что стою у немецкого танка Т-4.
—Назад, в лес!— крикнул я своему взводу, безмятежно шагавшему по другой стороне улицы, и, опрометью кинувшись назад за Никитиным, на ходу выстрелил в черневший отверстием люк водителя второго танка, стоявшего рядом с нашим разбитым Т-34.
Вот что значит не выслать головного дозора!
Моя небрежность могла дорого обойтись уже вышедшему на опушку леса отряду.
Когда я доложил Попелю, шедшему во главе первой роты, что в селе колонна немецких танков, он отдал команду: Назад!
Так как дорога на Птычу была нам отрезана, Попель решил увести людей и танки поглубже в лес, чтобы отсидеться день и разведать, где можно следующей ночью прорвать окружение и форсировать Икву.
Завести отряд в глубь леса взялся ушедший с нами из Белька Милчи крестьянин, местный молодой чех, который не захотел оставаться с немцами.
—Заведёшь, хлопче, нас туда, куда Макар чертей пастись не загонит?— спросил его Попель, всё ещё не разучившийся шутить.
—Заведу!— сказал чех, и он повёл нас незаметной лесной тропой, знакомой только ему да его отцу-старику, как он заверил Попеля.
Всю ночь на 2 июля мы шли в кромешной темноте, спотыкаясь и падая на завалах бурелома, проваливаясь в ямы с жидкой грязью, натыкаясь на ветвистые и цепкие сучья векового береста или бука. Только в голове колонны попеременно, то у проводника, то у Попеля, несмело светил в землю один ручной фонарик. Мы шли за ними, точно слепые, и всякий раз, когда они останавливались, останавливались и мы, плотно сбиваясь друг к другу.
Сначала дорога шла в гору, а потом всё вниз и вниз.
—Вот это дорожка!— часто раздавался довольный голос Попеля.
—Черти— и то лучшей в ад ходят!— поддерживал его Сытник.
Утром наш спуск закончился. Мы пришли в большой и глубокий лесной овраг с огромными деревьями, закрывавшими от нас дневной свет.
Несмотря на то, что на переход была затрачена вся ночь, танковый спидометр показал, что мы прошли всего лишь около четырёх километров.
День в отряде начался открытым партийным собранием возле танков. Среди собравшихся не было полковника Васильева, полкового комиссара Немцева, старшего батальонного комиссара Новикова, подполковника Болховитинова, подполковника Волкова и много других, погибших только вчера. Посланные Попелем разведчики, вернувшись с поля боя, доложили, что они нашли сгоревший танк Васильева с отбитым боком башни, но тела полковника не обнаружили, так же как и тела Болховитинова, танк которого тоже сгорел. Только Новиков найден на своей бессмертной батарее. Он погиб вместе с пушкой под сгоревшим немецким танком.
Попель сделал нам краткую информацию об обстановке. Отряду не удалось прорваться дальше в тыл врага, чтобы рейдом по его коммуникациям выйти на соединение со своими войсками, но всё же приказ фронта выполнен. В боях с нами немцы потеряли больше четырёхсот танков, и, кроме того, мы сковали, оттянули на себя три их танковые дивизии. Мы помешали главным силам танковой армии Клейста выполнить план. Молния у Клейста не получилась. Благодаря стойкости нашего отряда Красная Армия сумела, маневрируя, занять новые выгодные рубежи обороны. Теперь важнейшая задача нашей парторганизации состоит в том, чтобы дивизия, продолжая действия в тылу врага,
свято следовала традициям полковника Васильева, не теряла облика воинской части. Выходя из окружения, мы должны нанести противнику возможно более чувствительные потери.
—По данным местных жителей, позади нас аэродром. Вот для начала и ставлю отряду задачу— разгромить этот аэродром, а вы, коммунисты и комсомольцы, должны обеспечить в массе бойцов выполнение этого приказа,— закончил Попель свою информацию.
Собрание партийной организации дивизии решило: обязать коммунистов и комсомольцев строго следить за дисциплиной в отряде; помочь командиру собрать отставших одиночек и раненых, а также оружие и боеприпасы с поля боя; выделить людей для разведки по направлению рейда отряда; в каждой роте создать расчётный запас проволоки и плетёные носилки для перетаскивания через воду и болота раненых, а также не умеющих плавать.
Вторым вопросом был приём в партию и комсомол. Собрание бурно аплодировало каждому поручителю, когда он рассказывал о славных боевых делах рекомендуемого им. Мы приняли в партию и комсомол двадцать шесть отличившихся в боях бойцов и командиров.
После окончания партийного собрания я удивился, увидев одиноко сидящего в стороне от всех начальника разведки дивизии. Уже несколько дней я не встречал его и ничего не слышал о нём. Вспомнив, что я до сих пор не доложил ему о приказании Васильева представить к награде за разведку колхозника Мусия, я решил сделать это сейчас. Выслушав мой доклад, он посмотрел на меня удивлёнными, непонимающими глазами.
—Вы в своём уме? Вспомните, что вы в немецком окружении! Может быть, сейчас придётся и эти награды снимать да забрасывать!— сказал он, со злобой ткнул себя в грудь и вскочил.
Я отправился к Попелю, чтобы доложить о происшедшем. Начальник разведки опередил меня.
—Товарищ бригадный комиссар!— обратился он к Попелю.— Насколько я понимаю в войне, мы разбиты и сегодня в западне. В наши планы я больше не верю. Считаю своим долгом честно освободить вас от лишнего рта...
—На этот поступок вы давно подавали надежды,— сказал Попель.— Ну, что ж, идите к прокурору и заявите ему...— и он оборвал на этом разговор.
Начальник разведки ушёл. Его провожали мрачными взглядами командиры, слышавшие этот разговор. Спустя несколько минут из-за танков, у которых майор Сытник сжигал штабные документы, донёсся пистолетный выстрел.
Майор Сытник назначен начальником штаба нашего отряда, вместо полковника, уже официально отстранённого от должности за бездеятельность и растерянность. Эта смена произошла так, что её никто и не заметил. Сытник торопится закончить до ночи подготовку к боевой дороге. Четверо тяжело раненных, которых нельзя взять с собой, перенесены в Велька Милчу к старику-чеху в подполье. Танки, оставшиеся без капли горючего, поставлены в ряд, как в парке. Пулемёты с них сняты, взяты на вооружение отряда, орудийные затворы разобраны и закопаны в землю. Моторы танков приведены в негодность. В ротах плетут из лозы носилки и волокуши. Надо и мне готовиться, больше писать некогда. Неужели точка, которую я сейчас поставил, будет последней? Ну, что ж, не один же я веду дневник!
2 июля отряд выступил с наступлением темноты. Наша рота под командой майора Сытника шла головной. За ней гаоэшелонно на сближенных дистанциях шли остальные четыре роты отряда. Головная и тыловая роты были усиленно вооружены и освобождены от всего, что могло помешать вести бой. Раненых несли бойцы второй и третьей рот.
Впереди меня шли Попель и Сытник, прислушиваясь и настороженно вглядываясь во тьму, поглотившую головное походное охранение. Оттуда не доносилось ни одного звука. Немцы и не подозревали, что мы ушли из леса. Отряд был уже далеко, а они упорно и методично обстреливали лес. Иногда в отсвете далёкой орудийной зарницы сбоку на гребне мелькал силуэт неосторожного бокового дозорного, и снова нас покрывала непроглядная тьма. Дыхание сотен людей сливалось в одно. Казалось, что по лощине движется укрытое ночью громадное безъязыкое существо.
Вначале нашим проводником был молодой чех из Велька Милча. На окраине Туркович Попель нашёл нового проводника— поляка. Он долго подозрительно косился на нас и уверял, что иквинское болото не пройдёшь: Тамечко едка пучина, но когда удостоверился, что перед ним не переодетые немцы, а Красная Армия, с радостью согласился провести нас к Икве болотными тропами севернее села Птыча.
Часа два мы ползли в болотистой воде, пугая предательски громко крякавших домашних уток и гусей, проваливаясь в трясины, вытягивая друг друга из них.
Каждое отделение тянуло за собой волокушу с одним раненым. Наконец, совсем уже выбившись из сил, мы натолкнулись на сухой островок. Он был покрыт густым, в рост человека осинником и примыкал к самой реке.
Первыми поплыли лучшие пловцы, потянув за собой на восточный берег проволоку. Конец её на обеих сторонах реки был закреплён за кусты. Сделав из волокуш и носилок подобие маленьких паромчиков, мы стали переправлять через реку раненых, а потом таким же путём всех не умеющих плавать.
Как ни торопил бойцов Попель, а всё же рассвет застал нас на переправе и выдал немцам. Появились вражеские самолёты. Они начали штурмовку, обнаружив нас с первого захода. К нашему счастью, пошёл густой дождь. Но всё же мой взвод понёс потери. На холмике среди болота мы похоронили старого солдата, колхозника-добровольца Мусия.
Не успел ещё затихнуть гул самолётов, как наше прикрытие со стороны села подало тревожный сигнал: Танки противника. Майор Сытник, забрав первую роту, бегом повёл её на помощь прикрытию. Из лесу, куда по болоту бежал мой взвод, навстречу нам раздались орудийные выстрелы. Мы залегли в болотной осоке. Я недоумевал, почему снаряды рвались далеко за нами. Стал прислушиваться к стрельбе. Только я подумал: Что такое? Это же наши орудия стреляют, как Никитин и Гадючка, лежавшие рядом со мной, почти одновременно радостно воскликнули:
—Наши стреляют!
Да, конечно, наши. Разрывы снарядов блестели среди развернувшихся к атаке немецких бронеавтомобилей, километрах в двух от нас.
Ошибки не может быть,— подумал я и увидел, что мой взвод, состоявший из одних раненых, вскочив, помчался уже к опушке, из которой стреляли орудия.
—Скорее! Наши!— кричали мне бойцы. Я бросился за ними.
На опушке между деревьями бойцы кого-то окружили. Когда они расступились, чтобы дать мне дорогу, я увидел Кривулю. Он весь был в копоти и масле, но я издали узнал его по буйно растрёпанному чубу и сразу с тревогой подумал о колонне, с которой он ушёл.
—Какими судьбами? Что случилось?— спросил я.
—Ничего не случилось,— сказал он и показал на два видневшиеся из-под маскирующих ветвей танка БТ.— Уже готовы! Едва кончили, как видим— кого-то бомбит немецкая авиация, потом эти броневики... Ну, мы и помогли огоньком.
Как всегда, он говорил так, как будто мне должно быть ясно всё с одного слова. Я попросил его рассказать толком, в чём дело.
—Очень просто!— сказал он.
Дело было в том, что два неисправных БТ из полка Болховитинова, шедшие в колонне, едва двигались и заводились только с буксира. Один из них, пройдя мост, заглох и закупорил выход. Пока Кривуля возился с ним, помогая завести, колёсная колонна ушла далеко. Посоветовавшись с экипажами, Кривуля пришёл к выводу, что догнать колонну на одной первой передаче не удастся, придётся двигаться самостоятельно, поэтому и решил: из четырёх неисправных танков сделать два боеспособных. Отъехав в лес, они приступили к работе. Перестановка коробок перемены передач задержала их в лесу до нашего появления.
Майор Сытник, отбив атаку броневиков и мотопехоты, дал Попелю возможность закончить переправу и увести отряд в лес.
—Вот и хорошо!— обрадовался Попель, когда я доложил ему о Кривуле.— Соберите в ротах тяжело раненных и посадите на танки столько, сколько может разместиться на них, и пробивайтесь на Тарнополь. Вывезете раненых и доложите корпусу, что отряд продолжает выполнять новую боевую задачу.
Пока я отбирал раненых, роты выстраивались на поляне. Танкисты становились в ряды поэкипажно. Попель поднялся на штабель брёвен. Ряды вздрогнули, подтянулись ближе к нему.
—Соратники и друзья!— тихо заговорил Попель.— Сегодня мы идём на восток, но вы запомните эти тропы,— завтра мы проложим по ним на запад широкие дороги боевой славы нашего народа! Пусть вечно живёт его вождь товарищ Сталин!
—Ура!!!— тихо, но несмолкаемо долго и грозно несётся над поляной.
—Товарищи!— продолжал Попель, подымая кулак.— И без машин мы останемся грозной силой. Рядом в селе Семидубы— немецкий аэродром. Наша задача разгромить его. Мы будем уничтожать захватчиков всюду, где бы они нам ни попались. За мной, танкисты!— он взмахнул рукой, и его не стало на возвышении, я потерял его из виду среди ротных колонн, которые зашевелились и одна за другой двинулись в лес, ещё не стряхнувший с себя тёмное покрывало ночи.
Наш путь— в другую сторону. Раненые уже разместились на танках— по двенадцать-пятнадцать человек на машину. Тех, которые сами не могут держаться, пришлось привязать к броне верёвками. Люди сидят и лежат на броне так тесно, что танка не видно, со стороны, должно быть, не поймёшь, что это за диковинную машину облепило столько людей. Из пассажиров моего танка твёрдо держится на ногах только колхозник Игнат. Он уже переоделся в керзовую куртку Мусия и опоясался его пулемётной лентой. Я поручил Игнату следить, чтобы во время движения кто-нибудь из раненых не свалился с танка. Он ухаживает за ними, как нянька, бегает вокруг машины, одному что-нибудь под голову сунет, другому флягу наполнит водой.
Сейчас мы двинемся в путь— пусть только колонна отряда скроется в лесу.
—Не могу ехать в госпиталь,— говорит раненный в голову старшина Ворон.— Вон с Удаловым пойду воевать . .. Счастливо пробиваться,— и он соскальзывает с танка, бежит за строем. Удалов машет ему рукой.
—Эй, дружок, пристраивайся к моему взводу.
Гадючка, кажется, чувствует себя обиженным, он молча смотрит вслед уходящим. Вот уже и последние. Замыкая колонну, идёт тыловое охранение. Его ведёт пехотинец младший лейтенант, бежавший в атаку за мазаевским батальоном в памятное утро боя за Трытыны.
Моя пятикилометровка с маршрутом на Тарнополь вся разрисована ориентирами: хутор, могила, верба, яр. Игнат в этих местах двадцать лет батрачил, все стежки и межи исходил. Повторив вслух ориентиры, он заключил:
—Добре буде.
Гадючка, который никак не мог примириться, что его танк, облепленный ранеными, потерял вид боевой машины, не утерпел конечно:
—Що це добре?
—Як мышь, прошмыгнём,— пояснил колхозник, не знавший нрав нашего механика.
Этого было достаточно, чтобы Гадючка всю дорогу неизвестно кому доказывал ту совершенно очевидную истину, что танк— это не мышь, особенно БТ-7, мотор которого при выхлопе стреляет, как пушка,— да и вообще чего лазать по ярам, без толку это, если рёв мотора слышен за пять километров.
Два наших танка идут на юг полями и оврагами, укрытые туманом и моросящим дождём, обходя на тихом газу селения, в которых могли быть немцы. В лесу южнее селения Града останавливаемся на днёвку, так как дождь прошёл и небо стало угрожающе расчищаться.
Узкой просекой танки загнаны в лес. На южной опушке стоят наши наблюдатели. Впереди— мостик и село, миновать его нам никак нельзя: слева— река, справа— шоссе, непрерывное движение немецких колонн. Сначала в селе не заметно было немцев, кроме двух солдат, стоявших у моста, но вскоре наблюдатели доложили, что в село въехали автомашины и танки.
Целый день я усердно крутил рукоятку приёмника, надеясь поймать какую-нибудь армейскую рацию, но не услышал в эфире ни одного русского слова. Только под вечер кто-то заговорил в наушниках по-русски с сильным западным акцентом. С первой фразы советы бегут стало ясно, что это немецкая пропаганда, но диктор упомянул район Дубно, и я решил послушать. Диктор с пафосом сообщал, что сегодня южнее Дубно уничтожена до единого человека ранее окружённая дивизия полковника Васильева. Сначала эта информация меня рассмешила, но потом я не выдержал и с досадой повернул выключатель. Положение наше не такое, чтобы спокойно слушать эту бессовестную ложь.
Странно, но только сейчас до моего сознания дошло, что мы находимся на территории, занятой немцами, и что наше задание очень мало похоже на транспортировку раненых, как это представлялось нам ещё утром, когда мы стояли на поляне, провожая взглядом уходившие в лес колонны.
Вернувшись с дежурства на южной опушке леса, Гадючка не находит себе места, как неприкаянный бродит вокруг машины: то заглянет внутрь, то включит свет и посмотрит на приборы, то попробует рычаги, то начнёт замеривать остаток горючего, хотя не раз уже делал это. И всё время качает головой, бормочет под нос. Как будто что-то мучает его, он хочет сказать, но не решается. Это так не похоже на Гадючку. Не понимаю, что с ним происходит. В бою он чувствовал себя, как дома, в самые критические минуты мог острить, язвить, задористо завязывал перепалку с Никитиным и при этом всегда оставлял за собой последнее слово. Но после того как мы остались одни, его узнать нельзя. Неужели запаниковал?
Я замечаю, что Кривуля, который сегодня в дороге уже не раз раздражённо прикрикивал на Гадючку за его скучную воркотню, сейчас тоже удивлённо поглядывает на него. Вот кем я не перестаю восхищаться! В какой бы обстановке мы ни были, всюду оказывается, что Кривуля тут самый необходимый человек. Просто поразительно: он моложе почти всех нас, на вид совсем мальчишка, да и сам, видимо, считает себя мальчишкой, говорит о себе всегда как-то легкомысленно, а в деле многие бывалые солдаты могут у него поучиться. Сколько раз, когда нужен был сметливый ум, сноровка или просто житейская практика, он выручал нас. Так и сейчас. Меня очень беспокоило, что наши раненые, корчившиеся на танках в самых неудобных позах и, должно быть, испытывавшие страшные мучения при тряске, не имеют никакой медицинской помощи. Но только мы остановились в лесу, как смотрю— Кривуля уже занялся ранеными, кого-то разбинтовывает, осматривает рану, и по всему видно, что и в этом деле он не профан, во всяком случае санинструктора-то уж заменит. Ни бинтов, ни йоду у нас нет. Он и слова не сказал об этом. Взял заправочное ведро, нацедил из машины бензину и начал промывать загноившиеся раны. Невольно подумаешь, что ему уже не раз приходилось использовать бензин и заправочное ведро в медицинских целях.
Откуда у него все это, где и когда он успел всего этого набраться? Не может быть, чтобы три месяца финской кампании— единственная практика войны у Кривули— дали ему такое преимущество над нами, воюющими впервые. Беспокойно снуя вокруг машины, Гадючка задел ногой и чуть не опрокинул ведро с бензином. Кривуля не выдерживает:
—Скажи, пожалуйста, какие тебя родимцы мучают сегодня? Брось, надоел уже. Целый день бубнишь чего-то себе под нос. Сядь, успокойся.
Гадючка покорно усаживается на крыло машины, отворачивается от Кривули, продолжающего промывать раны лежащих на танке бойцов. Несколько минут механик обиженно молчит и вдруг вскакивает:
—Извиняюсь, товарищ младший политрук, вот я вам один вопрос задам. Ще на курсах трактористов меня учили: техника решает всё. А где наша техника? Десять дней всего провоевали, а в дивизии осталось два танка, так и из тех же сробили санитарные машины! Может, я чего тут недопонимаю, так разъясните мне, втолкуйте в голову: що теперь с танкистами буде?
Я вижу, все насторожились, раненые подняли головы, ждут, что скажет Кривуля. Хватит ли у нас танков в тылу, чтобы все безмашинные танкисты получили новые машины? А если нехватит— что тогда, как будем воевать дальше без танков?
—Ох, Гадючка, Гадючка, недаром у тебя фамилия такая ядовитая,— говорит Кривуля.
—От самого себя не спрячешься,— волнуется Гадючка.— Як технике привык. Без техники для меня не война, а одно мучение. Нет, лучше бы сложить голову в бою... Чи мы волки, що ховаемся в лесу от дневного света, от живой людины, чи мыши, як каже, товарищ колхозник. И где?— У себя же дома. Тошно подумать...
—Это всё с молока,— смеётся Кривуля.— Кувшинчик лишний хватил, вот тебя от него и разбирает.
После четырёхдневной голодухи сегодня утром на одном хуторе мы не рассчитали вместимости наших желудков и опорожнили все кувшины, вытащенные из погребов сердобольными крестьянками, за что в дороге пришлось расплачиваться неимоверными страданиями при каждом толчке машины.
Из дальнейшего разговора мне становится ясно, что происходит с Гадючкой. Дело не в том, что для Гадючки на войне без техники одно мучение, как он выражается, хотя и в этом много правды, а в том, что когда мы сражались, всё было ясно и просто, всеми нами владел один помысел— выполнить свой долг, и под давлением обстановки, менявшейся каждый час, требовавшей высшего напряжения всех человеческих способностей, некогда было раздумывать, что и отчего, а сейчас эти вопросы встали. Нет, Гадючка не паникует, он просто не может механически принимать происходящее, как свыше данное, независимое от него— это против его существа,— он чувствует себя виновником, и никак не может понять, в чем состоит его вина. Вот что мучает механика. Это мучает всех нас. Кривуля так и понял его. Не отвечая на ядовитый вопрос, что теперь будет с танкистами, он перевёл разговор на тему о том, что в жизни и на войне, как на длинной ниве, всё может случиться, что война застала нас на дороге, из-за угла, а всё-таки под Дубно мы набили Клейсту морду, и крепко набили.
Да, ещё вчера я говорил себе, что, хотя за десять дней войны мы и оказались далеко от границы, результаты боёв утешительны для нас: ведь потери противника под Дубно не менее чем в два раза превосходят наши. Если с такими же результатами идут бои на всех участках фронта, это вскоре коренным образом изменит положение,— думал я. Но вот эти два танка, последние два танка, с которыми мы прячемся в лесу, снова подымают передо мной проклятый вопрос. Они с такой же очевидностью свидетельствуют о тяжести происшедшего, с какой должно быть для моряков, потерпевших кораблекрушение, свидетельствуют о том же выброшенные на пустынный берег обломки их корабля.
*
Под вечер Никитин, вернувшись с наблюдательного поста, привёл с собой девушку, убежавшую из села. От неё мы узнали, что в село вошло пять немецких танков чуть поменьше наших, как она сказала, и что немцы перепились, безобразничают и охальничают. Сначала девушка всхлипывала, прикрывая рукой разорванную на груди кофточку, но не прошло и нескольких минут, как она уже бойко отвечала на наши вопросы и даже кокетничала с Кривулей, который с серьёзным видом убеждал её, что она вовсе не случайно встретила нас здесь, что мы только её и ожидали.
У Кривули тут же возник смелый план, в осуществлении которого эта девушка должна была оказать нам существенную помощь. Надо воспользоваться тем, что немцы пьянствуют, не дожидаясь ночи, внезапным ударом прорваться через село и мимоходом уничтожить немецкие танки. Успех этого плана зависел от того, сумеем ли мы снять часовых, стоящих у моста, раньше, чем они поднимут тревогу. Следовало отвлечь их внимание. Это-то и должна была сделать девушка. Когда Кривуля разъяснил ей, что от неё требуется, и пообещал за это прокатить на танке до следующего села, где живут её родственники, она не только согласилась, но так быстро вошла в предназначенную ей роль, как будто только для того, чтобы сыграть эту роль, она и прибежала к нам в лес. Увлечённая перспективой весёлого приключения с танкистами, она, видимо, забыла о том, что только что вырвалась из рук пьяных немцев.
Мне кажется, что эта девушка совсем ещё не почувствовала того, что происходит. Для неё фашист ещё не страшный враг, несущий смерть и опустошение, а просто пьяный охальник, от которого можно спрятаться в кусты. Больно наблюдать такую наивность, а мне уже не раз приходилось наблюдать её среди наших молодых соотечественников в этом краю, недавно ставшем советским, в этих глухих сёлах и хуторах, пока еще серьёзно не задетых войной.
—Только вот что,— сказал Кривуля, когда механики завели моторы.— Сам погибай, но товарища выручай из беды.
Я понял, что он напомнил экипажам присягу не потому, что боялся как бы они её не забыли, он хотел подбодрить раненых, которым предстояло прорываться, будучи не защищенными от огня противника броней, прикрывавшей экипажи. Единственное, что мы могли сделать, это замаскировать раненых зеленью. Тут экипажи постарались: так замаскировали раненых, что уже в нескольких шагах от танка их не было видно.
Девушка пошла вперёд, неся на спине узел разного тряпья, собранного и связанного Никитиным.
Достигнув окраины села, мы выдвинулись из-за углового дома. Девушка была уже на мосту. То, что мы увидели, заставило нас раскаяться в своей затее. Один из часовых, закинув
автомат за спину, тащил девушку к реке, должно быть под. мост, а другой подталкивал её.
—Скорей, скорей!— взволнованно заторопил меня. Никитин.
Трудно было сдержаться и не скомандовать Гадючке увеличить скорость, что, наверное, встревожило бы часовых. Я уже чуть было не дал команду, но вдруг заметил револьвер, который держал наготове, выглядывая из башни, Никитин, и понял, что самое главное сейчас— меньше шума. Это же натолкнуло меня на мысль использовать для снятия часовых не пулемёт, как мы думали раньше, а наган.
Занятые девушкой, немцы не обратили внимания на то„ что наши танки были замаскированы довольно странно.
Когда мы въезжали на мост, девушка, вырвавшись из рук немца, кинулась нам навстречу. Ни я, ни Никитин не утерпели— высунулись из башни. Немец, преследовавший девушку, перехватил её у самого носа танка. Мы выстрелили одновременно. Я выстрелил в того, который схватил девушку, а Никитин во второго, стоявшего у перил моста и скалившего зубы. Оба немца свалились, кажется, замертво. Никитин, как на крыльях, вылетел из башни, схватил присевшую от испуга девушку и вскинул её на корму, к раненым. Назад, в башню, он вскочил счастливый, улыбающийся, сплюнул на ладони и крикнул:
—Ну, пройдемся, родные, с огоньком!
—С огоньком, с огоньком!— обрадовался Гадючка, который, как только мы выехали из лесу, сразу повеселел.
Наши револьверные выстрелы, слабо прозвучавшие в рёве моторов, никого не встревожили. У ближнего дома стояла грузовая машина. Немецкий солдат потрошил возле неё курицу. Сосредоточенно занятый этим делом, он даже не глянул в нашу сторону, что до глубины души возмутило Гадючку. Скомандовав скорость, я навёл пушку вправо, но в цель навести не успел: Гадючка, рывком прибавив газу, развернул танк и раздавил куроеда вместе с его машиной.
Танк Кривули шёл рядом с моим. Правая сторона улицы— моя, левая— его: таков был уговор. Но так как все пять немецких танков стояли на одной стороне улицы, на правой, нам пришлось поделить их. Немецкие танкисты высыпали из домов, когда один танк уже горел ярким пламенем. Спасаясь от нашего пулемётного огня, они кинулись за дома, в сады и огороды.
Надо было скорее выбираться из села, но пришлось задержаться с последним танком. Он почему-то упорно не загорался, а Кривуля хотел добить его во что бы то ни стало. Наконец, мы покончили с ним и помчались дальше на юг, под спасательный покров наступавшей ночи.
Игнат, сидя на крыле моей передней машины, все время вертел головой. Не забыл ли он намеченные нами по маршруту ориентиры? Оказалось, что ориентиры он помнит отлично, а головой вертит оттого, что вокруг поля, на которых он ещё не так давно батрачил у панов.
—Праворуч! Ливоруч!— уверенно командует он на перекрёстках дорог.
В своей мягкой фетровой шляпе, так выгоревшей, что уже не поймешь, какого она была цвета, в керзовой танкистской куртке, опоясанный и перехваченный крест-накрест пулемётной лентой, он напоминает нам партизан времён гражданской войны, каких мы видели в кино и на картинах. Меня забавляет отношение к нему Гадючки, для которого присутствие на танке человека не в военной форме кажется совершенно недопустимым нарушением порядка. Со своего сидения Гадючке не видно крыла танка, но он ни на минуту не может забыть, что на этом крыле восседает живописная фигура Игната.
—Ну, як там наш дядько, не свалился ще в кювет?— то и дело спрашивает он по переговорному устройству меня или Никитина.
Хотя Игнат уже около недели воюет с нами, был уже и в разведке и в бою, Гадючка ни разу ещё не назвал его товарищ боец, всё— дядько или, это уж как поощрение, товарищ доброволец.
До Игната эти тонкости не доходят. Фетровая шляпа нисколько не мешает ему чувствовать себя старым солдатом, который уже не первый раз воюет с германом. Одно только плохо— не отвык ещё он при каждой встрече, кто бы к нему ни обратился, снимать шляпу и низко, чуть не до земли, кланяться— сказывается долгая жизнь в панской неволе, и это действует на всех нас неприятно.
Было уже совсем темно, когда мы расстались с девушкой, так нежданно-негаданно пришедшей к нам на помощь. После стрельбы и суматохи, поднятой нами в селе, она долго не могла придти в себя. Приткнувшись на корме среди раненых, девушка сжалась в комочек и испуганно озиралась, как пойманный зверёк. Я с Никитиным, по очереди вылезая из башни, а то и оба сразу, тщетно пытались убедить её, что опасность позади и стрельбы больше не будет. В ответ она только качала головой и разводила руками. Но вот на одном перекрёстке Игнат скомандовал праворуч, и она тотчас вскочила и, прежде чем мы поняли, в чём дело, спрыгнула с танка на повороте, да так ловко, что и Никитин и я почти в один голос воскликнули:— Ну и коза!
Помахав нам рукой, она побежала в сторону огоньков села, которое мы должны были объехать глухим проселком.
*
Опять я усердно кручу рукоятку приёмника, пытаясь поймать хоть одну нашу армейскую волну, чтобы установить, далеко ли от нас ещё линия фронта. Наконец, уже отчаявшись в успехе этого занятия, я услышал в наушниках русский голос, по силе которого определил, что говорящий находится от нас не дальше двадцати километров.
Лев... лев ... я— орел, я— орел, иду в ...— он указывал координаты.
Наши!— подскочив от радости, крикнул Никитин, слушавший во вторые наушники.
—Конечно, наши!— уверенно сказал я, так как знал, что лев— позывной нашего корпуса.
Ведущей рации я не слышал, но по ответам орла понял, что какое-то подразделение танков тоже выходит из окружения. Очевидно, оно было послано кого-то разыскивать, так как орел сообщал, что Васю он не нашел, оставил свои пять коробок и пробивается с боями к Тане, что, вероятно, означало— к Тарнополю.
Нет, хоть позывные рации и наши, но корпус этот не наш,— решил я, дослушав передачу до конца.
Все-таки мы напали на след нашего корпуса. Это был KB резерва корпусной разведки, одиноко стоящий на обочине дороги, не подавая никаких признаков жизни, но во всей своей грозной боевой мощи. В свете зарницы, полыхавшей всю ночь, мы сразу узнали его по высокой башне с лесенкой. Таких машин у нас только две, и обе в корпусной разведке. Трудно было поверить, что экипаж спит в машине, хотя казалось, что это так. Вернее было предположить, что из-за отсутствия горючего экипаж заминировал танк и покинул его. Но, опустив фонарик, я увидел на земле труп танкиста. Неподалеку от него мы обнаружили трупы и остальных членов экипажа и несколько коробок от дымовых шашек. Теперь ясно было, что здесь произошло. Я представляю картину схватки, в которую вступил этот Илья Муромец, прикрывавший отход корпуса, с немецкими танками, наседавшими на него, как моськи на слона. Снаряды немцев оставляли на его броне только вмятины. Я насчитал их больше двух десятков. О действии снарядов KB свидетельствовали четыре разбитых средних немецких танка, стоявшие поодаль от него.
Судя по состоянию трупов, эта схватка произошла два дня назад. Корпусная разведка должна была действовать в арьергарде. Значит, корпус уже где-то далеко.
В боевом отделении KB оказалась толовая мина. Никитин поджег шнур, бросил пару гранат, и мы продолжали путь.
Вскоре я опять услышал орла. Он шёл на новый рубеж. Не имея корпусного кода, я не мог определить, куда он идёт. Понял только, что в Мшанцах немцы, и он разгоняет их. Мысленно поблагодарив орла за такие ценные для нас сведения, я нашёл этот пункт на карте.
Посоветовавшись с Кривулей, мы решили не идти к орлу, а придерживаться своего маршрута, параллельного его движению.
—Пусть этот орёл шумит там, а мы проскочим тишком,— резюмировал наше решение Кривуля.
До нас уже стал доноситься орудийный гул. Часа через три хода мы увидели, что приближающиеся вспышки выстрелов в основном группируются правее и левее нашего направления.
—Ото праворуч блыскае немец у села Чистулув, а ливоруч— у Лозова,— сказал Игнат, когда мы остановились у какого-то холмика, чтобы осмотреться и приготовиться к прорыву через линию фронта.— Возьмём серединкой и яром выскочим до зализницы,— предложил он.
Впереди был небольшой хутор. Мы решили обойти его оврагом, как только появится утренний туман. Гул выстрелов правее и левее нас редел. Оба экипажа, стоя у своих машин, смотрели в сторону Тарнополя, где в черноте ночи мигало что-то светлое, должно быть далекие вспышки огня, бессильные прорезать тьму. Все молчали, точно на каком-то торжестве. Раненые тоже поглядывали с танков вперёд. Кто мог, готовился использовать винтовку или гранату.
Утренняя заря не обманула нашего ожидания. С появлением её на восточной черте горизонта овраг стал наполняться туманом. При заводке танков Гадючка показал всё своё мастерство. Я не думал, что можно так тихо завести мотор БТ-7, как сделал это он. С мокрыми шинелями на выхлопных трубах и затемнёнными стоп-фонарями наши танки осторожно продвигались извилистым оврагом.
Сначала шли мы в густом тумане, и по сторонам ничего не было видно, потом, следуя извилинами оврага, поднялись выше, туман поредел, и в нём смутно вырисовывались вверху над оврагом крыша дома и какая-то вышка. У края оврага замаячила человеческая фигура. На донесшийся к нам вниз оклик Игнат ответил по-немецки: Нейн. Повернувшись ко мне, он тихо сказал:
—То я с нимцами балакал.
Его ответ, конечно, не обманул немцев. По гребню забегали, закричали:
—Хальт! Хальт!
Не отвечая на крики, мы медленно продвигались вперёд, к спасительному повороту оврага. Захлопали винтовочные выстрелы, пронеслась красная, огненная трасса снаряда. Но мы уже снова опускались вниз, в густой туман. Огненная трасса уткнулась в крутой скат. При разрыве снаряда я с радостью подумал: Высоко, не достанут.
Но все-таки этот выстрел подстегнул меня, как кнут.
—Третью, полный газ!— крикнул я Гадючке, забыв, что хотел тихо выйти из оврага, чтобы внезапно с огнём пронестись над немецкими окопами, которые, как я думал, должны быть за хутором.
Машина запрыгала на ухабах и рытвинах оврага. Почти рядом, обгоняя нас, мчался танк Кривули. В рёве моторов я услыхал стук пулемёта и чей-то крик на корме танка. И опять только привычный шум. Машина время от времени отрывается от земли, несётся, оглушая нас своим воем во мгле тумана, до краев заполнявшего овраг. Меня швыряет от стенки к стенке, я упираюсь руками в башню и думаю с мольбою в душе: Только бы в яму не попасть.
В это время раздались крики на корме танка:
—Стой! Стой!
Я понял, что кто-то из раненых свалился за борт. Остановив машину, мы выскочили из неё всем экипажем. Кривуля тоже остановил свой танк, подъехал борт к борту и, развернув башню пушкой назад, приготовился прикрывать нас огнём, хотя дальше кормы машины ничего не мог видеть в тумане.
Подняв упавшего, мы убедились, что он уже мёртвый— пуля пробила ему голову. Среди раненых на танке оказался ещё один убитый и одного слегка задело пулей.
Стрельба затихла. Вокруг незаметно было никаких признаков фронта. Вдруг над нами просвистели один за другим два снаряда.
—Наши бьют!— закричал Кривуля из башни своей машины так громко и радостно, что Никитин схватил меня за руку и мы с ним замерли, не понимая, что произошло.
Смысл его слов дошёл до нас только после того, как мы услышали ленивый оклик:
—Кто идёт? Стоп!
Этот оклик покрыл раскатистый хохот Кривули.
—Вот так Егор вскочил на бугор!— смеялся Кривуля.— Спрашиваешь: Кто идёт, а тут, брат, давно уже проехали.
Все сразу поняли, что мы миновали немецкую передовую линию, и на шутку Кривули ответили дружным, весёлым, из души вырвавшимся смехом.
При повторном оклике, в котором чувствовалось, что человек выполняет только скучную формальность, я, смеясь, спросил:
—Эй, что вы там делаете наверху?
—Как что— оборону держим!— ответил тот. Этот ответ вызвал ещё более дружный взрыв смеха.
—Хороша оборона!— сказал уже со злостью Кривуля, выскочивший из своей башни.
Оставив Кривулю у машин, я поднялся наверх и пошёл с этим бойцом на командный пункт его батальона. Я надеялся там уточнить обстановку— и выяснить, какой дорогой ехать в город, чтобы не наскочить на минное поле.
Командира батальона я застал на склоне высотки сидящим в окопчике глубиной по колено. Он, видимо, боролся с одолевавшим его сном. Остальное батальонное начальство спало в таких же маленьких окопчиках, которых на склоне этой высотки было с десяток.
—А, танкисты! Значит, воевать будем, а то я думал уже откатываться дальше,— обрадовался комбат, увидев меня.
Узнав, что мы пробились с ранеными из-под Дубно и направляемся в Тарнополь, разыскиваем штаб корпуса, он разочарованно махнул рукой:
—Какой тут вам штаб корпуса, когда я, комбат, три дня не знаю, где штаб нашего полка.
На мой вопрос о минных полях, он ответил, усмехнувшись:
—Можете спокойно ехать, никаких мин нет.
Мне не понравился тон этого комбата, и я сказал, что мы могли спокойно проехать его передний край, если бы не пришлось остановиться, чтобы подобрать упавшего с танка,— никто даже не выстрелил.
—Ну и что ж из того?— сказал он.— Сейчас по оврагам заслоны не нужны. Сейчас оврагами ходят только наши, а немец ездит на машинах по дорогам. Его и арканом не затянешь в овраг. Да и при чём тут овраг, когда справа от меня до самой железной дороги ни одного солдата нет. Вчера была там рота, но к вечеру ушла прикрывать шоссе на Проскуров.
Теперь он говорил уже так, точно я был виноват в этом, всё больше возбуждаясь, а закончил неожиданно равнодушной, усталой усмешкой:
—А вы мне говорите о каком-то овражке!
Такое настроение для меня новость. Конечно, если верить комбату, положение его тяжёлое. Всю ночь он слушал, как гудели немецкие машины слева, со стороны Лозовой, а теперь ждет, что вот-вот противник пойдёт в наступление, обойдёт его справа и отрежет от города. Но этой равнодушной усмешки я не могу понять. Под Дубно мы видели людей, поддавшихся чувству страха, растерявшихся, но в общей массе, сражавшейся с непоколебимой стойкостью и упорством, с подлинным величием, вселявшим уверенность даже в робкие души, это были пылинки, которые смахнёшь, чтобы они тебя не запачкали, и забудешь. А это— опаснее, это— ржавчина.
Комбат показал мне приказ, наспех написанный ему кем-то на клочке бумаги: Упорно удерживать рубеж, и с той же окончательно взбесившей меня равнодушной усмешкой сказал:
—А рубеж— четыре километра на батальон при одной пушечке.
—Да, обеспечение слабое, вряд ли удержите без желания и труда,— ответил я и ушел, не попрощавшись.
Всю дорогу до Тарнополя перед глазами, как живой, стоял полковник Васильев, такой, каким он навсегда остался в моей памяти, точно сросшийся с башней танка, с флажком в руке, устремлённый вперёд, к нёсшейся на нас лаве немецких танков. Знал ли он, что в последний раз идёт в контратаку, когда, обращаясь к нам, говорил: Честь отчизны— наша честь? Тем, кто сражался с ним и видел его гибель, напоминать об этом уже больше не придётся.
В Тарнополь мы въехали при восходе солнца и громыхании артиллерийской канонады.
На окраине у шоссе, в садах стояло пять танков, вокруг которых суетились люди. Тут же я увидел ремонтную машину. Только мы обрадовались, узнав, что это танки нашего корпуса, как нас постигло жестокое разочарование. Старшина ремонтной летучки сообщил,, что корпус ещё 29 июня ушёл по дороге на Проскуров, а он оставлен здесь только для того, чтобы собрать застрявшие в городе неисправные танки.
Нам не оставалось ничего больше, как разыскивать штаб армии. Старшина сказал, что какой-то большой штаб находится в деревне под Волочиском, и попросил меня захватить с собой три его танка, которые могут идти своим ходом, сдать их штабу для отправки в ремонт. Я согласился, и мы двинулись через город в сторону Волочиска.
Поток машин, подвод и людей не умещался в узких полуразрушенных улицах, усыпанных черепицей разбитых крыш, прегражденных, как шлагбаумами, телеграфными столбами, с которых свисали оборванные провода. Пожара не видно, но кажется, что горит со всех сторон, в городе полно дыма.
Остановившись на одном из перекрёстков, мы увидели несколько вооружённых всадников, сучивших голыми пятками на неоседланных конях. Всадники рысили по тротуару, обгоняя воинскую колонну. Поверх длиннополых домотканных рубах на них были надеты жилеты,ана головах городские шляпы с мягкими широкими полями.
Игнат замахал им и соскочил с крыла танка. Всадники остановились. Поговорив с ними, Игнат вернулся смущённый.
—То наши хлопцы,— сказал он.
Я понял, что Игната тянет к своим,и ответил, что нам остаётся только поблагодарить его за неоценимую помощь.
—Кличут до себя. Сгуртуем загин, да и в лис,— сказал он, как бы извиняясь.
—О, це я приветствую,— воскликнул Гадючка, высунувшись из своего люка.— Добре, добре, дядько,— иди до партизан.
Прощаясь с экипажем обоих танков и ранеными, Игнат каждому пожал руку. Потом, сняв шляпу, он церемонно отдал всем общий поклон, закинул винтовку за спину и с помощью одного из всадников забрался на круп его коня.
Не знаю, куда они отправились и как они представляют себе партизанскую борьбу с немцами. Но на душе сразу стало так, точно я сбросил тяжёлый камень, висевший на мне после неприятного разговора с комбатом.
Только, повернув за угол, мы выехали на центральную улицу, как двигавшийся по ней бурный поток машин и подвод начал вдруг застывать, взбухать, как будто впереди что-то произошло, запрудило дорогу. Мгновение казалось, что поток сейчас хлынет назад, всё сметая и ломая, но он постепенно затихал в каком-то медленном, непонятном круговороте.
Артиллерийский командир, ехавший на лошади рядом с моим танком, протиснулся вперёд, рискуя быть раздавленным, так как машины съезжались всё плотнее и плотнее, вытесняя мечущихся людей и с мостовой и с тротуаров, выжимая их наверх, заставляя вскакивать на подножки, цепляться за борта. Прежде чем я понял, в чём дело, уже не видно было ни машин, ни грузов, наполнявших их кузова. Всё скрыла тысячная толпа. Она поднялась над потоком машин, замерла, вытянув головы в странной тишине, которую, казалось, не нарушал грохот канонады и взрывов. И вдруг я услышал вырвавшийся из хрипа висевшего на балконе репродуктора знакомый голос с мягкой, неповторимо доброй интонацией: ...если... лучшие дивизии немецко-фашистской армии оказались разбитыми нашей Красной Армией, то это значит, что гитлеровская фашистская армия... будет разбита, как были разбиты армии Наполеона и Вильгельма.
Тщетно я и Никитин, свесившись с башни, а Гадючка почти совсем вывалившись из своего переднего люка, напрягали слух, но больше ни одной цельной фразы уловить не удалось, хотя этот, голос, вырывавшийся из тесного радиорупора, точно волной прибоя захлестывая горящий город и, как магнит, притягивая к себе многоголовый, застывший на улице живой поток, покрывал грохот канонады. Мы, не шевелясь, продолжали жадно слушать, ловя отдельные слова, вдруг доносившиеся ясно и чётко, как будто говоривший был совсем рядом, где-то за стеной дома или даже на балконе.
—Во, чуете?— то и дело обращается к нам снизу Гадючка, с таким довольным видом, точно каждое слово вождя, которое долетает до нас, подтверждает то, что наш механик давно говорил нам, но мы ему тогда не верили, сомневались и сейчас должны чувствовать себя посрамлёнными. Это же самое я замечаю в выражении лиц многих окружающих нас людей, торжествующе обменивающихся взглядами друг с другом, нетерпеливо ищущих глазами кого-то в толпе, кто должен быть посрамлён. Но посрамлённых что-то незаметно. Все оглядываются с довольным видом.
—Федька!— громко кричит кому-то красноармеец, высунувшись из шофёрской кабинки стоявшей впереди нас трехтонки.— Что я тебе говорил?
Меня волнует, что люди услышали ещё что-то очень важное, что я пропустил, мне хочется крикнуть, спросить: Что, что такое товарищ Сталин сказал?, но мне кажется, что самое главное я услышал, и я тоже ловлю себя на том, что ищу, с кем бы переглянуться радостным взглядом, сказать: А ведь мы были правы!
Ну, конечно, иначе и быть не может, это же ясно,— безмолвно отвечает мне Никитин с тем чувством уверенности во всём том, что он делает, которое перед боем в перепалках с Гадючкой он выражает обыкновенно добродушной улыбкой атлета, как бы говорящей: Мне же все-таки с башни больше видно, чем тебе из твоей нижней щели.
Оглядываюсь, ищу Кривулю. В башне второго танка его не видно. Из неё вытягивается, выставив вперёд ухо, только один башнёр. Не пойму, где Кривуля. Не сидит же он внизу? Увидел я его, когда передача уже закончилась и замерший на улице поток зашевелился, забурлил. Вынырнув из-за грузовой машины, сияющий, с растрёпанным чубом, он вскочил на борт моего танка и прокричал мне прямо в ухо:
—Вперёд, за нашу победу!
Оказалось, что он как-то ухитрился пробраться к самому рупору и прослушал почти всю передачу грамзаписи вчерашнего выступления товарища Сталина.
—Ну, что, что?— спросил я.
Так я же сказал уже: Вперёд, за нашу победу! А паникеров надо за шиворот брать. Смысл речи такой.

ПЕНЕЖКО "ЗАПИСКИ СОВЕТСКОГО ОФИЦЕРА"
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
"НА ОДЕССКОМ ПЛАЦДАРМЕ"
ТЕТРАДЬ ЧЕТВЁРТАЯ
Прошло только три недели, как началась война, а кажется, что воюем уже давно-давно. В Кировограде,куда нас направили из штаба армии, я простился с моими боевыми товарищами. Они остались там, чтобы отремонтировать выведенные из окружения машины, а мне приказано было вернуться в Одессу, к месту прежней службы.
На заводе имени Пролетарского восстания, где я работал до войны, решено создать танкоремонтную базу. Это дело поручено мне. В штабе округа меня предупредили, что город эвакуируется, есть приказ о переброске завода на Урал и, следовательно, на заводское оборудование рассчитывать нельзя.
—Ты представляешь, что это значит: Одессу перебросить на Урал! — сказал, здороваясь со мной, начальник сборочного цеха Антон Васильевич Разумовский, делая такой жест, как будто он берет на ладонь весь город и перекидывает его куда-то через себя.
Ясные, как у ребенка, глаза этого богатыря, светящиеся из-под нависших мохнатых бровей, выражают все, что у него на душе. Он не спросил меня, почему я так быстро вернулся с фронта, и я почувствовал по его взгляду, что ему неприятно задавать мне этот вопрос.
Антон Васильевич стоял у ворот своего цеха и угрюмо смотрел на рабочих, втаскивавших в цех доски. Тут же был и секретарь цеховой парторганизации. Этого бывшего военного моряка, несмотря на его пятидесятипятилетний возраст, все на заводе зовут попросту Федей. Он спросил меня с усмешкой:
—Что, уже отвоевался? Тоже думаешь перебазироваться из Одессы? — И всё искоса поглядывал на меня своими буравчиками, запрятанными глубоко в глазницах, неуловимо быстрым движением сдвигая кепку с затылка на нос и обратно с носа на затылок.
Я хорошо понимаю, как важно сейчас восполнить потери, понесенные нами в танках за первые дни войны, но можно ли обижаться на Федю за его злую усмешку!
Вместо частой, веселой дроби пневматических молотков клепальщиков из открытых настежь ворот сборочного цеха доносятся унылые плотницкие звуки. Рабочие обивают тесом станки. Завод напоминает дом, в котором умер человек. Никто не окликает меня, не здоровается, как бывало, громко, издалека — молчаливый кивок головы, и знакомый рабочий проходит мимо.
Это один из старейших заводов Одессы, кузница пролетариата города. Люди работают на этом заводе из поколения в поколение, отец передает сыну свое рабочее место и свою рабочую сноровку. Вспоминаю заводские традиции. Токарь здесь никогда не отдавал наладчику расстроившийся станок, на заводе не считалась заслугой хорошая работа на станке, отлаженном другим, — если ты мастер своего дела, умей сам наладить свой станок, усовершенствуй его, придумай что-нибудь новое. Тогда будь тебе хоть восемнадцать лет, хоть восемьдесят — все равно, лучшие мастера станут называть тебя по имени: Гриша, Миша, Федя. А по имени здесь называют только равных себе мастеров. Это значит, что ты оригинал, а не копия.
Как радовались на Пролетарке каждому новому станку, особенно, если это был станок отечественного производства, с какой ревностью приглядывался мастер к работе своего товарища на этом новичке, какой праздник был для всех, когда на заводе появились автоматические станки последней советской марки ДИП-200 и ДИП-300! И вот станки заколачивают в ящики. Что их ждет в далеком пути? Вернутся ли они в Одессу?
Мне прежде всего надо было принять выполненные заводом армейские заказы. Они уже были готовы, и мы с Антоном Васильевичем пошли в заводоуправление, чтобы оформить документы. Когда мы вышли из заводоуправления, весь двор был заполнен рабочими, уходившими в ополчение. Здесь собрались те же люди, которых я час назад видел в цехах на упаковке станков, но настроение у них было уже совсем другое.
Один из рабочих рассказывал что-то веселое из своей былой солдатской жизни.
—В общем как дело дойдет до рукопашной, так немец и пошел назад крутить, знай только догоняй, — услышал я в гуле голосов.
Был тут и Федя. На нем вдруг появилась матросская тельняшка. Проталкиваясь навстречу Разумовскому, он радостно кричал:
—Антон! Голубчик! Сейчас строимся! Где ты пропадал? Решай скорей! Думай!
—А чего мне думать, — напустился на него Антон Васильевич. — Решение партийного собрания ясное: тех, кто желает итти в ополчение, не задерживать на производстве.
—Антон Васильевич, не глупите, вы должны ехать со своим цехом, не срывайте приказ об эвакуации, — вмешался директор завода, стоявший тут же.
—Приказано завод эвакуировать, но чтобы меня эвакуировать такого приказа не было, — твердо проговорил Антон Васильевич.
По всему было видно, что Феде очень хотелось забрать с собой в ополчение Антона, но как секретарь партийной организации он считал себя обязанным поддержать директора.
—Антон Васильевич, подумай еще! Как цех без тебя поедет? — взволнованно говорил он, сдвигая кепку с затылка на нос. — Конечно, — продолжал он, возвращая кепку на прежнее место, — в цехе без тебя справятся. Но все-таки...
Антон Васильевич рассердился:
—Вчера решили и баста, — сказал он.
У меня были свои виды на Разумовского — я очень рассчитывал на его помощь в ремонте танков. Когда я заговорил об этом с Антоном Васильевичем, он вдруг отечески-ласково посмотрел на меня и, положив мне на плечи свои тяжелые руки, сказал:
—Нет, сынок, не отговаривай. Дело решенное.
Мне захотелось проводить ополченцев. Разумовский взял меня под руку, а другой рукой подхватил подбежавшего к нему сынишку. Мы пристроились к хвосту колонны, двинувшейся к лестнице на эстакаду. Впереди кто-то затянул старинную морскую песню, и она грянула над железнодорожными путями:

Наверх вы, товарищи, все по местам!
Последний парад наступает...

Двенадцатилетний сынок Разумовского вслед за отцом тоненько выводил:

Врагу не сдается наш гордый Варяг,
Пощады никто не желает...

Секретарь райкома, выйдя навстречу колонне, остановил ее у заводского клуба. Сюда на митинг подходили отряды с других заводов.
На митинге Разумовский, так же как и в строю, держал меня под руку, а другой рукой все время теребил волосы сына. Выступать он, кажется, не собирался, но вдруг попросил слова.
Слушая Разумовского, я вспомнил один воскресный вечер, который провел у него. Антон Васильевич жил в большой дружной семье вместе с братьями и сестрами в двухэтажном каменном доме около завода. Мы сидели в тот вечер в саду, буйно-ярком от обилия цветов, в виноградной беседке, и Антон Васильевич, стоя под лиловыми гроздьями Изабеллы, наливал нам в стаканы из огромной бутыли вино, которое он делал сам по какому-то особому, изобретенному им способу. Кто-то предложил тост за его сына, Игоря, только что родившегося и подававшего нам знать о себе громким криком из открытого в сад окна. Подняв одной рукой стакан, а другой бутыль, Антон Васильевич заговорил о себе, о детстве босоногого мальчугана с Молдаванки, о своей работе на заводе паровозным кочегаром, о том, как стал инженером. Говорил он об этом с какой-то торжествующей, по-детски откровенной гордостью.
Вот с таким же откровенным чувством он объявил на митинге, что идет в ополчение, хотя ему очень тяжело покидать свой цех, который надо в сохранности перевезти на Урал и там, на новом месте, заново поставить.
— Душа на части разрывается, — говорил Антон Васильевич, — когда подумаешь, что без меня цех мой сорвут с места и потащат куда-то. Полдуши в цеху оставил, но все-таки решил, что мой долг сейчас идти в ополчение, защищать наш город.
Многих из присутствовавших Антон Васильевич знал с детства, и сейчас, с трибуны, он разговаривал с ними, как дома с родными.
Ведь для него дом и завод давно уже неотделимы. Одни и те же люди собирались и на его семейные праздники, и на цеховые производственные совещания, которые летом обыкновенно продолжались в саду Разумовских. А теперь они все вместе шли в ополчение.

*****

Как насторожилась Одесса! Домохозяйки по призыву горсовета обязались превратить каждый дом в ловушку для проникших в город агентов врага. День и ночь сидят они у своих подъездов и ворот, зорко следят за всеми прохожими. Вечером, когда я возвращаюсь к себе на Вагнеровский переулок, у первого же дома дежурная, если она не знает меня в лицо, обязательно спросит, куда я иду, и сейчас же по всему переулку начинается перекличка дежурных, передающих одна другой: В дом номер четыре. И не пытайтесь итти дальше того дома, номер которого назвали, иначе будете подвергнуты перекрестному допросу дежурных и всех их домочадцев, высыпавших на улицу.
Сегодня уже на углу Вагнеровского я услышал от бежавших по переулку ребятишек, что в пятом номере попался шпион. Оказалось, что это — Кривуля, прилетевший из Кировограда на самолете. Я сам записал ему в блокнот свой адрес. Его подвел мой почерк: вместо 4 Кривуля прочел 7, а в переулке всего пять номеров. Этого было достаточно, чтобы вызвать подозрение у дежурных.
Кривуля стоял, окруженный толпой, ожидавшей патруля, за которым были посланы ребятишки. Мне с трудом удалось его выручить.
Растянувшись в моей комнате на коротком диване, задрав голые ноги на спинку кресла, Кривуля восхищался всем, что ему попадало на глаза.
—Эх, и квартирка же! Вот если бы в танке так было!
Он шевелил от удовольствия большими пальцами ног и рассказывал о своих делах.
Не прошло еще недели, как мы с ним расстались, а Кривуля уже успел за это время побывать в Харькове. В Кировограде не оказалось запасных частей. Он полетел в Харьков, привез на самолете все, что надо было для ремонта, и сейчас три из пяти доставленных нами на завод машин уже в боевой готовности.
—Хлопцы велели кланяться. Все здоровы, рвутся в бой, и я прилетел за их судьбой, — закончил он свое сообщение неожиданной рифмой.
Для этого прилетать не надо было — Кривуля мог нужные указания получить по телефону. Но ведь в Одессе у него любимая — та прекрасная Маша, с которой он познакомился на танцплощадке!
Конечно, перед тем, как зайти ко мне, Кривуля уже повидался со своей любимой.
—Чего терять время, когда оно на четвертой скорости летит и все меньше остается его впереди, — говорил он, шутливо жалуясь на свою судьбу: на этот раз Маша не пожелала с ним танцовать — в такое время веселиться! — а ему, бедняге, так хотелось еще разок сходить с ней на танцплощадку.
—Ну, а твоя как? — спросил Кривуля и был очень огорчен за меня, узнав, что моя невеста в первые же дни войны уехала из Одессы и что я даже не знаю, где она сейчас.
Утром Кривуля вылетел обратно в Кировоград с приказом отправить три отремонтированных танка в Н-скую часть под Кишинев. За час до его вылета из Первомайска по телефону сообщили, что готово десять танкеток Т-37, моих старых знакомых, с которыми я встретил войну на границе. В штабе округа мне приказали отправить эти танкетки в ту же часть. Было решено, что я сам поведу их из Первомайски, в Кишиневе встречусь с Кривулей и дальше поведем уже машины вместе. Заодно мне поручили точно установить во всех танковых и механизированных частях, воевавших на Пруте, количество танков, требующих ремонта.

*****

В полдень одиннадцатого июля десять сопровождаемых мною танкеток были уже на южной окраине Кишинева. В садах у дороги на Унгены, где по уговору должен был ожидать нас Кривуля со своими танками БТ, я увидел двух военных, посменно пыхтевших у ветхого козлика — легковой машины из первых образцов горьковского завода. На одном из них была танкистская фуражка. Я кинулся к нему спросить, не знает ли он, где сейчас Н-ская часть и не видел ли он где-нибудь тут, в садах, три наших БТ.
—Вот и академию окончили, а не можем тронуть с места этого упрямого козла! — страдальчески вздохнув, сокрушенно-весело сказал он и стал протирать запотевшие очки.
Где-то я видел это добродушно-умное лицо, к которому больше бы шла мягкая шляпа, чем военная фуражка, но вспомнил я только тогда, когда он, проверив мои документы, отрекомендовался. Это был помощник начальника политотдела округа по комсомолу, батальонный комиссар Костяхин, недавно окончивший военнополитическую академию. Мне повезло. Костяхин сейчас едет в корпус, в состав которого входит Н-ская часть. Он только утром приехал из Унген, где видел эту часть на марше в район Бельцы, и теперь догоняет ее.
—Да не так-то это легко, — сказал он и с комичной гримасой посмотрел на козлика. — Чужая машина упирается. Мою эмку авиация по дороге сюда расклевала, придется, видимо, башнером на вашем БТ ехать.
Три наши бэтушки оказались тут же в саду, за домом. Кривуля стоял на корме танка и читал собравшимся вокруг машины танкистам что-то написанное на небольшом листе:
—И какой из тебя рыцарь, когда ты голой ж... ежа не убьешь...
Гадючка, чинно приветствуя меня, сказал извиняющимся тоном:
—Це, товарищ старший лейтенант, як запорожцы турецкому султану. В общем послание Гитлеру.
Микита, видимо, извинялся за грубоватый стиль этог послания.
—Собственное сочинение нашего ядовитого мех: ника, — смеясь, доложил Никитин.
—Шоб хлопцы не скучали, — сказал Гадючка.
Днем выехать из Кишинева нельзя было: шоссе непрерывно патрулировали немецкие одномоторные бомбардировщики. Нахально снижаясь, они гонялись за отдельными машинами и даже за одиночными бойцам Мы двинулись на Бельцы уже под вечер и решили exaть всю ночь, чтобы к утру прибыть в дивизию. Костяхин сел на мой пикап и повел нашу объединенную колонну по хорошо знакомой ему дороге. Она то поднималась на гребень, то опускалась в темный провал лощины.
Приходилось часто съезжать на обочины, за какое-нибудь укрытие, или отсиживаться в изгибах лощин — немецкие бомбардировщики то и дело вешали над шоссе фонари. Костяхин удивлялся такой активности немце в ночное время. Недавно еще, говорил он, по этому шоссе ночью можно было ехать свободно.
—Вероятно, начинают, — высказал он свои подозрения. — Хотят, должно быть, на Сороки прорваться. Вот почему и переброшена туда наша часть!
Во время томительных отсидок Костяхин рассказывает мне о фронтовых делах на участках Приморской группы и соседней с ней армии. Оказывается, немецк-румынские войска уже много раз форсировали Прут и пытались с хода развить наступление, но наши части неизменно сбрасывают их в реку или, отрезав от неё, уничтожают со всеми доспехами.
—Это что, намеренная тактика: дать возможность переправиться, а потом уничтожить? — спросил я.
—Думаю, что больше вынужденная, — ответил он.-Нельзя создать сплошную оборону, если дивизия растянулась на тридцать пять километров и имеет против себя втрое превосходящие силы. Да это еще что! А вот Чапаевская дивизия растянулась на сорок пять километров и имеет против себя четыре дивизии да плюс к этому танк и отдельные части. Пятикратное превосходство! Это дает противнику возможность предпринимать бесконечные попытки форсировать реку между узлами нашей обороны. Мы не мешаем, а даже поощряем. В этом вся соль.
Я сказал, что игра мне кажется очень рискованной: ведь Прут здесь главный рубеж нашей обороны; если потеряем ее, трудно будет удержаться до Днестра.
—Испытанная старина: разделяй сильного и бей по частям, — сказал Костяхин. — Все сразу не перейдут Прут, а отдельные части мы бьем сильным подвижным резервом. Конечно, это временная тактика: пока не подойдет помощь для наступления, — уверенно добавил он
К рассвету мы сделали сто пятьдесят километров, оставив позади Бельцы. Немецкая авиация вновь появляется на шоссе и, хотя небо уже бледнеет, продолжает развешивать фонари. Мы спускаемся с шоссе вниз, едем проселочной дорогой, которая тянется лесной лощиной. Здесь еще совсем темно, кажется, что наступившее утро осталось где-то позади и снова надвигается ночь.
Со стороны Прута доносятся пулеметная трескотня и редкие пушечные выстрелы. Костяхин прислушивается
—Как далеко в горы заносит звук от реки! — говорит он.
Но я не обращаю внимания на эту стрельбу. Я доволен, что снова удалось укрыться от немецкой авиации, что теперь уже до Брошени, где я рассчитывал сдать танки, дорога будет безопасной, и мне хочется поговорить с Костяхиным, выяснить, почему этот очкастый добродушный комиссар уверен, что вскоре перейдем в наступление.
—Думаете, что будем наступать? — спрашиваю я.
—А как же иначе! — удивляется он.
—И скоро?
Костяхин смеется:
—Этого в академии мне не сообщили, должно быть, и там пока не знают. — Он хватает меня за руку.
—Смотрите, смотрите, — и показывает на перевал, где темная дорога уходит в просвет между стенами густого лиственного леса.
Дорога такая узкая, что две встречные телеги не разойдутся. Крутой подъем, жалобно, на высокой ноте завывает наш пикап. Я смотрю на перевал. Утро, которое несколько минут назад, когда мы съезжали с шоссе, осталось позади, теперь опять впереди нас. Почему-то все представляется в перевернутом виде: посветлевшее небо кажется полоской реки, текущей в глубоком ущелье.
Навстречу нам в тумане лощины спускается широкий приземистый танк. Он занимает всю дорогу своим неуклюжим телом с короткой тонкоствольной пушкой. Я узнаю немецкий танк Т-3.
В сторону свернуть нельзя, развернуться назад — тоже: дорога сжата крутыми, поросшими лесом, скатами. Я смотрю на немецкий танк, двигающийся на нас думаю: раздавит, как орех, кричу Костяхину:
—С машины к танкам!
Над головой, оглушая, раздаются один за другим два пушечных выстрела из танка Кривули, струя горячего воздуха с запахом пороховой гари бьет в лицо.
Прыгнув с машины на крутой скат дефиле, я взглянул вверх. На спуске перевала стоял второй немецкий танк, а ниже, ускоряя движение, уже разгорающимся костром катился на нас тот танк, который мы увидели первым.
Потерял управление, таранит! — мелькнула мысль и меня опять оглушил грохот выстрела, за которым по следовало еще два. Водитель пикапа, стараясь освободить дорогу, вздыбил машину передними колесами на крутой откос. Немецкий танк круто развернулся влево и на всем ходу ударил своим тупым носом в кузов пикапа, подбросил его, сам вслед за ним кинулся на кручу, дернулся, пытаясь подняться выше, и в бессилии застыл на месте. Змеей блеснула в тумане растянувшаяся позади танка гусеница.
—Вот это да: с хода в гусеницу! — воскликнул Ко стяхин.
Он удивленно смотрел на вздыбившийся танк, кан будто не верил своим глазам. Я тоже был восхищен удачным выстрелом Кривули и потерял несколько секунд, глядя на эту горящую машину.
Кривуля махнул нам рукой, и его танк, взвыв мотором, рванулся с места, прошел через узкий проход оставшийся на дороге, и понесся к гребню, ведя за собой всю нашу колонну.
Мы с Костяхиным вскакиваем на танкетку, которая чуть было не опрокинулась на бок, объезжая вздыбившийся немецкий танк.
Костяхин протирает очки, надевает их, сейчас же снова снимает и опять торопливо протирает.
Сейчас увидим, с кем имеем дело, что происходит там внизу. Оба мы невольно задираем головы. Так хочется заглянуть за гребень перевала! Скорее, скорее! Осталось уже несколько десятков метров. Стоп—танкетка резко тормозит. Головная машина Кривули остановилась в проходе между вторым подбитым немецким танком и кручей леса. Соскакиваем с танкетки, направляемся к Кривуле. Тот уже вылез из башни и бежит к гребню.
Лес обрывается почти по самому гребню. Дорога спускается вниз открытым длинным пологим скатом, в конце которого, в голубом тумане, бушует несколько пожаров.
Не слышно ни одного выстрела, но туман внизу наполнен каким-то тревожным гулом. Прислушиваюсь. Улавливаю жужжание невидимых еще в тумане немецких танков, думаю: сколько их? Они приближаются к нам.
Вот уже ясно видны два немецких танка, поднимающиеся на перевал.
—Пусть поближе подойдут, встретим из засады, — предлагает Кривуля.
Костяхин показывает вниз, влево, туда, где из тумана, как из воды, выступает верхушками цепь телеграфных столбов большака. Километрах в трех от нас в разрыве тумана дорога шевелится, как живая.
—Немцы идут на Сороки. Прорвались! Скорее атаковать, — волнуется Костяхин.
Он смотрит на меня, на Кривулю, на танки, стоявшие за нами на узкой дороге, таким взглядом, как будто не может понять, в чем дело: почему мы еще стоим здесь, на горе, в бездействии, когда там, внизу, немцы прорвались, идут на Сороки, к Днестру.
Передвигавшийся по долине туман скрыл от нас колонну, прежде чем мы успели разглядеть ее. На виду остались только два танка, двигавшиеся к перевалу. По тому, как они торопливо съезжали в лощинки и потом медленно выползали наверх, ясно было, что немцы уже обеспокоены тем, что не получают донесений от своих поднявшихся на перевал дозорных машин.
Меня охватывает волнение, такое же, как Костяхина. и я думаю, что если мы сейчас не ударим по этой ползущей в тумане колонне, произойдет что-то, может быть, непоправимое. Я кричу Кривуле:
—Навались на колонну. Бери с собой Смирнова. По этим передним не стреляйте. Пусть подымаются к нам— сами справимся.
Лихо сдвинув на затылок свой запыленный и замасленный танкошлем, Кривуля полез в танк и уже из башни, обернувшись, весело помахал нам рукой.
Оба танка, Кривули и Смирнова, сорвались вниз и, отрываясь от земли, как подхваченные ураганом, понеслись стороной от дороги. Вот они нырнули в лощину, где скрывались два немецких танка, поднимавшихся на перевал, а через секунду, выскочив на бугор, опять неслись вниз, приближаясь к немецкой колонне сбоку. Они были уже далеко в долине, когда танки немецкой разведки вылезли из лощины и стали разворачивать башни назад, вслед им.
У нас в засаде остались танк Зубова и танкетки. После нескольких выстрелов зубовской пушки оба немецких танка, развернувшие свои башни в противоположную от нас сторону, загорелись. Теперь засада уже не была нужна, и мы послали на помощь Кривуле все танкетки, оставив у себя только машину Зубова.
Сначала мы могли судить о том, что происходит там внизу лишь по частым пушечным выстрелам, трескотне пулеметов, по вспыхивающим в тумане огням и какому-то гулу, неясно доносившемуся до нас. Но пелена тумана вновь разорвалась, и в оставшейся от тумана легкой, просвечивающей на солнце дымке мы увидели обе наши бэтушки. Они носились среди опрокинутых горящих автомашин и мечущихся солдат. Танкетки тоже были уже внизу. Они шли цепочкой.
В стороне, на чистом поле против наших танков разворачивалась немецкая артиллерийская батарея на гусеничных машинах. Мне казалось, что она разворачивается с какой-то необыкновенной быстротой.
—Сто чертей прохвостам! — кричит Зубов из своей башни.
Он открывает огонь по немецкой батарее. Нас отделяет от нее более чем двухкилометровое расстояние.
Все же я вижу, что один снаряд попал в крайнюю гусеничную машину, ее окутал дым, и вверх полетели обломки. У меня появляется надежда, что немецкие артиллеристы перенесут огонь на нас и это спасет Кривулю. Но немцы не обращают уже никакого внимания на перевал, бьют только по двум нашим БТ, которые теперь мчатся по полю, используя всю свою скорость.
Один танк замер на бегу. Из его башни вырвались клубы дыма. Почти одновременно, одна за другой, вспыхивают две танкетки. Остановился и второй БТ. Кто-то вывалился из его люка. Больше я не мог глядеть в ту сторону и опустил бинокль.
—Наши пошли в атаку! — крикнул Костяхин, смотревший в противоположную сторону.
Зубов, высунувшись из башни своего танка, смотрел туда же. Я заметил на его лице злую усмешку и понял, что эта усмешка относится к врагу.
С высот на шоссе, покачиваясь башнями, шел развернутый строй батальона БТ. Одни танки, достигнув шоссе и сбросив с него немецкие автомашины, волчком вращая башни, вели круговой обстрел. Другие прошли дальше и смешались с нашими танкетками.
Костяхин взмахивает рукой.
—Вперед! — кричит он Зубову.
Мы вскакиваем на танк, и через две-три минуты он выносит нас в долину, к разбитой немецкой батарее. Зубова интересуют результаты его работы, а мне хочется поскорее добраться до наших подбитых машин.
Мимо, натужно воя, проскакивают танки БТ. Это тот батальон, который ударил с высот и смял на шоссе немецкую колонну.
Я вижу командира, по пояс высунувшегося из башни с флажком в руке и наклонившегося вперед, как бы ища себе дорогу. Он напоминает мне полковника Васильева в момент нашей последней атаки под Дубно. В памяти проносятся сказанные им перед атакой слова о чести отчизны, и я забываю обо всем, кроме того, что передо мною враг. Костяхин тоже в каком-то упоении. Его мягкое, доброе лицо, несмотря на улыбку, становится грозным. Укрываясь за башней танка, мы выискиваем цели и указываем на них Зубову, который и сам находит достаточно целей для своей пушки.
Но вот жестокий минометный огонь заставляет нас соскочить с брони танка на землю. Рядом какая-то яма, прыгаем в нее.
Несколько минут мы пролежали в яме, прижимаясь к земле, потом огонь вокруг нас утих, мы подняли головы и стали оглядываться. Танк Зубова был уже далеко, он ушел вслед за другими машинами.
—Удрал, чорт его возьми! — выругался Костяхин. — Наверное, и не заметил, что нас как ветром сдуло с брони.
Кто же мне теперь оформит сдачу танков? В штабе соединения их не видели и, возможно, никогда не увидят, — думал я, вылезая из ямы.
—Все в порядке, танки там, где им надлежит быть— в бою, — успокаивал меня Костяхин.
Мы шли с ним по полю, на котором наши пехотинцы выстраивали в колонну пленных. К подбитым машинам Кривули и Смирнова подойти было нельзя. Возле них свирепствовал артиллерийско-минометный огонь. А потом над нашими головами стали пикировать юнкерсы, и нам пришлось скрыться в лесу.
Так и не удалось мне узнать о судьбе своих боевых друзей. Тяжело было покидать их на поле боя в неизвестности, может быть убитых, а может быть раненых. Но что мне было делать? Все мои старания пробраться к подбитым танкам ни к чему не привели. Костяхин торопил меня. Я поехал с ним-единственным свидетелем того, как моя колонна втянулась в бой.
В штабе соединения, когда мы прибыли туда, все рации, державшие связь с полками, передавали приказ о возвращении частей на исходные рубежи. Немецко-румынские войска, форсировавшие Прут и прорвавшиеся к Сорокам, отброшены на двадцать километров, однако соединению приказано ночью отойти за Днестр, в район Котовска. Кажется, это начало общего отхода за Днестр.
Акт приемки начштаба подписал, не говоря ни слова. Почти все, что я мог сообщить ему, он уже знал. Связь в соединении работает прекрасно, управление боем налажено, беда только в том, что танков в частях осталось очень и очень мало. На мой вопрос о ремонтном фонде начштаба ответил коротко и сердито:
—Все, что можно восстановить, уже отправлено в Харьков.
На следующий день я был в штабе армии. Там мне сообщили, что в отношении ремонтного фонда округ запрашивал шифром и уже послан ответ, что ремфонда не имеется.

*****

Вернувшись в Одессу вечером, я попал прямо на совещание, созванное начальником автобронетанкового отдела штаба округа. Представитель фронта, прибывший в округ, передал, что фронту нужны ремонтные летучки. В течение ближайших дней он потребовал от нас не менее пятнадцати летучек.
Но где взять необходимые для выполнения этого заказа трехосные ЗИС-6 и сложные электрозарядные агрегаты и кому поручить работу?
Раздается телефонный звонок. Я беру трубку.
—Говорят из горкома комсомола... Что же вы, товарищи дорогие, забыли о нас, не даете нам обещанных заданий? Бюро горкома поручило мне напомнить вам, что комсомол ждет.
Передаю трубку начальнику отдела и делюсь с ним пришедшей мне в голову мыслью, что для ремонтных летучек можно будет использовать шасси автомашин, имеющихся на Пролетарке и предназначенных для автокранов.
После короткого телефонного разговора начальник отдела объявил нам:
—Замечательно, взялись! — и с улыбкой добавил: — я сам тоже был когда-то комсомольцем.
На этом совещание и закончилось. Начальник приказал мне немедленно мчаться в горком комсомола и помочь ребятам разобраться в технике дела.
Было за полночь. Члены бюро шумно обсуждали задание, наперебой докладывали, где и что можно сделать, где и что можно достать, требовали немедленно вынести решение об укомплектовании штата ремлетучек исключительно комсомольцами. Это, видимо, особенно интересовало собравшихся, как будто ремлетучки уже готовы и ждут только экипажей.
К концу ночи в горкоме собрались секретари заводских комсомольских организаций.
— Давайте чертежи, сейчас же приступим к работе, — заявили они.
Утром, приехав на Пролетарку за шасси ЗИС-6, которые стояли на дворе возле деревообделочного цеха, я застал тут весь комсомол завода во главе со своим новым секретарем — высокой белокурой Верой из отдела технического контроля.
Она стояла в полной растерянности с бумажкой в руке. Теснившиеся вокруг нее ребята и девчата громко выкрикивали свои фамилии. Я спросил, что тут происходит, куда записываются. Комсомольцы примолкли, и Вера сказала, что у нее голова идет кругом: все хотят ехать на фронт, и она не знает, можно ли записывать всех желающих, и что вообще сначала надо решить вопрос, как быть с девушками, потому что они тоже записываются.
Тут опять поднялся страшный шум. Девушки стали кричать, что такая постановка вопроса возмутительна — ясно, что ехать должны все. Я ничего не мог понять, пока не узнал, что Вера начала дело не с того, с чего надо было. Собрав комсомольцев, она сразу же объявила запись желающих ехать на фронт в составе бригад ремонтных летучек. Я сказал, смеясь, что прежде чем ехать на фронт с ремонтными летучками, надо эти летучки сделать и это самое важное.
Когда я уезжал с завода, шасси автомашин уже стали обрастать кузовами, бригада комсомольцев механического цеха возилась с ремонтом старых, кажется, уже брошенных на свалку, токарных станков, инструментальщики изготовляли инструмент, электрики монтировали силовой агрегат, а Вера носилась от одной бригады к другой с планом-графиком в руке, в сопровождении целой толпы старых мастеров и инженеров, своих шефов и консультантов. Над местом сборки машин и станков комсомольцы натягивали огромное полотнище брезента. Решено работать и ночью.


*****

Нашими войсками оставлен Каменец-Подольский укрепленный район Есть опасность прорыва противника
к Одессе со стороны Вапнярки. Это, вероятно, и заставило командование выдвинуть ополченцев на окраину города, чтобы в случае прорыва было кому прикрыть Одессу.
Батальон наших пролетариев расположился на кирпичном заводе, у Лагерного шоссе, и здесь продолжал боевую учебу. Когда я приехал туда, ополченцы метали зажигательные бутылки по макету танка, сложенного из сырого кирпича.
Соскочив с машины, я увидел, как брошенная Разумовским бутылка описала синим дымком неимоверно высокую дугу. Она перелетела через макет танка и скрылась метрах в сорока от него, в глиняном карьере.
После минуты тишины раздался взрыв хохота. Я услышал голос бывшего секретаря комсомольского коллектива Пролетарки Мили Пташного. До войны Миля с первыми весенними проталинами выводил на заводской задворок всех своих комсомольцев на соревнование по метанию гранат, дисков и толканию ядра, упорно отыскивая тех, кто сможет отстоять первенство завода на предстоящих городских соревнованиях.
Теперь он попрекал Разумовского:
—Эх, ты, батя, батя, да объяви ты свои способности до войны, все мировые рекорды по метанию были бы за Пролетаркой.
Антон Васильевич смущенно отшучивался:
—Отстань, Миля, у человека только способности раскрываются, а ты с упреками.
Он взял другую бутылку, и она скрылась в его зажатой ладони. Антон Васильевич покрутил головой и' сказал со вздохом сожаления:
—Опять промажу. Легковата, не слышна в руке, вот в чем дело!
Обступившая его толпа опять закачалась от хохота. Кто-то предложил заряжать для Разумовского специальные бутылки — не поллитровки, а четверти. А Миля, подскочив к хохотавшему командиру, посоветовал ему:
—Товарищ командир, отодвиньте вы эту дальнобойную катапульту подальше. Видите же, что дистанция для него мала.
—Правильно, Миля, — согласился Разумовский. — Как это я сразу не догадался!
Он отошел на десять метров назад и стал поправлять в горлышке бутылки фитиль.
—Эх ты, техника дедовская! — сказал он, зажег фитиль, наклонился, развел руки в стороны, крякнул и метнул.
Эта бутылка тоже упала с перелетом, но уже ближе к макету. На месте ее падения взметнулся букет пламени и дыма, вызвавший радостные крики ополченцев. Оказывается, другие бутылки вовсе не вспыхивали.
—Так вот оно в чем дело! —сам с собой заговорил Антон Васильевич. — Сия воздушная торпеда требует усовершенствования: фитиль мал, потому и не загорается.
Шуток уже больше не слышно было. Все озабоченно завертели в руках бутылки.
—А еще лучше вместо фитиля пристроить фосфорный запал, — сказал один из ополченцев.
Это услыхал присутствовавший на занятиях полковник — начхимслужбы армии.
—Вы говорите — запалы? — спросил он. — Конечно, это было бы лучше.
—Так давайте сделаем, — предложил ополченец.
Этот ополченец был инженер-химик. Полковник тут же предложил ему поехать вместе с ним на один из одесских заводов и договориться там о производстве запалов. Теперь нам многое придется делать самим, так как доставлять вооружение в Одессу с каждым днем становится труднее.

*****

В городе создаются новые воинские формирования. Несколько дней назад казармы имени Котовского, занимающие целый квартал, пустовали: полк, стоявший здесь, ушел на фронт. Ворота были наглухо закрыты. Теперь они открыты настежь, непрерывно пропуская со двора на улицу и с улицы во двор подразделения бойцов в пешем и конном строю.
Я приехал в эти казармы за бензином и долго стоял у ворот, дожидаясь разрешения на въезд. Седеющий лейтенант, которому я предъявил бумажку из штаба округа на право вывоза бензина, потеребив ее култышками пальцев, потерянных, должно быть, в гражданскую войну, сказал, что его полномочий на такэ дило нехва-тает. Пока вызванный им боец ходил куда-то с моей бумажкой, я коротал время в разговоре с этим ревностно выполняющим свои обязанности лейтенантом. Он отвечал на мои вопросы очень неохотно, прежде чем ответить сурово оглядывал меня с ног до головы. Но все-таки я узнал, что он из Калаглеи, слободы на Днестровском лимане, колхозный бригадир-полевод, в гражданскую войну воевал у Котовского. Несколько дней назад он прочел воззвание областного комитета партии, призывающего к оружию старых бойцов, тотчас достал из сундука свою именную шашку, сел на колхозную кобылу арабской крови и вот приехал сюда, на пункт формирования кавалерийской дивизии.
—Народу насунуло и с Валахии и с Херсонщины хоть другую дивизию формируй, — сказал он мне вдруг шопотом на ухо.
В это время к воротам подъехала строем по три группа конников. Одни были в шлемах-буденновках, другие в кубанках, а некоторые в старомодных каракулевых шапках-колпаках, лихо заломленных набок. Но у всех были одинаковые кавалерийские седла с притороченными к ним тугими скатками сена, и все были в сапогах со шпорами. Впереди ехал пожилой, осанистый, седоусый всадник, при виде которого я подумал: вот и Тарас Бульба на войну собрался.
—Тут котовцы формируются? — спросил он, козырнув лейтенанту.
Лейтенант ответил на приветствие, щелкнул шпорами, после чего, приняв сразу скучающий вид, лениво протянул:
—А вам на що це надо?
—По воззванию прибыли из сел Молдавка и Буг-ское.
Лейтенант усмехнулся, окинув медленным взглядом конников, и спросил с оттенком снисходительности:
—Чего ж так задержались?
—Седла делали и подгонку амуниции.
Лейтенант покачал головой.
—Опоздали, дорогой товарищ. У нас все в ажур, по штату значит заполнено, — сказал он тоном человека, который очень сожалеет, что так произошло, но решительно ничем не может помочь, и опять козырнул, показывая этим, что разговор закончен.
—А шо? Так и вышло, як я вам казал, дядько! — заволновался один из всадников, молодой хлопец в белой, совершенно выцветшей буденновке, должно быть отцовской. — Так шо ж нам теперь, в пехоту прийдется итти? — неизвестно к кому обращаясь, растерянно спросил он.
Но дядько не проявил ни малейших признаков беспокойства. Он вытащил из кармана огромный кожаный кисет, не спеша распутал стягивающий его ремешок и стал свертывать цыгарку. Не знаю, случайно у него это вышло, или тут была преднамеренность, но, когда он, подъехав вплотную к лейтенанту, нагнулся, чтобы прикурить, из его нагрудного карманчика выскользнул и повис над орденом Знак почета золотой георгиевский крест.
—Первой степени? — спросил лейтенант, покосившись на ордена.
Дядько кивнул головой и поспешил спрятать крест обратно в карманчик.
—А где ж остальные три?
—В гражданскую ще затерял.
—У Котовского не служил?
—Ну а як же. Отто неладна голова! Я ж тебя и пытаю, где котовцы формируются.
—А советский орден за что? — продолжал допрашивать лейтенант.
—За колгоспных коней. Таких як оци.
Разговор, принимавший все более и более приятельский характер, кончился тем, что лейтенант, как он должен был сделать это сразу, предложил колхозникам съехать с дороги к стене, спешиться и обождать, пока он доложит о них своему начальству.
Обо мне он послал докладывать бойца, который куда-то пропал, а тут сам отправился. Когда лейтенант ушел, дядько подмигнул своим конникам и спросил;
—Замитыли шо-нибудь, хлопцы, чи ни?
—А шо такэ?
— А то, — сказал дядько, одним движением выскользнув из седла на землю, — шо если на чоботах у конника не найдешь нияких признаков кизяка, значит, у полку порядочек, а у него, хлопцы, чоботы горят, як солнце на закате.
Лейтенант, наконец, вернулся, и колхозники въехали во двор вслед за моей машиной. На казарменном дворе стоял выстроенный в полном вооружении эскадрон. К нему шел, поблескивая стеклышками пенснэ и постукивая стеком по бутылкообразным голенищам сапог, рослый, стройный старик-генерал. Он слегка подергивал головой, и по этому признаку—следу старой контузии— я узнал генерал-майора Орлова. Командир эскадрона уже скомандовал равнение направо, но генерал, заметив въехавших во двор колхозников, остановился и повернулся к ним. Выражение его лица, как будто даже само лицо, сразу изменилось: строгое, сухое, оно стало вдруг мягким, каким-то сияющим, светлым.
—Пополнение? — спросил он.
В ответ я услышал:
—Котовцы, товарищ генерал.

*****

После отхода наших войск за Днестр танковые части фронта были переброшены на кировоградское направление. В связи с этим решено отложить организацию танкоремонтной базы на Пролетарке; попросту говоря, нам пока нечего ремонтировать. Командование опять послало меня в командировку на фронт. Мне поручено принять на эвакуирующихся заводах Первомайска и Кировограда последние танки и передать их в часть по разнарядке штаба фронта. Одну роту танков велено просить для нашей Приморской армии, которая в своем составе не имеет танковых частей. Кроме того, я должен передать штабу фронта подарок одесских комсомольцев — пятнадцать ремонтных летучек.
Все бригады летучек укомплектованы комсомольцами. Ребята выехали в приподнятом настроении. Еще бы: они выполнили срочный заказ фронта и теперь сами едут на фронт на машинах, сделанных собственными руками. Им нетерпелось увидеть фронт, в пути все хотели смотреть вперед, а из крытой машины летучки можно смотреть только назад, через узкую дверь, и ребята упросили меня разрешить им ехать на крыльях и подножках машин под тем предлогом, что надо ведь наблюдать за воздухом.
Наша колонна двигалась через Раздельную. Немецкая авиация ежедневно бомбит эту узловую станцию. Все пути ее забиты эшелонами, стремящимися вырваться на север, в сторону Киева. Когда мы проезжали вдоль железнодорожных путей, мои наблюдатели-добровольцы сразу же заметили платформы с разбитыми танками и стали кричать мне со всех машин:
-Товарищ командир, этот эшелон бы к нам на завод!.. Смотрите, сколько танков!
Я остановил колонну и побежал узнать у сопровождающих эшелон, с какого участка фронта они везут танки и куда везут.
На ближайшей платформе эшелона, невдалеке от которого через путь горели вагоны, я увидел статного танкиста в лоснящейся от масла гимнастерке. Стоя ко мне спиной, он устанавливал на корме танка пулемет.
Я окликнул его, чтобы спросить, где начальник эшелона. Он взглянул на меня искоса, быстро повернулся и с радостным криком товарищ командир! спрыгнул с платформы.
Это был Микита Гадючка, которого я потерял вместе с Кривулей, Никитиным и Смирновым в последнем бою. Не думал я уже. что Микита мой жив, а он стоял передо мной целехонький и улыбался во весь рог.
—Ну вот, товарищ командир, довелось и мини побачить шмаленого волка, — сказал Микита.
Прежде чем узнать о судьбе Кривули и Никитина, мне пришлось перетерпеть медлительный рассказ о том, как снаряд попал в башню, как Никитин и Кривуля свалились на него и придавили, но он, не мешкая, вылез из горящей машины через свой люк, вытащил через него же обоих раненых и снял пулемет, потом тушил огонь, потому что жаль было машину и отбивался от пехоты, которая, отступая, наскочила на него, — в общем работал за троих. И только после того как доложил, что огонь затушил, от фашистов отбился и обоих раненых, погрузив на первый возвращавшийся из боя танк, доставил в медсанбат, он, наконец, сказал;
—Товарищ Кривуля в тяжелом состоянии — в грудь навылет, но жить будет... Никитин тоже выживет, —добавил он уверенно.
О Смирнове он явно умалчивал, а на мой вопрос о нем промычал что-то непонятное. Зная, что Микита никогда не скажет прямо о боевом товарище, что тот убит, а начнет крутить вокруг да около, я решил, что Смирнов погиб, но тут вдруг увидел его вылезавшего из-под платформы.
Оказалось, что Смирнов отделался легким ранением, но остальные члены его экипажа погибли. Вот почему Микита не отвечал прямо на мой вопрос. Я уже заметил, что если в каком-нибудь экипаже после боя остается в живых только один человек, Микита почему-то считает неудобным говорить о нем. Тут у него какая-то особая, своя точка зрения.
Эшелон с подбитыми танками, катафалк, как назвал его Микита, стоял уже в Раздельной вторые сутки, и неизвестно было, когда его смогут протолкнуть дальше на Киев, по назначенному маршруту. Поэтому мое предложение переадресовать эшелон в Одессу не вызвало никаких возражений ни у начальника эшелона, ни у коменданта станции.
Дав необходимые указания начальнику эшелона и вручив ему для передачи в штаб округа объяснительную записку, я вернулся к своей колонне.
В Первомайск мы пришли вечером 20 июля. В штабе фронта меня принял командующий бронетанковыми войсками.
—Мастерские кстати в самый раз, нужны позарез,— обрадовался генерал.
О танках для Приморской армии командующий промолчал, хотя я начал именно с этого.
Он велел мне оставить пять летучек при штабе фронта, а десять отвести на станцию Вапнярка в Н-ское соединение.
Об этом танковом соединении я уже много слышал. Ходили легенды о пограничных боях, которые оно вело на Пруте под местечком Рош. Говорили, что это соединение обескровило целую армию противника и вынудило ее перейти к обороне. Вот почему я с особым интересом ехал туда. Мне кажется, что сейчас, для того чтобы найти пружину, двигающую события, нужно прежде всего приглядываться к тем, кто успешно воюет.
То, что мы увидели по дороге к Вапнярке, свидетельствовало о больших изменениях в обстановке фронта. С трудом удалось нам вырваться из встречного потока машин, подвод, армейских и колхозных, эмтээсовских и совхозных тракторов с комбайнами, косилками и молотилками на прицепе, гуртов скота всех видов, арб, нагруженных молочными бидонами и ведрами.
Наши громоздкие машины, облепленные парнями в гражданской одежде, наперекор всему потоку двигавшиеся на запад, привлекали всеобщее внимание. Когда мы пробивались через последние колонны, один молоденький лейтенант подошел ко мне и спросил на ухо: Это что, партизанский десант в тыл? Мой недоумевающий взгляд нисколько не смутил его. Он что-то многозначительно промычал и заявил, что тоже пошел бы в партизаны, если бы командование только разрешило. Я не стал ему объяснять, что наши парни едут в гражданской одежде только потому, что мы не успели их обмундировать, и что в машинах не рации, а токарные станки.
Вот и село Шараповка, до Вапнярки осталось не больше пяти километров. Здесь тишина. Если бы не пожар, густой, маслянистый дым которого поднимался на окраине села исполинским черным грибом с рыжевато-медной верхушкой и такими же краями да сплошная завеса дыма, закрывавшая горизонт западнее села, у Вапнярки, и подумать нельзя было бы, что фронт близко.
На окраине села нам просигналили остановись. Капитан-танкист, подбежав ко мне, спросил:
—Вы куда?
—На Вапнярку, — ответил я.
Он засмеялся:
—Немецкие танки едете ремонтировать, что ли?
Мое объяснение прервал свист снаряда, пролетевшего
вдоль улицы со стороны станции. За первым снарядом полетел второй.
—Скорей убирайте свои скворешни назад, за дома, а то испортите мне всю обедню, — сказал капитан и пояснил: — Для паники стреляют, не знают, что здесь танки.
Разместив летучки в садах, я вернулся к этому капитану, чтобы выяснить у него обстановку.
Теперь по селу рвались уже мины, а над садами кружились немецкие истребители-разведчики. Капитан был во дворе, у замаскированного ветками танка Т-26, пушка которого из-за угла саманного сарая была направлена на свекловичное поле. Это поле начиналось за следующим домом и тянулось километра на полтора до леска.
Я подошел к капитану, но не успел обратиться к нему, как очутился в погребе, в который затолкал меня этот же решительно-быстрый командир. Вслед за нами в яму втиснулись два молоденьких командира. Сквозь грохот взрывов, колыхавших над нами земляную крышку, я услышал рядом с собой негромкий, веселый голос капитана:
—Ну, товарищи штабисты, началось искушение. Ишь как свирепствуют! Скоро в атаку пойдут... Главное, дорогуша, — продолжал он так же спокойно, но Уже другим, сердечным тоном, обращаясь к одному из молоденьких командиров, тоже капитану, своему начштаба, как нетрудно было догадаться, — главное, чтобы ни одна машина не выдала своего присутствия в селе. Загорелась, так пусть себе и горит на месте, а люди сидят в ямах молча... Еще одно, дорогуша, — посматривайте, чтобы немцы не обошли нас дорогой, с леска.
Начальник штаба выскочил из погреба. На его место сейчас же кубарем вкатился, придавив меня к стенке, другой командир. Вновь явившийся радостно доложил капитану, что к той немецкой колонне, которая задержалась у станционных складов, подошли еще две большие колонны артиллерии на тягачах, остановились рядом и все солдаты побежали к складам.
—Чудесно! — сказал капитан. — Продолжайте вести наблюдение, я сейчас поднимусь к вам.
—Извините, полюбопытствую, откуда и зачем- прибыли? — спросил капитан.
Выслушав меня, он сказал:
—Прибыли вы по назначению, правильно прибыли, но обстановка теперь на месте не стоит. — Козырнув, он протянул мне руку: — капитан Потьехов.
Крыша над нами продолжала вздрагивать, со стенок обсыпалась земля. Мне хотелось выглянуть из этой темной ямы, посмотреть, что происходит вокруг, но капитана это как будто совсем не интересовало. Он стал подробно рассказывать мне о том, как это случилось, что я застал здесь не все соединение, а только один его батальон Т-26 и что, собственно говоря, это и есть все, что имеет соединение, если не считать еще одного батальона БТ, воюющего за сто километров, в стороне.
Его батальон, выделенный накануне из дивизии, совершил шестидесятикилометровый марш, чтобы в составе стрелкового корпуса удерживать Вапнярку. Ночью, когда батальон подошел к станции, там были уже немцы, и Потьехов занял рубеж, на котором мы застали его.
—Как же мне теперь быть? — спросил я.
—Не вздумайте двигаться со своими машинами, пока авиация в небе, — сказал капитан, — а то напортите мне. Я скажу вам, когда можно будет выскочить.
Он предложил пойти с ним на ИП, полюбопытствовать, как он выразился, что там немцы делают на станции.
—Смотрите, — показал он на зады села, когда мы поднялись с ним на чердак сарая, — вон с одной вашей скворешни уже полетели щепки.
Немецкие одномоторные бомбардировщики пикировали теперь на восточную окраину села, где я укрыл свои летучки. Одна уже горела. Капитан сказал, что он очень рад этому, и в ответ на мой недоуменный вопрос, чему, собственно, тут радоваться, стал объяснять мне, что, во-первых, мои машины уже отвлекли внимание немцев от его танков, а во-вторых, и это еще важнее, при следующем налете немецкой авиации весь бомбовый груз будет сброшен на них. В том, что авиация перед атакой произведет еще один налет на село, он был совершенно уверен.
Только теперь я рассмотрел капитана. Ему было лет за сорок, рост выше среднего, фигура сухопарая, узловатая, как высохшая дубовая палка, волосы яркочерные, а на висках седые, лицо чисто выбритое. Гимнастерка была на нем довольно засаленная и пропыленная, но воротничок обращал на себя внимание приятной свежестью.
Разговаривая со мной, капитан смотрел в бинокль.
—От самого Прута у них один и тот же порядок наступления, — говорил он и, прерывая нить своей мысли, вслух регистрировал результаты наблюдения и оживленно комментировал мне их: на подходе к станции колонна пехоты. Вокруг станции сильное движение людей. Очень хорошо! На складах полно вина. Пусть пьют за упокой своих душ.
Продолжая наблюдение, он не спеша рассказывал мне об одном пленном немецком офицере, взятом им еще в первых боях на Пруте. От этого офицера он узнал все немецкие принципы ведения наступательного боя и основы взаимоотношений немецких офицеров с солдатами.
—Немец, подлец, разговорчивый попался, не врал. Я уже убедился в этом, — говорил он. — Вот посмотрите, они сейчас ударят всей своей техникой по восточной окраине села, разнесут в щепки ваши скворешни, а потом пойдут в наступление колоннами, но не раньше чем покончат с трофеями. У них офицер старается подкупить солдат за счет трофеев. Сейчас они напали на склады, поэтому офицеры не спешат наступать. Ну, а нам это наруку.
Капитан говорил это все таким голосом, как будто для него воевать то же самое, что токарю высокого разряда выточить гайку или болт.
Когда вбежавший в сарай начальник штаба в тревоге прокричал ему снизу, что правый фланг батальона открыт — соседняя стрелковая часть отошла на новый рубеж, — капитан сказал только:
—Следите и докладывайте. — И снова стал смотреть в бинокль, вслух регистрировать свои наблюдения, комментировать их. Он разговаривал со мной, как вежливый хозяин, который занят делом, не может от него оторваться, но не желает, чтобы гость скучал.
—На станции бал в полном разгаре. К складам подходит пехота... Теперь в атаку скоро не пойдут... Придется нам обождать, жаль — моему начштаба это будет стоить нервов. Парень он хороший, душа, но первый раз в бою, вот и порет горячку, — говорил он. Потом обернулся ко мне и сказал:
—Знаете что, дорогуша, бегите скоренько к своим людям да ведите их сюда всех. Вот и будет у нас с вами резерв. У машин оставьте только шоферов.
Я был уже внизу, когда он прокричал мне вдогонку:
—Только не вздумайте уезжать — не успеете, авиация сразу же за селом накроет.
У меня оказались сгоревшими две машины, но из людей никто не пострадал — все отсиживались в погребах. Я колебался, думал, что, может быть, все-таки лучше увести из села уцелевшие летучки, но пришлось отказаться от этого, так как вновь появились немецкие бомбардировщики.
Под огнем артиллерии и минометов, начавших одновременно с авиацией усиленно обрабатывать восточную часть села, я провел своих комсомольцев садами и огородами к капитану.
Появление в сарае гражданских, запыхавшихся от бега парней, с винтовками в руках, которые они держали так, точно сейчас должны были броситься в атаку, развеселило Потъехова.
—Ну и волонтеры! — засмеялся он, высунувшись с чердака и спустившись на лестницу, приставленную к чердачному отверстию. — Ну, как себя чувствуете? Ничего, ничего — молодцы ребята! Смотрите только без команды из сарая не выскакивать, загорится — и пусть себе горит, а вы сидите и молчите, — пошутил он.
Комсомольцы мои чувствовали себя, кажется, не очень важно. Любопытство, мучившее их всю дорогу, совершенно пропало. Забившись в углы, они не выражали никакого желания выскакивать из сарая.
Я поднялся на чердак к капитану. Начальник штаба, опять прибежавший в сарай, передал ему записку, полученную со связным от соседа слева, который уведомлял Потьехова, что отходит на новый рубеж. Прочитав эту записку, Потьехов ничего не сказал, положил ее в планшетку и снова стал смотреть в бинокль. Начальник штаба тоже молчал, но взгляд его красноречиво говорил, что он ждет приказания. Так как никакого приказания не последовало, он, наконец, спросил:
—Афанасий Петрович, значит, остаемся?
Потьехов посмотрел на него удивленно.
—А что, разве поступил приказ отойти?
—Нет, не поступал.
—Если не поступал, чего вы меня спрашиваете?
Начштаба, густо покраснев, скатился вниз. Немецкая авиация делала третий заход и сбрасывала бомбы по всему селу. Наш жалкий сарайчик дрожал не переставая.
—Вы слыхали о пограничном сражении у местечка Рош? — спросил меня капитан.
Я сам несколько раз уже порывался заговорить с ним об этом.
—Многие интересуются, как мы добились успеха, а все дело в строгом выполнении приказа, — сказал он. — Приказано было не подавать признаков жизни, нас сутки били, а мы не шелохнулись. Зато уж, когда отдали приказ в атаку...
Потьехов не договорил. Он быстро осмотрел свои ракетницы и вновь сунул их за пояс.
—Ну, надо итти, а то прозеваю. После водки настроение у них боевое.
Я остаюсь на чердачке, вижу, что правее села, в наш тыл идут по тракторной дороге две колонны немецких автомашин. Снизу доносится голос Потьехова:
—Ну, вот и дождались!
Да, этот капитан умеет заставить людей выполнять приказ, — решил я. До сих пор в селе не заметно было никакого движения — все притаились.
Потьехов разговаривал внизу с начальником штаба, пробирал его за то, что тот еще не установил связь с отступившими соседями и до сих пор не знает, заняли они или нет новые рубежи обороны. Кажется, он больше беспокоится за своих соседей, которые бросили его тут одного, чем за себя, оставшегося со своим батальоном без связи и поддержки.
Возможно, действительно, о нем забыли, — думал я. Сквозь дырку в соломенной крыше уже невооруженным глазом были видны немцы, двигавшиеся со стороны леса по свекловичному полю, направляясь прямо на нашу улицу. Впереди немцы шли неорганизованной толпой, беспорядочно стреляя из автоматов и крича, а позади — расплывшимися колоннами вперемешку с гусеничными транспортерами, волочившими за собой пушки.
Потьехов был уже за башней своего танка, стоявшего у стены того же сарая, с чердака которого я наблюдал. Я слышал, как он говорил довольным голосом:
—Вот что значит русская водка! Окажись сейчас на их пути море, вброд полезут. — А потом накинулся на кого-то, вероятно, а башнера, спросившего, не пора ли открыть огонь: — Испортить все хотите?!
Я слез с чердака и подошел к танку, возле него чувствуешь себя в такой момент как-то лучше. Потьехов выглядывал из-за веток, маскировавших башню. Видимо, впереди ему что-то мешало смотреть, он наклонялся то в одну сторону, то в другую, вытягивался, задирал голову, и лицо его становилось при этом все более и более сердитым.
—Видите? — спросил он и стал возмущаться немецким генералом, который сидит там на станции и командует.
Я уже различал пьяные лица немцев, которые валили на нас толпой по свекловичному полю. Мне казалось, что они уже видят нас, и у меня похолодело на душе, а Потьехов все возмущался немецким генералом и немецкой тактикой, требовал, чтобы я ответил ему, в чем же заключается хваленое немецкое военное искусство, как будто сейчас его только это и интересовало.
До немцев оставалось не больше ста метров, когда капитан, наконец, подал сигнал огонь, и по всей окраине села ударили наши танковые пулеметы и пушки.
В толпе, бегущей по свекловичному полю, сразу образовались целые прогалины, а на поле появилось множество кочек. Толпа таяла, но она была большая и продолжала итти прямо на нас, стреляя и крича.
—В пьяном угаре не понимают, что случилось, по инерции идут еще, но не дойдут, — вслух рассуждал капитан. — Смотрите! — воскликнул он, — машины уже повернули. И знаете что, — продолжал Потьехов, выпустив красную ракету, — ведь это всегда так: сначала повернут машины, за ними рядом идущая пехота, потом середина толпы, а солдаты, идущие впереди, так и не успеют повернуть.
Все произошло точно так, как капитан говорил. Когда его танки пошли в контратаку, все вражеские машины уже неслись обратно в лес и за ними бежали только те солдаты, которых мы видели минуту назад идущими в колоннах позади орущей толпы. А из этой толпы, успевшей подкатиться к самому селу, уцелело очень немного солдат. Солдаты эти метались по садам, и мои сразу осмелевшие ремонтники, выскочив из сарая, бегали за ними и стреляли на ходу.
—Ну, спешите, пока в небе опять не появилась авиация, — сказал мне капитан и, сам куда-то заторопившись, пожал мне на прощание руку.
Выводя из садов свои уцелевшие летучки, я все думал: почему соседи ушли, бросив свои позиции, а вот один батальон, по существу оставленный на произвол судьбы, отбил атаку противника, почти не понеся при этом потерь? Да, все дело, видно, в людях, в командирах, в умении.

*****

С запада надежно прикрывает Одессу Тираспольский укрепленный район на Днестре, но на севере положение неясное и тревожное. Враг развивает наступление в кировоградском направлении. Похоже на то, что Одесса будет обойдена. В таком случае, говорят, район Одессы останется южным плацдармом Красной Армии, и очень возможно, что этому плацдарму предстоит сыграть большую роль в наступательных операциях советских войск.
Я торопился в Одессу, чтобы скорее заняться ремонтом танков, которые должны были прибыть из Раздельной. Но мне еще надо было сдать штабу фронта два танка, отремонтированных в Кировограде. 1 августа моя маленькая колонна в составе двух БТ и полуторки, выехав из Кировограда, направилась к Первомайску, где я рассчитывал найти штаб фронта.
Под вечер, когда на виду был уже Первомайск, мы остановились под ветвистыми ивами у понтонного моста через Буг. Мотор одного танка парил, надо было выяснить, в чем дело.
Механики возились у мотора, а остальные, проголодавшись за дорогу, вспоминали хлебосольство кировоградцев. Старшина, горьковчанин Климов, подшучивая над непомерным аппетитом кубанца Быковца, говорил мне:
—Он съел сегодня всего навсего восемь тарелок вареников. Нет, вру! Еще две тарелки вермишели и больше уже ничего.
—А ты не смейся, — перебил его Быковец. — Правильно! Як бы не война, то и не съел бы столько. А раз война, то и ишь, шоб на том свите не жалко було.
По трем дорогам к мосту двигались автомашины, подводы, скот. С каждой машины, проезжавшей мимо нас, кто-нибудь спрашивал:
—Немцев нет?
—Какие тебе тут немцы, дурень! — с презрением отвечал Быковец. — Кати, трусовер, кати!
Где-то за Ольвиополем постреливали. Доносились выстрелы и с противоположной стороны. Но на реке было много купающихся бойцов и командиров. Я заговорил с одним старшим лейтенантом артиллеристом, поразившим меня своим устало-безразличным видом. Он сидел на берегу, медленно раздевался, почесывал через плечо спину. Можно было подумать, что скучает от безделья.
—Куда двигаетесь? — спросил я его.
—Должно быть, к Днепру, раз с Днестра ушли, — сказал он, лениво стаскивая сапог. Потом добавил:— Мы уровцы.
Он сказал это таким тоном, как будто одно слово уровцы должно объяснить мне и почему он тут сидит у моста, и почему ему все на свете опостылело. Оказалось, что он из Каменец-Подольского укрепленного района.
—Ну, как у вас там было? — спросил я.
Он посмотрел на меня вопросительно.
—А вас что интересует?
—Ну, как воевали, — сказал я.
Он усмехнулся:
—Да вовсе не воевали, только готовились. Каждый метр земли на всю предельную дальность орудий был пристрелян. И все зря. Приказали взорвать укрепления и отойти: немцы обходить стали. Командир просил оставить гарнизон на месте. Нам бы на три месяца запасов хватило, без всякой помощи могли держаться в окружении и воздали бы немцам за все сполна. Отказали, велели сейчас же взорвать все доты. — Он вдруг со злостью отшвырнул от себя сапог и заговорил, чуть не плача: — Всю душу перевернуло, когда получили этот приказ. Не могли понять, в чем дело, думали — какая-то ошибка, не подпускали подрывников. Полковник с комиссаром ездили от дота к доту, уговаривая гарнизоны выйти из своих укреплений. Ты понимаешь, в каждый дот по 5—8 тонн тола выкладывали, и некоторые только трещины давали!
Он махнул рукой и, должно быть, желая скрыть навернувшиеся слезы, стал поспешно стягивать рубашку и, не оборачиваясь, пошел к воде.
Меня беспокоила стрельба, доносившаяся с разных сторон.
—Где же фронт? — спросил я у саперного лейтенанта, дежурившего возле моста.
—Никто ничего не знает, — заявил он. — Сижу, выглядываю: как появится немецкий танк, так и взорву мост. — Ты чего, Никифор Платонович? — спросил он стоящего рядом с ним голубоглазого юношу сержанта.
Тот смотрел, -усмехаясь, на правую, уманьскую дорогу.
—Да что они свариться в собственном поту захотели? Смотрите, в шинелях идут,— он показал на спускавшуюся к мосту колонну пехоты.
Действительно, почему они в шинелях? — недоумевал я, возвращаясь к своим машинам. Одетая по-зимнему колонна проходила мимо нас. Она шла торопливым, но ритмичным шагом.
Замыкали колонну два танка Т-26. Вдруг, завыв моторами на низкой передаче, они стали обгонять строй.
—Сапожники!—сказал Быковец, возмущенный тем, что водители Т-26 надрывают моторы на первой передаче.
— Немцы! — Это нем... — донесся до нас с моста чей-то душераздирающий голос и оборвался на полуслове.
Этот крик подстегивает колонну, она бежит к мосту. Я кидаюсь к машине Быковца, вскакиваю на нее и вижу, что Т-26 уже обогнали колонну и несутся по мосту. Передний танк стреляет из пушки. Разрыв в кустах противоположного берега. Там уже во всяком случае немцев не может быть, значит, немцы в наших танках Т-26 и те, что бегут за ними к мосту, тоже немцы. Вот почему они в шинелях! — мелькает мысль. Слышу торопливую команду Климова: Бронебойным заряжай! Ему вторит в своей башне Быковец. Они поняли уже, в чем дело. Кричу: По танкам на мосту огонь!
Задний Т-26 вспыхнул, круто развернувшись, обломал перила моста и свалился в воду. За ним последовал и передний Т-26. Наши танки, стоявшие за зеленым укрытием, не были видны с уманьской дороги. Выстрелы выдали нас. Вокруг засвистало, заныло, посыпались срезанные автоматными очередями ветки. Ныряя в открытый люк механика, я увидел, что голова вражеской колонны уже на мосту. Защемило сердце: Неужели отрежут?
Ведя огонь, оба наши танка вырвались из своего укрытия и, развернувшись, пошли на мост. Бежавшие к мосту и стрелявшие в нас немцы шарахнулись кто куда. Но те из них, что были на мосту, продолжали бежать вперед, стреляя из автоматов но противоположному берегу.
Больше я ничего не видел. Я стоял за спиной механика и едва удерживался на ногах. Отвечая на резкие движения механика бортовыми рычагами, машина бросалась то в одну, то в другую сторону, без конца стучал пулемет, раз за разом бухала над ухом пушка. Наконец, танк остановился.
—Кончено, товарищ командир! — прокричал мне сверху Быковец.
Я вылез из танка. У крайних домов Ольвиополя видны вспышки выстрелов. Вокруг — горящие машины и трупы немцев в наших шинелях. С моста возвращается танк Климова, за ним с южного берега бежит взвод пехоты. Климов докладывает мне, что ни один немец не перешел мост и что наша пехота сейчас займет здесь оборону.
Рядом с танком, у окопчика охранения, лежат, сцепившись в объятиях, толстый немец в красноармейской шинели и тот самый голубоглазый молодой сапер, которого лейтенант назвал при мне по имени и отчеству — Никифор Платонович. Оба мертвы. Из горла немца торчит рукоятка штыка полуавтоматической винтовки, руки его сжимают тонкую шею сапера. Догадываюсь — вот кто закричал: Немцы! Смотрю на этого юношу, вспоминаю разговоры о водных преградах, на которые все почему-то возлагают главные надежды, полагая, что они задержат немцев, и думаю: как мало значат эти водные преграды по сравнению с тем, что может сделать один солдат, честно выполняющий свой долг!
—Если бы не он, пропали бы все, — говорил Быко-вец. Он становится на колени, разжимает клешни немца и отбрасывает его в сторону.
Неподалеку находим тяжело раненого лейтенанта. Рядом с ним — истлевший кусок обрезанного бикфордова шнура.
—Не успел, — едва слышно говорит он.
Прибежавшие с южного берега пехотинцы роют
окопы. Прошу их выкопать могилу для молодого сапера на том месте, где стояли наши танки — справа от уманьской дороги, под ветвистой ивой, чтобы она была на виду у всех, кто когда-либо будет переезжать Буг у Перво-майска.

*****

Штаба фронта в том селе, где я надеялся его найти, уже не было, и куда он переехал, мне никто не мог сказать. Надо сознаться, что меня это обрадовало. Я решил, что в таком случае, действуя по обстановке, имею полное право вести танки в Одессу, передать их Приморской армии.
Не дожидаясь утра, мы пустились в путь по знакомой одесской дороге через Вознесенск. В Первомайске меня предупредили, что эта дорога перерезана сброшенным немцами авиадесантом, но я поговорил с экипажами танков, и мы пришли к выводу, что десант, должно быть, небольшой, высажен только для того, чтобы поднять панику, и нам не трудно будет разогнать его. Так оно и случилось. Подъехав к высотам, на которых засели немецкие автоматчики, мы дали десяток выстрелов и расчистили себе путь.
В Вознесенск мы прибыли еще до рассвета. Город и все окраины его были забиты войсковыми тылами. Немецкая авиация сбрасывала бомбы в районе вокзала и моста через Буг, но на улицах было сонное царство. Обозники мирно похрапывали на своих подводах и машинах. С трудом пробились мы к реке. Но через мост проехать нельзя было — поток встречных машин создал пробку. Я решил, что придется подремать до зари и нам.
Неподалеку от моста мы увидели тенистый садик и свернули к нему. Садик оказался огородом, на котором почти вплотную стояли подводы и машины, замаскированные срубленными ивовыми ветками. Мы тыкались в темноте со своими двумя танками и полуторкой от одного куста к другому, пугая лошадей пламенем выхлопных труб. Кусты оживали, начинали двигаться, и из них по нашему адресу неслись проклятия. Откуда-то сверху на нас скатился маленький бочкообразный военврач и стал умолять, чтобы мы немедленно убирались отсюда ко всем чертям со своими танками, иначе на его госпиталь сейчас же посыпятся бомбы. Я едва успокоил его, заверив, что мы будем стоять тут на картофельных грядах, не шевелясь.
Подремать не удалось. Мы сидели возле танков, собравшись в кружок, следили за яркосиними ракетами, которые то и дело взвивались в небо, и тихонечко чертыхались. Над головой все время гудели немецкие самолеты.
На соседней подводе кто-то стонал. Вдруг мы услышали обращенную к нам просьбу:
—Танкисты! Дайте папиросу раненому немецкому офицеру.
Я заинтересовался, что это за немец тут, хорошо говорящий по-русски. Оказалось, что он тут не один. На подводах вперемешку с нашими бойцами лежало несколько раненых немцев. Этот был обер-лейтенант. Ему лет пятьдесят, по профессии учитель. В первую мировую войну года три пробыл в русском плену.
—Я немного знаю русских людей,—сказал он, пряча в карман френча папиросу, которую я ему дал.
—Ну и как? — спросил я. — Хорошие люди?
—Люди все одинаковы: и немец и русский — все одинаково хотят жить и все одинаково боятся умереть.
Мои танкисты тоже подходят к подводе, на которой лежит раненый немец, разглядывают его.
—Загибаешь, гражданин, — говорит Быковец.
—Что такое загибаешь? — спрашивает немец.
—Не верно говоришь, — он начинает втолковывать немцу, что смерть бывает разная — и хорошая, если с пользой для народа, и одно паскудство, если человек не знает, за что он умирает.
—Все равно, какая смерть, терять жизнь страшно, — упорствует немец.
Разговор становится общим. В нем участвуют и те, кого невидно — подают свой голосиз темноты. Танкисты поддерживают Быковца. Немец искренне удивляется:
—Это так просто, ясно для всякий европейский человек, а вы не понимаете!
Быковец говорит:
—Ты мне своей Европой не тычь, она мне ни к чему, — я с Кубани.
— Хорошо, — соглашается немец, — но я задаю вам вопрос: зачем русская армия отступает, когда русский солдат не боится смерти?
Быковец молчит, думает.
—Обожди, вот набьем вам морду, тогда поймете, — говорит он вдруг зло и поворачивается к своему танку.
Разговор на этом заканчивается, все отходят от подводы.
—Вот всегда так, — говорит немец, — один раз у вас сердце мягкое, а другой раз злое.
Никто ему не отвечает. Мои танкисты возмущены, что раненых немцев везут на подводах вместе с нашими бойцами.
На рассвете начался дождь и смыл с неба немецкую авиацию. Мы поспешили перебраться через мост. Лейтенант, регулирующий движение, остановил поток машин, чтобы пропустить нас.
—Ваша переправа у Новой Одессы, но раз с танками— пропускаю в первую очередь, — сказал он.— Побольше бы только танков шло.
На перекрестке нашей и Ново-Одесской дорог нас остановил командующий бронетанковыми войсками соседней армии — бывший начальник автобронетанкового отдела Одесского военного округа.
—Чьи танки? — спросил он.
—Приморской, — ответил я, делая вид, что не знаю его.
Я боялся, что если он узнает меня, то, конечно, догадается, что я веду танки с завода, и сейчас же заберет их.
—Все равно, давай их мне, раз попался в руки, — сказал он и засмеялся: — Хитрый! Думаешь, что я тебя не узнал?
Жалостливо улыбаясь, я стал просить его оставить Эти два несчастных танка для приморцев, уверял его,
что это не танки, а хлам, что всю дорогу мучаюсь с ними, но он и слушать не хотел.
— Нет, брат, раз попался мне, прощайся со своими танками. Я каждой машине рад. Не зря мокну тут под дождем.
Пришлось распроститься с экипажами и ехать в Одессу одному на полуторке. А я-то уж радовался, что приведу в Одессу два исправных танка.
Навстречу мне, меся грязь, шли люди с сумками, узлами, саквояжами, чемоданами, а некоторые с одними палками в руках. Это одесситы уходили из родного города.

*****

Начальник нашего автобронетанкового отдела, выслушав мой доклад о командировке, сказал, что платформы с подбитыми танками, застрявшие в Раздельной, уже прибыли в Одессу и выгружаются на Пролетарке. Он предложил мне сейчас же поехать вместе и выяснить, сколько танков удастся восстановить.
На пути к заводу, возле Одессы-товарной, мы встретили все начальство Пролетарки. Продетарцы стояли у своего эшелона. Это — уже третий, последний заводской эшелон. Он дошел до Вознесенска и вернулся назад, так как за Вознесенском железная дорога перерезана немцами.
Заводское начальство угрюмо поглядывало на платформы, заваленные станками вперемешку с разной домашней утварью, и на крытые пульмановские вагоны, уже обжитые рабочими семьями, — с деревянными лесенками и бельем, просыхавшим в дверях на веревках.
Подполковник сказал, что сегодня утром был у командующего — эвакуация будет производиться морем, и в порту уже идет погрузка на корабли. Это успокоило заводских руководителей.
Заговорили о прибывших на завод танках.
—Как думаете, выйдет здесь что-нибудь у старшего лейтенанта с ремонтом? — спросил подполковник.
Мнения разделились. Одни стали говорить, что вряд ли получится что-нибудь серьезное: в цехах остались лишь стены, специалисты эвакуируются. Другие рьяно возражали им, говорили, что если как следует взяться за дело, то найдется самое необходимое оборудование, а специалистов вовсе не обязательно эвакуировать, раз они здесь нужны.
Во втором сборочном, в пролетах над шахтами, где недавно ремонтировались железнодорожные краны, стояли искалеченные танки БТ-7, прибывшие из Раздельной. Машины были уже разобраны, детали промыты.
Начальник эшелона, взявший на себя руководство ремонтом, доложил нам, что во всех моторах требуется замена поршневой группы, во всех коробках перемены передач сработаны шестерни первой и второй передач, электрооборудование тоже надо полностью заменять, но все это уже есть. Оказывается, Микита успел съездить в Харьков и раздобыть все, что нужно для ремонта.
Он вылез из-под танка весь замасленный, черный, со сверкающими зубами, и стал рассказывать, как в Харькове его отовсюду прогоняли, требовали наряд, которого у него не было, и как он разыскал инженера-одессита, и тот моментально устроил все без наряда и вдобавок еще от себя дал в подарок Одессе готовую коробку передач. Он сказал: они мне дали. Это они означает у Микиты высшую степень уважения к человеку, восхищение им. Редко он восхищался чем-нибудь, но если уж начнет, то поток его красноречия может остановить только боевая команда.
Мы обошли пролеты, осмотрели все двенадцать танков.
—Ну что, сделаешь два-три танка? — спросил меня подполковник после осмотра. — Один лом, — помолчав, добавил он.
—Думаю, что шесть сделаем, — ответил я не совсем уверенно.
—Ну, вот что!—сказал он. — Обманывать командующего не хочу. Доложу ему, что будет три танка, а сделаем больше — обрадуем. Сейчас каждый танк для нас клад, даже БТ.
У меня возникла мысль усилить броню носовой частя и бортов БТ тридцатимиллиметровой корабельной сталью, которая, как я знал, имеется на заводе Марти. Подполковник одобрил эту мысль.
—Но сначала нужно просто восстановить танк, чтобы можно было сразу бросить его в бой, — сказал он.

*****

За перегородкой, в отсеке, шипели и хлопали мощные бензиновые и газовые горелки. Зайдя туда, я увидел Антона Васильевича Разумовского. В переднике, надетом поверх расстегнутой гимнастерки, обливаясь потом, Антон Васильевич накаливал ленивец и одновременно командовал слесарями, навинчивавшими на стяжной винт большую стягивающую гайку.
Я спросил его, почему он тут, а не у себя в батальоне.
—Дали нам на устройство семейных дел три дня. Ну я и заглянул на завод, а тут танки, — ответил он и стал мне объяснять, что по уставу ему полагается в атаку за танками бежать, значит, надо позаботиться, чтобы танки были исправные и гнули и рушили всякие там доты и дзоты, которые попадутся на пути. — Правду я говорю, дед Захар?
Антон Васильевич обратился к молча пыхтевшему люлькой старику, который сидел в углу на наковальне.
—Правда, правда, Антон Васильевич. Такая силища все поломает, — ласково улыбаясь добрыми выцветшими глазами, сказал дед и кивнул мне головой: — Поди, поди сюда, командир!
Тут я только узнал Захара Ивановича, активного слушателя партшколы, которой я руководил на заводе перед войной. Он участник всех российских революций, в молодости был членом организации Южнороссийского союза рабочих. Ему больше восьмидесяти лет, он уже вышел на пенсию, не работал, но собрания цеховой парторганизация и занятия партшколы посещал регулярно; приходил раньше всех, сам не выступал, только слушал, внимательно и часто задавал вопросы, иногда такие, на которые трудно было ответить.
—Ну, как там, у немцев, говорят, танков тьма тьмущая, а у нас вроде маловато? — спросил он тихонько.
—Маловато, Захар Иванович, — сознался я.
—Не надо было языком чесать без толку. Зазнались больно! Но ничего, ты не журись — будет побольше, — сказал он.
—Думаете, будет?
—Чего там думать! Говорю тебе — будет... Значит, наши отступают? — спросил он опять тихо.
—Отходят, маневрируют, — ответил я.
—А ты не юли, говори прямо, как Ленин нас учил, — сказал он. — Мы тоже отступали, а потом наша взяла, победили.
Когда Захар Иванович говорит мы, это значит — революция. Приятно, что он здесь, в цеху. Поговорил с ним, и на сердце потеплело, и в голове как-то яснее стало.
—Это я его привел, — сказал Антон Васильевич. Опять крановщиком будет работать.
—Надо же помочь хлопцам, — сказал Захар Иванович.
Я слышал потом, как он сверху, с поста управления сердито командовал танкистами:
—Эх, зелень! Не годится!.. Прицепите! Снимите с осей и подденьте сквозную под днище!.. Так... так... Даю вира.

*****

После того как из-под Вознесенска вернулось около сорока эшелонов, не успевших проскочить на север, и началась перегрузка с железной дороги на корабли, Одесса взволновалась. Движение на улицах стало торопливее и устремлялось все в одну сторону — к порту. Бурлящая толпа людей, навьюченных узлами и чемоданами, забила все причалы и, не вмещаясь в привокзальном дворе, выпирает из его ворот на улицу.
Враг пытается разжечь панику. В проходной завода вахтер вручил мне почтовый листок, исписанный послюнявленным химическим карандашом. Он только что поднял у ворот. Красные командиры, пока не поздно — удирайте: идут Гога и Магога. Грядет суд божий... — прочел я. В спецотделе завода, куда я принес эту бумажку, мне показали такой же листок, написанный тем же карандашом и тем же почерком. Старая орфография выдает автора. Это, несомненно, — белоэмигрант, заброшенный немцами в Одессу.
Угроза, нависшая над Одессой, стала еще большей, когда противник прорвался на Днестре в районе Тирасполя, форсировал реку в ее низовьях, овладел Тираспольским укрепленным районом и вышел на наши тыловые коммуникации у станции Раздельной.
Весть об этом принесли артиллеристы, обратившиеся к нам с просьбой сварить лопнувшую станину зенитной установки. Они только что оттуда, с Дубоссарского участка. Вид у их лейтенанта, круглолицего юноши, геройский, как будто он одержал победу.
—Как же это у вас так плохо получилось? — спросил я.
—Отчего плохо? — удивился он. — Дрались очень даже хорошо. Огонь выше всякого предельного режима, руку за метр от ствола нельзя было удержать — во как накалился!
—Значит, пехота подвела? — спросил я.
—Чего зря говорить! — возмутился он. — Немец с того берега трое суток подряд бил по нашей пехоте всей своей артиллерией, а пехота майора Захарова хоть бы шелохнулась.
—Как же не шелохнулась, ведь противник все-таки прорвался, — сказал я.
—Ну и что ж из этого? Конечно, прорвался, — согласился он. — Еще бы не прорваться! Там Днестр излучину делает, мы как на полуострове сидели. По берегу, если по прямой, километров двадцать — одни пульточки, а артиллерия — в дотах у основания полуострова. Вот и судите сами, отчего и почему.
—Правильно! — поддержали лейтенанта бойцы его расчета.
Я все-таки не совсем понял — отчего и почему.
—Очень просто, — сказал лейтенант. — Ночью под прикрытием огневого вала они форсировали Днестр в самой излучине и блокировали мешками с песком пулеметные точки. Плацдарм-то они захватили, но мы все равно держались. Форт наш двухметровый, железобетонный, только гудит от взрывов. Как налет—мы закрываемся бронеплитами, чтобы сохранить орудие, а немец затихает — открываем амбразуры и бьем по его пехоте. Флангами, сволочь, обошел и оставил нас на расправу своим саперам. Ну, думаем, чорт с ним, пусть себе обходит, наша пехота из глубины подойдет и сбросит его в Днестр, а саперов не подпустим — подступы к доту и с фронта и с тыла простреливаются. На второй день кончились у нас боеприпасы. Закрыли наглухо амбразуры, приготовили гранаты, сидим и ждем контратаки. Три дня просидели, так и не дождались. Все из-за того получилось, что контратаки не было, — уверенно заявил он и на этом закончил свой рассказ.
—А как же вы вышли? — спросил я.
—Нельзя было больше сидеть, — сказал он. — Из соседнего дзота позвонили, сообщили, что немцы в вентилятор газы пустили. Прощайте, товарищи родные, не сдадимся! — прокричали они нам по телефону, и связь тут прервалась. Это было вечером. Видим, что контратаки не дождаться, сняли ночью замки, забрали раненых, вылезли и пошли лощинкой. За ночь километров двадцать отмахали, по пути двух немцев прихватили. К утру вышли к станции Веселый Кут — тут уже свои. Вот и все, что и как было. Ну, а если бы контратака, то, конечно, все по-другому было бы.
—Это фактически, — подтвердил маленький артиллерист, молча сидевший на станине орудия. — Эх, такой укрепленный район отдать! — вздохнул он.—Теперь на чем держаться будем? — На этой степной тарелке? А ведь придется, ой, придется!
Да, больше перед Одессой нет укрепленных районов— голая степь. Трудно будет приморцам оборонять город, не имея ни одного танка.

*****

После долгих мучений нам удалось, наконец, восстановить первые две машины. Испытание их происходило в присутствии всех командиров и инженеров автоброне-танкового отдела штаба. Многие сомневались, что в опустевших цехах Пролетарки удастся поставить на ход разбитые танки. Однако обе машины одновременно сорвались с места и резво помчались друг за другом по пролету цеха.
Успех всех ободрил. Нам разрешено было временно вернуть из порта необходимых для работы мастеров — они ожидали своей очереди для посадки на корабль.
Первым вернулся из порта главный технолог Пантелей Константинович, один из старейших пролетарцев, столп завода. Он привел с собой электротехника Каляева. Этот худенький паренек, комсомолец — ходячая контрольная станция. Карманы его черной спецовки всегда отвисают мешками. Там у него полный набор инструментов и приборов. И в эвакуацию он отправился с такими же отвисшими карманами, с вольтметрами и амперметрами. Едва переступив порог цеха, он уже ткнул своим вольтметром в лежавший на его пути аккумулятор.
—Согласен остаться? — спросил я.
Он посмотрел на меня так, точно не понял вопроса.
—Знаете, как я рад,—доверчиво говорил он, взбираясь ко мне на танк. — Стыдно было на пароход садиться — мужчина, на фронт мне бы надо ехать. Спасибо, Пантелей Константинович выручил, — говорил он уже изнутри танка, копаясь в проводах.
В опустевших цехах опять стало многолюдно. Работают тут и два подростка-ремесленника, черноглазые, черноволосые Мишка и Васька, оба с облупленными носами от чрезмерной приверженности к морю.
История их появления у нас такова. Я был в райкоме партии у секретаря. Во время моего разговора с ним в кабинет вошли пожилая женщина и паренек лет четырнадцати. Я немного знал эту женщину — жену ушедшего в армию рабочего. Знал ее и секретарь райкома. Еще не так давно он вместе с ее мужем работал у станка на Пролетарке.
—Просит вот Мишка, чтобы я походатайствовала заместо батьки. Не знаю, что мне делать с ним, не хочет уезжать, — сказала она.
Мишка не подошел к столу, остался у двери. Секретарь посмотрел на него, укоризненно покачал головой:
—Сколько раз я тебе объяснял, что нельзя — мал еще.
Я спросил, куда это хлопец просится.
—Да вот пристал — в ополчение хочет, дед у него там, третий раз уже является... Может, возьмешь к себе, пристроишь на ремонт танков? — сказал секретарь.
Я спросил у Мишки:
—Пойдешь на завод танки ремонтировать?
Мать обрадовалась:
—Иди, иди на завод.
Но Мишка молчал, насупившись.
—В танкисты бы!—сказал он в нерешительности.
-Что ж на ремонте изучишь танк, а там посмотрим, может быть, и возьмем в экипаж, — сказал я смеясь.
—А приходить-то когда? — он сразу оживился. — Можно сейчас?
Вернувшись на завод, я увидел в цехе двух парнишек, лазавших по танку.
—Говорят, что из райкома партии прислали, — сказали мне. Один из пареньков был Мишка. Я спросил его, что это за шпингалета он привел с собой.
—Брат, Васька, привязался вот, разве от него отцепишься, тоже на танкиста хочет учиться, — заявил Мишка.
—А сколько твоему Ваське лет? — спросил я.
—Тринадцать, — спрыгнув с башни, ответил сам Васька. — Но это ничего — я крепкий, могу по-честному Мишку побороть.
—Да он по-честному ни разу ни с кем не боролся! — снисходительно усмехнулся Мишка. — Рев поднял такой, что мамка сказала, пусть уж идет.

*****

Противник, овладевший нашими южными укрепленными районами, уже вышел на рубеж Каторжино, Раздельная, Ясски. Он охватывает город подковой. В любом направлении до противника не больше шестидесяти километров. По разведданным, немецко-румынское командование перебрасывает на наш участок фронта три свежие дивизии и объявило приказ: К 10 августа взять Одессу, где дать войскам отдых.
В цеху на ремонте танков работа идет круглые сутки. Ночью жарко гудят трансформаторы сварочных машин. Искрами фыркают электроды сварщиков. Несмотря на тщательную маскировку стеклянной крыши, режуще яркий свет вольтовых дуг кое-где пробивается наружу, и это мучит дежурного. Он то и дело прибегает, требует, чтобы мы лезли на крышу и закрывали брезентом какую-то новую, обнаруженную им щель.
Заканчивалась сборка двух последних танков, когда мне позвонил Разумовский и сказал, что ополченцы подняты по тревоге. Антон Васильевич просил заехать к ним, взять у него письмо для жены. Я сейчас же сел на мотоцикл.
На окраине города большое движение. Тьма, как в подземелье. Слышны голоса, гудки машин, топот ног, стук колес и котелков, дребезжание привязанных к подводам ведер, а видна только одна темная колышущаяся масса. Изредка блеснет искра, выбитая конником из мостовой.
Ильичевский батальон стоял, вытянувшись в колонну у кирпичного завода. Пробираясь вдоль расползшегося строя, я услышал голос нашего математика, Семена Яковлевича, преподавателя Индустриального института. Он давал на Пролетарке консультации рабочим, учившимся в институте без отрыва от производства. Ему уже под шестьдесят, но только кожа на руках выдает его годы. Всегда щеголевато одетый, надушенный, он приходил на консультации, как на концерт. Портфель его вечно был набит яблоками. Угощая ими, он говорил: Кушайте побольше фруктов и не убивайте себя зубрежкой. Лекции его были веселыми, часто прерывались бурными аплодисментами. Каждая математическая формула—увлекательный роман, — любил говорить он.— Нужно только искать решение с таким же рвением, с каким мы ищем развязки в романе, и тогда математика будет занимательнее новелл Боккаччио. Это был страстный болельщик футбола. После лекции он вместе со своими учениками несся на стадион в парк Шевченко и во время матча подскакивал так, что его мягкая шляпа порхала между скамейками. У меня шляпа такая же, как и зять: всегда в воздухе, — смеялся он. Зять у него — летчик, и он очень гордится этим.
Я встретил его на улице вскоре после своего приезда из Кировограда.
— Заканчиваю, батенька, дела, — сказал он тогда. — Вот протоколы кафедры сейчас эвакуировал. Ох, и намучился же я с ними. Понимаете, все суют свои бумаги в мешки, а мои протоколы швыряют мне назад. Ну, я ухитрился, сунул их незаметно в один мешок. Думаю, что не затеряются: мешки пронумерованы, я запомнил номерок.
Я спросил, почему он сам не эвакуируется с институтом.
—Да что вы, батенька, все ученики здесь, а меня куда-то нелегкая понесет! — воскликнул Семен Яковлевич. — Заканчиваю дела и ухожу в ополчение.
Сегодня он уже в ополченской форме, но винтовки ему не досталось.
—Нехватило, зато бомбу дали, — сказал он мне, показав на гранату, заткнутую за пояс. — Буду танки уничтожать, — и стал подшучивать над собой и такими же, как он вояками: — Вот спорим тут, как нам с немцами быть, которые выскакивать будут из подбитых нами танков, вести ли их в штаб, или только обезоружить, а самим подбивать другие танки.
В хвосте ротной колонны шел Федя с ящиком патронов на плече, он куда-то торопился,на ходу успел только прокричать мне:
—Беда с Антоном, не могу подобрать ему гимнастерку по размеру — ни один воротник не сходится.
Федя назначен старшиной роты.
Разумовский стоял тут же, навьюченный пулеметным станком.
—Вот хорошо, что ты здесь, сынок! Боялся, что не найдешь в этой тьме, — сказал он радостно. — Такая досада! — сетовал он. — Только мы выехали из ворот на машине, как жена подошла. Я ей кричал, рукой махал. Не знаю, увидела ли она... Нехорошо получилось. Отпустили меня тогда на три дня для домашних дел, а я все три дня на заводе проторчал. Ну, как там зубчатка ленивца? — спросил он вдруг, вновь оживившись. — Наварили? Значит, шесть танков будет?
—Будет, — ответил я.
—Слышите, танки будут,— закричал Антон Васильевич кому-то.
Меня сейчас же обступили, закидали вопросами-.
—Значит, мы за танками пойдем? А где же они? Вперед ушли или догонят?
Я ответил уклончиво:
—В резерве командующего, когда надо будет — поддержат.
—Вот это хорошо, — заговорили ополченцы,— а то у нас один только миномет.

***

К утру на заводском дворе были опробованы два последние выпущенные нами из ремонта танка. Мы при-нялись за подготовку машин к бою: укладывали снаряды, чистили пулеметы и орудия, выверяли телескопические прицелы. Сварщики продолжали наварку дополнительной брони.
Работу прерывает Захар Иванович. Спустившись с поста управления краном, он подходит к каждому из нас и торжественно приглашает в конторку. Там нас ожидают уже две его внучки, принесшие что-то из дому в громадной двухведерной посудине.
Микита сейчас же заглядывает в нее и оглашает конторку восторженным возгласом:
—Вареники в сметане!
Захар Иванович просит к столу.
—В честь того, что хлопцы поработали на славу Пролетарки, — говорит он, ставя рядом с двухведерной посудиной другую, не менее объемистую.
Каждому досталось по два стакана выдержанного домашнего вина и по тарелке вареников. После этого неожиданного пира Захар Иванович и обе его внучки были вынесены из цеха на руках. Танкисты провожали их до проходной завода.
Все эти дни дедушка Захар не выходил из цеха, работал на мостовом кране вместе с одной из своих внучек. Теперь он эвакуируется. Прощаясь, пожимая каждому руку, он говорит смеясь:
—Не уезжал бы, да партия велит, — бережет нас, старых хрычей, чтобы вы больно не загордились.
Микита обнял старика, расцеловал его и сказал:
—Мы ще покушаем с вами вареников.

*****

Все шесть восстановленных танков уже укомплектованы экипажами и готовы к бою. Нехватало командира для одной машины, но счастливый случай помог мне.
На улице, укрываясь от моросящего дождя под густолистыми каштанами, стояли группки милиционеров с винтовками и вещевыми мешками, какое-то новое воинское формирование.
Меня окликнули:
—Товарищ старший лейтенант, обратите внимание на танкиста!
Маленький милиционер, лукаво щуря мышиные глазки, показывал пальцем на самого себя.
—Какого танкиста теряет республика! — сказал он с наигранным пафосом, и конопатое, плоское, как блин, лицо его расплылось в умной улыбке.
Кругом засмеялись, видно было, что его тут все хорошо знают.
—А вы разве танкист? — спросил я и тоже не удержался от улыбки.
—Механик-водитель БТ-5, старшина Заогородний, участвовал в боях за Халхин-Гол, награжден медалью За отвагу, — отрапортовал он.
Этот рапорт еще больше развеселил окружающих. Смеясь, все поглядывали на него и на меня. Медаль у маленького милиционера действительно висела, но лицо его не вызывало доверия. Я подумал, что меня просто разыгрывают, и спросил его в шутливом тоне о системе зажигания БТ-5.
—От аккумулятора, катушечное, — бойко ответил он.
Еще несколько вопросов — и у меня не осталось сомнения, что это настоящий танкист. Но тут была подана команда на построение в колонну.
—Как же тебя найти? — спросил я.
—Скажите только, куда притти, — ответил он.
Это было вечером. Ночью маленький милиционер явился на завод и доложил:
-Прибыл к исполнению своих обязанностей по воинской специальности.
Я спросил, как его отпустили.
—А никак! Просто по статье кодекса, —ответил он и пояснил, что это значит: — Послал меня ротный с одним товарищем в город свои вещи пристроить. Я вещи пристроил и говорю товарищу: Доложи ротному, что старшина Заогородний отбыл к танкистам.
—А вы знаете, какое вам угрожает наказание по этой статье?
-Так точно, знаю. Но судить меня не будут, — уверенно заявил он.
—Почему так думаете?
—Увольнительная записка у меня до утра, а утром вы напишете моему командиру такую бумагу, что под нее комар носа не подточит.
Я позвонил подполковнику, сообщил ему о Заогороднем.
—Пусть остается, бумагу я приготовлю за подписью начальника штаба, — сказал мне подполковник.
Когда я сказал Миките, что назначаю Заогороднего на его место — механиком, а он будет командиром машины, у Микиты язык отнялся. Он долго ошалело смотрел на меня, а потом с трудом выдавил одно слово:
—Милиционер...
—Ты, брат, не бери на таран, посмотри — у него медаль За отвагу, — сказал я.
—Ще ж за милицию, — простонал Микита.
Заогородний, поглядывавший на Гадючку с добродушной улыбкой, поспешил его успокоить:
—Не за милицию, а за Халхин-Гол.
—Не чуял такого случая, чтоб танкист-механик в милиции служил, — немного придя в себя, сказал Микита.
Он успокоился, узнав, что Заогородний после ранения был признан ограниченно годным и, вернувшись из армии, некоторое время не мог работать по специальности.

ТЕТРАДЬ ПЯТАЯ

Ночью меня вызвал подполковник.
—Обстановка неважная, — сказал он. — Немцы жмут в районе Жовтнево, Каторжино, возможно, уж прорвали фронт. Командующий приказал к рассвету перебросить все шесть восстановленных танков в район Каторжино, в расположение командира дивизии. Прийдётся вести танки вам-больше некому...Выполняйте задачу и берегите машину.
Я позвонил Миките, велел ему сейчас же выводить танки из цеха и помчался на завод Марти за двумя машинами, которые были отосланы туда для дополнительной обронировки. Когда я вернулся на Пролетарку, Микита уже вытянул свою четырехтанковую колонну вдоль заводской стены, под акации.
Экранировку танков мы не успели закончить. Броня была приварена на машинах полосами, латками. Микита боялся, что нам придется выезжать на разнобоких танках при дневном свете. Он встретил меня вздохом облегчения.
—Наконец-то. Чуть до утра не дотянули!
В беспокойные минуты Микита забывает о субординации, сам того не замечая, он может сделать выговор даже генералу.
Я уже дал команду и поднялся на танк, но вдруг во втором танке заметил фуражку ремесленника. Это был Мишка. В тот же момент в башню третьего танка нырнула взлохмаченная черноволосая голова Васьки.
—Это твое дело? — спросил я Микиту.
—Да хиба за ними уследишь, — уклончиво ответил он. — Домой иияк не мог загнать, у ворот сторожили, будто чуяли...
Я велел ребятам немедленно вылезти из машин. У обоих на глазах заблестели слезы.
—Не огорчайтесь, хлопцы, ще успеете побачить шмаленого волка, — утешал их Микита.
На заводе из танкистов остался только один наш воентехник. Я поручил ребятишек его попечению и велел последить, чтобы в последний момент они опять не нырнули в люк какого-нибудь танка.

***

Наша колонна уже высекала искры из булыжной мостовой, а Микита, стоявший рядом со мной в башне, все ворчал про себя, что я раздразнил хлопцев: пообещал взять их в экипаж и не взял. Недоволен был Микита и тем, что ему пришлось уступить свое нижнее место механика-водителя Заогороднему. Микита назначен командиром машины, но так как на его машине еду я, ему остается только роль башнера-заряжающего.
Уже начало светать, когда мы подъехали к Раздельной. На окраине села кто-то стоявший посреди дороги, возле эмки, просигналил нам стоп. Оказалось, что это сам командир дивизии.
Расстелив карту на капоте своей машины, он познакомил меня с обстановкой. Дивизия вчера заняла оборонительный рубеж вдоль железной дороги. Она растянулась на тридцать километров, противостоит трем дивизиям противника. Правый фланг ее — станция Мигаево, следующая за Раздельной к северу. Тут стык с соседней армией. Наша задача — поддерживать правофланговый полк. На прощанье комдив предупредил:
—Спешите, пока немец не проснулся.
Я повел свою колонну вдоль железной дороги на север. Командира правофлангового полка мы нашли за Раздельной, в садике у железнодорожной насыпи. Он уточнил задачу. Мы должны были действовать совместно с батальоном капитана Снегирева, занимавшего Оборону у станции Мигаево.
В Мигаево наша колонна прибыла на восходе солнца. Капитан Снегирев сидел на крыше станционного здания и смотрел в бинокль на запад. Там, в буйнозеленых волнах садов, выбивающихся из глубокого оврага, белели хаты села.
-Немцы суетятся! Сейчас начнется, — прокричал капитан и, быстро спустившись вниз, сказал стоявшему тут лейтенанту: — Предупредите соседа, пусть приготовится.
Я представился. Капитан — пожилой, весь цвета соломы: все на нем выцвело от солнца, даже русые усы; только глаза яркоголубые и портупейные ремни темные, просаленные. Он заговорил со мной доверчиво, как со старым знакомым.
—По правде говоря, никогда так не чувствовал необходимости в танках, как в эту ночь. Ночь была абсолютно спокойная, а на душе ой как беспокойно! Ведь батальон половинного состава, и фланговый в армии, вытянулся на десять километров. Вон видите, какая густота! — он показал на насыпь железной дороги, где валялись согнутые в дугу рельсы, на которых играли солнечные зайчики веселого утра.
—Не гуще, чем путевых обходчиков. С минуты на минуту жду, что вся 72-я немецкая дивизия навалится на меня, чтобы выйти через Каторжино в тыл Одессе.
Я не утерпел и спросил, откуда ему известен план противника.
—В штабе армии таких данных нет, — сказал я с иронией, о чем сразу же пожалел, потому что моя ирония вызвала у капитана добродушнейшую улыбку.
—В штабе вы могли и не услышать о намерениях противника — расстояние мешает. А у меня с противником зрительный контакт.
Меня заинтересовало, на чем же он все-таки основывает свое предположение.
—На том основываю, — ответил он, — что вчера, когда мы только заняли этот рубеж, между моим и соседним батальоном вклинилась немецкая колонна броневиков. Они взяли пленных и у меня и у соседа. Значит, немцы уже знают, что здесь стык двух армий. Это мой первый аргумент. Второй — само появление разведывательной колонны противника говорит о направлении удара. Третий — если немцы встречают сопротивление, они немедленно обходят наши фланги. Это проверено на горьком опыте...
Договариваюсь с капитаном о взаимодействии моих танков с его пехотой. Комбат отводит мне участок длиной в пять километров. В мой участок входят и станция Мигаево и две зеленые посадки вдоль железнодорожной насыпи — одна южнее станции, другая севернее. Он соглашается с моим предложением — отражать атаки противника огнем с места и, прикрываясь железнодорожной насыпью, маневрировать вдоль фронта с одного угрожаемого места на другое.
Я отвел танки в засаду на правый фланг, в северную посадку.
Танки замаскированы в густолистом молодняке. Рядом, в отлогой железнодорожной насыпи, — два одиночных неглубоких окопчика. Между ними на ветках лежит куча обойм с патронами. Пониже окопчиков сидят два молодых бойца и хозяйственно чистят винтовки. Оба белобрысые, один толстенький, другой щупленький. Толстенький встретил меня вопросом:
—Ну как, товарищ командир, значит, по-серьезному сегодня воевать будем?
—А раньше разве несерьезно воевали? — спросил я.
—Одни перебежки от рубежа к рубежу, у меня от них спина не просыхает. Если бы в ту сторону, я не возражал, — он ткнул большим пальцем в сторону немцев.
—Чего попусту мелешь! — сердито прикрикнул на него щупленький и стал жаловаться мне:
—Я уже разъяснял ему маневренную тактику, а он все свое мелет: несерьезно и несерьезно. Распустил нюни, тошно слушать. Самого обида прошибает, что не в ту сторону перебежки делаем, а молчишь, потому что имеешь понятие о сознательной дисциплине. Нам же товарищ политрук говорил, почему приходится отступать.
Он поставил затвор на предохранитель и, поднявшись, замахал рукой — звал к себе расчет ручного пулемета, строчившего короткими очередями на самом правом фланге, из северной опушки нашей посадки.
—Зачем их снимаете? — спросил я.
—Маневр делаю, — ответил он. — У меня в отделении ручной пулемет, да я вот с ним, — показал он на толстяка, поднявшегося вверх и, пригнувшись, наблюдавшего за противником. — Приказ удерживать посадку, а в ней триста метров. Вот я и маневрирую пулеметом. Построчит справа — бегом влево.
Сильный минометный огонь противника по нашей посадке загнал меня в танк, а пехотинцев в их мелких окопчиках на скате насыпи прижал к земле. Несколько минут нельзя было высунуться из башни, а когда бесновавшийся вокруг огонь затих, толстенький боец лежал уже в своем окопчике убитый. Ясно было, что он убит осколками снаряда, разорвавшегося позади него. Зачем они вырыли эти пологие окопчики на скате? — с опозданием подумал я, и сердце заныло: Как же я не предупредил, что все осколки на них полетят?
Из-за насыпи уже двигались немецкие танки. Щупленький боец, командир отделения, каким-то чудом уцелевший на насыпи, махал мне рукой, показывая вправо. Там, в километре от нас, из лощины выходили взводные колонны немецкой пехоты и, не принимая боевого порядка для атаки, быстрым шагом, почти бегом спешили за танками.
Микита смотрит из башни вниз на нашего нового механика-водителя Ванюшу-милиционера, как он прозвал Заогороднего. За время ночного марша по исковерканной бомбами дороге Заогородний ни разу не рванул и не клюнул машиной, но ревнивый и скупой на похвалы Микита все еще присматривался к нему с недоверием. Я понял его красноречивый взгляд вниз: посмотрим, как-то сейчас новый механик покажет себя.
Заогородний, прильнув к триплексу, безмолвно замер.
—Как самочувствие? — спрашивает его Микита, нагнувшись вниз.
—Вот это да! — оторвавшись от триплекса, говорит Заогородний. — Обомлеть от нетерпежа можно.
—Что, механик, мандраже включил? — ехидствует Микита.
—Чего? — не поняв насмешки, спрашивает Заогородний.
—Мандраже, говорю, включил? —повторяет Микита.
—A-а! Нет, просто не видел еще такого. Ты стоишь и ждешь, а на тебя идут. Мы так не ждали, а сразу всем полком вылетали в контратаку.
Микита уже послал в пушку бронебойный снаряд и, спокойно ожидая, поучает Заогороднего:
—Полком можно вылетать, а взводом не дюже вылетишь — крылышки обобьют.
Я жду приказа на открытие огня. Его должен передать связной с ротного телефона. Наблюдаю за разрывами снарядов нашей батареи, бьющей откуда-то издалека, со стороны Раздельной. По густоте сосредоточенных колонн противника уже ясно видно, что главный удар немецкой атаки направлен на нашу посадку. Наконец, запыхавшийся связной подбегает к танку, выкрикивает: Огонь!
Мой первый выстрел из пушки — сигнал всем командирам машин. Мы бьем, не выходя из посадки. Немецкие танки заманчиво выползают на высотку. Я перевожу пушку с одного танка на другой, не меняя прицела, стреляю с упреждением на одну нитку. В машине становится душно от пороховой гари, не помогают и открытые люки. Немцы замечают нас, отползают назад, останавливаются и бьют по нашим вспышкам. Над башней непрерывный свист. Удары разрывов сотрясают машину, в люк сыплется земля. Листва сломанных деревьев и густой дым скрывают от меня противника. Командир стоящего рядом танка старшина Филоненко кричит мне:
—Товарищ командир, насквозь прошило снарядом, под рычагами, чорт его дери, прошел.
—Меняй огневую! — кричу ему и командую своему механику: — Вперед, укрыться за насыпью!
Распаренный Микита, выкидывая из танка гильзы, подбадривает Заогороднего.
—А ну, Ванюшечка, дирижируй, дирижируй рычажками! И к тактике присматривайся!
Теперь из-за насыпи немцам видны только верхушки наших башен. Я не могу взять пушкой ни одного градуса снижения, но зато мне не мешают ни листва, ни дым. Темп нашего огня усиливается. Ближайшие к нам танки пятятся. Мы продвигаемся вдоль насыпи, на север, переносим огонь правее, на фланг, где немецкие танки уже Достигли железной дороги и два передних взобрались на насыпь. Мы поджигаем эти два танка. Остальные поворачивают назад. Мы переносим огонь на пехоту. Три разрыва наших осколочных снарядов развалили строй. Вся пехота противника скрывается в овраге. Далеко на дороге застыла в нерешительности колонна автомашин. Ставлю новую установку прицела и несколькими осколочными гранатами убеждаю эту колонну, что и до нее мы достанем.
Наступает тишина, которую нарушает только треск боеприпасов в горящих за насыпью немецких танках. Вдоль насыпи бежит командир отделения, щупленький пехотинец, машет рукой расчету своего пулемета—снова требует от него маневра. Над нижним люком соседнего танка, опустив в него ноги, сидит механик-водитель Нико Бараташвили. Старшина Филоненко, стоя на одном колене на корме танка, забинтовывает своему механику голову. Подбегаю к ним.
—Вот счастливый случай, — возбужденно-радостно говорит мне Бараташвили. — Снаряд под самыми руками прошел, и только левый рычаг чуть погнуло!
—А это что?—спрашиваю я, показывая на его голову.
—Осколком брони немного задело, — пустяк, товарищ командир, вот только два пальца искалечило, — говорит он, подымая забинтованную руку. — А у старшины голень задело.
Правая нога Филоненко свисает на гусеницу, как негнущаяся.
—Да, дешево отделались, товарищ командир, — говорит он.
В эшелоне танков, перехваченном мною в Раздельной, его машина была самой безнадежной, казалось, что и тащить нечего было — один лом. Восстановить ее удалось только благодаря упорству Филоненко и Бараташвили, не желавших оставаться на положении безмашинных танкистов, но экранировать этот танк корабельной сталью мы не успели.
—Приварили бы сталь — не пробило, — ворчит Микита, осматривая пробоину.
Меня беспокоит, кто поведет танк вместо раненого Бараташвили.
—Три пальца целы — будем работать до конца, — говорит Бараташвили, счастливый тем, что остался жив.
Надо пополнить израсходованный боекомплект, и я командую: По машинам!
Мы спешим за станцию, в южную посадку, куда командир полка обещал завезти для нас снаряды.
Когда мы были уже в южной посадке, над нами пронеслись немецкие самолеты, и сейчас же загрохотали взрывы. Немцы бомбили северную посадку, из которой мы только что ушли. Вслед за этой группой самолетов появилась вторая и сбросила бомбы там же. Весь этот груз предназначался на наши головы. Нас спасло то, что мы во-время ушли за снарядами.
Из-за гребня опять показались немецкие танки с пехотой. Только мы успели пополнить свой боекомплект, как пришлось отражать новую атаку. Мы встретили здесь немцев так же, как и в северной посадке, но на этот раз немцы быстро повернули вспять.
Вторая атака отбита, спешим на старое место, туда, где только что бушевал бомбовый ад. Вот уже искалеченная, поредевшая посадка. Над нами снова бомбардировщики. Они не замечают нас, разворачиваются и несутся к земле, пикируя на южную посадку. Теперь там грохочут взрывы, в небо летят обломки деревьев. Микита в восторге, что второй раз так удачно ускользнули от удара немецкой авиации; вытягиваясь из башни, он что-то кричит — издевается над гитлеровскими летчиками.
Щупленький пехотинец сидит под насыпью возле своего завалившегося окопчика рядом с убитым товарищем; он не разделяет восторга Микиты.
—Приманили самолеты и ушли, а я едва ноги унес. Перемахнул на ту сторону насыпи, а то бы и мне крест, — говорит он сердито.
На корму моего танка вскочил комбат, прибежавший со станции с резервом пехоты. Ожидая повторения танковой атаки немцев, он поднимается на башню и смотрит в бинокль за железнодорожную насыпь.
Все танкисты смотрят туда же, а пехотинец все сидит спиной к насыпи.
—Идут! Идут! — закричало сразу несколько человек.
И только тогда пехотинец поднялся, вскинул одну винтовку на ремень, другую взял в руку и тоже стал
смотреть за насыпь. Таким он и остался в моей памяти — больше я его не видел.
Немецкие танки шли в том же направлении, что и раньше.
—Отбейте атаку и опять отведите танки за станцию, — сказал мне комбат.
Подошедший резерв пехоты он отвел из посадки под насыпь и побежал, чтобы помочь нам фланговым огнем своих батальонных орудий со станции. Но это оказалось ненужным. Как только мы начали бить по немецким танкам, над нами закружился немецкий разведчик. Свечой взмыв вверх, он выпустил одну за другой несколько дымовых ракет. В воздухе повис черный дым в виде гигантского пальца, указывавшего на нашу посадку. Этот сигнал здесь танки противника магически подействовал на атакующих. Они, как по команде, повернули и ушли за гребень. Туда же уходит и самолет.
Мы опять маневрируем — торопимся проскочить открытое место и спрятаться в южной посадке. Нам по-прежнему везет. Немецкие бомбардировщики, разворачиваясь на северную посадку, не замечают нашего передвижения.
Третий раз наблюдаем мы, как немцы выгружают бомбы на только что покинутое нами место, но уже никого это не радует. Экипажи молча, угрюмо собирают снаряды, раскиданные вокруг разбитой автомашины.
—Не по-товарищески получается, — говорит Микита, поглядывая на посадку, которую бомбили юнкерсы. — Приманим авиацию и уйдем, а пехота одна держит землю.
Когда бомбежка кончилась, мы помчались обратно на правый фланг, над которым еще висела черная туча дыма и пыли. Но возле станции нас встретил на насыпи капитан Снегирев. Он велел послать два танка в разведку, а остальные поставить в пристанционные сады.
Выполнив приказ, я поднялся вслед за капитаном на чердак станционного здания.
—Смотрите, — показал он с чердака на север, куда уходила железная дорога.
Километрах в четырех-пяти от нас в воздухе висела серая завеса пыли. Она тянулась с запада на восток, перекрывая железную дорогу, и обрывалась где-то в направлении села Жовтнево. Сомнений нет, это идут немецкие моторизованные колонны.
—А смотрите сюда, — капитан показал на запад.
И там было то же самое. В четырех-пяти километрах за железной дорогой, параллельно ей, немецкие колонны шли на север.
—Это те, что атаковали нас, — сказал капитан. — Они идут туда, где прошли их основные силы, видите, там и вся авиация кружится.
Возвращается наша разведка, и мы спускаемся вниз. Разведчики докладывают, что немцы прошли правее и двигаются колоннами на Каторжино.
—Вот видите, как на переднем крае узнают оперативные планы противника, — добродушно напоминает мне капитан о нашем утреннем разговоре.
Командир полка приказал батальону форсированным маршем отходить в восточном направлении, на Каторжино, упредить немцев и занять оборону на северной окраине села. Наши танки должны были содействовать скорейшему продвижению батальона на Каторжино, а по занятии им нового рубежа обороны вести разведку на Жовтнево и установить связь с оторвавшимся соседом. Но немцы опередили нас. Их мотоциклисты и бронемашины вышли нам в тыл из лощины восточнее станции. Огонь наших танков заставил противника уйти обратно в лощину, но, выйдя на гребень, мы увидели далеко впереди себя значительно более крупные силы немцев. Колонны танков и артиллерии вытягивались из села Даниловки на юг. Единственно, что мы могли сделать, это заставить их огнем развернуться и занять оборону.
Дорога на Каторжино была для нас закрыта. Пришлось изменить направление отхода с восточного на юго-восточное. Сообщив об этом командиру полка, мы взяли направление на село Желепово, чтобы обойти занятую противником Даниловку.
Диск солнца вот-вот скатится на землю. Щетинистые тени облепленных пехотинцами танков бегут слева рядом, обгоняя нас. Их четкий темный рисунок на красной охре жнивья напоминает мне виденный в детстве плакат За власть Советов: октябрь 1917 года, на фоне пожара синий силуэт грузовика, полного вооруженными людьми. Только длинная тень пушки свидетельствует,что между старым плакатом, висевшим в сельсовете на стене, и этим, живым, бегущим тенью по перезревшей пшенице, легло двадцать три года.
—Эх, если бы и вправду у нас на машине стояла ось така длиннющая пушка!—показывая на бегущую тень, мечтательно говорит Микита.
—И что бы тогда? — спрашиваю я.
—Поставили б мы свою машину на той вин высотке пид копычкою, ну и рубай с миста на пять километров вкруговую, як с крейсера. Один танк — десять километров непроходимого фронта, шесть танков — шестьдесят километров, — фантазирует Микита и вдруг заявляет мне: — Месячный заработок давали мы государству в займы, а я бы трехмесячного не пожалел, шоб теперь ось така длиннющая пушка була на моем танке.
В село Желепово мы въехали с запада, со стороны хутора Лозового. На центральной улице села головой на север стояла колонна автомашин, попыхивавших сизыми дымками моторов.
—Да це ж немцы! — воскликнул Микита.
Этот выкрик, как ветер, сдул с наших танков десант. Я, не целясь, открыл огонь по колонне. Кругом захлопали винтовки пехотинцев.
Наш бесприцельный огонь не уничтожил ни одной машины, но в полминуты село было очищено от противника. Остались только два раненых румына, которых наш пехотинец, молдаванин, использованный в качестве переводчика, быстро убедил рассказать все, что они знают о своей части. Они из разведотряда 7-й румынской дивизии. Отряд занял Каторжино и оттуда повел разведку на юг двумя подразделениями. Подразделение, застигнутое нами в этом месте, углубилось на двадцать километров, достигло села Бараново и уже возвращалось из разведки. Второе подразделение двигалось параллельно.
О том, что нам теперь делать, долго размышлять не пришлось. В село приехал на автомашине офицер связи из штаба дивизии. Нам поставлена новая задача.
Батальон Снегирева занимает рубеж Желепово — Бараново, а наши танки должны обходным маршрутом прибыть к утру в село Жовтнево, чтобы установить связь с оторвавшимися частями соседней дивизии.

*****

Для того чтобы выйти в район села Жовтнево, нам нужно было сделать тридцать километров на восток, до села Гудевичево, в обход прорвавшемуся противнику, после чего повернуть резко на север и сделать еще километров пятьдесят. В пути третья бессонная ночь свалила меня и Микиту. Повернув на север и миновав село Волково, оба мы заснули на своих местах в башне. Сквозь сон слышу снизу голос Заогороднего. Он несколько раз окликнул меня, прежде чем я проснулся.
Машина стояла.
—Курс не тот, — доложил механик. — Проехали пять километров после поворота, а жирокомпас не показывает азимута больше 295 градусов.
Подготавливая маршрут, я сделал ориентировочные пометки азимута дороги. На карте у села Волково стоит азимут 330. Азимут 295 показывает на глухое село Люботаевку. Возвращаться назад не хочется — неудобно перед экипажами. Решаю ехать через Люботаевку — крюк небольшой.
Говорю Ванюше, что мы уклонились немного влево, но ничего, из Люботаевки выедем, на свой маршрут. Продолжаем движение. Языки пламени, бьющие из выхлопных труб, озаряют нашу колонну. Мысленно ругаю своих коллег, военпредов, которые, конечно, не раз ездили ночью на БТ, видели это зарево и не потребовали от завода постановки другого, более сильного глушителя на эту чудесную машину, которой по скорости нет равной в мире. На машине Филоненко сбилось зажигание. Она вся освещена. Эта иллюминация вблизи противника сильно тревожит меня, и я прихожу к мысли, что в Люботаевке следует обождать рассвета. Кстати экипажи смогут отдохнуть часок, иначе и механики сонными упадут на рычаги, как это случилось уже со мной и Микитой. Он все еще спит, полусвалившись со своего маленького сиденья на орудие. Бужу его — въезжаем в село.
—Невжели задремал? — удивляется Микита. — Значит, с непривычки обморило.
Этим он хочет сказать, что его обморило не от трех бессонных ночей, а от того, что он, механик, не привык сидеть сложа руки в башне, где в походе нечего делать.
Мы проехали через спящее село. Я остановил колонну на противоположном конце его, откуда можно ожидать противника, и зашел в одну хату на огонек. Старик-хозяин, узнав, что мы будем ждать здесь до утра, сейчас же велел своей старухе жарить яичницу — саму велику сковороду. Яичница соблазнила только меня, Микиту и дежурных башнеров. Остальные уснули на своих сиденьях, как только танки стали на место.
Пока мы трудились над яичницей, а хозяйка готовила завтрак для спящих, уже стало светать. Хозяин, выходивший из хаты поглядеть на танки, вернулся и сказал, что в село въехала еще одна танковая часть и остановилась на улице. Я приказал дежурным поднимать экипажи для движения, а сам с Микитой направился через соседний двор на улицу узнать, что за танки прибыли в село. Т-26 — подумал я, увидев у ворот силуэт танка и услышав шум работающих на холостом ходу моторов. Спиной к нам, сонно покачиваясь, стоял часовой. Я шлепнул его по плечу. Он вздрогнул и, повернувшись ко мне, сразу сжался. Я не обратил внимания ни на пилотку его, ни на погоны — огромные белки готовых выпрыгнуть из орбит глаз красноречивее всего сказали мне, что это — немец. Охнув, он вдруг упал на меня. Я инстинктивно схватил его за горло, не понимая еще, что произошло.
—Во двор, — шепнул мне Микита.
Это он стукнул немца по голове. Спотыкаясь в темноте, мы побежали через двор к огородам, где стояли наши танки. Разбуженные уже экипажи жевали хлеб с салом, вынесенный нашей хозяйкой.
—На улице немецкие танки, огонь туда! — крикнул я на бегу и нырнул в башню.
Одно желание владело мной и подгоняло меня: скорее, скорее — огонь. Только выпустив наугад с полдесятка снарядов и увидев взвившуюся над нами красную ракету немцев, я опомнился и выругал себя за то, что упустил момент внезапным прицельным огнем уничтожить немецкую колонну. Когда механик по моей команде вывел машину за дом для стрельбы вдоль улицы, она была уже пуста. Немцы ушли в ту сторону, откуда мы пришли. Мне удалось поймать в прицел последний немецкий танк, переваливавший через гребень
балки, в которой стоит село. Одновременно со мной по нему выстрелили и командиры других машин. Немецкий танк факелом вспыхнул на гребне.
От раненого немца, выпрыгнувшего из горящего танка, нам мало что удалось узнать. Он сказал только, что их танковый отряд придан дивизии, наступающей на Одессу, и что немецким командованием назначен уже комендант города, который будет завтра принимать в Одессе парад.
Микита сунул немцу под нос дулю и спросил:
—Бачил, чи ще не бачил? — отвернулся, сплюнул и докончил: — Жаль, что мало огрел, когда догонял.
Выходить со своей колонной на дорогу я больше не решался. Мы двинулись дальше в направлении Жовтнево балкой и вскоре встретили конную разведку. Это была разведка сводного отряда, на днях сформированного в Одессе и только вчера посланного на фронт в направлении Каторжино, чтобы заткнуть образовавшийся прорыв.
Я передал командиру разведки захваченного нами пленного и посоветовал ему вернуться назад, чтобы скорее доложить своему командованию о движении танков противника. Из-за поворота балки, по которой мы продолжали путь, мелькнуло шоссе. В северо-восточном направлении, почти навстречу нам, в сторону Березовки по шоссе шли автомашины на равных друг от друга дистанциях. Подъехав к шоссе поближе, мы с Микитой выскочили из танка и поднялись на скат. Отсюда уже невооруженным глазом видно было, что на Березовку, в тыл нам, движутся немецкие и румынские автомашины с пехотой, артиллерия, танки.
Стою в раздумьи: что делать? Несомненно одно: на Жовтнево в этом направлении пробиться уже не удастся. Вдруг двигавшийся по шоссе поток забурлил — машины стали разворачиваться. Все, что двигалось на северо-восток, повернулось и в том же строгом порядке, соблюдая те же дистанции, двинулось в обратном направлении, на юго-запад, в сторону Каторжино. На востоке, левее нас, развернулась зенитная батарея, а рядом с ней у шоссе параллельно ему легла стрела, режущая глаза искристой белизной.
—Чи у меня очи перевернулись, чи то навождение? — недоумевает Микита.
Я узнаю в белом полотнище стрелы наш опознавательный сигнал для авиации. Сейчас он гласит: Свои войска движутся в юго-западном направлении. В тот же момент в воздухе зарокотал мотор нашего разведчика. Он летел вдоль шоссе снижаясь. На высоте пятисот метров самолет сделал несколько боковых покачиваний и снова пошел вверх.
Как только наш воздушный разведчик скрылся из виду, все двигавшиеся по шоссе машины повернулись и продолжали движение в сторону Березовки. Белая стрела у шоссе пропала так же внезапно, как и появилась. Два солдата быстро смотали полотнище.
Теперь все понятно: вернется разведчик на свой аэродром, доложит, что по шоссе наши части движутся на Каторжино, и в подтверждение своих слов покажет сделанный им с воздуха фотоснимок. Нетрудно представить, к какой путанице в штабе может привести это.
—Надо раскрыть цей фокус,—говорит Микита.
—Как? — спрашиваю я.
А сердце скребет другой вопрос: откуда противник знает наши сигналы связи с авиацией?
—Чуете? — говорит Микита, прислушиваясь.
Снова слышен в воздухе рокот мотора. Наш летчик, видимо, что-то заподозрил и возвращается назад.
—Бачите цью кумедию? — Микита показывает на вновь забелевшее у шоссе полотнище.
Резко затормозив ход, машины в третий раз разворачиваются, и движение по шоссе опять идет в обратную сторону.
—Обстреляем зараз и самолет и колонну, вот и станет вся их хитрость голенькой, — предлагает Микита.
Я соглашаюсь, и мы бежим к своим машинам. Все бьют по шоссе, а я, задрав пушку вверх, с большим упреждением обстреливаю трассирующими самолет. Он круто взмывает в небо и уходит туда, откуда появился.
На шоссе паника. Пробка закупоривает движение. Машины, пытаясь вырваться в поле, опрокидываются в кювет.
Мы уходим назад в Люботаевку. Оттуда уже слышим взрывы авиабомб, видим наши самолеты, пикирующие на шоссе. Фокус немцев раскрыт, но нас это не очень веселит: на душе тяжело. Теперь мы уже сами убедились, что наш стык с соседней армией разорван и противник вышел на внутренние фланги обеих армий. Образовался широкий коридор, пользуясь которым немецко-румынские войска стремятся занять Одессу с хода.


*****

Я решил сделать попытку все же продвинуться к селу Жовтнево далеким обходом. Мы двигались по новому маршруту в направлении Березовки, чтобы, обогнав немцев, повернуть севернее этого пункта на запад.
На нашем пути к Березовке был разъезд Мариново. Переезжая железную дорогу, я увидел возле насыпи группу моряков. В центре ее стоял полковник Осипов, бывший начальник одесского военного порта, с которым я был довольно близко знаком. Он смотрел на наши танки, поднимавшиеся на переезд один за другим.
—Жду, жду, — радостно сказал Яков Иванович, когда я, спрыгнув с танка, подбежал к нему.
—К сожалению, не к вам, — разочаровал я его.
—Как так? — резко спросил он. — Только что уехал офицер связи штаба и передал мне приказ командующего. Читайте, — и полковник показал мне бумажку.
Я рассказал о том, как со вчерашнего дня мы пытаемся пробраться к Жовтнево...
—Ничего не получится. Немцы уже вот и вот, — Яков Иванович показал своим мундштуком — он у него всегда в руке или во рту, но большей частью пустой — на село Мариново, видневшееся за разъездом, забитым эшелонами, и левее, на село Балайчук.
Начался артиллерийский обстрел разъезда. Надо было укрыться.
Командный пункт Осипова помещался в небольшой старой яме, из которой когда-то брали землю для железнодорожной насыпи. Мы спустились в эту яму, Яков Иванович с улыбкой, вдруг смягчившей выражение его жестковатого лица, сказал мне:
—По старой привычке. С гражданской осталась, когда балтийцев водил по Заволжью. Беляки один раз накрыли мой штаб ночью в селе. После этого избегать стал крыш, предпочитаю степь, балки, такие вот норы.
Яков Иванович — человек большой биографии, старый большевик. Это один из тех кронштадтских моряков, которые прошли по сухопутью все фронты гражданской войны. Помню нашу последнюю встречу перед войной. Мы сидели вечером за графином пива в павильоне над портом, мерцающим в чернильной тьме множеством огней. Яков Иванович, уставший от мелких хозяйственных забот, в которые Он всегда был погружен, в тот вечер как-то обмяк. Прихлебывая пиво и любуясь луной, выползшей из-за туч над заливом, мы говорили с ним о живописи, которой я когда-то увлекался. Он побранил меня за то, что я оставил мечту стать художником.
—Не каждый человек может осуществить свою мечту, но каждый должен иметь ее. Я вот мечтаю вернуться на Балтику, — улыбнулся он.
Яков Иванович вспомнил крейсер Рюрик, на котором в царское время служил минным машинистом, говорил, что сроднился уже с Черноморьем, но все-таки его тянет к серым балтийским водам, непроглядным туманам и белым кронштадтским ночам.
Я знал, что в гражданскую войну он командовал десантным отрядом моряков на Волге и Каме, участвовал в боях за Казань, Царицын, Астрахань. Трудно было представить Якова Ивановича моряком тех времен, кидающимся в атаку в распахнутом бушлате с криком Полундра! Ему уже лет пятьдесят, в мирное время он выглядел типичным корабельным машинистом или интендантом — тружеником. И вот снова расправил крылья старый морской орел.
После телефонного разговора со штабом Яков Иванович сказал мне:
—Все в порядке. Танки у меня остаются. Слушай задачу.
Он вынул из-за борта кителя карту, опустился на одно колено, разложил карту на земле и, водя по ней своим изгрызанным костяным мундштуком, стал знакомить меня с обстановкой.
Его полк входит в состав сводного отряда комбрига М., прикрывающего Одессу на фронте от Хаджибеевского до Тилигульского лиманов, на направлении главного удара прорвавшихся у Каторжино немецко-румынских дивизий.
-Даже по прямой в ширину пятьдесят километров, — сказал Яков Иванович, подчеркнув мундштуком на карте линию, пересекающую железную дорогу Одесса — Вознесенск.— Широкое поле, есть где разгуляться моим морякам. Двадцать километров для неукомплектованного полка. Вон какой простор! — он махнул рукой, описав в воздухе большую дугу. — Решил держать эту ширь ротными районами обороны, заняв все высоты и перерезав дороги. При себе имею сильный резерв — роту краснофлотцев и огневую мощь — полковую батарею, а теперь еще и танки — совсем хорошо...
Я обратил внимание на то, что прочерченная Осиповым линия обороны отряда не доходит до Тилигульского лимана, обрывается километрах в десяти от него, у села Александровки, и спросил, кто обороняет это десятикилометровое пространство.
-Пока только подвижной патруль — некого поставить; говорят, что туда должны притти завтра ополченцы, — ответил Яков Иванович.
Я посочувствовал:
—Да, участок широкий!
—Ничего, моряки любят и безбрежное море и широкое поле, — сказал он. — Раз надо, так надо, поворачиваться быстрее будем. Ну, давай свою карту.
Он сам нанес на мою карту все рубежи, на которых полку приказано держать оборону. Потом встал, сунул в рот пустой мундштук и посмотрел в бинокль вправо, где ровное поле пересекается четкой линией телеграфных столбов грейдерной дороги, идущей параллельно железной с Березовки на Одессу.
За телеграфными столбами на высотках изредка рвались снаряды. Видны были вспухавшие облачка дыма, но звуков разрыва степь не доносила до нас. Яков Иванович смотрел в ту сторону и молча грыз мундштук.
—Нет, не достанет он своими минометами с центра района на фланги, — сказал он сам себе в раздумьи. — Придется подбросить ему на правый фланг минроту.
Я посмотрел на карту и понял, что Яков Иванович беспокоится за свой первый батальон, занимавший рубеж протяжением в десяток километров. В полку это был единственный батальон полного состава.
—Да, туда бы стодвадцатимиллиметровые... — вздохнул я.
Осипов резко оборвал меня:
—Может быть, захочешь еще, чтобы за твоей спиной стояли крепостные орудия, а впереди батальоны, сидящие за бетоном, и чтобы командовать в телефонную трубку...
-А почему бы и не помечтать об этом завтрашнем... — сказал я.
-Не время мечтать! — опять резко оборвал меня Яков Иванович.— Услыхав свисток боцмана, мечту оставь в кубрике, а сам по трапу дуй наверх, подавай своему командиру смышленную голову и резвые руки.
Я напомнил ему то, что он говорил мне о мечте перед войной, когда мы сидели с ним однажды вечером в павильоне над портом и, смеясь, спросил:
—Значит, теперь, Яков Иванович, мечта ваша о Балтике осталась в кубрике?
—Эх ты. салоежник! — сказал он. — Вспомни гражданскую войну. Где балтийцы были? Везде были. Где опасно — там и балтийцы. Это не спроста! — и вдруг Яков Иванович заговорил совсем другим, доверчиво-дружеским тоном: — Знаешь, почему я мечтал вернуться на Балтику? Ну, как думаешь, почему?
—Возраст у вас, Яков Иванович, уже такой, когда человека тянет под родное небо.
—Эх ты, салоежник! — повторил он свое любимое словечко. — Ничего ты не понимаешь в душе балтийца. Для моряка небо родины везде родное, лишь бы звезды блестели!.. Признаюсь тебе, не думал я, что Одесса будет воевать, на Балтике ждал войну...
Яков Иванович сложил свою карту, сунул ее за борт кителя и в какой-то не ясной для меня связи с предыдущим сказал:
—Вот пишут: Под давлением превосходящих сил противника, но хоть убей меня, не поверю, что противник сильнее нас. Нет силы, которая могла бы сломить нашу силу. Тут дело не в силе. Там, где отходят, есть, вероятно, какие-то другие причины.
Я засмеялся, показывая на свою карту, которую он только что вернул мне:
—А все же, Яков Иванович, вы вот тоже наметили следующие рубежи на случай отхода.
—Не путай, где боцман, где адмирал! Это — сущность маневренной обороны, — сказал он с досадой.
Получив задачу, я пошел к танкам, ожидавшим меня в садике у разъезда.
Мимо бесшумно продвинулся и остановился возле эшелона маневренный паровозик. Эта старенькая овечка была так замаскирована ветками и вела себя так осторожно, что казалось к эшелону подошел какой-то огромный зеленый куст. Из-за ветвистой зелени не видно было ни самого паровоза, ни дыма, ни пара, высовывалась только сивая голова старика-машиниста, с лицом, похожим на печеное яблоко, и двумя свисающими с него мочалами продымленных усов.
Я спросил машиниста:
—Ты что, дед, курсируешь тут на передовой? — и посоветовал ему: — Гони скорее свою овечку в Буялык.
—А вагоны с боеприпасами немцам оставить! — сказал старик и цыркнул сквозь зубы слюной.
—Смотри же, бой начнется—не вырвешься отсюда,— предупредил я.
—Мабудь такие щеглы, как ты, еще под столом ходили, когда я в гражданскую бронепоезда водил, — сказал он и, смерив меня сверкнувшим взглядом, чуть не весь высунулся из окошечка паровоза.
—У самого сын такой же вот щегол, только постарше— полковник. Где стыд, где совесть у вас? Вок эшелон битых танков стоит! Мы в гражданскую чуть не голыми руками воевали, а тут какую технику растеряли!
Старик был разъярен. Он уже не высовывался из паровозного окошечка, а вываливался, только каким-то чудом удерживаясь навесу. Я ждал, пока обидевшийся на меня машинист облегчит свою душу, но поток брани все лился на мою голову. И вдруг позади раздался громкий, спокойный и, как мне показалось, чуть насмешливый голос неожиданно появившегося Осипова:
—Правильно, дед, костишь, правильно! Целиком и полностью присоединяюсь к твоей резолюции — щеглы!
Это сразу сбило пыл со старика.
—Конечно — щеглы! — сказал он, остыв так же внезапно, как и вскипел. — А то что, может, скажешь — орлы?
Чья-то голая по локоть рука подала машинисту из невидимой за зеленью будки паровоза большую, с набором, дымящую люльку. Он энергично воткнул ее в рот. Рядом с его сивой головой появилась девичья головка в темном платочке, завязанном над лбом двумя торчащими ушками. Девушка весело подмигнула нам, и ее красивое, пышущее здоровьем и жаром паровозной топки лицо исчезло в облаке табачного дыма, выпущенного стариком, только улыбка как будто осталась и перебежала на лицо старика. Сцепщик замахал машинисту, и тот скомандовал:
—Настя! Задний!
Я спросил машиниста, где он видел эшелоны с танками.
—Были танки, а теперь битые горшки, — сказал он и снова цыркнув сквозь зубы, кивнул в северную сторону разъезда. — Продержитесь часа два — мы с дочкой и снаряды и танки утянем, — пообещал он.
Я побежал разыскивать этот эшелон. Меня ожидала там такая же счастливая встреча, как и в прошлый раз на станции Раздельной. Танкист, при моем появлении скатившийся с башни БТ-7 на платформу и спрыгнувший с нее прямо ко мне в объятия, оказался старшиной Климовым, которого у меня вместе с двумя машинами отобрал генерал на перекрестке дорог.
—Разбита коробка передачи и стартер, а все остальное, хотя и горевшее, но цело, — отрапортовал он.— А вот мой спаситель.
Вдоль эшелона к нам бежал старшина Быковец.
Климов, видимо, все еще был взволнован тем, что он пережил в бою, и спешил рассказать, как Быковец, У которого сгорел главный фрикцион и был разбит ленивец, прикрывал его горящую машину, пока у самого полпушки не стало, а потом взял на буксир и дотащил до станции.
Я сказал им, что будет сделано все возможное для спасения эшелона, но посоветовал не зевать и, если немцы прорвутся к полустанку, поджечь машины, а самим отходить с моряками.
—Нехай прорываются — у нас восемь действующих пушек, — сказал Быковец, показывая на платформы с искалеченными танками, стоявшие между двумя составами крытых товарных вагонов.
Все танковые пушки были повернуты стволами в одну сторону — к правому составу. Прежде чем я догадался, в чем дело, Быковец сильным рывком открыл дверь крытого вагона, в которую был направлен ствол пушки климовского танка. Вторая противоположная дверь вагона была уже открыта, и я, как картину в рамке, увидел молочно-желтое под солнцем жнивье, бурую степь и далеко синевший изгиб железнодорожной насыпи, из-за которой мы ждали противника.
—Вот наш сектор обстрела — 30 градусов вперед направо и столько же вперед налево для каждой действующей пушки, — заявил Быковец, показывая на второй состав порожняка, стоявший слева.
—Бронепоезд в засаде!—торжествует Климов. Пусть только покажутся, сейчас же начнем молотить, а они и знать не будут, кто их молотит. Лучшей маскировочки не придумаешь. Не вагоны, а амбразуры!
Я представил себе, как в открывшихся вдруг дверях восьми порожних вагонов мелькают огни орудийных выстрелов, и восхищенный находчивостью своих боевых друзей побежал к Осипову сообщить ему, что с разъезда моряков будут поддерживать восемь танковых пушек.
Осипов был за разъездом, в степи, на командном пункте одного из своих батальонов.
Черная форма, жадно впитывающая солнце, резко вырисовывала моряков, стоявших на светлом, выгоревшем жнивье. То, что называлось тут командным пунктом, представляло собой наспех вырытый окопчик, в котором могли поместиться лежа три человека, не считая телефониста, сидевшего с аппаратом в углу, в небольшом углублении.
Яков Иванович посматривал на черневшие впереди метрах в ста окопчики краснофлотцев.
—Жидковаты ваши укрепления, Жук, сказал он комбату, коренастому моряку с грудью колоколом и сильно загнутым вперед подбородком.
Комбат, погруженный в задумчивость, просиял, как будто его похвалили.
—Моряки китайских стен никогда не строили -.сами стена!
Стоявший тут же высокий сухощавый моряк с нашивками старшего политрука засмеялся:
—Значит, и нечего стене за стеной стоять.
Осипов обернулся к нему. Выражение лица у негостало каменным.
—Товарищ комиссар, прошу вас зачеркнуть свою приписку. А от вас, Жук, чтобы больше подобного бахвальства я не слышал. — Он показал на черневшие в жнивье спины моряков и властно повысил голос: — Что это — гнезда черногузов или дельфины греются на солнце?.. Тоже развели тут антимонию, салоежники, в телячий восторг пришли от того, что краснофлотцы зады свои показывают солнцу. Поднять аврал на этой палубе! Зарыться в землю! Убрать зады! — командует он и, переходя на более мягкий тон, но с тем же каменно-спокойным выражением лица предупреждает:-Смотрите, вникайте, а не то попрошу у командующего рядовых пехотинцев и поставлю к вам инструкторами, пусть покажут морякам, как строить фортификацию.
Комбат бежит вперед, кричит: Углубить окопы телефонист, надрываясь, передает это же приказание командирам рот. В окопчиках вправо и влево приходят в движение черные спины, бескозырки, мелькают лопатки, выбрасываемая вперед земля.
А ведь верно, чорт возьми, замечание справедливое, товарищ полковник,— говорит старший политрук.— Пришел, гляжу — везде земля чернеет. Ну, думаю, значит, все хорошо — окопались, а оказывается, что нет, не все хорошо... Эх, Володя, — говорит он сам о себе, потереться бы тебе месяц-другой в пехоте, и тогда бы комиссаром, а то видишь, что получается.
Только потом я узнал, что это был комиссар полка Митраков. Осипов примирительно сказал ему:
—Такие штучки в гражданскую войну дорого обходились морякам.
По гребню, где первая рота батальона держала столовую дорогу с Березовки на Одессу, стали густо рваться мины и снаряды. А левее, в оврагах, не видно было ни одного разрыва.
—Похоже, что немцы пойдут в атаку по дороге. А мы ждали их по оврагам. Да, недомозговали! — уже на бегу говорил Яков Иванович, уточняя мне задачу.
Я спешил к своим танкам, а он — на батарею, стоящую там же в посадке. Телефон свой он уже приказал перенести туда.
—Это — мой главный калибр, — сказал Яков Иванович.
На огневые позиции я вел свою колонну вдоль железнодорожной насыпи. На северо-западе степь чуть приподнималась, и ползущие в сторону Одессы немецкие танки были нам хорошо видны. Немцы действительно шли столбовой дорогой.
По примеру старика-машиниста мои экипажи не пожалели зелени на маскировку. Наши танки приняли вид кустов, немецкий разведчик, пролетавший низко над железной дорогой, не обратил на нас внимания. Он развернулся над нами и полетел вдоль линии окопов.
Из-под вагонов нам сигналят шлемами Климов и Быковец, что-то кричат. Я отвечаю им сигналом противник справа и, надрывая горло, кричу, что будем держаться, пока их эшелон не увезут.
Понятно. Понятно, — сигналят они мне в ответ.
Прикрывшись насыпью, мы встали на огневую позицию возле окопов моряков.
Сюда, на левую сторону железной дороги перекочевал со своим командным пунктом и майор Жук. Телефонист с аппаратом укрылся под насыпью, а комбат взобрался на башню моего пышно замаскированного танка.
—Теперь я как на мостике, — сказал он, довольный, что перед ним как на ладони вся ровная линия окопчиков батальона от наших танков, стоявших на левом фланге, до батальонных орудий и минометов, переброшенных на правый фланг, за столбовую дорогу.
Когда огонь всей нашей обороны, включая танки Климова, заставил взводные колонны пехоты противника рассыпаться серыми козявками по жнивью и эти козявки покатились назад, меня кто-то сильно затряс за плечо, отрывая от прицела. Я оглядываюсь и вижу встрево-женно-недоумевающее лицо майора Жука.
—Смотри, пехота бежит назад. Это и есть атака?— спрашивает он, загораживая своими широкими плечами весь люк моей башни.
—Атака, — машинально отвечаю я.
—А где ж бой?
—Еще будет, видите танки идут.
—Сейчас поднимутся догонять.
Теперь уж я недоумеваю, спрашиваю:
—Кто?
—Мои краснофлотцы.
Микита, возмущенный, что в самый напряженный момент мне пришлось оторваться от прицела, бросает на меня и вверх свирепые взгляды.
Теперь в моем поде зрения одни немецкие танки.
—А-а-а... — врываются в башню человеческие голоса. — На мгновение крик прерывается, возобновляется снова чуть дальше.
—Чорт возьми, один взвод поднялся в атаку!— крикнул Жук.
Неужели в самом деле — пошли в атаку? Да что они, с ума сошли? — подумал я. Немецкие танки приближались, но я не выдержал и выглянул из башни. Комбата уже не было на танке. Он под насыпью гремел в телефонную трубку:
—Задержать! Остановить! Назад!
По ту сторону насыпи сверкали солнечные огоньки, игравшие на выставленных вперед штыках, голубели воротники фланелек и мелькали ласточкины хвосты бескозырок краснофлотцев, бежавших дружной гурьбой. Кругом ни одного звука. Все как будто замерло в удивлении. Я понял безумное намерение командира контратакующего взвода. Он решил преследовать повернувшую назад пехоту противника по свободному пространству между немецкими танками и насыпью железной Дороги.
—Вот сумасшедшие! — выругался я.
Вновь прильнув к прицелу, я увидел, что немецкие танки уже свернули в нашу сторону и идут наперерез контратакующему взводу краснофлотцев.
Это ломало все планы нашей обороны. Мы рассчитывали захлестнуть немцев в огневом мешке на столбовой
дороге: противотанковые орудия справа, полковая батарея и танки на платформах—из глубины, а наши танки— слева. Теперь же, свернув к железной дороге, противник вышел из мешка. Все немецкие танки, а их было до двадцати, пошли на нас. Одни шли справа от насыпи, прикрываясь ею, другие перебрались через насыпь и обходили слева. Мы потеряли все преимущества своей позиции. Выручили меткий огонь полковой батареи и орудия танкового эшелона, повернувшие свои стволы вдоль железной дороги. Два немецких танка запылали у железнодорожной насыпи, остальные скрылись из виду.
Теперь надо было спасать этот сумасшедший взвод. Он куда-то исчез. Я послал вдогон за ними две машины.
—Ну, танкист, где же бой? — опять спрашивает меня комбат, нетерпеливо поглядывая с башни. — Если не считать контратаку этого взвода, у меня нет впечатления боя, — жалуется он. — Чистое поле, ни одного человека в движении, только техника действует.
Осипов вызывает его к телефону. Я слышу, как комбат кричит в трубку:
—Бой? Никакого боя у меня не было, товарищ полковник. Танки стреляли, да один взвод... Честное слово, товарищ полковник, трудно было удержаться, сам едва не сорвался. Как упустить такой момент, ведь за полтора километра повернулись к нам кормой! Весь батальон мог сорваться без команды... Слушаюсь, товарищ полковник.
Майор Жук возвращается к моему танку и говорит смущенно:
—Командира взвода требует к себе.
Он опять взбирается на башню и смотрит в бинокль. Мы с Микитой поглядываем и в сторону противника и назад, на разъезд, где все еще стоит эшелон с подбитыми танками, которые надо во что бы то ни стало вывезти.
—Товарищ командир, а у морского полковника тактика-то другая, — говорит Микита и спрашивает: —Правильно то, чи ни, шо мы по танкам не били, пока их пехоту не повернули назад?
А ведь верно! — думаю я, вспоминая, что по переданной Осиповым команде мы на пределе прицельной дальности вели огонь осколочными гранатами по пехоте и что Осипов приказал сосредоточить огонь по танкам только тогда, когда они подошли на дальность действительного огня. Конечно, дело тут не в новой тактике, и я знал, что самое главное отсечь пехоту противника, но выдержки вот нехватило: танки страшнее, и невольно прежде всего бьешь по ним, хотя для стрельбы по танкам дистанция еще слишком велика.
—Правильно, — отвечаю я Миките, смущенный его неожиданным вопросом, и ловлю себя на том, что один этот факт, подмеченный Микитой, говорит мне об Осипове больше, чем все мое довоенное знакомство с ним.
Машины, посланные за бросившимся вперед взводом, появляются из-за поворота железнодорожной насыпи, преследуемые артиллерийским огнем противника. На обеих машинах стоят и сидят моряки, но еще больше их лежит. Среди матросских фланелек сереют немецкие мундиры.
—Пленных везут! — кричит Заогородний.
—А мертвых не бачишь? — мрачно спрашивает Микита.
Первый соскакивает с танков молодой очень высокий командир — моряк с нашивками лейтенанта. Лицо его горит от возбуждения. Он лихо подбегает к комбату и, выпаливая слова, докладывает, что захвачены пленные. Комбат не слушает его, молча смотрит на танки, с которых краснофлотцы снимают своих убитых товарищей. Лейтенант замолкает на полуслове, мнется, оглядывается и вдруг в какой-то отчаянной решимости, показывая на пленных, испуганно жмущихся друг к другу, весело говорит:
—А все-таки догнали, товарищ майор!
Комбат, наконец, поворачивается к нему.
—Почему самовольно подняли взвод? — спрашивает он.
—Товарищ майор, не поднимал, изнутри толкнуло, — оправдывается лейтенант. — Лежим, настроение кипит, ждем, вот-вот в штыки, и вдруг видим, противник уже машет нам пятками. Ну, тут кто-то не удержался, крикнул,- Товарищи, они же уйдут — не догонишь. Все вскочили. Хочу скомандовать назад, а язык не поворачивается, присох... Понимаете, товарищ майор, всех несет вперед и меня несет...
—Понимаю, товарищ лейтенант. Но на то у нас и капитан на мостике, чтобы командовать... Видите, сколько жизней погибло из-за вас, — говорит комбат.
Он опять смотрит на тела погибших моряков. Они уже сняты с танков и сложены в ряд на земле.
—Наткнулись на засевших в яме немцев. Четверо сдались, остальных уничтожили. А потом немецкие танки отходили и обстреляли нас, едва ушли канавой и трубой за насыпь, — говорит лейтенант резко изменившимся, глухим голосом.
—Объяснять будете полковнику... Отправляйтесь к нему, — приказывает комбат.
Я все поглядываю на разъезд. Теперь меня интересует только эшелон с танками — удастся ли его вытащить отсюда, дотянуть до Одессы. И вот, наконец, вижу, что эшелон медленно уползает на юг. Радостным голосом говорю комбату:
—Ну, главное сделано. Танки в наших руках.
—Кому что, а боцману дудка, — сердито отвечает майор Жук.
К нам прибежал связной от командира полка. Осипов вызывал меня к себе.
—Справа в нашем тылу немцы, — говорит он, идя ко мне навстречу с картой в руке. — Вот смотри, село Черногорка. Бросаю туда роту. Сади на танки, лети в Черногорку, оседлай большак. Продержитесь хотя бы три часа, пока я выведу полк на рубеж Сербка — Свобода. Только три часа прошу, и я успею закрыть немцам дорогу на город. Все. Рота идет. Сади, лети!
Десант моряков рассаживается на танках. Механики заправляют машины маслом, кто подтягивает гусеницу, кто запаивает мылом потекший бачок. Мимо нашей посадки бегут взводные колонны моряков. Осипов уводит полк из-под удара, который немцы готовят ему в тыл. Яков Иванович стоит на железнодорожной насыпи рядом со своим комиссаром Митраковым. Я вижу их сквозь листву. У их ног, между насыпью и посадкой, россыпью текут колонны. Уже трудно определить, где колонна начинается, где она кончается. Обливаясь потом под немилосердно палящим солнцем, моряки на бегу стягивают с себя через головы фланельки. За три часа полк должен пробежать двадцать километров. Я с тревогой смотрю на моряков, сумеют ли они опередить опять прорвавшегося где-то противника и занять подготовленный рубеж раньше его. От этого зависит завтрашний день Одессы.
—Товарищ полковник, а что, разве немцы невидимые? — кричит кто-то из краснофлотцев, замедляя бег.
—Еще увидите — покажу, — отвечает Осипов.
Другой приостанавливается, кричит:
—Товарищ полковник, не в ту сторону атакуем.
—Все в порядке, товарищ. Десять узлов по заданному курсу и поворот для атаки. Не задерживайтесь, а то опоздаем.
Доносится еще чей-то голос:
—Товарищ полковник, от своей тени убегаем? Никак оторваться не можем.
—Не убегаем, а переносим тень на другой рубеж, — отвечает Осипов.
—Понятно, товарищ полковник.
Механики уже завели моторы. Мы вырываемся из посадки и, маневрируя между копнами, спешим напрямик по полю к Черногорке. По пересекаемой нами дороге в облаке пыли несется полуторка с кухней на прицепе. На этом хозяйственном агрегате, кажется, больше краснофлотцев, чем на шести наших танках. Не поймешь, как они держатся — и на котле кухни, и на верху кабинки, и на крыльях, и на капоте машины, точно Зто не люди, а одни фланельки, бескозырки, клеши прилипли, сдутые откуда-то ветром.

****

Вот она большая грейдерная дорога, идущая из Вознесенска через Березовку на Одессу. Телеграфные столбы, просторные, глубокие кюветы, а вокруг голая степь, жнивье, копны пшеницы. Поворачиваем машины на 90 градусов и развернутым строем подымаемся на гребень, за которым село Черногорка.
Первая часть задачи выполнена. Дорога на город перекрыта. Теперь только бы удержаться до подхода полка.
На моем танке — командир того взвода моряков, который бросился в контратаку, лейтенант Жариков. Неимоверно подвижный, он не находит себе места на облепленной людьми машине — перебирается с башни на корму, цепляясь за башню и ствол орудия, лезет зачем-то вперед, проталкивается назад.
—Ну как, надраил полковник? — спрашиваю его.
—И не говорите! Как медяшку, — вздыхает он.
Из-за гребня навстречу нам выскакивают вражеские мотоциклисты, за ними сейчас же появляется броневик. Наши десантники спрыгивают с танков, рассыпаются в цепь.
Я даю ракету огонь, и через минуту мы на гребне. Сбитые с гребня мотоциклисты и броневики уходят балкой в Черногорку. С противоположной стороны в село вливаются колонны танков и автомашин.
Частый пушечный огонь заставил меня отвести свои танки обратно на гребень.
Экипажи маскируют машины под копны снопами пшеницы. Две машины посылаю вправо, две — влево. Маневрируя по лощине, они время от времени выходят на гребень и ведут по селу огонь. Краснофлотцы, залегшие на гребне в цепь группками по двое, по трое, окапываются, но больше для вида, громко перекликаются, суетятся, подымаются во весь рост, замечая какое-нибудь движение в селе, постреливают из автоматов, хотя до села полтора километра, а когда наши танки начинают бить из пушек, автоматная стрельба вспыхивает по всему гребню.
Я стою на башне, выглядываю из снопов пшеницы, как из гнезда, посматриваю на часы. Уже второй час мы удерживаем дорогу на Одессу. Надо продержаться еще часа два, а немцы, это уже по всему видно, готовятся к атаке.
По дороге со станции Сербка в нашу сторону движется что-то темное в солнечном облаке пыли. Я узнаю полуторку с кухней на прицепе — ту, что мы обогнали в пути. Машина останавливается в лощине. К нам гурьбой бегут моряки. Впереди мой одесский приятель, политрук Катков. Мы вместе с ним посещали лекции в доме партийного просвещения, вместе встречали последний первомай на берегу моря, в Люстдорфе, где
стояла его батарея. Последний раз я видел его в Одессе несколько дней назад у ворот морского порта. Я ожидал пропуска, когда он выскочил из подъехавшей к порту полуторки с моряками и, кинувшись ко мне, закричал:
—Помнишь: берег, рыбачьи лодки, уха из живой скумбрии, сухой мускат осхи! Как далеко сейчас это чудное мгновение!
Катков был тогда крайне удивлен, что я работаю на заводе, занимаюсь ремонтом танков.
—Не знаю, как ты, — говорил он, — а я не могу сидеть и ждать. Я так и написал в рапорте, когда начался набор добровольцев в морской полк. Капитан поежился, но отпустил. У нас в дивизионе много объявилось добровольцев. Я сам подобрал себе взвод. Погляди, что за орлы! — он показал на машину. — Готовимся к плаванию. Сейчас вот пулеметы получили. Говорят, что сняты с Тираспольского укрепрайона. Думаю, что у нас-то их никто не снимет.
Выпалив все это залпом, он заторопился, так как часовой уже открыл ворота.
—Ну, до свидания, дружок, еще увидимся, поговорим.
Из кабины тронувшейся машины он прокричал мне:
—Учились, трудились, мечтали, а теперь все вверх тормашками пошло.
Он как будто радовался тому, что так случилось. Увидев Осипова, вышедшего из здания управления порта, Катков мгновенно скрылся в кабине и помахал мне из нее кончиками пальцев.
—Все-таки с нами? — кричит он теперь, подбегая ко мне. — Взыграло ретивое — не выдержал?
—Ну что, где полк? — спрашиваю я, здороваясь.
—По сухопутью своей тягой дует вдоль железной Дороги. А я, как видишь, механизировал взвод. Полковник прислал на помощь. Приказал держаться до приказа... Вот уж кого не ожидал встретить! Эх, по такому случаю распить бы сейчас бутылочку нашего любимого пиногри, помнишь, как бывало в подвальчике на Дерибасовской? Но ничего, вспомним еще с тобой чудные мгновения, поговорим о прошлом и будущем! — Катков в восторге трясет меня за плечи и тут же по своему обыкновению начинает подначку: — А ты что, голенький к нам явился? Где ж твои инструменты? Нет, брат, пушка у борта не та — калибр маловат, — издевается он над моим дамским браунингом. — У нас каждый участвует в оркестре со своим инструментом. Вон погляди на моих орлов!
Он подзывает своих моряков. Я смотрю на обступивших уже нас краснофлотцев и действительно начинаю чувствовать себя среди них, в своем танкистском комбинезоне, голеньким. Поверх синих фланелек моряки по нескольку раз опоясаны пулеметными лентами, все обвешаны патронташами, гранатами, автоматными дисками. Диву даешься, как они только ходят под тяжестью всего этого вооружения.
—Что тут такое? — спрашивает кто-то из-за спины Каткова.
—Да вот, читаю сухопутнику устав корабельной службы — без оружия явился, — объясняет Катков.
—Не принимать!
Катков подначивает:
—А он еще автомат просит.
Раздаются голоса:
—Не выйдет!
—Отослать назад, доложить полковнику!
—Тоже нашелся!
Под комбинезоном моих командирских знаков различия не видно, и поэтому меня не удивляет, что краснофлотцы не стесняются в выражениях.
—Вот видишь, как у нас встречают голеньких! — подмигивая мне, говорит Катков.
Я показываю на свои замаскированные под копны танки, отшучиваясь, спрашиваю:
—А разве эти станки с полным набором инструментов у моряков не идут в счет?
Мгновенно поднимается буря восторгов. Краснофлотцы кричат: Ура! Качать танкистов!
Катков, конечно^ знал, что я тут с танками, и решил разыграть меня, так сказать, в порядке краснофлотской самодеятельности.
Мы сидим под кормой танка-копны. Катков интересуется нашими планами. Я предлагаю ожидать атаки немцев, отражать ее с места. К нам подходят три краснофлотца из резерва. Посредине идет моряк богатырского сложения и роста. На спине его висит баян, а на шее — ручной пулемет, от перевеса ложи задирающийся стволом к лицу. По бокам его, с автоматами на шее, идут тоже немаленькие краснофлотцы, похожие друг на друга, как близнецы.
—Ох, чувствую я, что сегодня дело у нас будет с музыкой! — говорит мне на ухо Катков и кричит: — Кирюша! Как твое мнение, атакнем?
Оба близнеца . вопросительно поглядывают на гиганта.
Кирюша помалкивает, играет пальцами на стволе пулемета, как на клавишах, легонько отталкивая его от лица. Наконец,.говорит:
—Атакнем, товарищ политрук!
—Атакнем! Атакнем!—дружно поддержали сопровождавшие его.
Меня испугали возгласы одобрения моряков, которые вновь гурьбой обступили нас:
—Правильно! А то опять уйдут, как на полустанке.
—Поднять авральчик, пока они там еще не разобрались!
—Чего ждать? Атакнем!
С досадой на Каткова я подумал: Раззадорил, теперь опять сорвутся, — и, потянув его за рукав, зашептал:
—Брось подначивать, видишь, уже атаковать собираются!
—Ну, что ж! Давай выбьем немцев из села, — предложил он.
—Правильно! Опередим их, — поддержал Жариков.
Шесть наших легких танков и около сотни моряков — это было все, что закрывало дорогу на город, пока полк двигался на новый рубеж. Поэтому, когда заговорили об атаке, первой моей мыслью было не допустить ее, но я тут же почувствовал, что если буду против атаки, меня просто сочтут трусом и я навсегда потеряю доверие у моряков, которые только что восторженно приветствовали меня как танкиста. Сначала я подумал: Вот если бы здесь был Осипов! Но Осипова не было, и я смалодушничал. А потом меня самого заразил этот порыв моряков: атаковать, выбить противника из села! Но все-таки я не совсем потерял голову. Катков предлагал, не мудрствуя лукаво, атаковать село прямо с гребня, то-есть бежать на виду у противника полтора километра. Это было уж явное безумие: ни один не добежал бы до села. Мне удалось уговорить моряков атаковать село балкой, для чего надо было взять километра два-три вправо. Чтобы не оставлять дорогу на город совершенно открытой, решили взять в атаку только четыре танка и два взвода краснофлотцев.
—Долой фланельки! — крикнул Катков. — Пойдем в тельняшках!
—Вот это правильно!
—Пусть немцы видят матросскую грудь!
И спустя минуту на поле среди копен выросли темные кучки сложенных по отделениям фланелек.
Мы торопились, чтобы немцы нас не опередили атакой. Но на полпути к Черногорке я услышал гул минометных разрывов, доносившийся к нам в балку с гребня, где осталась в обороне часть роты моряков. Потом в той же стороне начали стрелять танковые пушки. По звуку можно было определить, что стреляют немецкие пушки, и я понял: опередили — уже пошли в атаку. Сердце упало, казалось, что все погибло и погибло по нашей вине: пока мы выйдем из этой балки немцы раздавят жиденький заслон, оставленный на гребне, и хлынут к Одессе незащищенной дорогой. Мелькнула мысль, что надо вернуться назад, но тут же погасла, так как краснофлотцы, соскочив с танков и развернувшись в цепь, уже сорвались в бег. Огромными скачками обгонял мой танк Кирюша с баяном и ручным пулеметом. За ним мчались два его дружка близнеца. Катков, стоявший на моей машине у башни, уже соскочил на землю и потерялся среди моряков.
Нет, повертывать уже поздно, одно спасение — вперед, вперед, скорее, скорее! — думал я, и меня била дрожь нетерпения.
Балка укрывала нас от противника, но и нам не было видно его до самого последнего момента, когда, вынырнув из оврага, мы внезапно оказались на окраине села. В садах, в сизом дыму беспрестанно мигали огоньки. От села в гору в противоположном нашему направлении поднимались две цепи немецких солдат, а впереди них шли танки, уже подходившие к гребню.
Еще раньше, чем я увидел боевой порядок противника, краснофлотцы Каткова повернули круто влево н вскарабкались на откос. Я услышал длинные очереди пулемета. Выше нас, на бугре, широко расставив ноги, стоял тот же Кирюша и бил из пулемета с руки. С криком ура краснофлотцы гурьбой понеслись по полю.
Мы оказались в тылу наступающих немцев. Левое крыло их задней цепи было сразу смято краснофлотцами. Левый фланг передней цепи, заметив позади себя моряков, пришел в замешательство. Два наших танка, влетев в соседний сад, чтобы занять огневую позицию, стали давить стрелявшую оттуда батарею минометов, а я, прикрывшись с кормы домиком, раздумывал в сомнении: то ли ударить по цепям немецкой пехоты, то ли предоставить краснофлотцам добивать их, а самим с места вести огонь по танкам. Микита убеждает меня с ветерком, одним заходом прогладить немецкую пехоту, а вторым ахнуть по танкам. Но немецких танков было десятка два, и я боялся, что в поле они сразу уничтожат наши машины. Драгоценные секунды таяли, а я все не знал, на что решиться.
Но вот немецкие танки, идущие к нам кормой, подходят к гребню. В чем дело? — думаю. — Почему наша оборона молчит, только ручные пулеметы на флангах заливаются? Почему оставшиеся на гребне танки не бьют по немцам, пока они еще на подходе? Зачем они подпускают эту лавину так близко? Я не мог этого понять, а потом меня током пронзила черная мысль,-Немцы в мертвом пространстве, недосягаемом для огня обороны, сейчас они выйдут из ложбинки, навалятся всей лавиной на оборону, она не успеет сделать ни одного выстрела, как будет раздавлена, и немцы свободно пойдут дальше в наш тыл прямой дорогой на Одессу.
Теперь для меня нет уже выбора. Я командую: Огонь по танкам! и, ныряя в башню, беру на перекрестие прицела левофланговый немецкий танк. Бьют пушки двух моих машин, к ним справа, из садов села присоединяют свои голоса два других оторвавшихся от нас танка.
Четыре машины ведут предельно частый огонь, но Дистанция слишком велика для прицельной стрельбы по
движущимся целям — больше километра, — и только один немецкий танк останавливается подбитый. Немцы уходят из сферы нашего действительного огня.
Догонять их было поздно — еще несколько десятков секунд, и они сомнут оборону, перевалят через гребень— да и нельзя догонять, так как это значило оставить без прикрытия взвод Каткова. Передняя немецкая цепь, уже далеко поднявшаяся в гору, повернулась в нашу сторону, залегла и открыла огонь по морякам. Ясно, что через несколько минут все краснофлотцы Каткова будут перебиты, если только они сами не залягут. Но нет, моряки попрежнему бегут в полный рост широкими прыжками, обгоняя друг друга, как на кроссе.
Как будто со стороны врывается в голову мысль спасать! и эта мысль заполняет всего меня. Ни о чем больше не думая, я одну за другой даю красные ракеты — сигнал атаки для наших четырех танков. Две мои машины с воем, преодолевая подъем, несутся к левому флангу залегших на косогоре немцев, а две другие машины к правому флангу. За бортом промелькнули развевающиеся ленточки бескозырок, и краснофлотцы остались позади нас. Мы с хода открываем огонь из пушек и пулеметов. Немцы заметались. Побежали куда-то вправо. Чорт с ними, раз мечутся, значит, они уже не опасны для краснофлотцев, — подумал я. Теперь можно было заняться немецкими танками. Они уже вышли на гребень и так заманчиво, так отчетливо вырисовывались темными силуэтами на голубом небесном фоне.
Я наметил один ближайший ко мне танк и остановил машину для выстрела, как вдруг на корме этого танка вырос куст пламени и сейчас же за ним второй такой же куст. Что такое? — в смятении думаю я. Почему этот танк продолжает двигаться, а не останавливается, как положено подбитой машине?
Кусты пламени вырастали то на одном, то на другом танке.
Бутылки! — радостно ворвалось в сознание, когда возле второго пойманного в прицел танка я увидел выскочившего из-за копны моряка. В тот же миг, как будто издалека, сквозь бурю донесся голос Микиты, кричащего над моим ухом:
—Керосином отбиваются!
Моряк подбежал к танку, уже переваливавшему за гребень, два раза подряд взмахнул он рукой, и у этого танка сбоку башни взвилось пламя. Я отвернул пушку еще правее, поймал в прицел третий танк, но и тут меня кто-то из моряков опередил.
Вот он вскакивает на корму немецкого танка и взмахивает рукой. Над машиной, между башней и моряком, поднимается огонь. Я ясно вижу моряка. Он стоит на корме машины, широко расставив ноги, как на палубе корабля во время шторма. Вот он сквозь пламя прыгает вперед, наваливается на крышку башенного люка, потом встает на башню одним коленом, очевидно, чтобы не дать выскочить сидящим в ней, и вторично взмахивает рукой. Пламя бьет из-под его ног, и на мгновение он исчезает в огне вместе с танком. А потом я опять вижу его на башне, откинувшегося торсом назад и рукой, согнутой в локте, прикрывающего лицо от огня, вижу взвитые вверх током горячего воздуха ленточки его бескозырки. В мою башню как будто пахнуло оттуда жаром. Мне стало нестерпимо душно, и я высунулся из люка.
Горящий танк, крутнувшись вправо и влево, останавливается. Я ищу глазами моряка. На корме танка его уже нет. Какой-то черный клубок катится с горы, все быстрее и быстрее, прямо на нас. И вдруг этот клубок, точно зацепившись за что-то, задерживается на скате, и из него вырастает фигура человека.
—Это он, тот моряк! — кричу я и трясу от радости Микиту.
Вскочивший на ноги моряк стоит на скате горы, согнувшись, и как будто что-то рассматривает на земле. Потом уже я догадался, что это он хватал горстями землю и забрасывал ею еще горящие снизу брюки. Тех темных машин, что минуту назад четко вырисовывались на горе, уже не видно. Слева немецкие танки уходят по балке в степь, за село, а весь правый фланг их боевого порядка проглотила гора. На гребне ее среди копен в бело-серой пелене дыма пылают костры, деловито снуют краснофлотцы, кажется, что они заняты каким-то хозяйственным делом. Два наших танка, оставшиеся с командиром роты, бьют сверху по удирающим немцам.
Сквозь натужный вой наших машин, продолжающих преодолевать подъем, и свист проносящихся над головой снарядов слышу голос кричащего над ухом Микиты:
—Вот, где люди! Голый человек с керосинкой в руках против брони!
Впереди то правее, то левее вспухают облака пыли от втыкающихся в косогор снарядов. Потрясенный происшедшим на наших глазах, я хотя и понимаю, что это немецкая артиллерия стреляет откуда-то сзади, но никак не реагирую на ее огонь, и меня удивляет, чего это Микита вдруг ругает механика, за то, что тот не маневрирует.
Из этого оцепенения меня вывела мысль о том, что моряки Каткова остались далеко позади. Я дал команду,-Все кругом, и танки, развернувшись, помчались вниз.
Навстречу нам поднимались четверо краснофлотцев. Они шли в ряд, а за ними группками поднимались в гору остальные. Моряки шли медленно, с презрительным безразличием к разрывам снарядов, которые дыбом подымали гребень и скат горы. Я издалека узнал Кирюшу и Каткова. Высокий Катков шел с гордо откинутой назад головой, а широкоплечий Кирюша растягивал серебристые меха баяна.
Микита свирепо закричал вниз механику:
—Стоп, чорт слепой! Глуши! Слушай святую музыку!
Когда мотор заглох, ударивший в уши мотив Варяга дрожью пробежал по телу. Много раз слышал я эту песню, но здесь, на поле боя после победной схватки, среди горящих немецких танков, под гул разрывов, она звучала совсем иначе, с небывало чудесной силой. Мелкими серебряными колокольчиками перезванивались звонкие аккорды баяна, а басовые переливались торжественно, глухо, как рокот моря. Сквозь грохот пальбы всех наших танков эта музыка доносилась в башню, в застаивающуюся в ней пороховую гарь, и казалось, что это не люди играют, а сама земля под нами и небо над нами. Пот заливал лицо, ослеплял, от раскаленной пушки дышало жаром, ноги скользили по гильзам, которые Микита не успевал убирать. И вдруг аккорды баяна, доносившиеся раньше издалека, как будто с эстакады Пролетарки, раздались над самой головой.
Я взглянул вверх и увидел над люком башни моряков. Лицо Каткова было неузнаваемо в своем вдохновенном спокойствии. Неужели это тот самый всегда игриво-задористый Катков, который, как мне казалось, никогда в жизни ни над чем не задумывался?
—Спасибо, брат, — выручили! — сказал он.
Моряки сели на танки. Только несколько краснофлотцев были ранены. Каткова царапнуло осколком по спине, а у Кирюши пулевое ранение в мякоть руки, но это не мешает ему играть на баяне.
Мы повернули назад, укрылись за горой, и тут среди краснофлотцев, подбежавших к нам, я увидел одного с просмоленным лицом, без ресниц и бровей. Его черные суконные брюки-клеш сгорели снизу до самых колен, а выше, так же как и фланелька, были в рыжих полосах.
—Это вы с бутылкой на танк вскочили? — спросил я.
—Он! Он! Сашка наш! — закричали краснофлотцы.
—Очень жаль, испортили нам все дело. Целиться по танку мешали, — сказал я.
Должно быть, тон и выражение лица у меня были совсем не те, что у человека, который шутит, потому что просмоленный краснофлотец стал растерянно-смущенно оправдываться:
—Извините, товарищ командир, не знал. В горячке ничего не видел, только этот танк...
Жариков был ранен осколком в голову, прическу испортили, как он сказал потом.
—Все живы? — закричал он, подбегая к нам, и сейчас же кинулся к Кирюше. — Ну, если все живы, не мучай мою душу — подметки стонут от нетерпения по Яблочку. Жарь нам, браток, со всеми переборами эту чудесную симфонию из советского балета Красный мак, — и, бесовски весело подмигнув мне, пригласил всех жестом следовать за собой.
Охотников плясать оказалось столько, что их не вмещало три круга. В среднем круге носился Катков, а ему Помогал, старательно выделывая ногами замысловатые фигуры пляски, знакомый уже нам Саша. Из-под его обгоревшего клеша, как бахрома, свисали рыжие клочья кальсон. Кажется, он уже давно забыл, что в горячке боя поджигал себя вместе с танком. Наслаждаясь ритмом пляски, он чуть шевелит голыми надбровными дугами и в ответ на шутки, которые сыплются по кругу, улыбается тихой, застенчивой милой улыбкой. Как-то не верится, что это он стоял на танке, черный, среди клубящегося огня, с вскинутой к лицу рукой, но таким он останется в моей памяти навсегда.
—Жарь, Саша! Сыпь, Саша, мельче! — подзадоривают краснофлотцы, — и вдруг в шуме голосов я услышал из-за спины восклицания, которые как ножом ударили по ушам:
—О! о! гут руссиш....
—Ай, гут, гут!
Позади нашего круга стояли кучкой несколько пленных фашистов. На них тоже обгорели и одежда и волосы, и они тоже улыбались, но так жалко и испуганно, что неприятно было смотреть на них, и я поспешил отвернуться.

******

Не прошло еще трех часов, в течение которых Осипов велел удерживать столбовую дорогу, как от него прибыл связной с приказом отойти к станции Сербка на занятый полком рубеж. На половине аккорда замолк баян, и плясуны, вытирая пот, забирались на танки. Подгоняемые сверху немецкой авиацией, мы за четверть часа домчались до станции Сербка. В штабе полка был только дежурный командир. Он объявил нам, что мы — резерв и должны расположиться на окраине села со стороны станции.
Расставив машины, мы с Катковым и Ванюшей Заогородним зашли в просторный дом одного колхозника. Нас встретил одуряющий запах борща и еще чего-то не менее соблазнительного. Для наших голодных желудков это было сверх всякого испытания. Хозяйка, словоохотливая старушка, не подозревала о наших мучениях, и нам с Катковым пришлось вести с ней долгий разговор, очень далекий от того, что занимало наши мысли. Ванюша не принимал никакого участия в этом не нужном для него разговоре. Он водил носом, шмыгал им, покачивал головой, пожимал плечами, поглядывал на хозяйку, а потом скрылся за дверью и появился вновь с полевым компасом в руке. Встав посреди комнаты, он положил компас на ладонь, посмотрел на него и подозвал к себе хозяйку.
—Видишь, мамаша, стрелку? — спросил он ее заговорщическим тоном.
—Вижу, сынок, — ой, як вона дрожит! — воскликнула хозяйка, посмотрев на стрелку.
—В том-то и дело, мамаша, что дрожит, — заявил Ванюша. — Куда я ни поверну этот тайный прибор, а стрелка показывает только вон туда.
Он кивает на открытые двери. За ними видна печь и лежащие на столе возле печи, исходящие паром белые буханки.
—Це ж вона кухню показуе? — несмело спрашивает старушка.
—Немного не точно, мамаша, высказались, — говорит Ванюша.
—А куда же?
—Если точнее взять прицел, а в дистанции удостовериться шагами, — широко шагая, как бы отмеривая расстояние, Ванюша идет в кухню, — то это будет печь! — круто поворачиваясь, торжественно объявляет он просеменившей за ним в кухню хозяйке.
Она еще не понимает, в чем дело, спрашивает:
—А шо ж це значит, сынок?
—А то значит, мамаша, — говорит Ванюша, — что этот ученый прибор безошибочно продемонстрировал свою неотразимую силу определять и показывать нам, где и что есть. А в данном, вполне конкретном случае он привлекает нашу бдительность к печи ввиду нахождения в ней борща с курицей и парного молока с кашей. Вот, когда мы не успеваем с утра поесть и с собой ничего не захватим, то этот прибор нас и выручает, показывая на хорошую хозяйку.
Старушка руками всплеснула:
—Ах ты, сынок милый мой! Чего ж ты срезу не казал, шо хлопцы поснидать хочут?
—О нет, мамаша, мы люди деликатные, сами просить не будем, тем более при командире, — Ванюша подморгнул в мою сторону, — а прибор — предмет несознательный, действует механически. Я пользуюсь им только для привлечения внимания хозяйки. А вы уж как хотите, что душа подсказывает, то и делайте.
Мы с Катковым захохотали, а хозяйка забегала, заохала — як же то я сама не догадалась! — и через несколько минут на столе были борщ с курицей, и каша с парным молоком, и баклага домашнего виноградного вина. К сожалению, пообедать нам не удалось. Только мы навалились на вкуснейший борщ, как где-то рядом часто забухали пушки.
Мы выскочили из дому, бросились к своим танкам. Пробегавший мимо лейтенант сообщил нам, что с северо-запада по оврагам незаметно подошла к станции пехота противника и сейчас идет бой за станцию.
Обогнув с юга забитую эшелонами станцию, мы помчались по ее западной стороне вдоль товарного состава. Тут я увидел майора Жука. Он стоял на тендере паровоза и, взмахивая рукой, громко командовал кому-то:
— Левый борт, огонь!
Из-за эшелона грянул пушечный залп. Жук увидел меня и прокричал с паровоза:
—Скорее, танкист, скорее вперед! Они уже бегут, помоги морякам догнать.
Мы помчались вперед, сопровождаемые залпами невидимой батареи, бившей с железнодорожных путей, но догнать противника нам не удалось. Он встретил нас организованным огнем артиллерии, и я поспешил отвести машины к станции.
Майор Жук еще стоял на тендере паровоза. Когда я подъехал к нему, он соскочил с тендера прямо на корму моего танка.
—Вот кстати получилось! — сказал он. — Бегу и вижу — знакомый эшелон с битыми танками. Вспоминаю, что пушки у них действующие, вскакиваю на эту дохлую щуку, кричу эй, вы, битые танкисты, слушай мою команду! Противник с левого борта. Понимаешь, как с крейсера! Очень кстати получилось! Немцы напоролись. Мы их прямо в упор встретили из восьми пушек.
Из-за паровоза выскочили Быковец и Климов.
—Не отстаем, товарищ командир! В одном направлении двигаемся, только вы своим ходом, а нас, калек, старик-машинист с дочкой тянут — смеются они, и мы второй раз за день здороваемся, пожимаем друг другу руки.
Всего несколько часов, как мы расстались с ними, в Мариново, а кажется, что это было несколько дней назад. Я оглядываюсь, вижу за разбитым товарным составом платформы с танками, так же как в Мариново, вытянувшиеся поперек путей стволы танковых пушек, так же как там, бесшумно двигающуюся по путям кудрявозеленую овечку и думаю: что такое, разве мы опять в Мариново? И вдруг у меня возникает такое чувство, что мы никуда не уходили, а все пережитое за последние часы происходило во сне. Должно быть, сказывалось и то, что я уже больше трех суток почти не смыкал глаз. Усталости особенной не ощущалось, но я вышел из танка в каком-то приглушенном состоянии. Бегал по станции, разыскивая начальника, чтобы попросить его поскорее вытянуть отсюда эшелон с танками, и мне казалось, что я уже много раз бегал тут и вот так же разыскивал начальника станции. Терялось ощущение времени, все выглядело каким-то застывшим, даже то, что двигалось. Начальник станции сказал мне, что полковник уже дал ему указание отправить танки в первую очередь.
В таком же состоянии приглушенности я вернулся к комбату, и мы отправились с ним к Осипову. Майор Жук все восхищался тем, как это у него удачно получилось с танковым эшелоном, повторял: Понимаешь, как с крейсера! А я все думал: Как это у него получилось так, что немцы без выстрела подошли вплотную к станции — где же было боевое охранение? Но спросить об этом мне что-то мешало — такое состояние часто бывает во сне.
Якова Ивановича мы нашли в садике на окраине села. Он стоял возле своей эмки под вишневым деревом, наполовину прикрытый ветвями, листва которых рассеяла по его лицу и кителю пятна тени. По тому, как он зло грыз пустой мундштук, перекатывая его резким движением губ из одного уголка рта в другой, я понял, что наше положение далеко не блестящее и что Яков Иванович усиленно ищет решения.
Комиссар полка Митраков сидел на подножке эмки, уставившись в землю, и вертел в руках боцманский свисток.
Когда мы подошли, ни Осипов, ни Митраков не обратили на нас внимания. Яков Иванович, повернувшись к Митракову, сказал:
—Не вечером, а сейчас, иначе немцы раньше нас будут в Буялыке.
—А не кажется ли вам, Яков Иванович, что это — беспочвенная фантазия? — спросил Митраков.
—Насчет беспочвенности, может быть, и правильно — я родился и вырос на воде, а насчет фантазии упрека не принимаю. Тут у комиссара явная недоработка: без фантазии нет прогресса ни на море, ни на суше, — сказал Осипов, — видимо, еще что-то додумывая, так как он попрежнему не замечал нас, хотя смотрел в нашу сторону.
—Не узнаю вас, дорогой командир! — воскликнул Митраков.
Яков Иванович вышел из-под дерева вдруг повеселевший, хлопнул Митракова по плечу и скомандовал:
—Суши весла, скептик! Греби назад!
—Отставить — назад! — в тон ему ответил Митраков. — На минутку забудьте о земле и взгляните на этот небесный шатер, — не подымая головы, он показал большим пальцем вверх. — Вы увидите там не птиц небесных, а фашистских стервятников. Они не дадут нам днем и шагу сделать.
Осипов наклоняется к сидящему Митракову, обхватывает его руками за талию, приподымает и ставит на ноги рядом с собой, а потом, поворачиваясь к нам, говорит:
—Жук! Разгружаешь на станции липовую артиллерию!
—Липовую? Почему липовую? — недоумевает майор Жук.
—Потому что есть еще настоящая, — серьезно отвечает Осипов.
Я смутно догадываюсь, что Яков Иванович что-то затевает, но у меня нет уверенности, что это происходит в действительности, а не во сне.
—Яков Иванович, а декорации где? — спрашивает Митраков.
—Декорации, товарищ комиссар, на сцене, осталось только расставить их, — отвечает Осипов и обращается к Жуку: — Видел на станции эшелон с разобранными армейскими повозками?
—Видел! — говорит Жук.
—Ну, если видел, так нечего хлопать глазами, бери и ставь на видном месте. Дышло с передка пополам* втыкай в задок — вот тебе и два орудия из одной повозки. Понятно или нехватает фантазии?
—Нехватает, — сознается Жук.
—А что у тебя сегодня на камбузе в котлах кипит? — спрашивает Осипов.
—Борщ и рагу из баранины с гречкой, — рапортует Жук.
—Отлично! — говорит Осипов. — А вот в котелке моряка, — он постучал пальцами по голове, — взамен всего этого должна кипеть неугасимая фантазия... Вытягивай эту липовую артиллерию своими танками, — приказывает он мне, — ставь батареями севернее станции по меже кукурузного поля, а дальнейшее — дело моряков. Они сыграют эту постановку не хуже артиллеристов. На это даю взвод, чтобы приманил к повозкам всю немецкую авиацию, пока полк будет отходить на буялыкский рубеж. Будем ждать темноты — попадем в мешок, а немцы выйдут к городу. Фланги открыты. Они обходят их справа в Гудевичах, слева—в Свободе... Ну как, товарищ комиссар, ничего не имеете против моей фантазии? — спрашивает он Митракова, задорно подмигивая мне и Жуку.
—Никак нет, товарищ полковник. Слушаю и наматываю на ус, — серьезно отвечает Митраков и сует в карман боцманский свисток, который он все время вертел в руках.
—Очень хорошо! — говорит Осипов. — Фантазия — пища успеха, дорогой мой комиссар! — и он заливается глуховатым, но по-детски радостным смехом.
Весело переглядываясь, мы с Жуком бежим к станции, чтобы скорее разгрузить эшелон с армейскими повозками и расставить их в поле побатарейно. От сонной одури не остается и следа.

*******

Немецкая авиация клюнула на приманку. Пока она усиленно бомбила липовую артиллерию Осипова, полк беспрепятственно отходил на свой основной рубеж обороны, а за полком, обгоняя его, сопя и чихая, старенькая овечка тащила к Буялыку эшелон с подбитыми танками.
Наша колонна отошла после того, как со станции были отбуксированы в поле для приманки все армейские повозки. Осипов приказал нам двигаться восточнее Буялыка в поселок Ленина, куда он перевел свой штаб. Мы прибыли туда еще задолго до захода солнца. В этот же поселок Митраков привел резервную роту.
Получена телеграмма из Москвы, — сказал нам Осипов.— Ставка просит продержаться несколько дней, пока организует помощь людьми и вооружением.
—Просит? — в один голос переспросили мы с Митраковым.
—В том-то и дело, и это надо понять: не приказывает, а просит.
—Да, это сильнее приказа, — сказал комиссар.
Осипов забрал Митракова и меня на свою эмку, и мы поехали на рекогносцировку нового рубежа обороны, который был в километре севернее поселка и тянулся вправо и влево по совершенно ровной степи. Сначала ехали молча. Только Митраков несколько раз повторял:
—Сильно! Сильно!
По одну сторону дороги на закатном солнце багровеют копны пшеницы. По другую сторону — зеленый массив кукурузы, а за ней опять бескрайнее поле сложенной в копны пшеницы. Не радует сейчас этот золотой дар родной земли, не радует сердце солдата и это ровное поле. Километра за два видны краснофлотцы. Как резко выделяется между копнами их темная форма!
—Подумай, комиссар, насчет камуфляжа, — говорит Осипов, поворачиваясь к Митракову. — Куда ни глянь, везде краснофлотцы, как мухи в сметане чернеют. Надо срочно менять обмундирование, а то поплатимся людьми.
—Да, придется открыть наступление на традиции,— соглашается Митраков и вздыхает: — Ух, пойдет баталия...
—Ничего, разъясним, что моряк и без клеша останется моряком. А тельняшку для признака сохраним. Да, только для признака, — повторяет Яков Иванович, как будто убеждая самого себя, что тельняшку все-таки надо сохранить. Я вздыхаю:
—Ох, эти тельняшки!
—А что? — спрашивает Осипов, и его собранные к переносице брови хмуро свисают на глаза.
Я напоминаю ему о том, как в Мариново один взвод сорвался в безрассудную атаку, и говорю, что по сути это проявление анархизма.
—Ерунда! — обрывает меня Яков Иванович,
Он долго молчит, поглядывая по сторонам, потом, повернувшись ко мне, спрашивает:
—Все из этого взвода ходили в атаку?
—Все! — ответил я.
—Вот это важно! Вот здесь-то и мог проявиться анархизм, но, как видите, этого не случилось.
—А все-таки, Яков Иванович, вы же прорабатывали утром этого лейтенанта! — сказал Митраков.
—Конечно, прорабатывал, но это в порядке прохождения курса общевойсковой тактики, чтобы помнил, что он командир, и имел глазомер, не срывался на ура за полтора километра, не портил дела... Надо честно признаться, что наш моряк на суше еще малограмотный вояка.
—Да, — поспешил согласиться я и пожаловался, что моряки не выставляют боевого охранения, сказал, что в Сербке только потому противник и смог без выстрела подойти вплотную к станции.
-Ты прав, — сказал Яков Иванович. — Но ничего, сотрут в боях пару подметок и не хуже тебя будут знать, что такое боевое охранение. Ты вот скажи мне лучше, как нам заставить немцев свернуть отсюда на Александровну? — он кивнул головой в сторону дороги, которую мы пересекали.
—Поставить минное поле, — неуверенно предложил я.
Митраков засмеялся:
— Ого, танкист задул, и мачты гнутся! А мины где? — спросил он меня. — Все, что мы имеем, это сто килограммов взрывчатки морской мины.
— Стоп, комиссар! Говоришь, сто килограммов есть? И подрывные машинки? — торопливо спрашивает Яков Иванович, и брови его взлетают вверх. — Так это же все, что мне нужно! Нет, зачем сто килограммов. Восемьдесят килограммов взрывчатки да плюс фантазия, вот вам и минное поле,—торжественно объявляет Осипов.
Он излагает свой план. Две-три лопаты земли — бугорок. Он грубо маскируется соломой так, чтобы издали обращал на себя внимание. Такие бугорки накапываются по всему полю в шахматном порядке. Справа и слева от дороги колышками обозначаются два проезда. Чтобы у немецких танкистов не было никаких сомнений, что это — незакрытые проезды в минном поле, наши танки на виду немцев должны уходить от них по этим проходам. В каждом из них ставится по два тщательно замаскированных фугаса. Они будут подорваны машинкой с наблюдательного пункта, когда немецкие танки войдут сюда.
Замысел Якова Ивановича заключается в том, чтобы приманить немецкие танки на фугасы. Если это удастся, то немцы, несомненно, пойдут в обход декоративного минного поля, на Александровку, где их встретит полковая артиллерия. Только удастся ли? Мне казалось, что обман грубоватый. Но Митракову план очень понравился.
—Еще вчера я думал, что стрелковые командиры просто напускают на себя важность, смеялся над ними в душе, — сказал он. — Все очень просто казалось: вышел в поле, увидел противника — стреляй, иди в атаку, кричи ура. А сегодня вижу, что и в пехоте воевать не так просто... Да, огорошил меня один командир своими замыслами!
—Это что, мне дифирамбы поешь? — спросил Яков Иванович, испытующе глядя на Митракова.
—Почему дифирамбы? Нет, я серьезно, — сказал Митраков.
Яков Иванович повернулся к нам, даже чуточку привстав со своего сиденья.
—В гражданскую я не одни брюки-клеш истрепал на фронтах, а сегодня вот открытие сделал, что надо заново учиться воевать. На липах, брат, нынче долго не провоюешь. Одной фантазии мало. Так что с похвалой обожди, преждевременно...
Он не договорил. До нас донесся гул немецких бомбардировщиков. Едва мы успели выпрыгнуть из машины в кювет, как бомбардировщики стали пикировать на дорогу, по которой проходил большой табун коней. Волны разрывов прижали нас к земле. Между разрывами я слышал бешеный топот коней, проносившихся над нашими головами, и чей-то раскатистый голос:
—Мария! Мария! Гони в село! Орлика береги!
Один конь рухнул на всем скаку. Когда вой самолетов затих и мы поднялись наверх к машине, возле нее в луже крови лежала другая убитая лошадь, а в стороне, по дороге, полз, оставляя за собой кровавый след, седоусый табунщик. Табун был уже далеко. Один всадник скакал от него назад. Раненый табунщик, приподымаясь на локте и показывая в сторону от дороги на длинные постройки МТС, кричал:
—За сараи! За сараи! Орлика спасай!
Бомбардировщики, сделав круг, возвращались. Яков Иванович подхватил раненого, побежал к машине и положил его на заднее сиденье. Водитель дал газ. С эмкой поравнялась всадница. Низко склоняясь с седла, так что длинные черные косы ее перекинулись через плечо, она старалась заглянуть в машину и со слезами на глазах кричала:
—Тагу! Тату!
Митраков поддерживал голову метавшегося колхозника. Тот уже ослабевшим голосом, как в беспамятстве, твердил все одно и то же:
—За сарай! За сарай! Доченька, спасай Орлика!
Я стоял на подножке машины. Одной рукой держался за дверку, а другой махал девушке, крича, чтобы она не беспокоилась о своем отце. Она стала замедлять ход лошади, потом повернула ее и наметом пошла к табуну, который скрылся за постройками МТС.
Яков Иванович остановил машину, чтобы перевязать раненого. Этот седоусый табунщик как будто не замечал, что одна нога его почти оторвана, держится только на сухожилиях. Пока мы его жгутовали, он все беспокоился о своем Орлике, волновался, что его товарищи-табунщики не уберегут дорогого коня, потомка чистокровного араба, подаренного колхозу Котовским. Старый табунщик сам служил у Котовского, и колхоз, которому принадлежал табун, был организован еще при жизни Котовского его бойцами-соратниками.
От больших коричневых, огрубелых рук раненого, судорожно вцепившихся в пояс, пахло взмыленной лошадью, и этот запах напомнил мне отца-колхозника, сестру, родной сельский дом, который несколько минут назад был бесконечно далеким, отодвинутым войной за какую-то непереходимую черту.
Я стягивал жгут, и мне казалось чудовищным, что на этом мирном колхозном поле, уставленном копнами небывало урожайной пшеницы, рвутся бомбы.
Должно быть, и у Осипова и у Митракова раненый колхозник вызвал на душе нечто подобное, потому что всю дорогу до штаба они не проронили ни слова, как будто что-то другое, большое, заслонило все их чисто солдатские заботы.
Когда я вернулся к танкам, все экипажи похрапывали на своих боевых местах. Оказалось, что Яков Иванович еще до выезда на рекогносцировку позаботился о нас: для охраны танков на ночь был выставлен взвод моряков, так что и дежурных не надо было назначать. Но Микита все-таки не спал, поджидал меня. К нам сейчас же подошел моряк-старшина.
—Разрешите доложить, что в нашу кают-компанию подан ужин. Командиры ждут вас к столу. Но если обстановка не позволяет нашим уважаемым гостям удаляться от своих машин, ужин будет подан сюда! — заявил он.
Я попросил подать ужин к танкам, и через несколько минут моряки притащили нам бачки с первым, вторым и третьим.
—Ото культурно! Це не военторговская столовая!— восхищался Микита церемонным гостеприимством моряков.
Мне жалко было будить только что заснувшие экипажи, но Микита свирепо расталкивал людей — боялся, что моряки обидятся, если ужин останется нетронутым.
—Не баранина важна, а уважение. Когда меня с почтением приглашают к столу, я не то шо баранину, а и дубовое полено со смаком скушаю. Тут уж не желудок, а душа принимает пищу, — говорил он.

*****

Всю ночь боевое охранение моряков вело перестрелку с разведкой противника, пытавшейся под покровом темноты просочиться к нам в тыл. Осипов пришел к твердому выводу, что утром немцы будут наступать в нашем направлении.
На восходе солнца, когда появились немецкие развед-самолеты, моряки на виду у них накидывали бугорки земли. Два танка были выдвинуты по ту сторону этого бутафорного минного поля. Остальные машины стояли в глубоких ямах, вырытых за ночь по обе стороны дороги, танковые экипажи замаскировали башни соломой.
Немецкая авиация опять клюнула на старую приманку — расставленные еще ночью побатарейно и прикрытые соломой крестьянские телеги. Одномоторные бомбардировщики стали закидывать их мелкими бомбами. А как только бомбардировщики улетели, вдалеке между копнами показались боевые порядки немецких танков, шедших на нас вдоль дороги.
Я определил — шестьдесят танков. За ними шло до двух батальонов пехоты. То, что танков столько, Осипова не беспокоило.
— Пехоты много! — буркнул он и передал приказание по цепи не подпускать пехоту к минному полю.
Яков Иванович стоял у моей зарытой в землю и замаскированной машины, наблюдая за полем сквозь щель между снопами. Рядом, под копной, моряки-минеры не спускали рук с подрывных машинок. Тут же стоял Митраков, вертя в руке свою боцманскую дудку.
Пойдут или не пойдут немецкие танки в атаку через проходы в минном поле? Если наша бутафория окажется для них неубедительной, немцы раздавят нас. Нет, они побоятся, не рискнут, должны будут затормозить движение,— убеждаю я себя и опять сомневаюсь: это липовое минное поле, эти батареи из крестьянских телег, вся эта бутафория кажется мне наивной, напоминает детские игры в войну.
То, что это не игра, я чувствую лишь потому, что нахожусь в башне танка, ощущаю налобник прицела, механизмы пушки.
Люк моей башни полуоткрыт. Я то и дело высовываюсь из него, поглядывая на Осипова. Митраков что-то
показывает ему, о чем-то спрашивает. Яков Иванович не отвечает, молча грызет мундштук. Он уже долго так стоит, не меняя позы, чуть наклонившись, закинув одну руку за спину, и лениво поводит глазами.
—Может, ударить, уже достану, — говорю я.
—Ни звука! — приказывает он. — И снова стоит, как оцепеневший.
Два наших танка, оставленных по ту сторону минной бутафории, отползают назад проходами, показывая их наступающим. Подгоняемые огнем противника, они проскакивают далеко в наш тыл, чтобы потом итти в разведку на правый фланг.
Немецкие танки сбавляют скорость. Впереди их боевого порядка в трех местах идет по взводу машин — боевая разведка. Мне нравится, что немцы действуют на этот раз осторожно, но в то же время это и сильно тревожит меня: а что, если под прикрытием огня сзади идущих танков эти передние вздумают пройти минное поле? За башней переднего танка, идущего по дороге, замечаю солдат. Очевидно, минеры! — думаю, — вот сейчас они соскочат с танка и, разрыв первый бугорок, убедятся, что перед ними никакого минного поля нет, и тогда вся эта броневая масса навалится на нас, раздавит и пройдет в город. Мелькает мысль: огнем из пушек не допустить немецких саперов к минному полю, но я сейчас же оставляю эту мысль — ведь с первых выстрелов мой танк будет обнаружен под своим соломенным покровом.
Сознание смертельной опасности морозом опахивает меня. Опять выглядываю из полуоткрытого люка, смотрю на Осипова и злюсь на него. Неужели он действительно так уверен, что поймает немцев на этом детском обмане? Мне кажется, что немцы уже давно поняли, что эти грубо замаскированные соломой бугорки пусты и что они уже подсмеиваются над нашей наивностью. Тревожно посматривают на Осипова и минеры, уже зарывшиеся в копну. Но полковник попрежнему в какой-то глубокой задумчивости наблюдает за приближающимися немецкими танками. Только пустой мундштук подпрыгивает в его рту, перекатываясь из одного уголка в другой. Но все-гаки он замечает устремленные на него взгляды.
—Смотреть не на меня, а на проходы, действовать самостоятельно.,. — командует он минерам, затем протягивает руку к телефонисту, берет трубку и приказывает комбату: — Жук, достанешь или не достанешь — бей минротой по левой группе.
Немецкие танки ползут убийственно медленно. Нет! они боятся! — думаю я. Но вот танковый взвод, двигающийся прямо на нас, на подходе к минному полю развертывается по обе стороны дороги в линию и центр ее начинает отставать. Танки, идущие по дороге, где заложены наши фугасы, оказываются позади фланговых. Я теряю последнюю надежду: если они и взорвутся, то это будет поздно — боковые к этому времени пройдут уже большую часть минного поля. Осипов что-то выплевывает. Откусил кусок мундштука — догадываюсь и думаю: Ну, теперь и он понял, что доигрались! Но чего же он еще ждет? А вон Митраков уже берет из ямки зажигательные бутылки!
Я вижу, как комиссар, опустив голову, сосредоточенно поправляет фитили зажигательных бутылок и сует бутылки в карманы брюк. Теперь он уже стоит молча, в такой же оцепенелости, как и Осипов. Только Осипов, кажется мне, еще на что-то надеется, а Митраков просто ждет неизбежного.
Частые разрывы мин уже закрыли левый фланг наступающих, там, где правый проход в нашем минном поле. Мы стоим у дороги, за левым проходом, против центра боевого порядка немецких танков, надвигающихся на нас, как на учении. Яков Иванович уже не поглядывает по сторонам, он чуть подался вперед, чуть больше пригнулся и окаменел. Даже непрерывно двигавшийся мундштук застыл в уголке рта. Я смотрю на ничего не выражающее лицо его, жду спасительной команды, и мне кажется, что если вот сейчас она не раздастся, я не выдержу и без команды открою огонь.
Это жуткое безмолвие людей в рокоте надвигающихся танков нарушает вдруг ординарец Осипова, все время беспокойно ерзавший в окопчике, прикрытом соломой.
—Товарищ полковник, та ну его к подводному чорту, штоб так выматывать жилы!
—Переключи свой репродуктор с нытья на боевой марш, — медленно, громко, все еще в задумчивости говорит Осипов и сразу же выпрямляется, весело командует: — Первый номер, внимание!
Эта команда относилась к минеру, который должен был подорвать наши левые фугасы. Я припал к своей командирской панораме. Отставшие в центре танки обогнали боковые и были уже у самых фугасов. Это произошло потому, что боковые замедлили ход на разворотах с чистого жнивья на проторенный проезд через минное поле.
В следующий момент передний немецкий танк подскочил в вихре взрыва, расшвыривая в стороны далеко от себя листы брони, гусеничные траки, катки с кусками осей, лениво вычерчивавших в небе кривые. Вторая машина, войдя в проход, тоже окутывается высоко поднявшимся дымно-земляным смерчем, и из этого смерча тоже, как брызги от брошенного в лужу полена, разлетаются обломки машины. Слышу третий взрыв, громыхнувший справа. Сердце прыгает от радости, и на лбу ощущаю холодный пот.
—Танкисты! Огонь! — доносится до меня веселая команда Осипова.
—Для живости шкипидара им пид хвост! Бронебойный готово! — докладывает Микита, который с момента появления немецких танков давал о себе знать в башне только посапыванием.
Мы стреляли с быстротой, на которую способны лишь люди, выдержавшие перед этим убийственно-томительное напряжение нервов, но очень скоро наша стрельба стала ненужной. Немецкие танки быстро ушли назад в степь беспорядочной кучей. Вместе с ними ушла и пехота.
Когда я разгоряченный выглянул снова из башни, чтобы глотнуть свежего воздуха, Яков Иванович тряс Митракова за плечи и раскатисто хохотал.
—Ну, снимай свой спасательный пояс. Раньше времени надел. И главное втихомолку, товарищу ни слова.
—Что такое, какой пояс? — недоумевал Митраков.
—А это что? — Осипов похлопал его по раздувшимся карманам брюк.
Митраков вытащил из карманов зажигательные бутылки, протянул их и сказал:
—Вот.
—Значит, так и запишем: в самую критическую минуту комиссар потерял веру в замысел командира и схватился за бутылки, — торжествовал Осипов.
Митракова это нисколько не смутило.
—Напрасно думаешь. Я взял эти бутылки машинально, — сказал он.
—Брось оправдываться! Когда ты рассовывал их по карманам, я видел, что у тебя по лицу гуляла неуверенность, как зыбь по лагуне, — смеялся Осипов.
—Может быть, дорогой мой командир, но я не отдавал себе в этом отчета, — серьезно убеждал его Митраков.
—Понимаю! — сказал Осипов, тоже переходя на серьезный тон.— Это я, брат, комиссар мой, к тому, чтобы у нас впредь с тобой все было без обиняков. Знай, что правило жизни у меня такое: наметил курс, дал команду Полный вперед и стоп на полдороге не скажу.
Потом он повернулся ко мне, и я подумал: Сейчас высмеет меня — ведь Митраков только на веяний случай сунул в карманы эти две бутылки, а я-то вовсе потерял уверенность, но Яков Иванович заговорил совсем не об этом.
—В контратаку танки бросать не будем, — сказал лн. — Самое важное сейчас, чтобы они показывались всюду, для поднятия духа наших людей и для демонстрации перед противником. Он думал, что здесь одно минное поле, а здесь и танки, вот и испугался... Атаку мы и сами отобьем. Ну, конечно, в критический момент попросим.
Сколько раз уже за эти два дня Яков Иванович ставил меня в тупик глубиной своих простых и ясных мыслей! Когда дело касалось использования танков, он спрашивал у меня совета. Я чувствовал тут свое превосходство как специалиста. А теперь вижу, что и в моей специальности он крепче меня. Я знаю, чему меня учили, а он, видимо, знает и это и, кроме того, еще что-то, чего я не знаю.

*****

Небо ни на минуту не расчищалось от немецкой авиации, бомбившей плохо замаскировавшихся в своих окопчиках моряков.

Мы продвигались к Александровне утомительно медленно, чтобы не растрясти привязанные к танкам копны пшеницы, которые совершенно закрывали башни и развернутые к корме пушки. Вместе с нами ползла тоже заваленная копной эмка Осипова.
Александровка была на правом, открытом фланге полка, растянувшегося по фронту на двадцать километров. Здесь наша оборона, расположенная уступом вправо, состояла из самостоятельных опорных пунктов отделений, находящихся друг от друга на расстоянии прицельного выстрела из винтовки. Но, кроме того, тут был главный калибр Осипова — полковая батарея. Она должна была удерживать вилку двух сходящихся у Александровки дорог на Одессу и обстреливать на предельных установках открытое, не защищенное пехотой пространство от Александровки в направлении Тилигульского лимана. Теперь Осипов перебрасывал сюда и наши танки, так как надо было ожидать, что, отскочив от Буялыка, немцы попытаются пройти через Александровну.
На полпути к Александровке мы встретили мотоциклиста с коляской, в которой сидел командир. Мотоцикл промчался мимо нас с бешеной скоростью и, свернув на жнивье, врезался в копну. С мотоцикла спрыгнул моряк-лейтенант. Он примчался к Осипову с донесением. Осипов и Митраков слушали донесение, пригнувшись под грудой пшеницы, которую вез на себе мой танк, а я слушал сверху, высунув голову из этой копны.
То, что сообщил лейтенант, сводило на-нет весь замысел Осипова. Александровка не имела уже никакого значения. Немцы обошли ее правее еще ночью и частью сил своей 72-й дивизии и 15-й румынской переправились через Тилигульский лиман по Калиновскому мосту, а частью сил прошли вдоль лимана, где нет ни одного нашего бойца, на поселок Новый, и теперь они были ближе нас к Одессе километров на десять.
Яков Иванович молча выслушал лейтенанта и не задал ему ни одного вопроса. Все ясно, этого и надо было ожидать, если в нашей обороне зияют десятикилометровые бреши. Встречая сопротивление на перекрытых моряками дорогах, противник сейчас же сворачивает с них и обходит нашу оборону. Мысль о том, что немцы опережают нас в своем движении к городу, уже не раз закрадывалась в сознание, но теперь она огорошила меня своей ясностью, и я подумал, что при создавшейся обстановке ни героизм моряков, ни изобретательность их командира ничем уже не могут помочь Одессе — слишком жидка наша оборона, слишком велико численное превосходство противника.
Лейтенант побежал назад к мотоциклу, а Осипов и Митраков все еще стояли под копной пшеницы, из которой я поглядывал на них сверху, стараясь отгадать, что последует за этим мрачным молчанием.
—Ну, как думаешь, комиссар? — спросил Осипов, и у меня на сердце легче стало, так как я увидел в темносерых глазах Якоза Ивановича живые огоньки.
—Не хочу тебя, Яков Иванович, сбивать с толку, решай сам. Я еще не освоился с этой сухопутной стратегией, — сказал Митраков.
—Эх ты, Посейдон с Черного моря! — усмехнулся Осипов. — Скорей, брат, пускай в ход свой трезубец и на суше, иначе тебе не будут тут кланяться за одни твои голубые глаза.
—Вполне согласен! — ответил Митраков.
Осипов стал излагать свое решение, но тут примчался догнавший нас на пикапе, простроченном с воздуха пулеметной очередью, офицер связи полка, и Якову Ивановичу пришлось заново принимать решение. Офицер связи привез приказ, в котором комбриг информировал о наступлении противника левее железной дороги в направлении Куяльницкого лимана, и, очевидно, не зная о событиях на правом фланге, требовал Осипова к себе, чтобы поставить ему новую задачу.
Положение наше оказалось еще хуже, чем я думал: полк обойден не только справа, но и слева, с часа на час противник может ворваться в город, и мы останемся окруженные в этой голой и ровной степи. Я смотрел на Осипова и не мог понять, почему он к этой новой вести, которая сулит нам катастрофу, отнесся совершенно спокойно. Его спокойствие казалось мне уже переросшим в безразличие ко всему происходящему. Но вдруг решительным движением он шагнул вперед, унося на своих плечах с полкопны пшеницы.
—Ну, комиссар, довольно нам с тобой вдвоем командовать, командуй самостоятельно, — сказал Яков Иванович, отряхнувшись.
Митраков, который тоже был засыпан пшеницей, перестал смахивать ее с себя, когда услышал это.
—Курс обучения на войне короткий. Согласен со мной? — спросил его Осипов.
—Согласен, товарищ полковник,—ответил Митраков.
—Ну, так вот, комиссар, лети в Буялык, к комбригу, получай от него задачу и выполняй ее за полк с одним батальоном Жука, а я буду перехватывать немцев у Тилигульского лимана.
Митраков помчался на пикапе вместе с офицером связи назад, в Буялык, Осипов поехал дальше на своей эмке, в Александровку, снимать с обороны правофланговый батальон и батарею, а я, выполняя его приказание, повел танки на юг — надо бы опередить немцев, рвущихся к городу уже с востока, и задержать их на рубеже сел Благодатное и Спиридоновка до подхода на этот рубеж моряков во главе с Осиповым.

*****

Теперь мы думали уже не о маскировке, а только о скорости. Когда танки были в Благодатном, от копен соломы, укрывавших наши башни и орудия, не осталось и следа — растрясло в бешеной езде. Из Благодатного, не обнаружив поблизости немцев, мы повернули на восток и вот тут, у совхоза имени 1 Мая, на дороге из села Спиридоновка увидели три вражеских броневика. Один из них стоял и стрелял из пушки. При нашем появлении он, не разворачиваясь, задним ходом, со скоростью легковой машины бросился догонять два других, маячивших на высоте за совхозом.
Мы обстреляли эти броневики, не замедляя хода, и въехали в Спиридоновку. Возле сельсовета нас окружила толпа взволнованных людей, одетых по-городскому. Это были сотрудники помещавшегося тут штаба строительства оборонительного участка. Они два дня назад прибыли в село с целым полком добровольцев-трудфронтовиков, в большинстве женщин, для рытья окопов. Люди были настроены воинственно. Ругали свое начальство за то, что оно не побеспокоилось об оружии.
Кто-то кричал:
—Будь у нас хоть десягок винтовок!
Кто-то сожалел, что не было пушки, и грозил кулаком в ту сторону, куда ушли немецкие броневики.
—Мы бы им показали!
Я с трудом понял, в чем дело. Оказалось, что немцы, появившиеся на броневиках со стороны Одессы, подошли к самому штабу, дали пулеметную очередь и, укатив из села, обстреляли по дороге работавших в поле трудфронтовиков.
В этом происшествии меня удивило не то, что немцы разгуливают у нас по тылам, — при совершенно открытом фланге нашей армии в этом мало удивительного, — а то, что противник, видимо, не торопится использовать возможность нанести удар по не защищенному еще с востока городу, ограничивается довольно робкой разведкой. Неужели он так уверен, что не сегодня — завтра город все равно будет в его руках? — думал я.
Почти следом за нами в Спиридоновку с бешеной скоростью вкатились четыре автомашины с моряками под командой Каткова. Немецкая авиация задерживала марш батальона, и поэтому Осипов послал нам на помощь два взвода. Среди прибывших моряков — и молчаливый Кирюша со своими неразлучными товарищами.
К совхозу имени 1 Мая, где решено было занять оборону, мы перебросили оба взвода моряков десантом на танках. Кирюша с обоими своими товарищами, с Мокеем и Михайленком, ехали на моем танке. Я спросил Кирюшу, зачем он, и без того перегруженный, таскает еще в бой громоздкий баян, не лучше ли оставлять его в тылу. Кирюша промолчал. За него поспешил ответить Михайленок:
—Что вы, товарищ командир, с баяном и в тяжелую минуту легко! А если оставить, да по обстановке нельзя будет вернуться и забрать, это же все равно, что утерять душу экипажа.
Приехав в совхоз, мы сразу загнали свои машины в скотные сараи. Экипажи стали вынимать оконные рамы, готовя сектор обстрела, а моряки пошли к месту своей засады, в лощину, тянущуюся от совхоза на север, к коммуне Заря труда.
Кирюша, уходя, забросил ремень баяна на плечо и сказал решительно:
—При мне будет, товарищи не дадут утеряться. А станем на якорь, в блиндаже буду оставлять.
Мой танк стоял в телятнике, выставив пушку в открытые двери. Выйдя из машины, я заметил у ног бирку, очевидно упавшую с раздавленной танком пустой клетушки. На бирке было написано: Вес при рождении 40 кг. Суточный прирост третьей недели 120 грамм... И сердце мое заныло. Я вспомнил давнюю пору и далекий, но ставший мне родным совхоз Иклас с десятитысячным поголовьем скота, где в комсомольские годы я работал агрономом-животноводом и, по целым суткам не слезая с седла, объезжал фермы, раскинувшиеся по кругу с диаметром в сорок километров на отрогах Тяньшаньских гор. Вспомнил, с каким нетерпением мы ждали первых телков от киргизских коров, скрещенных с шведскими производителями, как волновались, взвешивая и обмеривая этих новорожденных, как радовались всему: и первой прибавке в весе телка-гибрида по сравнению с телком местной породы, и двойному приросту, и двойному удою. Так же вот, должно быть, и в этом одесском совхозе трудились и мечтали люди. Я знаю, сколько труда и любви к делу надо вложить, чтобы добиться этих 40 килограммов от новорожденного телка и 120 граммов прироста на третьей неделе. Вот почему сердце заныло при виде сброшенных табличек и пустых клетушек. Я представил себе, как это племенное стадо с маленькими нежными телками, недопоенное, недокормленное, невыдоенное как следует, плетется по пыльной дороге в глубь страны. Сколько упорного труда будет растеряно в долгой и тяжелой дороге, — племенное стадо превратится в обыкновенное, захудалое. Потребуются годы, чтобы восстановить его.
Первые дни войны я ни о чем не мог думать, кроме того, что происходило вокруг меня на поле боя.А теперь на каждом шагу что-нибудь напоминает прерванную войной мирную жизнь, и я по-настоящему начинаю понимать, какие бедствия несет нам война.
Немецкие танки появились на большой дороге. Мы обстреляли их из дверей телятника, и, потеряв одну машину, они ушли назад, скрылись за высотой. После этого появилась авиация противника и стала бомбить совхоз. Немецкие летчики нахально издевались над нами. Снижаясь до ста метров, летчик сбрасывал бомбу и, отвернув в сторону, накренив самолет, рассматривал наш сарай, казалось, старался заглянуть внутрь него, в уцелевший угол, где, притаившись, стояли мой танк и танк старшины Филоненко.
После одного такого налета, глянув в бинокль, я увидел далеко справа, километрах в пяти-шести, немецкие танки, транспортеры и автомашины. Они двигались не к городу, а прямо на юг, к морю. У меня мелькнула было мысль выдвинуть свои танки туда, навстречу врагу, но нельзя было уйти из этих сараев, оставить неприкрытой главную дорогу на Одессу. Пришлось сидеть в башне и замирать, когда немецкий летчик, накренив самолет, разглядывал наши саран, а потом выскакивать и в ужасе от своей беспомощности в бинокль на колонны противника, беспрепятственно продвигавшиеся к морю, чтобы замкнуть кольцо окружения Одессы.
На нашем направлении после окончания воздушного налета немцы появились левее дороги. Туда поехал отбивать противника Катков с тремя танками. Вскоре, тяжело дыша, прибежал матрос Михайленок с донесением от командира отделения, что немецкая пехота развернулась в цепь и наступает в южном направлении и что наша правофланговая засада уже уничтожена. Тогда я стал выдвигать свои танки низом лощины.
Впереди на гребне высоты рвались мины. По лощине навстречу нам свистели пули, они летели откуда-то из-за грейдерки. На дороге никого не было видно. Потом на ней появился моряк, несший на руках товарища. По большому ящику за спиной я сразу узнал Кирюшу. Он, видимо, хотел укрыть раненого за насыпью грейдерки, но только сделал шага два, как рядом с ним взметнулся столб пыли и дыма и Кирюша упал со своей ношей. Михайленок, стоявший на моем танке, держась за башню, громко ахнул.
Две вражеские автомашины с ровными квадратиками солдат мчались под гору, прямо на Кирюшу, лежащего на дороге вместе с своим товарищем.
— Стоп! — крикнул я механику, чтобы не промахнуться, и припал к прицелу.
В его сильном стекле я увидел, как упавший Кирюша вдруг порывисто сел лицом к летевшим на него машинам, протер глаза и, не снимая с шеи Дегтярева, полоснул струей огня по первому грузовику, который был от него уже в нескольких десятках метров. В эту же секунду грузовик попал в перекрестие моего прицела.
Не знаю, мой ли бронебойный снаряд или очередь Дегтярева сбили грузовик с насыпи дороги в глубокий кювет. Уверенный, что Кирюшу теперь уже не заденут осколки моего снаряда, я скомандовал Миките: осколочный!, но раньше, чем успел выстрелить по второй машине, она наклонилась всем бортом в кювет. Выпрыгнувшие из кузова немцы бежали вверх по дороге. На гребень высунулся еще один грузовик, но сейчас же скрылся, попятившись за скат.
Когда я оглянулся, Михайленка уже не было на моем танке. Он бежал к Кирюше, стреляя из автомата по первой упавшей в кювет машине. Спустя несколько секунд мы были уже у дороги.
Кирюша сидел и смотрел на нас, болезненно моргая, подле него полулежал Мокей. Силясь подняться, Мокей смешно и жалко улыбался, должно быть, еще не понимая, что произошло, так же как и Кирюша.
Микита с Михайленком хотели поднять Кирюшу, но он оттолкнул их, встал и помог подняться Мокею. Оба они были контужены, а Кирюша, кроме того, еще ранен в голову осколком мины, разорвавшейся на дороге, когда он переносил через нее своего дружка, чтобы укрыть его за насыпью. У Кирюши изо рта и носа сочилась кровь. Оба моряка плохо слышали. Кирюша, вытирая рукавом кровь с лица, спрашивал Мокея:
—Ты, что, Мокей, только очумел?
А Мокей, не расслышав вопроса, спрашивал пострадавшего за него Кирюшу:
—Что мы с тобой, Кирюша, уселись тут на самой дороге?
—Звенит? — спрашивал Михайленок обоих, показывая на свою голову.

*****

Наши танки стоят в засаде на северной окраине Свердлово, в глубокой балке, по которой растянулось это большое село. Поджидаем появления немцев с севера.
В записке, присланной мне еще в совхоз, Осипов писал: Не давайте обойти себя справа, если заметите обход, отходите на Свердлово. Я в Свердлове, на северной окраине, занимаю оборону. И вот нет больше открытого фланга, этой все время тревожившей нас пустоты справа. Мы на несколько километров ближе к Одессе, но теперь уже можно не бояться, что противник обойдет нас, опередит в маневре: кольцо обороны вокруг города, хотя оно попрежнему очень реденькое, уже замкнуто. Полк Осипова, отойдя на рубеж села Свердлово, закрыл брешь в обороне со стороны Тилигульского лимана, а проход между лиманом и морем, дамбу дороги Одесса—Николаев, охраняет армейский понтонный батальон.
Уже третий день мы почти непрерывно в бою, но до середины сегодняшнего дня у нас не было потерь, если не считать оставшихся в строю легко раненых. Под совхозом имени 1 Мая смерть вырвала из наших экипажей свою первую жертву: снарядом, ударившим в тыльную часть башни танка старшины Дерябина, убит наповал его заряжающий.
Для пополнения экипажа я просил Осипова дать кого-нибудь из моряков, имевших дело с артиллерией. Полковник прислал краснофлотца Михайленка. Не успел я растолковать нашему новому танкисту, в чем состоят обязанности (башнера, как возле танка появились Кирюша и Мокей. Они сели у ворот крайней хаты в тени, под деревом и стали поглядывать на нас. Кирюша, с перевязанной головой, сидел, раскинувшись, опираясь плечом о ствол дерева. Казалось, он изнемогает от жары. Мокей, сидя у его ног, как верный страж, что-то мастерил.
Я подошел к ним. У Кирюши была, видно, высокая температура. Кроткие голубые глаза его были затуманены, на побледневшем лбу, под повязкой, как дождинки, висели крупные капли пота. Он срезал ножом перламутровые пуговицы с белой батистовой женской кофточки, лежавшей на коленях. Мокей вытачивал из этих пуговиц клинышки для инкрустации баяна.
—Чего, друзья, пожаловали? — спросил я.
Кирюша посмотрел на меня мутным взглядом и стал подниматься, опираясь на своего Дегтярева, как на палку. Я сказал, чтобы он сидел, и Кирюша принял прежнюю расслабленную позу. На мой вопрос ответил Мокей:
—Мы на медпункт идем, по дороге к Михайленку зашли отдохнуть... Да вот тут гражданка одна посочувствовала. — Он кивнул на стоявшую у ворот в нескольких шагах от нас колхозницу.— Увидела дырки на баяне и наши унылые морды, вынесла кофточку и говорит: — срежьте пуговки аккуратно и заделайте пробойки на инструменте.
Кирюша срезал последнюю пуговку, положил ее подле Мокея и тихонько сказал, как бы сам себе:
—У моей Анюты такая же кофточка была и пуговки такие же.
—Жена? — спросил я.
—Объясниться не успел, а то может и поженились бы, — проговорил он.
На мой вопрос, где живет его невеста, Кирюша ответил:
-В Юрьевце, на Волге, — и, помолчав, добавил: — На родине.
Подошел Михайленок, за ним — несколько танкистов, все сели под деревом, и Кирюша, из которого обычно слова не вытянешь, стал рассказывать о себе.
До флотской службы он работал бригадиром-сплавщиком леса на Унже. У соседа была дочь, пятнадцатилетняя озорная девушка, а через три года, когда он приехал из Севастополя домой в отпуск, эта озорница стала уже учительницей.
Вся насквозь светится, глаза — небо, голос нежный, ну а язык — бритва,— рассказывал Кирюша. — Ходил я вокруг нее, не зная, с чего начать. Язык у меня в женском обществе туго поворачивается. Возьмешь, бывало, увольнительную, на берег высадишься, а там на любую девушку таких, как я, целый взвод конкурентов. У каждого форма номер первый из-под утюжка, боты лаком сияют, одеколоном цветочным за километр несет, а главное, у каждого язык работает во всех областях жизни, и комплименты сыплет, и науками щеголяет. Выйдем втроем — я познакомлюсь, а через пять минут остаюсь не при чем: ребята уже девушку заговорили. Вот это и дома, в отпуску, меня погубило —не сумел объясниться, а вернулся на службу — война!
Он аккуратно сложил кофточку и передал Мокею, веля с благодарностью вернуть хозяюшке, а потом вздохнул и закончил свой рассказ:
—Все мозги перевернула мне эта кофточка. Точно в такой Анюта меня провожала в Севастополь. Когда теперь увидимся!..
—Да, видать, не скоро... — завздыхали сидевшие вокруг танкисты.

*****

Немецкая пехота двигалась прямо на нас глубокой балкой, впадающей за селом в Большой Аджалыкский лиман. Прильнув к прицелу, я насчитал двадцать взводных колонн. По моей башне кто-то застучал. Выглянув из люка, я увидел лейтенанта Жарикова, только что принявшего пулеметный взвод, огневые позиции которого были тут же в балке, впереди танков.
—Что будем делать, танкист? Давай вместе атакнем. Пройдемся штормом, с землей смешаем!
Позади, на колхозном дворе, из дверей погреба раздается голос Осипова:
—Ох, Жариков, как бы у тебя слеза не получилась!
Жариков не знал, что тут Осипов. Яков Иванович пришел к нам перед самым налетом немецкой авиации и весь налет просидел в погребе вместе с Кирюшей и Мокеем.
Наблюдая из дверей за продвижением противника, он приказывает Жарикову не подавать признаков жизни, пока немцы не подойдут на четыреста метров, а мне велит немедленно открыть пушечный огонь двумя танками по задним взводным колоннам немцев.
Два крайних танка открывают огонь. Передние колонны, не неся потерь, быстро и уверенно надвигаются на нас, а задние, которые накрывают разрывы наших снарядов, валятся и разбегаются. Но, должно быть, потому что передние идут, не разворачиваясь, командиры задних взводов снова сгоняют своих солдат в колонны под прицелы наших пушек.
Жариков не удержался: до передних колонн было не четыреста, а семьсот метров, когда ударили его пулеметы. Пришлось и мне ввести в действие свои танковые пулеметы, хотя на таком расстоянии огонь их малоэффективен. Все же передние немецкие колонны запнулись, смешались с задними, и вся эта волна людей, заполнив балку, стала выхлестывать наверх.
Осипов куда-то ушел. Ко мне опять прибежал Жариков. Он стал с возмущением спрашивать, почему я не иду в контратаку, а потом увидел подходивший к селу взвод моряков и бросился к нему. Это был взвод, которым он командовал раньше. В этот же момент я увидел Кирюшу и Мокея, появившихся возле танка Дерябина. Они подавали какие-то знаки Михайленку, выглядывавшему из башни. И вдруг до меня докатилось ура; По краю балки вдоль села бежали моряки, и среди них маячила высокая фигура Жарикова. Моряки на бегу сбрасывали с себя фланельки.
Все это только мелькнуло в глазах, плохо дошло до сознания, потому что надо было отбивать атаку немецких танков, которые показались слева из-за гребня. Они выходили на гребень развернутым строем и шли на юго-западный угол села. Одновременно на восточной окраине села, откуда до этого доносились только пулеметные и автоматные очереди, загремели разрывы гранат, и я понял, что немцы ворвались в Свердлово справа от нас.
Атаку немецких танков мы легко отбили. Наткнувшись на наш огонь из засады, они потеряли две машины и скрылись в том же направлении, куда отступила их пехота. Высунувшись из башни, я опять увидел Кирюшу и Мокея. Они огромными скачками бежали в глубь села. Оттуда катился крик:
—Полундра! Полундра! Полундра!
Из-за угла улицы выскочил моряк. Размахивая автоматом, он кричал:
—Товарищи, немцы окружили полковника возле церкви! Полундра! К церкви!
Прежде чем я решил, что делать: выполнять свою задачу, оставаясь в обороне, — ведь немецкие танки с минуты на минуту могли возобновить атаку — или спасать командира, все моряки уже снялись с обороны, одиночками и группами бежали к церкви. Не успеют! — подумал я и больше уже не колебался.
Через несколько минут мы были у церкви с десантом моряков. Наша помощь оказалась лишней. Немцы, прорвавшиеся к центру села, были перебиты Жариковым, который первый подоспел сюда со своим прежним взводом.
На колокольне церкви уже сидели корректировщики тяжелых батарей береговой обороны, а по улице, в сторону западной окраины села, шли колонны ополченцев Пересыпи.
Через полчаса за селом на высотах у противника поднялись вихри земли. Бегавшие под пулями моряки недоумевающе остановились и потом радостно захохотали, увидев второй вихрь взрывов.
Залпы следовали через каждые пять минут. Не оставалось сомнений, что береговые батареи Чебанки повернули свои орудия с моря в степь.
После боя Осипов вызвал командиров рот и меня в штаб. Когда он велел Жарикову выйти на середину комнаты, я подумал, что сейчас объявит ему благодарность. Но он молча долго смотрел на него каким-то странным, тоскливым взглядом. Потом шагнул к нему и тоже молча снял с его шеи автомат. Отвернувшись от Жарикова, Яков Иванович заговорил, как обычно, негромко, но от того, что он говорил, опустив голову, у меня с первого же его слова замерло сердце.
—Для победы нужна железная дисциплина. Герой тот, кто, рискуя жизнью, выполняет приказ командира. А лейтенант Жариков в ответственный момент бросил свой пульвзвод и побежал в контратаку с чужим взводом. Это чуть не стоило потери всей нашей обороны. Чтобы положить конец всякому самовольству, приговариваю лейтенанта Жарикова к расстрелу. Приговор привожу в исполнение сам.
Он говорил без всякого выражения, как бы читая. Чуть подняв голову, обвел нас всех взглядом и сказал:
—Я думаю, что все вы будете согласны со мной в понятии долга защитника родины и обязанности командира, — и, повернувшись к Жарикову, продолжал, постепенно повышая голос:
—Но, учитывая, что лейтенант Жариков спас своего командира, штаб и медпункт полка, приговор отменяю и ограничиваюсь административным взысканием отстраняю от командования до особого распоряжения. Вот все. Жариков, вы свободны, сдайте взвод...
Жариков не двигался, стоял по команде смирно. Я подошел к нему, взял его за руку и вывел во двор.
Никогда с таким наслаждением, с такой жадностью не вдыхал я свежий воздух, как в этот раз. Мы стояли с Жариковым молча. Он все вытирал рукой испарину, выступившую на лбу.
Имел ли Яков Иванович право сам выносить приговор? — спрашиваю я себя и отвечаю: Нет, не имел. Но вот я ставлю вопрос иначе: Правильно ли он поступил с Жариковым в интересах дела? — и так же твердо отвечаю: Да, правильно. Меня мучит это противоречие. Как же так: если не имел права, значит, неправильно поступил, а если правильно, значит, право на его стороне. Может быть, он не хотел отдавать Жарикова под суд, но считал необходимым так наказать его, чтобы тот почувствовал всю тяжесть своего проступка. Но я не знаю, заранее ли он обдумал все это или, когда объявил свой приговор, то всерьез намерен был привести его в исполнение и только в последнюю минуту изменил свое решение. И почему изменил: потому ли что спохватился, подумал о том, что не имеет права, или потому, что не решился — рука не поднялась расстрелять человека, который только что спас ему жизнь?

*****

Вечером 10 августа мы прибыли для получения новой задачи в штаб сводного отряда, расположившийся в живописном поселке Фонтанка, на берегу моря, в одном из новых домов какого-то санатория, потонувшего в громадном саду.
В ожидании приказа сижу в помещении дежурного — в коридоре штаба.
Оперативный дежурный, старший политрук из штаба одесского военного округа, живший до войны в одном со мной доме, не выпускает из рук трубку полевого телефона. То сам передает приказания штаба, то принимает донесения и тут же наносит данные на большую рабочую карту, освещенную двумя потрескивающими и мигающими свечами.
На карте видна конфигурация всего фронта обороны Одессы. С востока, обойдя полк Осипова незащищенным участком у Тилигульского лимана, противнику удалось прорваться к морскому побережью. Но попытка его взять Одессу с хода сорвана. Теперь подковообразная дуга нашей обороны обоими своими концами упирается в море. Она проходит степью, где, кроме кукурузных, просяных, подсолнечниковых полей да прилиманских балок, нет никаких естественных средств маскировки. Без больших фортификационных работ оборона тут долго не продержится. Успеют ли наши саперы закончить строительство укреплений?
Впервые за эти дни я вспомнил о своем дневнике. Многое хочется записать, но столько впечатлений, что трудно разобраться в них, привести все в порядок. Беспокоит эшелон с танками Климова и Быковца. Вероятно, он уже прибыл на завод, но остался ли кто-нибудь на заводе, не эвакуировались ли уже все?
Тихо. Хотя все двери и окна занавешены одеялами, слышно, как плещется внизу море.
Мысли путаются, клонит ко сну, я тщетно пытаюсь бороться с ним, но в конце концов с карандашом в руке засыпаю у стола дежурного. Просыпаюсь от шума.
В коридоре полно моряков-командиров, обвешанных оружием. На всех белеют бинтовые повязки. Шаря в темноте под столом в поисках выпавших из рук тетрадки и карандаша, я слышу, как один из моряков докладывает дежурному, что группа краснофлотцев и командиров двух береговых батарей пробилась из-под Очакова. Два дня, не имея прикрытия, они отбивались от немцев, а когда снаряды кончились и соседние батареи умолкли, решили выходить на Одессу. Им пришлось прорываться через очаковское кольцо немцев, а потом через линию фронта у Коблево. Теперь они просят, чтобы их зачислили в морскую пехоту Осипова.
Вот люди! — думаю я. — Вырвались из ада и снова рвутся в огонь. А потом вспоминаю застенчиво-смущенный взгляд Саши, плясавшего в обгоревших брюках сейчас же после единоборства с танком, трогательнопростодушный рассказ Кирюши — в Свердлове он был вторично ранен и ему все-таки пришлось отправиться в госпиталь, — его осиротевшего друга Мокея, которому, уезжая в госпиталь, он велел пуще глаз своих беречь душу экипажа — баян, и думаю уже, что нет на свете более мирных по своему складу людей, чем эти моряки. Кирюша бы вот, наверное, многое дал, чтобы ему сейчас не в атаку ходить, а плоты гонять по Унже. Почему-то встают перед глазами отроги Тяньшаньских гор, ферма совхоза Иклас, вьюжные ночи на скотных базах, и я опять засыпаю. Разбудил дежурный. Он передал мне полученный по телефону приказ. К 4 часам утра мы должны прибыть в район станции Рыгода в распоряжение командира стрелковой дивизии, которая прикрывает Одессу с запада.


ТЕТРАДЬ ШЕСТАЯ

К месту назначения мы подъехали на рассвете. Накануне вечером 3-я пехотная дивизия румын, наступавших вдоль железной дороги Раздельная — Одесса, овладела станцией Карпово. Командующий армией приказал дивизии к 10 часам утра 11 августа восстановить положение. Это должен был сделать полк Сереброза. Ему были приданы наши танки и рота ополченцев.
В железнодорожной посадке, где мы замаскировали свои машины, стояла группа ополченцев, вооруженных неокрашенными винтовками. Среди них были две девушки. Одна из девушек, красивая кареглазая брюнетка, обратилась ко мне:
—Не узнаете, товарищ старший лейтенант? Помните, как вы своими тягачами вытаскивали меня из прорыва?
—Катя!.. Екатерина Ивановна! — поправился я.
—С сегодняшнего дня политрук роты, — добавила она, прикладывая пальцы к пилотке, под которой не вмещалась уложенная венчиком толстая черная коса.
Я познакомился с Катей Волошко осенью 1940 года на заседании бюро Одесского обкома партии, куда меня вызвали в связи с задержкой ремонта артиллерийских тягачей. Следующим вопросом обсуждался подъем зяби в колхозах Пригородного района. Я задержался, заглядевшись на докладчицу — девушку-агронома. Она говорила очень торопливо, захлебываясь от волнения, путала цифры и, заглядывая в бумажку, дрожавшую у нее в руке, долго искала их. Так не похожа была эта девушка на встречавшихся мне раньше женщин-агрономов, которым ничего не стоило вогнать в краску самого толстокожего бригадира. Я смотрел на нее, любовался и думал: Наверное, только что окончила институт. И чего такая пошла по сельскому хозяйству! Не для нее это дело!
Мы вместе вышли тогда из обкома. Она была очень расстроена, боялась, что колхозы не сумеют выполнить план пахоты в установленный обкомом срок. Мне жалко стало ее, захотелось помочь. Мои артиллерийские тягачи должны были проходить испытание после заводского ремонта — пусть поработают в поле вместо того, чтобы делать бесполезные пробеги по дорогам. Катя с благодарностью посмотрела на меня, когда я предложил ей это, и молча пожала мне руку.
Со следующего дня артиллерийские тягачи уже таскали по колхозному полю тракторные плуги. Мы часто встречались с Катей в поле. Она подъезжала к нам на высокой двуколке. В бригадном стане, у костра она рассказывала мне о своей селекционной работе и яровизации, о новом сорте виноградных лоз мускат осхи, которым она мечтала обновить все колхозные виноградники, смеялась:
—Пожалуйста, не думайте, что я не могу заставить людей делать то, что надо. Вот заставлю все перепахивать, и будете у меня перепахивать, как миленький.
Я верил, что она может заставить.
То, что она стала бойцом, огорчило меня. На войне приятно знать, что в тылу есть такие девушки и мы их защищаем. Зачем взяли ее в ополчение! — подумал я. Мне обидно стало: Неужели мы не в состоянии защитить своих девушек?
—Вы что не верите, что это я? — спросила она, засмеявшись.
—Не то что не верю, а не хочется верить, Катя,— сказал я. — Занимались бы в тылу своим делом, выращивали бы мускат осхи, а на войне уж как-нибудь обошлись бы и без вас.
— Не обойдетесь! — Катя грустно мотнула головой. — Имею основание, дорогой товарищ, бояться за свое опытное поле.
Мы расположились на земле возле моего танка. Я спросил Катю, не страшно ли ей перед атакой, ведь бой это совсем не то, что молотьба на колхозном току. Ее смоляные, сомкнувшиеся вдруг у переносья брови и обиженно опустившиеся краешки маленьких, полных губ дали мне понять, что на этот вопрос Кате не легко ответить и она почему-то считает его неделикатным. Мне показалось, что глаза ее готовы заблестеть слезой, и я уже хотел замять свой вопрос, но тут вмешалась в разговор другая девушка с санитарной сумкой. Она бойко затараторила:
—Удивительный вопрос! Конечно, страшно. И мне страшно, а ведь я только медсестра, могу позади трусить, все равно стрелять не разрешается — нарушение международной конвенции.
—Нет, я трусиха, — вдруг решительно сказала Катя. — Отчаянная трусиха. Хочется еще пожить, очень хочется.
—О товарищи, как хочется-то! — воскликнула медсестра. Она вскинула руки, всплеснула своими пухлыми ладошками, сплела пальцы, забросила руки за голову, обхватила затылок и стала раскачиваться, сидя на поджатых под себя ногах: — Ох, как хочется! Подумать только, что может быть в жизни!.. Знаете, я боюсь за себя: а вдруг не выдержу, выстрелю в какого-нибудь поганого фрица — нарушу международную конвенцию... Кате вот хорошо, у нее твердый характер, как винтик закручен.
Я подумал: какой бы ни был твердый характер, а все-таки женщина, и испугался за Катю. Мне страшно стало не того, что ее могут убить, а того, что за ней начнут ухаживать, что она может огрубеть, так стало страшно, как будто она была моей невестой.
—И у крепежного винтика может сорваться резьба, — сказал я.
Мне кажется, что Катя поняла, о чем я подумал.
—Вы что-то недоговариваете, — сказала она, положив мне на плечо руку и лукаво заглядывая в глаза.
—Ерунда на ум взбрела, — сознался я.
—Случается,'—улыбнулась она. — Помните, как мы с вами у будки трактористов пекли картофель?
—Помню, — смущенно засмеялся я.
—Тогда у вас тоже взбрела на ум ерунда,— серьезно сказала она.
К нам подошел молодой ополченец, тоже знакомый— токарь с Пролетарки, студент вечернего отделения индустриального института.
Я удивился, почему он не с пролетариями. Рота Кати — из Городского батальона ополчения, а все про-летарцы зачислялись в Ильичевский батальон. Он засмеялся и посмотрел на Катю.
—Это наше право добровольцев. — сказала Катя. — Пожениться не успели — на отпуск откладывали, а воевать решили вместе.
—В десятилетке на одной парте сидели, а как вышли из школы, никак не могу угнаться за ней, — заговорил парень, присаживаясь к нам. — После десятилетки она — в институт, а я на завод. Она — агроном, а я еще студент. Она — член партии, а я еще комсомолец. И тут, в ополчении, она уже политрук, а я рядовой. Что же это такое, товарищи, какое же это равноправие? Неужели мне всю жизнь придется тянуться за ней! — Он сорвал с головы пилотку, хлопнул ею по земле и в наигранном отчаянии стал ерошить свои волосы.
Катя сидела, скрестив ноги, откинувшись на локти, и улыбалась. Я смотрел на Катю и на ее жениха, и мне казалось, что я так же счастлив, как и они, хотя моя невеста где-то далеко-далеко и я не могу ей даже написать — не знаю адреса.
Высокий узкоплечий ополченец разглядывал какие-то вырезки из газет или журналов, показывал их Миките, сидевшему на своей башне, и спрашивал:
—А этот?
Микита называл марку танка.
—А вот такого, как ваш, мы не видели ни на одном рисунке. Мы, бы его за немецкий приняли, — сказал ополченец.
—И уничтожили бы, свой своего не познаша, — добавил другой ополченец. — Как, товарищ танкист, эта бомба взорвет танк? — спросил он, показывая гранату РГД.
Оба ополченца стояли ко мне спиной, но я сразу узнал их по голосам.
—Батеньки мои, еще один мой ученик! —воскликнул Семен Яковлевич, прежде чем я успел поздороваться с ним.
Золотое пенснэ его слетело и повисло на шнурочка, затянутом за ухо и приколотом к воротнику гимнастерки.
—Как же это так: провожал вас в Ильичевском батальоне, а вы оказались в Городском? — спросил я Семена Яковлевича.
—Ничего не поделаешь, батенька, — перетащили. Тут большинство моих учеников. Пришлось подчиниться. Перед командованием ходатайствовали. Вот как! — хвастался старик, водружая пенснэ на нос.
Второй, молодой ополченец, со знаками различия лейтенанта, тот, кто разглядывал вырезки с рисунками танков, тоже был преподавателем Индустриального института, бывший комсомольский работник — Юрий Бойко. Он не сразу узнал меня.
—Я ваш студент — вечерник, помните — военный с двумя кубиками, — сказал я и напомнил, как бывало после лекций он усаживался в коляску моего мотоцикла и эта антилопа, облепленная студентами, неслась по Чкаловской на Пушкинскую, а вся милиция свистела вслед.
-Правильно! Помню. Это бывало и называлось проехаться со сеистом, — засмеялся он, пожимая мне руку, и сейчас же стал жаловаться, что еще не видел немецких танков даже на рисунках, что ему удалось добыть с большим трудом только рисунки советских танков и то, оказывается, вот не всех.
—Как же мы будем различать? — недоумевал он.
—Я же говорю, что мы по ошибке можем подбить свой танк, — вторил ему Семен Яковлевич.
У меня чуть слезы не выступили на глазах. Вот люди! Ничто их не беспокоит, только одно— смогут ли они различить немецкий танк от советского. Как мне было сказать этим людям, что под Одессой, кроме наших БТ-7, советских танков пока больше нет и, следовательно, беспокоиться им нечего.
Полковник Серебров вызвал меня к себе на высоту за селом, в окопчик, из которого он поглядывал в бинокль на станцию Карпово. Я получил последнее приказание на атаку этой станции, но не успел выйти из окопа, как противник начал артподготовку. Сухая пыль и дым заволокли наш передний край. Полковник отменил свое приказание, велел мне отражать атаку огнем с места, из железнодорожной посадки. Этот старый солдат с сединой на висках, участвующий уже в третьей войне, чему-то радовался, хотя выражение лица его было жестковатое. Он беспокойно двигался среди своих сидевших в окопе штабных командиров, часто высовывался из-за козырька окопа, поглядывал в бинокль, довольно потирал руки и все приговаривал, растягивая слова: Будут рябчики, Накроем рябчиков. Эти же слова он с наслаждением выкрикнул несколько раз в телефонную трубку, разговаривая с кем-то из артиллеристов.
То, что противник упредил нас в атаке, нисколько не поколебало его уверенности в предстоящем успехе, которым полк, почти равный по численности одной приданной ему роте ополченцев, должен был загладить вчерашнюю неудачу. Обошлись бы и без этих генеральских резервов,— сказал он с усмешкой, когда мимо окопчика проскочили вперед к посадке два бронированных тягача Т-20. Эти тягачи противотанковой артиллерии, использовавшиеся в дивизионном разведбате как танкетки, действительно, производили жалкое впечатление. Автомобильные моторы их завывали на высокой ноте, как бы жалуясь на перегрузку.
Обеспокоенный артиллерийским шквалом, внезапно обрушившимся на нас в последний момент подготовки к атаке, я не разделял возбужденно-радостного настроения полковника. Невыносимо было сидеть в окопе, не видя своих танков, стоявших в четырехстах метрах впереди. Я все время с тревогой думал, успею ли после прекращения артогня добежать до них, приготовиться к отражению атаки самому и поставить задачу своим экипажам.
Когда вражеский огонь внезапно оборвался, я помчался по полю во весь дух. Возле моего танка стоял сухощавый старший лейтенант в окантованной танкистской пилотке, с огромным чубом, сразу мне напомнившим Кривулю, о судьбе которого я все еще не имею никаких вестей. Этот старший лейтенант прямо-таки вцепился в меня и, захлебываясь, стал говорить, что он командир роты танков дивизионного разведбата, но танков у него уже нет, приходится воевать со своей ротой в пешем строю, а сейчас рота в резерве и комбат разрешил ему итти в бой на тягаче Т-20, но он увидел наши танки и не утерпел, прибежал вот, надеясь, что ему посочувствуют.
—Дай отвести душу на настоящем танке, посади хоть башнером! — упрашивал он.
В глазах этого старшего лейтенанта была такая мольба, он смотрел на меня так заискивающе-вопросительно: Неужели не посочувствуешь безмашинному?, что нельзя было не посочувствовать. Я вспомнил, что старшина Филоненко просил заменить ему струсившего в одном бою башнера, и крикнул Филоненко, чтобы он взял старшего лейтенанта в свой экипаж, заменив им башнера.
Старший лейтенант мигом вскочил на танк Филоненко и с него уже прокричал вне себя от радости:
—Спасибо, брат, за сочувствие, спасибо!
Метрах в восьмистах от нас с земли поднялась небольшая группка людей. Вправо и влево от этой группки, жестикулируя кому-то невидимому, бежало несколько человек, и по направлению их бега с земли поднимались все новые фигурки. Сначала как-то не верилось, что это румыны поднимаются в атаку. Казалось, рыбаки развертывают вдали огромный невод.
Мы первый раз встречаемся с румынами. Противник для нас новый, и это ощущение новизны возбуждает, заглушает все другие ощущения. Все мы смотрим вперед с таким любопытством, как будто там происходит что-то исключительно занимательное. Никто не оглядывается ни на свист, ни на разрывы мин.
Шестьсот... пятьсот... четыреста метров,— мысленно отсчитываю я дистанцию между нами и румынами. Они наступают тремя цепями, каждая длиной почти в километр. Цепи то изгибаются, то выравниваются. Теперь они напоминают уже не невод, а змей, которые сейчас вот вытянутся во всю длину и бросятся на нас с боку. Но эти змеи нас пока совсем не пугают. Уж слишком картинна атака! — думаю я.

—Очумели! Ишь за километр поднялись, хватили горячего и бегут к нам за закуской! — подытоживает свои наблюдения Микита.
Он с чувством плюет на левую ладонь, правой гулко прихлопывает ее, что у него означает: вопрос решен, все ясно.
—Эх! — презрительно восклицает он, нехотя опускается в башню, лязгает там затворами пулемета и пушки, а потом равнодушнейшим голосом спрашивает механика:
—Ну як, Ванюша, первое впечатление?
—Не мешай, башнер, я еще не разобрался, — отвечает Ванюша.
—Сейчас мы поможем разобраться нашему механику,— говорит Микита и докладывает мне: — Товарищ командир, закуска готова.
Мне понятно, что фашисткое командование рассчитывает, конечно, не столько на хмельное, которым, несомненно, напоило своих солдат, сколько на то, что перед ними очень слабый противник. Они, конечно, знают, что полк Сереброва вчера понес большие потери, но они не знают, что в посадке стоят наши танки, иначе не решились бы на эту атаку — ведь и по их уставу бросок в штыки делается только с двухсотметровой дистанции от противника. Эта мысль меня веселит, и я так же возбужденно, радостно, как полковник, машинально повторяю про себя его слова: накроем рябчиков.
Запихает и редкий минометный обстрел наших тылов. Замершие, приникшие к земле ополченцы начинают беспокойно шевелиться и на северной опушке посадки, возле наших танков и вправо, по полю перед селом. То один, то другой подйимает голову над бугорком земли, притрушенной пшеницей из копен, и сейчас же, как подстреленный, дернет головой в сторону окопчика командира роты, который не сводит глаз с угла посадки, где окоп комбата.
Окоп Кати прямо перед моим танком. Она сжалась в комок, не шевелится, смотрит вперед, в одной руке у нее неловко прижатый к боку наган, а в другой, немного вытянутой на бруствер, — пилотка, должно быть, сбитая с головы воздушной волной. Катя вся запорошена землей, выброшенной разорвавшейся рядом миной.
Мне кажется, что она замерла в ужасе перед этими быстро надвигающимися на нас цепями вражеских солдат.
Волна атакующих растет. Солдаты бегут молча. Видно уже сверкание широких ножевых штыков. Я чувствую на себе взоры всех командиров машин, выглядывающих из своих люков. Они ждут команды, но я не могу ее дать, не получив сигнала от комбата. И меня вдруг охватывает волнение. Наша артиллерия все еще бьет где-то далеко левее, за железной дорогой. Я не понимаю, почему она не переносит огонь, почему комбат все еще не дает сигнала. Мне кажется, что дистанция между нами и противником начинает сокращаться с неестественной быстротой. Как попавшего в водоворот, меня тянет вниз, в башню, к Миките, молчаливо застывшему в ожидании команды у раскрытого затвора пушки.
Наконец-то, в уши веселой музыкой ударил грохот разрывов наших снарядов. Я увидел столбы земли, вставшие перед цепями атакующих, и почти одновременно услышал снизу голос сразу ожившего Микиты:
—Наконец-то, оркестр дал встречный марш!
Только вошли мы с ним в бешеный ритм слаженной боевой работы, когда сливаешься в одно целое со всеми приборами, механизмами и когда все движения твои и мысли приобретают какую-то независящую от тебя механическую быстроту, как вдруг в стекле прицела странным видением мелькнула Катя.
Голова ее была откинута назад, упавшая на спину коса моталась, пилотка зажата в руке. Катя бежала навстречу запнувшемуся, смешавшемуся под нашим огнем противнику. Мгновение она бежала одна, а потом ее захлестнула волна ополченцев.
Стрелять из посадки нам больше нельзя было: ополченцы настигали повернувших назад, потерявших боевой порядок румынских солдат. Наша артиллерия перенесла уже огонь на огороды и сады станции. По моей команде Ванюша рванул на третьей передаче с места. За мной помчались и все машины с предельным углом снижения пушек — к самому носу.
За бортом моей машины оставались бегущие вперед ополченцы и кучки румын, которые стояли с поднятыми руками. Я хотел догнать переднюю группу ополченцев, в центре которой бежала Катя, чтобы, заскочив вперед, прикрыть эту группу корпусом машины.
Вправо, на кукурузном поле, четыре наших танка молниями носились, рассекая зеленый массив вдоль и поперек, оставляя за собой просеки. Башни играли вкруговую, сыпя во все стороны огонь. От этой красивой атаки мое внимание отвлекла пушка, выкаченная румынами к полотну железной дороги. Когда я взял ее на прицел, в поле моего зрения попал стоявший на путях эшелон открытых платформ с подбитыми танками разных марок. Этот эшелон на несколько мгновений выключил меня из боя.
—Ремфонд! Ремфонд! — закричал я, вне себя от радости.
На каждой платформе было написано мелом: Киев, но я мысленно видел уже эти платформы в Одессе, на Пролетарке.
Уже третий эшелон с ремфондом находим мы под Одессой. Только бы вытянуть его отсюда, дотащить до города! — Все-мои мысли были поглощены этим. В голове роились планы организации большого ремонтновосстановительного производства танков. Теперь у нас будет не взвод, не рота, а целый батальон танков, — думал я.
Мы догнали ополченцев уже на северной окраине станции, в вишневых садиках, от которых начинается ровная, словно выкрашенная охрой степь, перерезанная зеленым массивом кукурузы. Далеко в степи, вдоль полотна железной дороги бежали маленькие группки румын. После нескольких снарядов, посланных им вдогонку, и пулеметных очередей они волчком перекатились через насыпь.

Рота занимала оборону. По топкой земле сада ополченцы взвода Юрия Бойко катили захваченные у румын противотанковые пушки. Одни тянули их за станины, а другие подталкивали, семеня позади, спотыкаясь друг о друга, помогая передним не столько руками и плечами, сколько криком.
В кучке ополченцев, Облепивших одно орудие, я узнал по пенснэ со шнурочком нашего математика. Он вынырнул возле моего танка из-под листвы низкокоонного вишневого деревца и, отталкивая кого-то, пытался ухватиться за щит пушки.
У саманного сарайчика, крытого красной черепицей, прислонившись спиной к стене, сидела Катя. Возле нее была медсестра. Выскочив из машины, я побежал к ним, думая, что Катя ранена. Она смотрела на прямо бившее ей в лицо солнце, полузакрыв глаза и тяжело, прерывисто дышала.
—Кажется, я потеряла пилотку, — сказала она вдруг, дотрагиваясь рукой до головы.
Подбежал запыхавшийся, весь мокрый от пота командир роты.
—Что с тобой, доченька? — спросил он.
—Загнала себя. Не по силам хватила. Два километра без передышки! — доложила медсестра.
В полдень, когда у противника наступило обеденное затишье, тут же, в большом саду, происходило ротное партийное собрание. Я попал на него уже к концу, вернувшись со станции, где осматривал эшелон с подбитыми танками. Еще издали я услышал в саду дружные аплодисменты и возгласы:
—Молодец, Катюша!
—Спасибо, дочка, за пример!
—К ордену представить! К награде!
Потом шум сразу затих, как по команде Отставить.
Ополченцы сидели под деревьями сплошной многоголовой массой, терявшейся в глубине сада. Лицом к собранию, на корме моего танка, укрывшегося за сарайчиком, стояли Катя и еще несколько человек.
Это была уже совсем не та Катя, которую я видел час назад, и не та, какой она была перед атакой. Постукивая костяшками пальцев по башне танка, она говорила с жесткой усмешкой:
—Во-первых, я не Катюша и не дочка, а товарищ политрук. Во-вторых, мое поведение собрание не полномочно обсуждать, а в-третьих, я ничего особенного не сделала. Я сделала то же, что и все, что сделал каждый из вас. О наградах же сейчас, когда мы каждый день километр за километром отдаем свою землю врагу, стыдно говорить, товарищи...
В глубине сада раздались выкрики:
—Правильно, Катюша!
—Правильно, доченька!
—Поддерживайте, Екатерина Ивановна, дисциплину! Не зря мы вас выдвинули в политруки!
Катя весело рассмеялась, потом крикнула:
—Товарищи, давайте-ка поближе к танку, а то задние, кажется, ничего не слышат. Ну-ну, давайте-ка быстрее! — и она показала рукой, куда должны придвинуться передние.
Когда все потеснились, расселись вокруг танка, Катя сказала:
—Товарищи, я хочу сделать маленькое заключение. Мы уже говорили о том, что первое боевое испытание наша рота народного ополчения выдержала с честью. Тут некоторые товарищи откровенно сознавались, что сначала им было страшно. Я тоже сначала задрожала, сердце куда-то ушло. Но все равно, бойся или не бойся, дрожи или не дрожи, а приказ выполнять надо. В общем мне кажется, что все боялись, но все старались пересилить страх и пересилили, и я тоже... Знаете, что я подумала, когда на нас шли фашисты? — спросила Катя помолчав. — Я подумала, что вот меня сейчас фашисты проколют штыком, перешагнут через меня и нахально пойдут дальше по нашей земле. Вот это самое страшное было. Когда же я бежала вперед, мне уже не так страшно было... На войне тоже, как на работе, хочется увидеть результаты...
После собрания я сказал Кате, что слушал ее, как солдат солдата.
Катя махнула рурой:
—Ну, какой я солдат!

*****

Старший лейтенант из разведбата, которому я разрешил отвести душу на танке, упросил Филоненко уступить ему свое место у пушки и в бою командовал машиной. Машина вернулась с пробитой башней.
—Старший лейтенант Юдин, а зовут Николаем, — сказал он, выскочив из башни и порывисто кинувшись ко мне.
Если бы не окровавленная повязка на голове, нельзя было бы предположить, что он ранен: его лицо сияло счастьем.
—С опозданием представляетесь, — усмехнулся я.
—Поверьте, душа над землей- носилась, — сказал он и схватил меня за руку, стал ее трясти. — Думал, так и придется заглушить свой мотор в окопе, — говорил он, показывая на свою грудь. — Тоска напала... а главное, никаких надежд на нашем фронте: даже следов гусениц нигде не видно. И вдруг, смотрю, летят мои дорогие, летят бэтушки, нашел таки...
—Это же не машина, товарищ медик, а летающий дракон! — спустя минуту восторженно уверял он перебинтовывающую его медсестру. И вдруг, вырвав из рук медсестры моток бинта, он опять рванулся ко мне:
—Как же быть? Неужели возвращаться в пехоту? Что делать? Посоветуй, брат! Согласен на все условия, лишь бы быть в машине.
Я ответил, что прежде всего ему нужно в госпиталь, а оттуда пусть зайдет на завод — буду просить, чтобы его перевели к нам.
—Больше мне ничего не надо, — заявил он на прощанье,

*****

Командный пункт полковника помещается в домике, пропитанном запахом щебреца и степной полыни, пучками которых обильно украшены стены и углы горницы.
Хозяйка дома, молодая женщина, жена фронтовика, со вчерашнего дня, когда начался бой за станцию, укрывалась с двумя маленькими детьми в своем овощном погребце. Дом ее разграблен гитлеровцами.
Трудно представить, как эта семья переживет зиму, кто ей поможет, если нам все-таки придется оставить Карпово. Но хозяйка, видимо, убеждена, что теперь мы уже не уйдем отсюда. Она весело бегает по двору, приводит в порядок свое разгромленное хозяйство.
Связисты уже наладили связь с батальоном и соседями на флангах. Соседи информировали, что благодаря успеху нашей контратаки им удалось восстановить положение справа от нас в Большом Фестерово и слева в Секретаревке и что они опять закрепились на старых позициях. Теперь мне понятно, почему долго не было заградительного артиллерийского огня перед нашим передним краем: артполк помогал соседям, где противник первоначально имел успех.
Полковник, оказывается, наблюдая в бинокль контратаку ополченцев, видел, что Катя первой поднялась на встречу врагу. Он до сих пор не может успокоиться. Стоит, склонившись над картой, разложенной на столе, и вдруг, вздрогнув плечами, ежится, как на морозе, потом оборачивается к нам и, опираясь одной рукой на карту, а другой прикрывая глаза, говорит:
—Это же жуть что такое!
Он не может забыть, как волновался, когда румыны шли в атаку, а артполк не мог дать огня. Наконец, первый залп. Но он не успел вздохнуть от облегчения — воздух комком застрял в горле: полковник увидел, как от посадки, навстречу румынам, под наш артогонь, бежала Катя.
—Я совершенно автоматически, не отдавая себе отчета, скомандовал прекратить огонь. Чуть было сам не выскочил из окопа, — сказал полковник.
Я стал рассказывать о Кате, о своем разговоре с ней, о партийном собрании.
Больше всего ему понравились слова Кати о том, что на войне, как на работе, хочется увидеть результаты.
—Как это верно! — говорил он, быстро шагая по комнате. — Вот именно потому и страшно умереть в отступлении. Мне кажется, что когда мы начнем наступать, страх смерти совершенно пропадет у наших людей.
Один из штабных командиров подвел меня к открытому окну, выходившему во двор, и спросил:
-Это ваш танкист разговаривает с хозяйкой? — Ну и парень! Вчера целый день пытался под обстрелом пробраться на станцию с паровозом, чтобы вытащить застрявший тут эшелон с подбитыми танками.
Глянув в окно, я сейчас же выскочил на двор. Когда встречаешь людей, с которыми расстался где-то далеко, особенно чувствуешь, как тесен стал наш одесский плацдарм, как сжалась линия фронта. Теперь все дороги ведут в Одессу.
Это был сержант Зубов, с танка которого меня с Костяхиным сдуло как ветром в тот памятный бой, когда загорелась машина Кривули.
Схватив Зубова за руку, я потащил его в садик, к своему танку. Надо было спасаться от артогня, внезапно накрывшего наш двор.
Сидя с ним в башне, я закидал его вопросами. О Кривуле и Никитине он ничего нового не мог мне сказать — знает только, что они отправлены в госпиталь в тяжелом состоянии. О своей истории он рассказал коротко. Машина была подбита где-то под Котовском, там полк потерял много танков. Инженер полка, погрузив разбитые машины в эшелон, сказал Зубову, что доставка этого эшелона на завод лежит на его совести. Маршрут был дан на Киев. Но эшелон оказался под Одессой, потому что в киевском направлении враг перерезал дорогу. В Карпово немецкая авиация разбомбила паровоз. На другой день противник занял станцию. Чтобы не уходить далеко от своего эшелона, Зубов стал воевать в рядах пехоты. Он надеялся, что пехотинцы отобьют Карпово. Вместе с ними он участвовал в контратаке и вместе вернулся на станцию.
О контратаке Зубов не упомянул, он просто сказал: