Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Игра в любовь и смерть. Великолепная маркиза

Дата публикации: 12.11.2012
Тип: Текстовые документы RTF
Размер: 673 Кбайт
Идентификатор документа: -16300671_134282255
Файлы этого типа можно открыть с помощью программы:
1. Microsoft Word из пакета Microsoft Office
2. Wordpad - входит в состав практически любой Windows
Для скачивания файла Вам необходимо подтвердить, что Вы не робот

Предпросмотр документа
Жюльетта Бенцони: «Великолепная маркиза»

Жюльетта Бенцони
Великолепная маркиза

Игры в любовь и смерть – 1

OCR Валерия, Вычитка LitPortal
«Великолепная маркиза»: Эксмо-Пресс; Москва; 2000
ISBN 5-04-005411-4 Аннотация Могла ли предстаешь шестнадцатилетняя Анна-Лаура де Лодрен, выходя замуж за маркиза де Понталека, самого красивого из придворных короля Людовика XVI, какие жестокие испытания приготовила ей судьба? Если бы в день свадьбы в часовне Версаля ее спросили, какой она представляет свою жизнь, девушка ответила бы: «Счастливой!» Но маркиз де Понталек не принес ей счастья, он по-своему распорядился судьбой своей юной супруги. Анна-Лаура осталась одна перед лицом невзгод, выпавших на ее долю. Помощь друга и новая любовь не только удержали ее на краю пропасти, но и возродили к новой жизни, полной опасностей и захватывающих приключений. Жюльетта Бенцони Великолепная маркиза Кристине де Бартийя с нежностью… Часть I УРАГАН Глава 1 ЗАМОК В БРОСЕЛЬЯНДЕ Когда карета въехала в лес, небо на востоке уже начало светлеть. Откинув голову на подушки, Анна-Лаура де Понталек гнала от себя тревожные мысли, разглядывая величественные многовековые деревья, которые она так любила. Она так надеялась остаться в Комере! Хотя бы до того времени, когда кончится смута. И вот теперь ее убежища больше не существовало! Стекло было опущено, и в карету проникали запахи леса. Глаза молодой женщины увлажнились. Ей тяжело было уезжать из этих мест, тяжело возвращаться в Париж. На мгновение ей пришла в голову мысль отправиться в Сен-Мало к матери. Но как ее там примут? Никто не мог предугадать настроение Марии де Лодрен. Если мать в гневе, то Анна-Лаура этого просто не вынесет. Так стоит ли ехать к ней? Анна-Лаура подумала о муже, и ей остро захотелось его увидеть. В конце концов, и он родом тоже из этих мест, которые они оба так любили. Да, он жесток, но Жосс — сильный человек. Возможно, он и не питал теперь пылкой любви к своей жене, но все-таки оставался ее мужем. Маркиз не хотел, делить с ней наслаждения прежней жизни, но, может быть, супруг разделит с ней тяготы и волнения жизни новой? Возможно, грядущие испытания их сблизят? Анна-Лаура закрыла глаза, чтобы насладиться этой приносящей утешение мечтой, как вдруг карета замедлила ход и остановилась. Молодая женщина открыла глаза, выглянула в окно и увидела, что они все еще не выехали из леса. — Что случилось? — поинтересовалась она. Жуан спустился с козел и подошел к дверце. — Благодарение богу, все в порядке. Я лишь хотел поговорить с госпожой маркизой здесь, где нас никто не может услышать. Это место мне показалось подходящим. — Поговорить? Но о чем? — Госпожа обо всем узнает, если соблаговолит выйти из кареты и пройти со мной вон к тому поваленному дереву. Это нелегкий разговор. Если госпожа маркиза пойдет со мной, это облегчит мне задачу. Речь идет об очень серьезных вещах. — Вот как! Анна-Лаура колебалась лишь мгновение. Упряжка остановилась на небольшой поляне, где бил родник. Место было очаровательным. Невидимые в густой листве, пели птицы, а заря окрасила все вокруг нежными красками. — Хорошо, я согласна. В конце концов, мы не настолько торопимся… Жуан открыл дверцу и протянул руку молодой женщине, он подвел ее к заросшему мхом стволу и помог ей сесть, убедившись прежде, что она не испачкает платье. Оба молчали, и тишину нарушали лишь звуки леса. Маркиза де Понталек впервые внимательно рассмотрела слугу своего мужа, хотя знала его уже давно. До отъезда из Парижа он был для нее лишь тенью мужа. Жоэль Жуан приходился Жоссу молочным братом и следовал за ним всюду. Сначала он был слугой, потом стал кем-то вроде секретаря, а теперь стал доверенным лицом маркиза. Жуан очень редко появлялся на улице Бельшас, и Анна-Лаура никогда не обращала внимания на безмолвную фигуру, сопровождавшую маркиза. И только теперь на этой поляне она увидела, что Жоэль Жуан — мужчина высокого роста и благородного вида, что у него умное лицо с выразительными чертами, крупным носом и серыми серьезными глазами под густыми бровями. Понимая, что его разглядывают, Жуан стоял, выпрямившись, перед Анной-Лаурой, держа шляпу в руке, не смущаясь, но и без вызова. Жоэль просто ждал, пока маркиза заговорит первой. — Итак, — проговорила Анна-Лаура, — я вас слушаю. Что вы хотите мне сказать? — Могу ли задать вам вопрос… Вернее, два вопроса? — Задавайте! — Куда мы едем? И зачем? — Ну, разумеется, мы едем в Париж. — Тогда я повторю свой второй вопрос — зачем мы туда едем? Почему госпожа маркиза желает вернуться в этот город, где ее ждут опасности? Госпожа маркиза, возможно, не заметила, но в стране началась революция. От королевской власти остались одни воспоминания, церкви опустели, монастыри закрываются. И очень скоро на смену благородным людям, желавшим дать народу свободу и счастье, придут отбросы с самого дна общества. Мерзавцы без чести и совести надеются разжиться чужим добром, они съезжаются в столицу со всей страны. Париж бурлит и скоро взорвется. Раз уж вам удалось выбраться, так не возвращайтесь же туда! Маркиза де Понталек даже не пыталась скрыть своего удивления: — Откуда у вас такие сведения? — Отовсюду. Я смотрю, я слушаю, я читаю газеты, я прислушиваюсь к пересудам на улицах и иногда захожу в харчевни. Дворянство ожидает неминуемая катастрофа… И я осмеливаюсь умолять госпожу маркизу остаться в Бретани. — Неужели вы считаете, что в Бретани безопаснее? Вы же сами все видели. И куда, по-вашему, мне ехать, если в Комере нельзя жить? В Понталек? Допустим, его еще не сожгли, но я не люблю этот замок. С ним связано слишком много ужасных легенд, так что революционеры вряд ли упустят возможность сровнять его с землей… — Тогда, может быть, Ля-Лодренэ? Или еще лучше в Сен-Мало, там госпожа маркиза будет рядом со своей матерью. — В Ля-Лодренэ давно уже никто не живет, моя мать редко там бывала. Что же касается Сен-Мало, то мать не будет мне рада. Она без колебаний отправит меня к моему супругу, и будет права. Благодарю вас, Жуан, за заботу о моем благополучии, но мое место рядом с вашим хозяином. Тем более, если нас ожидают трудные времена. Мне кажется, я ответила на ваши вопросы, и теперь мы можем отправляться в путь. Анна-Лаура встала и отряхнула юбки, но Жуан преградил ей дорогу. — Я еще не все сказал! — властно заявил он, несказанно удивив молодую женщину. — Было бы безумием вернуться к маркизу, неужели вы сами не понимаете этого?! Гнев сменил удивление и любопытство на лице маркизы: — Вам следовало бы питать больше уважения к вашему хозяину! И ко мне тоже! Вы осмелились непочтительно говорить о маркизе, я больше не желаю вас слушать. Едем! — Нет. То, что я должен вам сказать, слишком серьезно. Вы должны выслушать меня до конца! Я прошу госпожу… Я прошу у вас прощения, — поправился Жуан, оставляя манеру слуги обращаться к хозяйке в третьем лице, — но кто-то же должен открыть вам глаза. И кто сделает это лучше меня, когда именно я знаю Жосса де Понталека лучше других. И именно поэтому я больше не питаю к нему уважения. Мы с ним ровесники, мы вместе воспитывались, а когда нам приходилось драться, я всегда одерживал верх. Я справлюсь с ним и сегодня… — Это говорит лишь о том, что вы сильнее, и ни о чем больше, — презрительно парировала Анна-Лаура. — Если бы он изменился с возрастом! — Жуан, казалось, не слышал ее слов. — Жосс и раньше был жестоким, чванливым, амбициозным эгоистом, но я был уверен, что это человек чести. Увы, я ошибался и убедился в этом, когда он приказал мне сопровождать вас. — Это какая-то бессмыслица. Мой супруг хотел, чтобы я не подвергалась никакому риску во время поездки, поэтому и отправил вас со мной. Он доверяет вам. И как я теперь понимаю, совершенно напрасно! — Да, маркиз напрасно доверял мне, и вы должны этому только радоваться. Он считает меня лишь орудием для выполнения его приказов. Я согласился сопровождать вас только по одной причине: я не хотел, чтобы он обратился за помощью к кому-либо другому. — А вы, конечно, принадлежите к этой категории?! Верно? — насмешливо поинтересовалась маркиза. — Именно это вы пытаетесь мне объяснить, не так ли? Не потому ли вы обращаетесь ко мне как равный? — Для того, что я должен вам сказать, иное обращение к вам сейчас нелепо. Я прошу вас потерпеть еще немного, хотя мое обращение и оскорбляет ваш слух. Умоляю вас, поверьте мне — вы ни в коем случае не должны возвращаться в Париж! Там вы будете подвергаться опасности каждую секунду, и днем раньше или позже, но смерть обязательно настигнет вас. — Я не боюсь этих ваших революционеров, которые так вас пугают. — О них я и не думаю. Хотя и они представляют опасность. Иногда бывает так удобно прикрыться налетом мятежников, чтобы привести в исполнение коварные планы. Анна-Лаура в изумлении уставилась на Жуана. — Да о чем таком вы говорите? Я ничего не могу понять! Какие планы? Какое прикрытие? — Не заставляйте меня открыть вам всю правду. Лучше примите мое предложение. Вы не хотите ехать к матери, пусть так. Но у меня есть домик возле Канкаля, я унаследовал его от моей матушки. Вы можете спокойно жить там. Вы ни в чем не будете нуждаться… И вы никогда меня не увидите. И потом, если революция застигнет вас там, я укажу вам место, где вы сможете сесть на корабль и отплыть в Джерси. Кто-нибудь… — Господь свидетель, вы просто потеряли рассудок! Как вы осмелились предложить мне отказаться от моего положения, от всего, что меня связывает с родными, от моего имени, и все ради того, чтобы жить в вашем доме? Но зачем?! Последние слова Анна-Лаура произнесла с особым нажимом, чтобы восстановить подобающую своему положению дистанцию. Разумеется, она никогда не подчеркивала свое происхождение перед слугами, но дерзость этого человека вышла за все дозволенные рамки. Неужели он знает, насколько презирает ее Жосс, если осмеливается предлагать свою помощь и поддержку? Но Анне-Лауре не удалось обидеть Жоэля Жуана. — Госпожа маркиза оскорблена, — произнес он с ноткой сожаления. — Дворянская гордость, положение в обществе, семья, пусть от этого всего и нет никакого проку. Вы даже не смогли распознать искреннюю преданность вам. Я вам предлагаю лишь пожить одной, оставив мир, которому больше нечего вам предложить. — А кто вам сказал, что я хочу его оставить? В Париже у меня дом, друзья — пусть их и немного, — муж, в конце концов! Мое место там! — А вы уверены в том, что ваш супруг желает вас снова увидеть? — Сейчас, разумеется, нет, потому что я собиралась пожить в Бретани… — Ни сейчас, ни когда-либо в будущем! Маркиз будет крайне удивлен вашим появлением. И я не думаю, что это удивление будет благосклонным! Возмущенная подтекстом, прозвучавшим в последних словах Жуана, Анна-Лаура хотела было вернуться к карете, но он удержал ее. — Нет, я не сошел с ума. И раз уж вы не желаете внять моему совету, я должен открыть вам всю правду. Так знайте же — согласно приказанию маркиза вы не должны выйти живой из леса Бросельянд! Анну-Лауру словно хлестнули плеткой — она согнулась пополам. Жоэль решил, что она падает, и бросился к ней. — Простите меня, мне пришлось вам это сказать, потому что вы не желали ничего слушать. Очень по-детски молодая женщина спросила дрожащим голосом: — Маркиз приказал вам… убить меня? — Да. — И вы согласились? — Да. Хотя я не собирался выполнять его приказание. Я согласился на все, чтобы он не нанял вместо меня другого, кто не стал бы колебаться ни минуты. Очень медленно Анна-Лаура выпрямилась и отстранилась от Жуана, но только для того, чтобы лучше видеть его лицо. — Что ж, если маркиз приказал вам меня убить, вы должны повиноваться! — Никогда! — И все-таки вам придется. И потом, вы окажете мне услугу, я буду благословлять вас. Видите ли, после смерти моей маленькой Селины я потеряла желание жить. А теперь вы уже нанесли мне смертельный удар. Так довершите же начатое! — Вы хотите умереть? Такая молодая, такая кра… — Убейте меня, и поскорее. Вы даже представить не можете, как я хочу уснуть и никогда больше не просыпаться. — Возможно, это так, но умоляю вас, позвольте мне вас спасти! Я не могу вынести даже мысли о вашей смерти. И если бы мне пришлось вас убить, чтобы уберечь от более страшной участи, потом я немедленно покончил бы с собой! Не требуйте от меня этого! Он упал перед ней на колени и, закрыв лицо руками, повторял: — Только не это! Только не это! Анна-Лаура стояла, не шевелясь, удивленная больше тем, что она видит, чем тем, что она услышала. Наконец она наклонилась и коснулась пальцами склоненной головы. — Но почему? — прошептала маркиза. — Потому что я люблю вас. Всем своим существом, всей душой, так сильно, как только может любить человек, я люблю вас! Есть слова, которые требуют молчания, кто бы ни произносил их. В тишине нашептывал что-то древний лес Бросельянд. Прозвучала трель птицы, пробежал кролик, прожужжало какое-то насекомое, блеснув крылышками в луче солнца, зажегшем струи родника. Словно по волшебству, — а в словах любви все полно волшебством, — сомнения Анны-Лауры рассеялись. Этот человек говорил искренне, любая женщина поняла бы это. — Что ж, вас остается только пожалеть, — мягко сказала она. — Впрочем, как и меня. Жоэль поднял голову и посмотрел ей в глаза: — Так вы все еще любите его? Вопреки тому, о чем я вам рассказал? Анна-Лаура обреченно склонила голову, признаваясь в этом, а потом негромко сказала: — В это трудно поверить. Даже мне. Что же до моего мужа, то вы ясно дали мне понять, что я ему мешаю. Он никогда меня не любил, потому что его сердце принадлежит другой… — Вы знаете об этом? — изумленно спросил Жуан. — Разумеется. Он влюблен в королеву… — В королеву? Определенно, вы плохо знаете вашего супруга. Вернее, вы совсем его не знаете! Нет, Марию-Антуанетту он не любит. Я бы даже сказал, что маркиз ее ненавидит с тех пор, как она предпочла ему этого шведа Ферзена… — Но ведь, несмотря на опасность, он каждый день ездит во дворец. Разве это не доказательство? — Нет. Это всего лишь игра. Он демонстрирует преданность, которой на самом деле не испытывает. Это позволяет ему каждый день наслаждаться теми унижениями, которым подвергают королеву. Ему так нравится наблюдать, как она постепенно спускается со своего трона. Наш маркиз странный человек! — Но ведь вы служили ему, вы были ему преданы… — Это так. Вы правы, что говорите об этом в прошедшем времени. Мое отношение к нему изменилось в день вашей свадьбы, когда я увидел, как он с вами обращается. А теперь мне кажется, что я его ненавижу за то, что он осмелился приказать мне убить вас. И все-таки я благодарен богу, что с этим поручением маркиз обратился именно ко мне. Доверие — отличная штука, — добавил Жуан с горьким смешком. — Он считает, что вы способны на такое! И что же нам теперь делать? Вы меня убьете или мы поедем дальше? Жуан долго с грустью смотрел на молодую женщину. — Я так надеялся, что вы меня поймете. Возможно, настанет день, когда вы узнаете меня лучше… Разумеется, мы едем, но только не в Париж! Умоляю вас, позвольте мне отвезти вас в Сен-Мало! Всего на несколько дней. Это же естественно, если вы поделитесь с матерью постигшим вас горем… — И что я там буду делать эти несколько дней? — Всего пять-шесть дней, я вам обещаю! У меня будет время съездить в Париж, свести счеты с маркизом и вернуться за вами, чтобы увезти вас туда, куда пожелаете, клянусь вам! — Что вы хотите этим сказать — сведете счеты с маркизом? Вы намерены его убить? — Я не убийца. Я намерен вызвать его на дуэль на шпагах или на пистолетах. И я выиграю, потому что я сильнее его и более ловок. В детстве мы часто боролись с ним. — Вы давно уже не дети. Маркиз не станет драться со слугой. Это слово обожгло Жуана как пощечина. — Суть человека — это его душа! Я никогда не был слугой и тем более перестал им быть после того, как ваш муж отдал мне свой последний приказ. Я могу отвезти вас в Париж. Но помните, что меня не будет рядом с вами, чтобы защитить вас. — Вы собираетесь уехать? — Да. После того, что я рассказал вам, я не могу больше оставаться с Жоссом де Понталеком. Говорят, что германские принцы собираются прийти на помощь королю. Франции понадобятся солдаты. Я отправлюсь сражаться за свою страну, и будь что будет. А теперь, прежде чем мы закончим наш разговор, который, без сомнения, будет последним, я прошу вас помнить только одно. Если вам понадобится убежище и вы не будете знать, куда пойти, вспомните о моем домике в Канкале. Он называется «Бутон» и всегда готов вас принять. За домом присматривает моя кузина Нанон Генек. Она живет по соседству. Вам достаточно будет только попросить у нее ключ. Вы не забудете? «Бутон», Нанон Генек. Анна-Лаура кивнула и чуть заметно улыбнулась. Щедрость Жуана тронула ее, но его искреннее признание в любви заставило задуматься о другом. Жуан отчаянно ревновал ее к Жоссу и наверняка сгустил краски, чтобы постараться навсегда удалить ее от мужа. Может быть, Жосс вообще только пошутил, а Жуан воспринял все всерьез? Ее муж был способен и на такое. Он был эгоистом и человеком непостоянным, но это желание убить ее? Он не мог быть настолько жесток… Анна-Лаура медленно двинулась к карете, и Жуан больше не удерживал ее. Он отвязал лошадей, вскочил на козлы и щелкнул кнутом. Упряжка понеслась вперед. С усталым вздохом молодая женщина откинулась на подушки и закрыла глаза. Водоворот воспоминаний захватил ее… Маленький букетик из маргариток и дрока выскользнул из рук Анны-Лауры и исчез в могиле. Каменную плиту поставили на место, пока старый Конан Ле Кальве, за неимением священника, бормотал слова заупокойной молитвы. Слова гулко отдавались в тишине часовни, а Жоэль Жуан мягкими, осторожными движениями, словно он боялся нарушить траурно-торжественную тишину, приводил в порядок часовню, чтобы не осталось никаких следов похорон. Закончив, он загасил фонарь. Темнота показалась абсолютной только на мгновение, но потом летняя ночь, проникавшая сквозь разбитые витражи, осветила обезглавленные статуи, изуродованный герб на скамье хозяина этих мест и следы пожара, остановившегося у самого алтаря. Странно, но огонь не тронул позолоченное дерево. Казалось, людская ярость наткнулась на невидимую стену, и рука господа остановила вандалов, не позволив совершить самое страшное святотатство. В темноте гулко прозвучал голос Жуана: — Когда это случилось? — В праздник святого Эрве будет два месяца, — ответил Конан. — Но это не местные. Из Морона явились перепившиеся парни. Они такое кричали, что я думал — рухнут небеса… Они сожгли господский дом и осквернили часовню. — Их было много? — Даже слишком много! Что могла сделать деревня в десять домов против вооруженной банды? Это точно были не крестьяне. Они спалили два амбара. — И кто их привел? Старик недовольно покачал головой: — Кто же это знает? Этого косоглазого здесь никогда не видели. Здоровый неряшливый рыжий детина, заросший волосами до самых глаз. И я бы сказал, что он очень похож на тебя. Мужчины разговаривали шепотом, чтобы не мешать горю молодой женщины. Но она их и не слушала. Анна-Лаура — мать только что, похороненной малютки — оглядывалась по сторонам с отсутствующим видом, словно все это ее не касалось. На самом деле, несмотря на весь этот кошмар, она испытывала необыкновенное облегчение, оказавшись здесь после путешествия, напоминавшего дурной сон. Да, часовня пострадала, но освященная земля осталась, и молодая женщина думала, что ее маленькая Селина скорее обретет вечный покой здесь, чем в одной из этих ужасных парижских ям, куда ее пришлось бы отнести, потому что в закрытых церквях и опустевших монастырях больше никого не хоронили. Подобная мысль была для Анны-Лауры невыносимой. Здесь, в Комере, ее девочка будет дома около пруда, где, согласно легенде, с незапамятных времен фея Вивиана держит в плену волшебника Мерлина. Даже если осторожность предписывала не делать на камне никакой надписи о том, что здесь покоится Селина де Понталек, умершая на втором году жизни… Направляясь к выходу, Анна-Лаура услышала рыдания старой Барбы Ле Кальве. Именно она помогла Селине появиться на свет, а теперь заливалась слезами, бормоча: — Наш маленький ангел… Анна-Лаура позавидовала ей, потому что сама не могла проронить ни слезинки. Боль иссушающим огнем жгла ее изнутри, но Анне-Лауре удалось проделать весь долгий путь по ставшей неузнаваемой стране с высоко поднятой головой. Она везла с собой старый дорожный сундук, скрывавший маленький гроб. Это была отчаянная авантюра, и свекор Анны-Лауры ее не одобрил: — Это безумие! Вы рискуете быть арестованной в любую минуту, и вам не помогут никакие пропуска. И потом, почему именно Комер? Отчего не похоронить девочку у меня в Понталеке или в Ля-Лодренэ, принадлежащем вашей семье? К удивлению маркиза, застенчивая, молчаливая невестка его не послушалась. Комер принадлежал только Анне-Лауре, доставшись ей по завещанию от крестного-холостяка. Крестного называли сумасшедшим, а местные жители полагали, что он обладает волшебной силой. Ронан де Лодрен оставил ей это убежище фей, маленький замок, бывший некогда частью мощной крепости, от которой остались лишь камни на берегу пруда у леса Бросельянд. Здесь Анна-Лаура еще девочкой провела свои самые лучшие часы в окружении деревьев, воды, загадочных теней, веря в легенды куда больше, чем в Евангелие. Теперь и от замка не осталось ничего, кроме почерневших от копоти стен. В этом же замке родилась и Селина. И именно сюда Анна-Лаура захотела вернуться в свой самый горестный час. Только этой земле она хотела отдать тело своей дочери. Если бы молодая женщина прислушалась к внутреннему голосу, она опустила бы Селину в воды пруда, чтобы та присоединилась к Вивиане, Мерлину и тому рыцарю, который из-за любви к своей королеве был лишен права сражаться за священный Грааль. Но даже здесь, в глухом уголке Бретани, ее никто бы не понял, и такой поступок сочли бы святотатством. Более того, об этом невозможно было говорить и с мужем, Жоссом де Понталеком, который никак не мог понять желания своей жены похоронить малютку в бретонской земле. Но он на удивление быстро сдался и только пожал плечами: — В таком случае Жуан поедет с вами. Я надеюсь, вы не собирались совершить это путешествие в одиночестве? — Признаюсь, я надеялась, что вы поедете со мной. Принято, чтобы отец присутствовал на похоронах своего ребенка. — Вы все решили сами, моя дорогая. А так как я не согласен с вашим решением, то вам и нести ответственность за свои поступки. Скажите спасибо, что я позволяю вам ехать. Но с Жуаном вы будете в большей безопасности. И к тому же, — добавил он после некоторого колебания, — я никогда не любил Комер. Только вы чувствуете себя там как дома. Предлог был просто смехотворным. Истину следовало искать во дворце Тюильри, куда Жосс отправлялся каждый день, чтобы показаться при дворе королевы Марии-Антуанетты. Для него это было куда важнее, чем сопровождать жену в столь тягостном путешествии. Если бы еще речь шла о сыне… Но дочь не стоила того, чтобы маркиз де Понталек хотя бы на один день оторвался от того, что он почитал делом чести. — Я делил с королевой восхитительные часы в Трианоне. И теперь я должен разделить с ней суровые испытания изгнания. Изгнание? Это слово раздражало Анну-Лауру. Неужели пребывание в столице можно считать изгнанием для королевы Франции? Неужели ей легко дышится только в очаровательном и искусственном мире Трианона или в роскоши Версаля? Разумеется, после неудачного бегства и бесславного возвращения из Варенна старый дворец Тюильри стал для королевской семьи практически тюрьмой. И весь Париж был ее тюремщиком. Некогда всевластным монархам запретили оттуда выезжать. Даже переехать в замок Сен-Клу, расположенный совсем рядом с Парижем, им не разрешили. И добрый король Людовик XVI, для которого охота была самым лучшим развлечением, молча страдал без своих лесов. Их ему не хватало намного больше, чем огромного дворца в Версале! Анна-Лаура, редко появлявшаяся при дворе, любила короля, который всегда был очень добр к ней. Но королева ей совсем не нравилась, тем более что в ее присутствии молодая женщина чувствовала себя неловкой деревенщиной. И Жосс не пытался помочь жене. Он демонстрировал невероятную преданность Марии-Антуанетте, относился к своей супруге несколько пренебрежительно и редко одаривал ее своим вниманием. И в самом деле, Анна-Лаура де Лодрен, только недавно вышедшая из монастыря, принадлежавшая к семье состоятельных судовладельцев, очень проигрывала рядом с роскошной Марией-Антуанеттой. Маркиз и женился на Анне-Лауре исключительно ради приданого. Разумеется, Анна-Лаура об этом не подозревала, когда тремя годами раньше отдала свою руку и сердце маркизу в часовне Версаля. Ей только исполнилось шестнадцать, она приехала из Бретани и казалась самой себе счастливейшей из женщин, выходящей замуж за лучшего из мужчин. Потому что Жосс де Понталек, будучи старше своей невесты на десять лет, оставался одним из самых красивых мужчин при дворе, где в красавцах не испытывали недостатка. А его безупречная элегантность принесла ему исключительную известность. Оказавшись в Версале в двенадцать лет, Жосс стал одним из самых непоседливых пажей, а потом появился при первом из изысканных королевских дворов мира и стал своего рода эталоном хорошего вкуса. Он первым, еще до герцога Шартрского, предпочел английское платье, умелый и простой покрой которого выгодно подчеркивал его фигуру, достойную античного героя, и великолепные ноги, при виде которых любой танцовщик из Оперы побледнел бы от зависти. Его рединготы копировали, от манеры завязывать галстук приходили в восторг, а когда маркиз де Понталек снисходил до того, чтобы надеть придворный костюм, никто не мог соперничать с ним в великолепии. Но любая роскошь обходится дорого, тем более что маркиз к тому же любил азартные игры и женщин. Его состояние — по тем временам немалое — растаяло как снег под весенним солнцем, и Жоссу не оставалось ничего другого, как подыскать себе богатую невесту. Обе семьи обсудили этот вопрос, королева соизволила принять в этом участие, и вскоре невесту маркиза привезли из монастыря, где она завершала свое образование. Отец девушки давно умер. Себастьян, старший брат Анны-Лауры, погиб за два года до этого, далеко от дома на одном из пиратских судов в Индийском океане. Так что в семье не осталось близкого родственника-мужчины, чтобы повести Анну-Лауру к алтарю. Она приехала в Париж в сопровождении своей крестной матери, госпожи де Сен-Солан. Мать невесты, Мария де Лодрен, была слишком занята, чтобы терять время в Версале, даже когда речь шла о свадьбе ее дочери. К тому же судьбу девушки решила сама королева. Госпожа де Лодрен была женщиной энергичной и суровой. Она страстно любила мужа и так и не смогла обрести покой после его смерти. Некоторым утешением стало то, что она заняла его место в семейном доме. В Сен-Мало этому никто не удивился. За последние сто лет там уже видели трех женщин — мадам де Босежур Соваж, мадам Онфруа дю Бур и мадам Лефевр Депре, — с успехом снаряжавших корабли. Погрузившись с головой в дела, Мария де Лодрен уделяла мало времени своим детям, особенно Анне-Лауре. Девочка, не представлявшая, что между детьми и родителями могут существовать куда более теплые отношения, не особенно от этого страдала, и всю свою нежность она отдала госпоже де Сен-Солан, ее крестной матери. Несмотря на долги Жосса, госпожа де Лодрен сочла этот союз весьма желательным. Понталеки были старинным, уважаемым родом, у них был титул, и если их владения на континенте пострадали от излишеств молодого маркиза, то в Санто-Доминго они сохранили плантацию сахарного тростника. Это владение приносило бы отличную прибыль, если бы только Жосс соизволил им заняться. Или хотя бы просто съездил туда, чтобы призвать к порядку зарвавшегося управляющего. Но Жосс ненавидел путешествия по причине отсутствия комфорта и из-за врожденной лени. Как только брачный контракт был подписан, Мария де Лодрен взяла дело в свои руки и отправила туда верного человека на хорошо вооруженном корабле с командой, готовой оказать ему любую помощь. Управляющего повесили, и в течение трех лет плантация устойчиво приносила солидный доход. Но в 1791 году во время восстания негров она превратилась в пепел, залитый кровью. Все эти меркантильные интересы ускользнули от внимания Анны-Лауры. И потом — ее мнение никого не интересовало. Очарованная миром, в который она попала, девушка видела свою будущую жизнь только в розовом свете. У ее жениха была обворожительная улыбка, тем более ценная, что улыбался Жосс редко. Анна-Лаура тут же в него влюбилась, и после свадебной церемонии в версальской часовне ей казалось, что перед ней открылись двери рая. Разве Жосс не поклялся, что будет любить ее, защищать ее и хранить ей верность, пока смерть не разлучит их? Очарование не разрушила и первая брачная ночь, к которой Жосс, в те времена пылко влюбленный в актрису театра «Комеди-Франсез», отнесся как к обременительной повинности. В своем эгоизме он не задумался ни на секунду, что наносит глубокую рану молодой девушке, ставшей его женой. И все-таки Анна-Лаура не перестала его любить. Она была настолько невинна, что вообразила, что именно так и ведут себя обычно мужья, и во всем упрекала только себя. Анна-Лаура не знала о любви ничего. В детстве она читала рыцарские романы, а в двенадцать лет летним вечером на берегу пруда в Комере, где громко квакали лягушки, девочку поцеловал кузен, ее ровесник. Его поцелуй не доставил ей никакого удовольствия. Больше Анна-Лаура никогда не видела своего кузена. Семейная распря разлучила их. Первый опыт разочаровал девочку, а ночь с Жоссом укрепила Анну-Лауру во мнении, что любовь не имеет ничего общего с грезами молоденьких девушек. Медовый месяц с Жоссом де Понталеком оказался совсем коротким — маркиз поспешил вернуться к удовольствиям придворной жизни, не испытывая никаких угрызений совести. А так как вскоре Анна-Лаура забеременела, то Жосс воспользовался этим, Чтобы удалить ее от себя. Он устроил жену вместе с Августиной де Сен-Солан в прелестном доме на улице Бельшас в Париже и нечасто вспоминал о «ей, развлекаясь со своей актрисой. Тем не менее он почитал себя обязанным время от времени навещать жену, и молодая маркиза не особенно жаловалась на свое затворничество. У нее был свой сад, птицы, звон колоколов женского монастыря по соседству, две-три приятные соседки и тошнота по утрам. Первые волны революции обошли стороной ее дом, и если бы Анна-Лаура вела дневник, то, как и король Людовик XVI, она записала бы „ничего не произошло“ в тот день, когда парижане взяли штурмом Бастилию. Иногда маркиза выходила из дома — она очень любила берега Сены и сад Тюильри, где прогуливалась вместе со своей крестной, любуясь солнечными бликами на темной воде. В октябре женщины оказались свидетельницами того водоворота, который захватил Париж. Подчинившись требованию толпы, из Версаля вернулась в Париж королевская семья. За каретой, двигавшейся очень медленно под палящим солнцем по пыльной дороге, следовали почти две тысячи повозок. Анну-Лауру затолкали, чуть не задушили, она потеряла в толпе крестную. Женщина погибла бы под колесами, если бы не хладнокровие гвардейца, подхватившего ее в последний момент. И все-таки из-за этих ужасных событий Анна-Лаура потеряла ребенка. Это был мальчик, и Жосс загрустил, чем тронул сердце жены. Маркиз не стал терять времени даром, и одиннадцать месяцев спустя родилась Селина. Отец отреагировал на появление на свет дочери вздохом разочарования. А Анне-Лауре малышка принесла огромное, ни с чем не сравнимое счастье. Она отдала крошке всю ту любовь, которой пренебрег ее муж. Казалось, маркиз все меньше и меньше интересуется женой, но занятая малышкой Селиной Анна-Лаура от этого не страдала и вполне смирилась со своим положением. Она не считала себя красавицей и уделяла мало внимания своей внешности, несмотря на уговоры госпожи де Сен-Солан и даже старого герцога Нивернейского, жившего по соседству и ставшего ее другом. Анна-Лаура жила только ради улыбки своей дочери, забыв обо всем на свете. Обитатели пригорода Сен-Жермен уезжали подальше от мятежного Парижа на берега Рейна, в Голландию или в Англию. Монастырь закрылся, его колокола больше не звонили, революция разрушила привычный мир. Но Анне-Лауре казалось, что она в безопасности в своем гнездышке. И тут началась эпидемия оспы, с одинаковой легкостью проникавшей в богатые и бедные кварталы. Ее жертвами стали многие из тех, кто не уехал в эмиграцию, и среди них крестная Анны-Лауры и ее обожаемая дочка… Горе совершенно сломило молодую женщину. Она словно окаменела, жили только ее руки, обнимавшие крохотное безжизненное тельце, и переполненное страданием сердце. Наконец мужу удалось оторвать ее от Селины. Но как только Анна-Лаура поняла, что ее бесценное дитя хотят побыстрее похоронить, она превратилась в волчицу. Теперь она была во власти только одной мысли — вернуться в Комер, овеянный самыми теплыми воспоминаниями, где родилась Селина, похоронить малышку там и остаться рядом с ней. И, разумеется, никогда в жизни больше не возвращаться в этот ужасный, сошедший с ума Париж! Анна-Лаура больше не хотела видеть Жосса. Он не нашел ни слова сожаления об умершем ребенке, ни нежного или дружеского жеста по отношению к своей несчастной жене. У них еще будут дети, стоит ли так горевать! Услышав эти слова, Анна-Лаура поняла, что готова возненавидеть мужа, и заторопилась с отъездом. Только дом, где прошло ее детство, сможет исцелить ее. Она не предполагала, что мятежники не пощадили и его. Это стало для нее еще одним жестоким ударом. Перед ее взором предстала печальная картина. За полуразрушенными башнями феодального замка она увидела то, что осталось от прекрасного строения в стиле эпохи Возрождения, — обгоревшие стены, провалы окон, устремленные к небу каминные трубы. Охваченные яростью бунтовщики разрушили не просто жемчужину бретонской архитектуры, они уничтожили убежище, где молодая маркиза надеялась пережить свое горе. Оказалось, что только службы и часовня не пострадали от пожара. Что ж, по крайне мере Селина найдет здесь свой последний приют! Теперь, после похорон девочки, исполнив все по своему желанию, Анна-Лаура как будто немного успокоилась. Ее окружала успокоительная летняя ночь — темно-синее, усыпанное звездами небо, ароматы леса и земли. Лес Бросельянд обнимал раненый Комер, утешая и Анну-Лауру… Крепкая рука потянула Анну-Лауру назад, вырывая из плена задумчивости: — Прошу простить меня, госпожа маркиза, но вы промочите ноги! — раздался голос старого Конана. Только тут Анна-Лаура заметила, что подошла почти к самой воде. Ей удалось улыбнуться в ответ на заботу старика. — Я просто задумалась, Конан. Хотя, возможно, мне бы стоило поискать дворец феи Вивианы. Вспомните, как рассказывал о нем крестный, когда я была совсем маленькой! — Я не забыл, но не стоит топиться ради того, чтобы туда попасть. Да и в рай эта дорога не приведет! Если вы решите лишить себя жизни, то вы никогда не встретитесь с маленькой Селиной, к тому же совершите большой грех. Грех! Это совсем не заботило Анну-Лауру. Даже в монастыре она не проявляла рьяного благочестия, но ей не хотелось обижать старого друга. — Не бойтесь, Конан. Я никогда этого не сделаю. Я вам обещаю. — И слава богу! Пойдемте лучше к нам. Барба уже, должно быть, развела огонь. Она вам приготовит поесть и постелит постель. Ваш кучер может спать в конюшне. — Благодарю вас, но раз я больше не могу жить в собственном доме, то нам лучше немедленно отправиться в обратный путь. Скоро рассвет, а я не могу подвергать вас опасности. — Местных нечего бояться, и вам здесь ничего не грозит. Вас всегда здесь любили. — Я знаю об этом. Не буду скрывать, я собиралась остаться в замке. Но теперь это невозможно. Если о моем приезде станет известно, вы можете прострадать. Все меняется, и люди тоже… — Мы с Барбой уже старые. Кого нам бояться в нашем-то возрасте? — Ничего нельзя знать заранее, И я хочу, чтобы вы остались живы и берегли то, что мне дороже всего на свете. Разговаривая, старик и молодая женщина поднялись к увитой плющом старой стене, у которой в зарослях была спрятана карета. Высокий мужчина двинулся им навстречу. — Если госпоже маркизе будет угодно, мы можем выехать немедленно, — заговорил Жоэль Жуан. — Лошади достаточно отдохнули и легко довезут нас до следующей станции. — О лошадях ты подумал, — укоризненно заметил Конан, — но лучше бы ты позаботился о своей хозяйке, парень. Она-то ни минуты не отдохнула! — Но скоро рассвет, и нам не стоит здесь задерживаться. — Мы уезжаем, Жуан! — вздохнула Анна-Лаура. — Пойду попрощаюсь с Барбой. Но потом я обязательно вернусь, — она обняла старика, — и выстрою новый дом. Анна-Лаура попрощалась с супругами Ле Кальве и, снабженная благословениями, пожеланиями доброго пути и кое-какой провизией на дорогу, маркиза де Понталек села в свою карету, бросив последний взгляд на часовню. — Мы за ней присмотрим, — сказала Барба, заметив этот печальный взгляд. Карету тряхнуло, и Анна-Лаура вздрогнула, возвращаясь в настоящее. У нее было странное чувство, что она словно потеряла нечто важное, но очень давнее, относящееся к ее детству, что ей не суждено найти. Она утратила свои иллюзии, которые ей удавалось сохранять та долго, несмотря ни на что. Теперь они растаяли как дым, как утренний туман, обнажив неприятную и горькую правду. Анна-Лаура осознала это так остро, слезы помимо ее желания хлынули из глаз, и она разразилась рыданиями. Анна-Лаура плакала и плакала, пока, обессиленная, не сползла на пол кареты, лишившись чувств… Там ее и нашел Жуан, когда они остановились в первый раз, чтобы сменить лошадей. Он испугался, поспешил уложить ее на сиденье, смочил ей виски водой, поднес к носу нюхательную соль. И Анна-Лаура пришла в себя — Жуан услышал легкий вздох и шепот: — Мы уже приехали? — Нет еще. — Тогда в путь! Она снова закрыла глаза, свернулась клубочком, словно котенок, и уснула. Жуан нашел покрывало, укрыл ее и так поставил дорожные сундуки, чтобы молодая женщина не упала. Пока меняли лошадей, он оставался рядом с ней, думая о том, не отвезти ли маркизу, даже против ее воли, к матери в Сен-Мало. Жуан отдавал себе отчет в том, что такой поступок только рассердит молодую женщину, тем более что Анна-Лаура отличалась истинно бретонским упрямством. Знал он и то, что никогда не поступит против ее воли, хотя возвращение в Париж ничего хорошего им обоим не сулило. Жуан мгновение смотрел на тонкое, благородное лицо в обрамлении белокурых локонов, выбившихся из-под черного капюшона, такое трогательное со следами слез и синевой вокруг закрытых глаз. Он поднял изящную ручку и прикоснулся к ней губами. Удостоверившись, что Анна-Лаура надежно устроена, он расплатился за лошадей, выпил одним глотком стакан сидра, который ему с игривой улыбкой подала служанка. Не ответив на ее заигрывания, Жуан забрался на козлы, и карета выехала со двора. Дорога до Парижа была неблизкой, и ему хватило времени обдумать, что предпринять дальше. И у него еще оставалась смутная надежда на то, что маркиза де Понталек, выспавшаяся и отдохнувшая, все же внемлет его доводам и не вернется в Париж. В любой момент, даже у самых ворот столицы, Жуан будет готов развернуть лошадей и отправиться туда, куда она ему прикажет… В то же самое время в Париже ранним прохладным утром жители двух предместий — Сент-Антуан и Сен-Марсо — собирались по призыву своих вожаков, среди которых был и знаменитый Сантер, пивовар из Сент-Антуана. Официальным предлогом для сбора послужила годовщина клятвы, которую намечено было отпраздновать в Национальном собрании. Но вскоре всех этих возбужденных людей, среди которых были женщины и дети, охватила лихорадка неповиновения. По толпе пробегали слухи — король отправил в отставку министров-якобинцев, чтобы назначить других, верных престолу; король отказывается подписать декрет о высылке непокорных священников; король отказался принять в день праздника тела господня процессию, которую возглавили присягнувшие новой власти священники из прихода Сен-Жермен-л'Оксерруа, который на протяжении столетий был приходом королевского дома Франции. Солнечное утро предвещало жаркий безветренный день. Именно жара и подогрела спустя несколько часов горячие головы, опьяненные ненавистью, отважившиеся на штурм «замка». Но пока в королевской резиденции было спокойно. Королевскую семью охраняли швейцарцы и конституционные гвардейцы, сменившие личную охрану, которую потребовали уволить члены Национального собрания. В своих покоях королева Мария-Антуанетта совершала утренний туалет в окружении своих фрейлин, а в прихожей маркиз де Понталек, старый герцог Нивернейский и еще несколько придворных, сохранивших верность престолу, ждали, пока их примут. В садах щебетали птицы. Розы, лилии и левкои наполняли благоуханием воздух, а над Сеной низко кружили чайки, высматривая добычу. Еще несколько безмятежных мгновений были наполнены покоем, но восстание взорвало эту мирную тишину… Стоял жаркий день 20 июня 1792 года… Глава 2 ВОДОНОС Три дня спустя Жосс де Понталек стоял перед зеркалом и пристально рассматривал свой наряд, который он надел к ужину в посольстве Швеции. Правда, самого посла, барона де Сталь-Гольштейна, в посольстве не было. Король Швеции отозвал его в феврале. Это случилось из-за жены посла, урожденной Жермены Неккер, проявившей излишнее сочувствие новым идеям. Но это решение нисколько не изменило поведение мадам Неккер, и она продолжала посещать модные салоны на улице Бак. Она была молода, независима и не слишком дорожила узами брака. Жермена была к тому же богата, так как ее отец, швейцарский банкир Неккер, был министром финансов при короле Людовике XVI. Мужа она ценила только за то положение в обществе, что он ей дал, и за титул жены посла. Что же до остального, то Жермена де Сталь не видела никаких причин, чтобы отправляться мерзнуть на север Европы, когда жизнь в Париже была такой приятной. Капризы госпожи де Сталь и ее блестящий ум забавляли Жосса де Понталек. Ему к тому же нравилось бывать в обществе, где не слишком уважали королевскую власть, но питали привязанность к самому принципу монархизма и потому желали спасения короля и его семьи. В доме баронессы де Сталь Жосс встретил обворожительную Шарлотту де Сенсени, молодую вдову, не слишком богатую, но удивительно красивую. Шарлотта охотно бывала в богатом доме, где собиралось такое изысканное общество. Госпожа де Сенсени сразу обратила внимание на маркиза де Понталека, который умел нравиться женщинам. Обаяния ему добавляла и собственность его жены, которая была настолько велика, что растранжирить ее было не так-то легко. А Жосс с упоением поддался мгновенному капризу, который часто перерастает в пылкую страсть. Пока дело еще не зашло слишком далеко, но сам маркиз признавал, что весьма увлечен красавицей-вдовой. Он до последних мелочей помнил тот день, когда Шарлотта стала его любовницей. Маркиз был весьма искушен в любовных утехах, но даже он впервые встретил сочетание неотразимой внешности с утонченным любовным искусством, благодаря которому мужчина не будет знать пресыщения. И Жосс понял, что он способен на безумства ради того, чтобы удержать эту женщину. Но прежде чем безумствовать, ему необходимо завладеть безраздельно собственностью Анны-Лауры, ведь маркиз оставался единственным Наследником внушительного состояния своей жены. А для того чтобы оно перешло законным путем в его руки, требовалось совсем немногое… Он улыбнулся своим мыслям и в последний раз оглядел свое отражение в зеркале. Черный фрак подчеркивал его широкие плечи, высокий бархатный воротник подчеркивал значительность осанки. Достоинство и даже высокомерие читалось на его лице. Жилет из зеленой парчи, украшенный двумя золотыми брелоками, туфли с золотыми пряжками и красными каблуками придавали некоторую живописность его облику. Несомненно, этот костюм был излишне элегантен для тревожного времени, но Жосс не собирался изменять своим привычкам и предпочел бы умереть, но ни за что бы не надел костюм, принятый революционерами той поры и ставший модным — широкие матросские штаны, плебейская куртка с узкими фалдами и многочисленными пуговицами, так называемая карманьола, И ужасающий красный колпак, наводящий на воспоминания о каторжниках. Всего три дня назад разъяренная толпа, захватившая Тюильри, нарядила в такие колпаки короля и дофина. Бросив последний взгляд в зеркало, маркиз повернулся, чтобы взять с комода платок, и его улыбка тут же погасла. Перед ним стояла собственная жена. Он скользнул недоуменным взглядом по ее растрепанным белокурым волосам, ниспадающим из-под широкополой черной шляпы, бледному лицу со следами слез и черным глазам, смотревшим на него с ужасом. Хотя Жосс меньше всего ожидал увидеть Анну-Лауру здесь, в Париже, у него хватило самообладания, чтобы скрыть разочарование и выдавить из себя улыбку: — Вы вернулись? — спросил он, натягивая перчатки, что позволило ему больше не смотреть на Анну-Лауру. — Разве вы не собирались остаться подольше в этом вашем обожаемом лесу? — От Комера остались одни руины. Там побывали бунтовщики. Уцелели только службы и часовня, но и она пострадала… — Я глубоко опечален. Я знал, как вы дорожите этим домом. Но, учитывая цель вашего путешествия, остается только радоваться, что часовню не разрушили. Он взял руку жены и поцеловал ее — церемонно и холодно. Но Анна-Лаура привыкла к его поведению и не ожидала от мужа большего. Она внимательно посмотрела на наряд маркиза, и ее осуждающий взгляд остановился на зеленом жилете. — Вы собираетесь на бал? Мне казалось, что мы в трауре. Неужели ваша дочь так мало значила для вас? — Моя дорогая, мы живем в такое время, когда не пристало выставлять напоказ свои личные переживания. Я отправляюсь не на бал, а в посольство Швеции, куда я приглашен. Там я предполагаю узнать более достоверные новости об истинном положении вещей, чем те, о которых судачат на улицах. Только бывая в таких местах, можно оставаться в курсе событий. — И что же произошло, пока меня не было в городе? От самых городских ворот нас преследуют странные слухи и еще более странные личности… — Нас? Вы, вероятно, имеете в виду Жуана… Я полагаю, он заботился о вас в дороге? — Вы, я вижу, этим недовольны? Это был неожиданный удар. Но маркиз без промедления парировал его: — Вы, вероятно, потеряли рассудок, если обвиняете меня в подобных вещах. Он был обязан защищать вас. Жуан выполнил свой долг. Завтра же я отблагодарю его. — Он будет счастлив! Но вернемся все же к последним событиям. Расскажите же мне, что происходит?! — Горожане взбунтовались и три дня назад ворвались в Тюильри, чтобы заставить короля вернуть министров Ролана, Сервана и Клавьера и принять закон об изгнании непокорных священников. Но зачем вы заставляете меня все это рассказывать, когда вы ничего не смыслите в политике? — Я прошу вас — продолжайте! Маркиз внимательнее вгляделся в лицо жены. Что-то в ее голосе и поведении показалось ему необычным. Он привык к тому, что в его присутствии Анна-Лаура всегда была застенчива, сдержанна и молчалива. Маркизу на мгновение показалось, что перед ним стоит совсем другая, неизвестная ему женщина… Если, конечно, допустить, что он хорошо знал ту, на которой с такой неохотой женился! — Прошу меня простить, но у меня совершенно нет времени для пространного разговора! И потом, ваш старый друг герцог Нивернейский сможет рассказать вам больше, чем я. Двадцатого июня он провел во дворце целый день. Говорят, что во время этой смуты он даже заслонил собой короля. Правда, король отстранил его, не желая, чтобы пожилой человек пострадал вместо него… — Говорят? Значит, вас там не было? Жосс раздраженно поднял бровь. Ему совершенно не нравился этот неожиданный допрос, но он сдержался и не произнес в гневе тех слов, о которых потом мог пожалеть. — Я присутствовал при утреннем туалете его величества, — заговорил он тем тоном, которым говорят с непонятливым ребенком, — а потом я отправился к королеве. Но я плохо себя почувствовал. В тот день было так жарко, что мне чуть было не стало дурно. Королева посоветовала мне подышать воздухом, и я отправился в Отей. В Париже все еще было спокойно. Люди собирались группами, но ничто не предвещало грозы. Глаза Анны-Лауры смотрели на маркиза с удивлением и недоверием. Как странно… Внезапное плохое самочувствие в тот самый момент, когда опасность грозит монархам. Жосс двадцать раз дрался на дуэли, и никто не осмелился бы назвать его трусом. Что же до его здоровья, то оно всегда было отменным, и маркиз никогда не страдал от приступов удушья. И потом, что ему было делать в Отее? Несмотря на всю свою наивность, молодая женщина нашла это объяснение странным и тут же вспомнила слова Жуана: «Он не любит королеву, и мне даже кажется, что маркиз ее ненавидит…» Неужели Жуан сказал правду и у Жосса настолько низкая душа, что он мог бросить свою королеву в беде? Тогда, значит, слуга не солгал, утверждая, что получил приказ маркиза убить Анну-Лауру… Она уже собиралась задать еще один вопрос, когда в комнату вошел без доклада, как член семьи, граф Александр де Тильи и весело воскликнул: — А я за тобой, мой дорогой! Не хочешь ли поужинать в приятной компании? Элегантный и развязный одновременно, затянутый в синий фрак под цвет глаз, с припудренными волосами, веселый и дерзкий, как паж, кем он и был когда-то, граф Александр, как и его друг Понталек, был из тех мужчин, которых ни одна женщина не в силах забыть после даже мимолетной встречи. Хотя сама Анна-Лаура принадлежала к малому числу дам, кто вспоминал о нем без удовольствия. Граф был игроком и неисправимым ловеласом, ходили даже слухи о его чрезмерной жестокости. Он всегда был верным спутником Жосса во всех его похождениях, поэтому молодая женщина его недолюбливала. Этим вечером его появление оказалось особенно некстати. Маркиз и граф Александр встречались редко, и граф никогда не обращал внимания на маркизу де Понталек. Но на этот раз де Тильи не удалось проигнорировать ее. При виде молодой женщины он смолк, но придворная выучка спасла его. Молодой человек никак не выразил своего удивления и изящным поклоном приветствовал хозяйку дома: — Прошу прощения, сударыня, за столь фамильярное вторжение. Я не предполагал, что буду иметь счастье лицезреть вас. Я полагал, что вы в своем поместье, на своей земле… — Вы верно выразились, назвав поместье землей, так как замка больше не существует. Поэтому мне пришлось вернуться… Красивое лицо графа на мгновение омрачилось: — Ах, так там тоже беспорядки… Увы, мы переживаем печальные времена. И все-таки позвольте мне выразить сожаление по поводу вашего возвращения. У вас была возможность свободно выехать из Парижа. Зачем же снова подвергать себя здесь опасности? Жосс рассмеялся: — До чего ж ты недогадлив! Неужели ты забыл, что мы женаты? Маркиза лишь пожелала воссоединиться со мной, вот и все… Но Тильи не разделял веселости своего друга. Его лицо оставалось озабоченным. — Я не вижу повода для шуток! Для госпожи маркизы было бы куда лучше отправиться в Англию или в Голландию и там дожидаться твоего приезда. Мы все уедем. Последние события пробудили в людях страх, и многие из моих знакомых сочли за лучшее закрыть свои дома и уехать. — Страх? В твоих устах это слово звучит странно. И потом, просто смешно поддаваться панике из-за одного неприятного случая. Разве парижане, я говорю о людях достойных, а не о всяком сброде, — не возмущены тем, что произошло в Тюильри? Я знаю, что начат сбор подписей под протестом против действий мерзавцев двадцатого июня, и подписей становится все больше. К тому же Лафайет потребовал, чтобы Национальное собрание приняло меры против якобинцев. Всем известно, что беспорядки — это их рук дело. И потом, смелость короля произвела большое впечатление… — Все это так, но ты ведь знаешь, мой друг, что королева никогда не примет помощь какого-то Лафайета — человека, которого она презирает. А армия марсельских бандитов, которая ускоренным маршем направляется к Парижу?! Это известные головорезы. Поэтому люди разумные думают о том, чтобы найти убежище. Вот тебе свежий пример. «Деяния апостолов», наша любимая газета, с которой я имел удовольствие сотрудничать, закрывается. Ривароль уезжает в эмиграцию. Что же касается твоего соседа, Талейрана-Перигора, бывшего епископа Отейского, который только что вернулся из Англии, так он даже не стал распаковывать вещи. — Он сразу же отправился в Лондон. Вполне понятно, что он не собирается здесь задерживаться. Но мой сладкоречивый друг, почему ты сам не уезжаешь? — Это может произойти. Верньо меня к этому подталкивает. — Верньо? Этот жирондист? Человек, поддержавший бунтовщиков, которому королевская семья обязана четырьмя часами страха и оскорблений? Что у тебя общего с подобным типом? — воскликнул Жосс, не пытаясь скрыть своего возмущения. Тильи смахнул воображаемую пылинку со своего жабо и вздохнул: — А что ты хочешь? Он меня любит. А ты же знаешь, как тяжело помешать людям любить тебя. И все-таки я не тороплюсь собирать вещи. Я слишком незначительная фигура, чтобы мной заинтересовались. И потом… Жизнь в Париже дарит столько удовольствий тому, кто умеет их искать. Поэтому сегодня вечером… — Ты и в самом деле собирался пригласить меня на ужин? И куда же? — В Пале-Рояль… — К герцогу Филиппу, который весьма скоро будет именоваться просто Филиппом? — Нет, не к нему, а к госпоже де Сент-Амарант. У нее самый лучший повар в Париже, а ее дочь Эмилия — самая красивая женщина в городе… Разумеется, после госпожи де Понталек, — галантно добавил граф, ослепительно улыбаясь Анне-Лауре и так пристально глядя на нее, что та покраснела. Жосс нахмурился: — Вам следует отдохнуть, моя дорогая, — с необычной нежностью произнес он, повернувшись к жене. — Путешествие утомило вас, и Тильи вас простит. Если, конечно, он сам не намерен попросить прощения, — строго произнес Жосс. И, не давая молодому человеку возможности ответить, маркиз проводил жену до двери и открыл ее. Но когда Анна-Лаура уже собиралась переступить порог, Жосс удержал ее и поцеловал в лоб: — Спите спокойно! — прошептал он. — Сон облегчает боль… Удивленная порывом мужа, Анна-Лаура застыла у закрывшейся двери на галерее. Вдруг она услышала резкий голос мужа: — Ты напрасно упражняешься в любезностях с госпожой де Понталек, а упоминание о Сент-Амарантах было абсолютно неуместным. Это всего лишь шлюхи! Молодая женщина задержалась еще на минуту, совершенно сбитая с толку. Неужели это тот же самый человек, который с холодным равнодушием отпустил ее в опасную поездку и который, если верить Жуану, приказал ее убить? Какое счастье, что она отказалась верить в это и отнесла это странное признание на счет ревности. Анна-Лаура никогда не сомневалась, что однажды сердце ее мужа смягчится и произойдет чудо. Молодая женщина так нуждалась в любви, что мимолетное проявление нежности тут же сняло камень с ее души. А так как иллюзии всегда готовы расцвести в ее добром и доверчивом сердце, маркиза решила, что именно в эти тревожные времена ее семейная жизнь может измениться. Жосс будет жить здесь в особняке и не станет больше скрываться в своем холостяцком жилище. И если их ждет смерть, то они примут ее вместе… если только Жосс не решит уехать из Франции. В таком случае она последует за мужем даже на край света, если он того пожелает. Анна-Лаура направилась в свою спальню. Проходя мимо большого зеркала, она замедлила шаг и остановилась. Этот Тильи только что дал ей понять, что она красива, а молодая женщина впервые слышала откровенный комплимент. Скорее всего его слова не более чем придворная вежливость, но он бы не стал произносить эти слова, если бы в них не было хоть капли правды. Никто из окружавших Анну-Лауру людей никогда не говорил ей о ее внешней привлекательности, если не считать недавнего признания Жуана и его дерзкой попытки сбить ее с пути истинного. В зеркале отразилась стройная фигура, чье изящество подчеркивало строгое черное платье, бледное лицо, утратившее округлость юности, водопад белокурых волос, четко очерченные брови и темные глаза, неожиданные при светлых волосах. Анна-Лаура с некоторым любопытством смотрела на свое отображение, словно видела впервые. Сама женщина отнюдь не считала себя красавицей, тем более что ни ее муж, ни свалившаяся на нее тяжесть потерь не давали ей оснований, чтобы изменить мнение о своей наружности. Как полагала Анна-Лаура, чтобы считаться красавицей, надо обладать голубыми глазами. Черные глаза — это ошибка природы, ими она обязана своей прабабушке-испанке. И потом, будь она немного счастливее, красота ее могла бы расцвести в полную силу: счастье украшает женщину. Так что слова графа — не более чем любезность. И потом, все это не имеет никакого значения… Анна-Лаура пожала плечами, бросила последний взгляд на зеркало и двинулась дальше в свою спальню. Ее камеристка Бина уже распаковывала дорожный сундук, раскладывая по местам белье и предметы туалета, и роняла крупные безутешные слезы. Маркизу встревожили слезы ее камеристки. Они с Биной были одного возраста и знали друг друга с детства, ведь Бина была дочерью Матюрины, горничной госпожи де Лодрен. После свадьбы Анны-Лауры Бина стала ее камеристкой, хотя эту девушку никто не назвал бы сокровищем. Она была легкомысленной, довольно неловкой, излишне болтливой, но все ее недостатки искупались неизменно ровным настроением и усердием в работе. Бина была красивой блондинкой с голубыми глазами. Она искренне радовалась тому, что перебралась вместе с хозяйкой из Бретани в Париж, где, как ей казалось, она могла бы преуспеть. Бина обожала малютку Селину. Когда безутешная Анна-Лаура в своем горе не могла проронить ни слезинки, ее камеристка рыдала так отчаянно, что маркиз, которого она боялась до дрожи в коленях, не выдержал и резко отчитал ее. Увидев, что Бина плачет, разбирая ее вещи, Анна-Лаура решила, что та все еще оплакивает умершую малышку. — Будь же благоразумной, Бина, — заговорила маркиза. — Наш маленький ангел теперь на небесах. Она лежит в часовне у пруда, а старые Барба и Конан будут присматривать за могилой. — Это утешает, — всхлипнула девушка, — но я оплакиваю не малышку… — Тогда почему же ты плачешь? — Госпожа маркиза должна была бы спросить, о ком я плачу… — И камеристка, упав на кушетку, разразилась громкими рыданиями. Анна-Лаура придвинула стул и села рядом с кушеткой. — Расскажи мне, что тебя так расстроило, — мягко сказала она. — Может быть, я могу помочь тебе? — Ох нет, мадемуазель Анна-Лаура, вы ничем не можете помочь. Это все из-за Жоэля… — Из-за Жуана? — Другого-то у нас нет. А теперь и его не будет! Он… Он уехал! — И Бина снова зарыдала. — Как это уехал? Мы же только что приехали! — Вот и я ему так сказала, но он меня и слушать не стал. Отправился прямиком к господину маркизу, но хозяин ответил, что у него нет времени и что он поговорит с ним завтра. — И Жуан отважился уехать безо всякого разрешения?! — Да. Он оставил записку для вас. Я должна вам ее передать, как только мы останемся одни… — Так давай же ее сюда! Бина вынула из-за корсажа сложенный и запечатанный листок, который она все не решалась выпустить из рук, мучимая любопытством. Но печать без герба была большой, плотной и хорошо держалась. Бина пристроилась за плечом у хозяйки, чтобы все-таки исхитриться и прочесть записку, но Анна-Лаура отлично знала все ее уловки и отодвинулась подальше. Но Бине хватило одного взгляда, чтоб прочесть по крайней мере одно слово: «Остерегайтесь!» Какое разочарование! Было бы из-за чего устраивать все эти тайны! Анна-Лаура подожгла листок свечой и отправила догорать в камин. Решительно, Жоэль Жуан сошел с ума, и его поведение совершенно необъяснимо. Человек получает приказ убить свою хозяйку, но не делает этого, потому что якобы любит ее. Не успевает он войти в дом, как тут же исчезает, оставив это нелепое предупреждение. Если бы Жуан и в самом деле ее любил, то ему следовало бы остаться и защитить ее, разве не так? Нет, она не ошиблась, не оверив этому безумцу. Да, Жосс был удивлен и явно недоволен, но он просто не ожидал столь скорого возвращения жены. Жуан ввел ее в заблуждение, чтобы сбить с пути истинного. А Бина тем временем продолжала плакать. — Так ты его любишь? — Девушка не ответила, но усердно закивала головой. — А он давал тебе понять, что тоже любит тебя? — Ну, я не уверена… Да. Он всегда был со мной таким любезным, мы часто с ним разговаривали. Жоэль часто меня расспрашивал о моей жизни в Сен-Мало, в Ля-Лодренэ или в Комере. Вот я и подумала, что он ко мне неравнодушен и что потом, возможно… А он взял и уехал! И я думаю, что навсегда. — Жуан сказал тебе, куда едет? — Сначала он собирается пожить у своего друга. А вообще-то он хочет стать солдатом. Жуан собирается сражаться против германского принца, который хочет освободить короля. Ну что за чушь! Ведь король не в тюрьме! Зачем его освобождать? Это все ложь… — Нет, это не ложь. Жуан человек честолюбивый, он не хочет вечно быть слугой. А теперь все эти новые идеи о свободе, равенстве, братстве вскружили ему голову. Так он сказал тебе «прощай»? — Нет, только «до свидания». — Ну вот видишь! Не плачь, вы еще увидитесь… А теперь помоги мне наконец смыть эту ужасную пыль. Бина побежала на кухню за горячей водой, а Анна-Лаура начала с блаженным вздохом освобождаться от одежды. Как приятно оказаться дома, в покое и тишине, увидеть свой маленький сад, после того как она несколько дней тряслась в карете. С наступлением ночи жара спала. Окна, выходящие в сад, были открыты, и воздух был напоен ароматом левкоев и цветущих лип. Молодая женщина понимала, что эта тишина объясняется тем, что квартал почти опустел, что страх согнал с места его обитателей. И все равно Анна-Лаура наслаждалась тишиной. Она подумала о муже и спросила себя, как можно в такой вечер добровольно запираться в душной гостиной, среди множества людей, когда ночь так прекрасна! Нет, решительно они с Жоссом такие разные люди! Из ванной комнаты донесся голос Бины: — На кухне недостаточно горячей воды, так что ванна будет еле теплая, но я подумала, что в такую жару это только приятно. И я добавила в воду немного росного ладана. — Ты правильно сделала. Спустя некоторое время Анна-Лаура с вымытыми, высушенными при помощи множества полотенец и заплетенными в косы волосами надела свежую ночную сорочку, улеглась в постель и уснула безмятежным сном. Разбудил ее гневный голос Жосса. Он разносился по всему дому и достигал спальни маркизы. Через минуту ее муж распахнул дверь. Он рявкнул с порога: — Жуан перешел на сторону врага! Вы можете мне объяснить, что произошло? — Вам должно быть это известно лучше, чем мне. Он был вашим слугой, а не моим, — парировала Анна-Лаура. Она с удивлением обнаружила, что разговаривает с мужем в том же резком тоне, что и он с ней. — Жуан жил рядом с вами. Кому, как не вам, знать о его намерениях? — Намерениях? Какие могут быть намерения у прислуги? — Я полагаю, что каждое человеческое существо их имеет. И потом, возможно, вашему Жуану просто нестерпимо было оставаться слугой. Глаза маркиза настороженно сузились: — Он что, откровенничал с вами, и вы опустились до того, что стали его слушать? — Если вы не желали, чтобы я с ним говорила, вам следовало бы самому сопровождать меня в Комер. Да, ваш слуга дал мне понять, что после возвращения в Париж намерен присоединиться к тем, кто будет сражаться на границах. Я полагала, что вам об этом уже известно. — Меня он в известность не поставил и правильно сделал. Но он еще раскается в этом, когда я до него доберусь. Если человек мне принадлежит, он не может просто так от меня уйти. — Жуан не ваш раб! Боюсь, что впредь при таких ваших взглядах у нас будут трудности с прислугой. Теперь и слова-то такого лучше не употреблять… — Вы, моя дорогая, в курсе современных веяний, как я посмотрю! Вы, кажется, решили идти в ногу со временем? Только этого еще не хватало! Мне было бы спокойнее, чтобы вы оставались в Бретани. Зачем, черт побери, вы вернулись? Вам надо было поехать к вашей матери! — Я хотела быть рядом с вами. Это так естественно для супругов — быть рядом, особенно в столь тревожных обстоятельствах. А ваш преданный Жуан предложил отвезти меня в ваше имение Понталек. — Вы правильно сделали, что отказались, — вздохнул Жосс. — От Понталека, как и от вашего Комера, тоже ничего не осталось. Пока вы были в отъезде, я узнал, что мои добрые крестьяне сожгли замок. Вероятно, они намеревались таким образом навсегда избавиться от призрака Черного маркиза. Они не пощадили и семейный архив, так что я даже не знаю, если потребуется доказать свое дворянское происхождение, сумею ли я теперь это сделать. — Не представляю, кто бы мог потребовать от вас доказательства такого рода. Жосс с любопытством взглянул на жену. Анна-Лаура сидела в кровати в скромной ночной сорочке, руки стыдливо сложены на груди, и в чепчике из белого муслина она напоминала ту воспитанницу монастыря, на которой он женился три года назад. Но у маркиза снова возникло ощущение, что перед ним уже не прежняя Анна-Лаура… Что-то новое, неизвестное ему появилось в облике жены, и Жоссу это совсем не нравилось. Маркиз неприятно хохотнул: — А я-то считал, что вы поглощены романтическими мечтами и легендами! Я начинаю задаваться вопросом — уж не разделяете ли вы идеи этого мужлана, вознамерившегося стать солдатом? Кстати, кроме своих планов, он с вами больше ничем не делился? Анна-Лаура собралась было возразить, что ей не к лицу было выслушивать излияния слуги, но в комнату вошла Бина. Она внесла поднос с завтраком. Солнечный свет, проникавший в окна, бросал мягкий отсвет на лицо молодой женщины. Дурманящий аромат кофе, казалось, смягчил раздраженное настроение Жосса. — Ваш кофе так соблазнителен, моя дорогая! Примесите мне чашку, Бина! Благодаря вашей матери в нашем доме еще можно выпить кофе. В Париже теперь осталось немного таких домов. Надо ценить это удовольствие, потому что это не может продолжаться долго. Герцог Нивернейский говорил мне как-то на днях… Ах да, я упоминал о том, что он болен? — Герцог болен? В это трудно поверить! — Не правда ли? Этот хрупкий человек прожил почти целый век, страдая только от легких военных ранений. Казалось, болезни обходят его стороной. И все-таки после событий во дворце Тюильри он занемог. Герцог встал на защиту короля, и на его долю достались жестокие побои… Жосс с удовольствием выпил две чашки сладкого кофе и поднялся. — Я отправляюсь во дворец, а потом навещу герцога. А может, и вы соберетесь нанести ему визит? Он очень о вас беспокоился… — Вы думаете, мое появление доставит ему удовольствие? Когда пожилой человек болен, ему не хочется никого видеть. — Я уверен, что вы осчастливите его своим присутствием. Герцог вас нежно любит. К тому же он теперь так одинок! Ведь его дочь госпожа де Коссе-Бриссак и его внучка госпожа де Мортемар уехали… — Тогда я навещу его как можно скорее. С широкой улыбкой, словно он забыл свой недавний гнев, маркиз де Понталек поцеловал жене руку и вышел легкой походкой. Анна-Лаура недоумевала. Муж так быстро забыл и о вероломном Жуане, и о своем недовольстве. Но, зная, что маркиз человек непредсказуемый, она вздохнула и выбросила эти праздные мысли из головы. Она твердо решила, не откладывая, навестить герцога. Для этого у нее был и повод, и желание, тем более что она не очень хорошо представляла, чем можно занять себя в этом ставшем неузнаваемым Париже. Поэтому мысль о визите показалась ей весьма привлекательной. Анна-Лаура была искренне привязана к герцогу Нивернейскому. Этот человек пользовался любовью жителей своего герцогства, что было для двора редкостью. В нем сочетались живой ум, щедрость и душевное благородство. Герцог нередко бывал в особняке на улице Бельшас, где Жосс де Понталек поселил свою жену. Немногие следовали его примеру, именно благодаря ему Анна-Лаура знала о том, что происходит при дворе — если еще можно было назвать двором горстку преданных подданных, еще остававшихся в Тюильри и в городе. Герцог оживленно рассказывал истории, которые могли бы развлечь, позабавить молодую женщину, поглощенную любовью к дочери, давал ей отеческие советы и старательно обходил все темы, которые могли бы ее встревожить. Именно поэтому он ничего не рассказывал Анне-Лауре о поведении ее мужа. Герцог научил юную маркизу говорить по-английски, и теперь она свободно им владела, занимался с ней и итальянским. Этот дворянин полагал, что владение одним языком, пусть даже и самым распространенным в Европе, явно недостаточно. — Знание языков очень помогает во время путешествий, — объяснял он своей подопечной. — Я думаю, вам, моя милая, понравится путешествовать. — Я надеюсь, что да, потому что мужчины в моей семье всегда были путешественниками и моряками. Должно же было и мне что-то перейти по наследству. Герцог Нивернейский всегда приносил прелестные мелочи — цветы, только что вышедшую книгу, игрушку для маленькой Селины, которую он любил любовью деда, никогда не видевшего своих внуков. Луи-Филипп-Жюль-Барбон — этим именем он был обязан своему крестному Манчини-Мазарини, бывшему послом в Венеции. Он приходился внуком Филиппу Манчини, любимому племяннику кардинала Мазарини и брату прекрасной Марии Манчини, из-за которой юный король Людовик XIV хотел отказаться от брака с инфантой. Титул герцога Нивернейского он унаследовал от отца Филиппа-Жюля-Франсуа, герцога Нивернейского, который по весьма туманным причинам передал четырнадцатилетнему сыну управление герцогством, сохранив за собой только титул. И молодой человек настолько преуспел в этом, что после смерти отца в 1769 году в возрасте девяноста двух лет Он не пожелал поменять свое ставшее столь известным имя. Он так и остался герцогом Нивернейским. Совсем молодым он женился на Элен-Анжелике-Фелипо де Поншартрен. У них было трое детей — сын, умерший подростком, и две дочери. Утонченный, образованный, неутомимый коллекционер, как и пристало настоящему Мазарини, он стал другом маркизы де Помпадур. Король Людовик XV ценил его высоко и трижды назначал послом — в Рим, в Берлин и в Лондон. Герцог чуть было не стал гувернером дофина, будущего Людовика XVI, но отказался от этого поста. Память об умершем сыне все еще причиняла ему боль, и он не мог всей душой отдаться воспитанию другого — царственного ребенка. Но молодого принца он искренне любил. Жена герцога умерла в 1782 году после долгой болезни, а через несколько месяцев герцог женился на вдове маркиза де Рошфора… и вновь овдовел через три месяца. Тогда Людовик XVI дальновидно назначил его министром, чтобы горе не смогло сломить блестящего дипломата и политика. И герцог оправдал ожидания монарха. Благодаря усилиям герцога были приняты некоторые меры, облегчившие положение народа. У себя в Ниверне он созвал Национальное собрание задолго до Генеральных штатов, созыв которых герцог считал преждевременным. Поняв, что новая государственная политика ведет в тупик, он подал в отставку, объявив друзьям: — Теперь нас всех ждет либо смерть, либо тюрьма! Тем не менее в эмиграцию герцог не уехал и неизменно каждое утро приезжал во дворец, пренебрегая своим солидным возрастом, — ему уже исполнилось семьдесят шесть лет. К этому человеку Анна-Лаура и отправилась несколько часов спустя после разговора с мужем. Проявив несвойственную ему заботливость, Жосс оставил жене кабриолет, которым всегда пользовался сам, если не выезжал верхом. В каретном сарае теперь оставалась только одна большая дорожная карета. У Понталеков не осталось ни одного настоящего кучера, если не считать конюха Сильвена, который, впрочем, совсем неплохо справлялся с новыми обязанностями. Он и повез Анну-Лауру и Бину к тому, кого теперь называли гражданин Нивернейский и кто оставался герцогом только в покоях короля. Герцог, человек искушенный и дальновидный, прекрасно понимал непредсказуемость событий. Чтобы остаться на своем посту подле короля, о котором он тревожился более всего, старый дворянин не то чтобы перешел на сторону революционеров, но счел разумным задобрить новую власть. После печально знаменитой ночи 4 июля 1789 года он лишился большей части своих владений. Все деловые бумаги он подписывал теперь Манчини-Мазарини и добровольно жертвовал крупные суммы — сорок тысяч ливров — патриотической контрибуции, двести ливров — на военные расходы, три тысячи ливров — в качестве займа революционной секции своего округа и тому подобное. Свой герцогский дворец он подарил городу Ниверне, а национальной гвардии коммуны Сен-Уан, где ему все еще принадлежал великолепный дворец, выстроенный когда-то Ле Погром, — знамя. Именно поэтому новые власти позволяли ему вести привычный образ жизни, но все же не выпускали из поля зрения. Кабриолет быстро довез Анну-Лауру с улицы Бельшас на улицу Турнон, хотя Сильвену пришлось проявить немалую сноровку, чтобы не вызвать недовольства прохожих, не любивших быстрые кабриолеты. Но даже на такой разумной скорости элегантный экипаж привлекал скорее гневные, чем дружелюбные взгляды. Сильвен вздохнул, когда пущенный меткой рукой камень отлетел от начищенной коляски: — Я думаю, что госпоже маркизе лучше было выехать в фиакре. В Париже так будет безопаснее. — Господин маркиз выезжает в кабриолете каждый день, и до сих пор с ним ничего не случилось, — буркнула Бина. — Ты, наверное, трусишь, Сильвен! — Не больше, чем другие. Но теперь чем меньше привлекаешь к себе внимание, тем лучше. Анна-Лаура не стала вмешиваться в этот спор. Раньше она никогда не обращала внимание на то, что происходит вне ее маленького мирка, но теперь она не могла не заметить, насколько изменилась улица Сен-Сюльпис, по которой они проезжали. Раньше всегда оживленная, особенно ближе к рынку, она стала мрачной и тихой. Многие лавки были закрыты. У мастеров и торговцев больше не было работы, потому что владельцы особняков уехали, а монастыри закрылись. Больше всех пострадали золотых дел мастера, изготовители париков, парикмахеры, продавцы модных изделий, безделушек и украшений, кондитеры и все те, кто зарабатывал деньги на роскоши прежних дней. Группы безработных в карманьолах и полосатых брюках слонялись без дела или собирались на площади Сен-Сюльпис, с одной стороны которой находилась церковь, теперь закрытая, с молчащими колоколами, с другой — опустевшая семинария. Женщины в широких юбках, с платками, завязанными на груди, и в чепцах присоединялись к мужчинам или оживленно беседовали между собой. Казалось, все эти люди чего-то ждали. Но чего? Герцог Нивернейский по-прежнему жил в своем роскошном особняке, когда-то принадлежавшем Кончини, флорентийскому авантюристу, ставшему благодаря Марии Медичи маршалом д'Анкром, позже казненному по приказу юного Людовика XIII. Миновав церковь, кабриолет свернул на улицу Тур-нон, и Сильвен как раз подъехал к воротам, ведущим к особняку, когда путь им преградил гвардеец с трубкой в зубах. — И куда это ты, парень, направляешься? — лениво поинтересовался он. — Ясное дело — куда?! Я везу дам к монсень… к гражданину Нивернейскому. А ты что здесь делаешь? Я надеюсь, с хозяином дома ничего плохого не случилось? — Плохого? А я здесь для чего? Ты что, смеешься? Объясняю, — гвардеец вынул погасшую трубку изо рта. — Гражданин Нивернейский — хитрая бестия. Он сообразил, что, пустив на постой Национальную гвардию, он обеспечит себе надежную охрану. И к тому же он нас содержит совсем неплохо! Храбрый старикан! Мы его любим… — Мы тоже, — ответил Сильвен. — В кабриолете госпо… гражданка, которая хотела бы узнать о его здоровье и которой хотелось бы его увидеть. — Я-то ничего не имею против. Что касается здоровья, гражданин Нивернейский себя чувствует вполне прилично. А вот насчет визита… Старика нет дома! — Как это нет дома? — не удержалась от восклицания Анна-Лаура. — Ведь он болен! Гвардеец гулко расхохотался: — Болен? Для больного он что-то слишком резво собрался, когда за ним пришли. Анна-Лаура встревожилась не на шутку. Она тут же вообразила худшее. — А вы не могли бы сказать, кто именно за ним пришел? — Она ждала, что услышит в ответ «местные революционеры», и нервничала, ожидая, пока гвардеец раскурит трубку. — Прошу вас, скажите мне, кто за ним пришел? Вместо ответа гвардеец наградил ее насмешливым взглядом и выдохнул струю дыма: — Не стоит так волноваться, гражданка! Он всего лишь перешел на другую сторону улицы. За ним пришел человек, находящийся в услужении у… Э, постойте-ка, вон он возвращается! И действительно. Анна-Лаура, вышедшая из экипажа, заметила фигуру в черном, пересекающую по диагонали улицу Турнон. Напудренный парик герцога прикрывала старого фасона треуголка, и он размахивал тростью, явно радуясь чему-то. Он заметил молодую женщину и поспешил к ней. — Наконец-то вы вернулись, моя дорогая девочка! Благодарение богу! Я так о вас беспокоился! — Мой дорогой герцог, наверное, только вы один и волновались. Жосс нисколько не тревожился и… — Ну-ка, ну-ка, — вмешался гвардеец. — Все эти ваши герцоги, маркизы и все такое прочее, такого лучше на улице не говорить. Зайдите-ка вы в дом. Герцог Нивернейский улыбнулся. Улыбка разительно молодила его. В семьдесят шесть лет у него было отменное здоровье. Его красивое лицо — в семье Манчини красота передавалась из поколения в поколение — с тонкими чертами и высоким лбом пощадили годы. А перенесенные страдания смягчили высокомерное выражение. — Септим, мой друг, вы как всегда правы! Идемте, дорогая моя! И по-дружески взяв под руку молодую женщину, герцог повел Анну-Лауру к подъезду особняка. Маркиза с удивлением обнаружила, что герцог занимает теперь только несколько комнат. На пороге их встретил слуга, ровесник герцога, и взял у хозяина шляпу, перчатки и трость. — Что вы сделали с остальными комнатами? — обратилась к герцогу молодая женщина, давно не бывавшая на улице Турнон. — Они закрыты, дитя мое! Из осторожности я уволил большую часть слуг. У меня остались только старый Колен и его жена, которая мне готовит. Надо идти в ногу со временем, а ведь вы знаете, что я старый либерал… — Но как же ваша коллекция? — Закрытые двери защищают некоторую ее часть, картины, например. Что же до остального… — герцог понизил голос. — Большая часть коллекции находится в другом месте. Но садитесь же, моя дорогая, и расскажите, чему я обязан счастьем видеть вас? — А разве мой супруг не предупредил вас о моем приезде? Он должен был побывать у вас этим утром, справиться о вашем здоровье и сообщить о том, что я заеду вас навестить. Маркиз говорил, что вы очень больны. — Я не впервые замечаю за нашим дорогим маркизом склонность к преувеличению, хотя он и не уроженец юга. Да, в Тюильри меня и в самом деле немного помяли в тот страшный день, но я принял ванну и хорошо выспался, и все прошло. И этим утром ваш муж не заезжал ко мне. В противном случае я бы не вышел из дома или распорядился бы, чтобы вас попросили подождать. Я навещал моего соседа и друга. Он умирает. Я вам рассказывал об адмирале Джоне Поль-Джонсе? — Американском герое, славно сражавшемся за свое отечество во время войны за независимость, а потом служившем верой и правдой Франции? Я знаю, что король дал ему корабль и титул шевалье. И он умирает? Но адмирал совсем еще не стар. — Ему сорок семь, но… Мой дорогой Поль-Джонс слишком любил женщин и всегда был окружен ими. Я полагаю, именно это и убивает его, если не считать той болезни, которой он заразился, служа Екатерине Великой… Пребывание в России не пошло ему на пользу. Не буду скрывать от вас — мне его очень жаль. Это необыкновенно приятный человек и страшно одинокий, несмотря на свою дружбу с герцогом Орлеанским. У Поль-Джонса осталось только двое друзей — Сэмюэль Блэкден и граф де Сент-Олер… И ваш покорный слуга, конечно. Мы познакомились два года назад, когда он снял дом чуть дальше по улице. Я восхищаюсь его храбростью перед лицом смерти… Но простите меня! Я не должен был произносить в вашем присутствии это ужасное слово! Расскажите мне скорее, почему вы вернулись. Я полагал, что вы теперь в безопасности в вашей любимой Бретани… — В моей Бретани теперь тоже небезопасно. И все-таки я уверена, что моему маленькому ангелу там ничто не угрожает. Анна-Лаура вкратце рассказала о своем печальном путешествии, не упоминая о странном разговоре с Жуаном. И не потому, что она не доверяла герцогу Нивернейскому. Он был ее самым верным и, вероятно, единственным другом. Но как признаться в том, что слуга, которому революция вскружила голову, признался ей в любви, обвинив попутно ее мужа в намерении убить ее? Анна-Лаура была слишком молода и бесхитростна, и поэтому старый герцог сразу догадался, что женщина что-то от него скрывает и это что-то очень волнует ее. Он попытался помочь ей: — Я понимаю, что вы не могли остаться в Коме-ре, но почему вы не поехали к вашей матери? Разве это не естественный поступок для дочери, пережившей такую утрату? — Только не в том случае, если она замужем. Я полагала, что раз я не могу остаться рядом с дочерью, то мое место подле мужа. И потом, смерть моего брата нанесла сильный удар моей матери, от которого она до сих пор никак не оправится. Она ищет спасение в делах. В это герцог легко мог поверить. Он не был лично знаком с Марией де Лодрен, но догадывался, что дочь не занимает большого места в жизни этой дамы. Госпожа де Лодрен даже не удосужилась приехать на ее свадьбу, и это о многом говорило. Но Жосса де Понталека герцог знал очень хорошо, и, искренне привязавшись к Анне-Лауре, он не переставал сожалеть о заключении этого союза, понимая, что этот брак не принесет счастья молодой женщине. Он знал о склонности маркиза к любовным похождениям, с иронией вел им счет и не думал, что де Понталек намерен остановиться. У маркиза было много женщин. Когда до герцога доходили слухи о многочисленных романах маркиза, эти сообщения не вызывали особого беспокойства герцога. Но вот связь Понталека с Шарлоттой де Сенсени его тревожила. И именно потому, что Жосс проявлял необыкновенную скрытность и не свойственную ему осторожность, герцог счел это увлечение опасным. Он спросил молодую женщину: — А как ваш муж отнесся к вашему возвращению? Анна-Лаура неопределенно махнула рукой и грустно улыбнулась: — Должна признаться, радости он не выказал. Я бы сказала, что он был недоволен. Не могу его за это винить. Муж полагал, что я нахожусь в безопасности в Комере… — сказала Анна-Лаура. — В трудные времена всегда хочется думать, что твои близкие в безопасности, не правда ли? — Вы совершенно правы, — согласился с ней старый герцог. В глубине души он считал, что маркизе лучше знать, что муж проявляет о ней заботу, чем подозревать правду — Жосс, насколько мог судить старик, не слишком хотел видеть свою жену и более того — был бы рад не видеть ее вовсе. Правда могла бы быть убийственной для Анны-Лауры. Но вот одного герцог понять не мог — зачем маркиз отправил к нему свою жену, предложив навестить тяжело больного старца, когда Жоссу было отлично известно истинное положение дел? — Я спрашиваю себя, — заговорил он так, словно размышлял вслух, — не следует ли вам вернуться в Бретань. Недавнее нападение на Тюильри оставило у простолюдинов ощущение незавершенности дела. Мятежники перешли последнюю грань в оскорблении их величеств. За это раньше отправляли на эшафот. Времена становятся все опаснее, я уверен — они найдут способ завершить начатое. Эмиграция, начавшаяся в восемьдесят девятом году, возобновилась с новой силой. — Вы тоже намерены уехать? — Я? Ни за что на свете. Мое место рядом с моим королем… К тому же я слишком стар для подобных авантюр. Но к вам, моя дорогая, это не относится. — Я с радостью бы уехала, но только вместе с мужем. Видите ли, когда удивление моим неожиданным возвращением прошло, Жосс проявил ко мне больше нежности, чем когда-либо раньше. Мне кажется, что в эти роковые дни мы могли бы начать все сначала. Я не оставлю его… Как и Жуан, герцог был и восхищен этой способностью юных существ оживлять свои иллюзии, и одновременно эта наивность повергала его в ужас. Если Жосс де Понталек и решит уехать, то сделает это только ради красавицы Сенсени… Но разве можно сказать об этом юной влюбленной жене?! — Обещаю обо всем узнать подробнее и рассказать вам при нашей следующей встрече, — сказал герцог. — Но кто знает, не застанут ли нас обстоятельства врасплох? Хочу сказать вам, дитя мое, — что бы ни случилось, вы всегда найдете убежище в моем доме. Я предпринял кое-какие шаги, и благодаря им мой дом остался последним безопасным дворянским особняком в Париже, — закончил он с горьким смешком. — Предприняли шаги? Что это значит, господин герцог? — Я отдал в муниципалитет мою цепь ордена Святого Духа, грамоту гранда Испании и грамоту императора Карла Великого, дарующую мне титул принца Святой империи. Но если такой ценой я могу сохранить жизнь тем, кого я люблю, то я готов на такие жертвы! Он произнес это таким беззаботным тоном, что Анна-Лаура не смогла сдержать улыбки: — Я еще не встречала человека, который с такой легкостью отказался бы от достойных титулов, дорогой герцог! — Мой друг, я отказался от них не навсегда и собираюсь когда-нибудь вернуть все это. Вы уже уезжаете? — спросил он, видя, что Анна-Лаура встала. — Да, мне пора. Вы позволите задать вам еще один вопрос? — Прошу вас! — Почему вы ни разу не привезли ко мне адмирала Поль-Джонса, хотя ваши рассказы о нем пробудили мое любопытство? — Потому что, несмотря на состояние его здоровья, он бы стал за вами ухаживать и ему пришлось бы иметь дело с маркизом. Именно из-за состояния его здоровья… — Ухаживать за мной? У вас богатое воображение. Разве адмирал ухаживал за всеми молодыми женщинами? — Нет, только за самыми красивыми. — Но я некрасива. — Это вы так полагаете. Но дайте возможность другим судить об этом. — И потом, мой супруг не настолько интересуется мною, чтобы драться из-за меня на дуэли. — Вы заблуждаетесь, мадам! Я не знаю, способен ли Жосс де Понталек на страстную любовь, но у него слишком развито чувство собственника. А вы его жена. Иными словами, ему принадлежат и ваше тело, и ваше состояние, и он никогда не позволит другому охотиться на его территории. Доказательством тому служит его упорное желание запереть вас в особняке на улице Бельшас. — Может быть, это потому, что он меня любит и боится за меня? — прошептала Анна-Лаура с такой надеждой в голосе, что у старого герцога сжалось сердце. — Не мне судить, в конце концов возможно и такое, но не забывайте, моя дорогая, что нет худшего ревнивца, чем тот, кто ревнует, но не любит. Ах да, кстати! Вы приехали в кабриолете, а это очень неблагоразумно. Люди из народа ненавидят эти экипажи, и я не понимаю, почему ваш супруг уступил его вам. Если еще раз соберетесь ко мне приехать, то непременно возьмите фиакр. Это безопаснее и надежнее. А еще лучше не приезжайте вовсе. Я сам буду навещать вас каждые два дня, как в те времена, когда давал вам уроки. Согласны ли вы терпеть и дальше мое общество? Анна-Лаура оживленно улыбнулась: — Вы мне доставите огромное удовольствие! Это будет почти совсем как в старые времена, верно? Воспоминание о прошлых счастливых днях подействовало как всегда. Выходя из особняка герцога Нивернейского, Анна-Лаура едва сдерживала слезы умиления. Сильвен развернул кабриолет, но они успели проехать совсем немного, когда выяснилось, что с улицы Турнон им не выбраться. Неожиданно собравшаяся толпа перегородила выезд на площадь. Сильвен не успел среагировать, а здоровый детина в засаленном красном колпаке с высокой кокардой ловко и сноровисто ухватил лошадь под уздцы. В ту же секунду другой мужчина, худой, высокого роста, растянулся под кабриолетом, притворяясь, что экипаж сбил его. И сразу же раздались гневные возгласы: — Долой кабриолеты! Позор потаскухе, которая вообразила, что может запросто давить простых людей! Сожжем их! Еще одна шлюха, которая считает, что ей все можно! Мы ее проучим! Не прошло и нескольких секунд, как сопротивляющегося Сильвена стащили с козел. Возбужденные и нетерпеливые мужчины выпрягли лошадь, краснолицый здоровяк уселся на нее верхом и увел в неизвестном направлении. Другие вытащили из кабриолета Анну-Лауру и несчастную Бину, цеплявшуюся за свою хозяйку и голосившую что было сил. Бледная от страха маркиза молчала, вглядываясь в разъяренную толпу. Женщины грозили ей кулаком, кто-то уже рубил топором экипаж, чтобы устроить костер и бросить туда его хозяйку. Анна-Лаура, казалось, овладела собой, в ее голове билась спасительная мысль. Если ей суждено умереть от рук этих обезумевших людей, она примет смерть с облегчением. Ее измученное сердце наконец успокоится — она наконец соединится со своей дорогой Селиной. С Анны-Лауры сорвали соломенную шляпу и платок из черного муслина, обнажая нежную шею. Какой-то мужчина тут же протянул к ней грязную руку: — Лакомый кусочек! Может, нам сначала полакомиться, а уж потом его поджарить? Она такая нежная, надушенная… — Не стесняйся, Люка! Эти девочки совсем не свирепы. Правда, красавица? Покажи-ка нам свои сокровища! Понимая, что сейчас ее разденут посреди улицы на виду у всех этих людей, Анна-Лаура закрыла глаза, от всей души желая лишиться сознания. Но родная Бретань наградила ее крепким здоровьем, и никогда прежде она не лишалась чувств. Анна-Лаура попыталась молиться, но слова не шли на ум… Но тут руки, беззастенчиво ощупывавшие ее, тянувшие за платье, чтобы разорвать его, вдруг отпустили Анну-Лауру, и она услышала совсем рядом мужской голос: — Вы что, с ума посходили? Это она-то шлюха?! Ненапудренная, ненарумяненная, одетая как монахиня? Вы разве не видите, что она в трауре? Ну и народ! Хочет свободы и не умеет уважать чужое горе! Анна-Лаура открыла глаза и увидела перед собой водоноса. Люди бросились к полным ведрам, которые он только что поставил на землю. Ведь стояла такая жара! В мгновение ока цепь, сомкнувшаяся вокруг Анны-Лауры, разомкнулась. Кроме двух мужчин, захотевших ее раздеть, остались еще несколько женщин и парочка ротозеев, не желавших пропустить бесплатное развлечение. — Может, она и в трауре, но ее кабриолет чуть было не задавил Малыша Луи! И мы его сожжем! — Если вам так хочется, расправьтесь с кабриолетом, но оставьте гражданку в покое! У нее, возможно, не осталось ничего, кроме этого экипажа. — Пусть ходит пешком, как все остальные. Но ты, похоже, ее знаешь? Кто же она? — Ну, конечно. Я ношу воду в ее дом. Это гражданка Понталек. Она недавно потеряла свою единственную дочку. Малышке не было и двух лет. — Понталек? Похоже, она аристократка, а? — Ну и что? Нельзя же винить человека за его происхождение. Вы видите, что она еще совсем молоденькая. И уж поверьте мне, очень несчастна. Потому что шлюхи это как раз по части ее муженька. Женщина с пронырливыми глазами и острым носом обратилась к защитнику Анны-Лауры: — Как это вышло, что ты ее так хорошо знаешь, гражданин… — Мерлю! Жонас Мерлю из тупика двух мостов. Я же уже сказал, что ношу в ее дом воду! И слышу, о чем судачат на кухне. Позвольте мне проводить бедняжку домой! Она и так жертва, нечего делать из нее великомученицу! Это было бы немилосердно. — И где же она живет? — На улице Бельшас. — Тогда мы пойдем с тобой, — решила женщина. — Охота посмотреть на ее муженька… Анна-Лаура вернулась домой пешком. Полумертвая от страха Бина семенила рядом. Кабриолета больше не существовало, лошадь куда-то увели, и Сильвен, больше привязанный к ней, чем к хозяйке, исчез следом. Маркиза шла твердым шагом, без посторонней помощи. Ее спаситель снова подхватил свои ведра, в которых не осталось ни капли воды, и больше не обращал на нее внимания, насвистывая какую-то задорную песенку. Анне-Лауре хотелось его поблагодарить, но водонос явно не желал возбуждать лишние подозрения, которые и так навлек на себя своим благородным поступком. Это был мужчина без возраста, среднего роста, сутулый, отчего казался ниже ростом. Под старой шляпой, защищавшей его от солнца, был виден парик из шерсти, какие носят моряки, а седая борода скрывала половину лица. Красный нос пьяницы и покрасневшие тяжелые веки дополняли в общем-то ничем не примечательную физиономию. Когда они пришли к дому на улице Бельшас, выяснилось, что маркиза не было дома, и небольшая толпа, шедшая за Анной-Лаурой от площади Сен-Сюльпис, разочарованная и ворчащая, лениво разошлась. Остались лишь несколько женщин, двое мужчин и водонос, к которому Анна-Лаура и обратилась с взволнованными словами благодарности. Тот только отмахнулся. Но прежде чем уйти, мужчина снял кокарду со своей вылинявшей фетровой шляпы и протянул ее молодой женщине. — Напоследок один добрый совет, гражданка. Если ты не хочешь неприятностей на свою голову, не выходи на улицу без этого! И больше никаких кабриолетов, тем более что твой уже спалили. И вообще появляйся на улицах как можно реже — целее будешь. Анна-Лаура, оправившаяся от страха, внимательно вслушивалась в слова своего спасителя. Только что перед толпой его голос звучал резко и пронзительно, а теперь был мягче и мелодичнее. И в этом голосе была какая-то магия, несмотря на простонародный говор. Он сумел усмирить разъяренную толпу и спасти Анну-Лауру, к тому же сумел уцелеть и сам. Госпожа де Понталек обратилась к Урсуле — кухарке, поспешившей на помощь своей хозяйке. — Вы ведь знаете этого человека, Урсула? Он утверждает, что носит в наш дом воду. Его зовут Жонас Мерлю, так ведь, Урсула? Женщина пристально посмотрела вслед удалявшейся фигуре. — Ничего подобного! Я его никогда прежде не видела… — она с сомнением покачала головой. Глава 3 10 АВГУСТА 1792 ГОДА В полночь тревожный гул набата разбудил Париж… В городе уже несколько недель не звонили колокола. Первым тишину нарушил колокол монастыря Ордена францисканцев, за ним зазвонили в церкви Сент-Андре-деэ-Ар, в предместье Сент-Антуан, в Гравилье, Ломбаре и Моконсее. Молчал только колокол в Сент-Жермен-л'Оксерруа, когда-то давший сигнал к началу Варфоломеевской ночи. Поэтому он и не подавал голоса — эта ночь по злому умыслу должна была стать повторением той страшной резни… Потом заговорили барабаны. Они возвестили общий сбор. А ночь 9 августа была красивой, теплой, удивительно звездной. Париж сиял всеми огнями, освещенный, как в праздник, окружая светящимся ореолом темный дворец Тюильри и его сады. Там горели только несколько наружных светильников, и все здание казалось огромным и загадочным животным. Несколькими часами раньше Жосс де Понталек привез в Тюильри Анну-Лауру под предлогом того, что он не желает волноваться о ее судьбе в то время, когда он будет защищать жизнь своего короля и его семью. Было известно, что надвигаются решающие события и без схватки не обойдется. Поэтому, когда маркиз де Понталек вышел из дома с пистолетами и настоящей, а не придворной шпагой, Анна-Лаура без колебаний последовала за ним. Она наконец-то получила доказательства привязанности маркиза — ее, супруг отказывался расставаться с ней в минуту опасности. Разделить участь мужа, какой бы она ни была, разве не об этом она мечтала? С 20 июня, когда отвага короля заставила отступить жителей предместий, бунтовщики только ждали своего часа. Обстановка продолжала накаляться. На восточной границе собрались австрийские и прусские войска, возглавляемые герцогом Брауншвейгским, готовясь вторгнуться во Францию. «Отечество в опасности» — под этим лозунгом начали вербовку добровольцев прямо на перекрестках, чтобы пополнить, поредевшие ряды королевской армии. Лафайет, узнав о том, что произошло в Тюильри, покинул армию, чтобы защитить королевскую семью. Жирондистское правительство едва держалось, ему наносили ощутимые удары самые яростные участники Клуба якобинцев, целью которых было добиться от Национального собрания свержения короля. К тому же, перед ставшим уже ритуальным празднованием дня падения Бастилии 14 июля в Париже собрались республиканцы, прибывшие из Марселя, Бреста и с севера Франции. Они напоминали стаи голодных волков. Их ярость и чинимое ими насилие посеяли страх, который власти тщательно скрывали под командирскими окриками. Праздник на Марсовом поле порадовал «сердца патриотов». Под равнодушным взором Людовика XVI там сожгли огромное дерево, увешанное до самой макушки дворянскими гербами, и стол с коронами, лентами, нитями жемчуга и другие символы дворянской власти. Народ ликовал — люди танцевали, подпрыгивали, кричали возбужденно вокруг этого костра, как американские индейцы вокруг столба пыток, рискуя поджечь свои кокарды и одежду. А 28 июля газеты вышли с так называемым манифестом герцога Брауншвейгского. Герцог пригрозил — если парижане не подчинятся немедленно и без всяких условий своему королю, монархи-союзники жестоко отомстят, сровняв Париж с землей и подвергнув мятежников пыткам. Немедленно увеличилось количество наспех сбитых помостов на открытом воздухе и трехцветных палаток, где записывали добровольцев, но страх спровоцировал и гнев секций, и без того уже взбудораженных экстремистами и теми, кто корыстно искал в падении короны грядущую власть и богатство. Монархию должно было свергнуть как можно быстрее, чтобы поднять людей на борьбу с захватчиками. Идея сама по себе была неплоха. К несчастью, слишком много сброда проникло в ряды тех, кто видел в добродушном Людовике XVI врага страны и кто сгорал от желания принести наивысшую жертву. Анна-Лаура давно не бывала в Тюильри. Она никогда не стремилась попасть во дворец. Там ей нечем было занять себя, она чувствовала себя ненужной и неуклюжей среди всех этих блестящих и незнакомых ей людей. А так как Жосс никогда не стремился к тому чтобы его жена добилась успеха при дворе, на что у него были свои причины, то те, кто знал о ее существовании, считали ее хрупким созданием слабого здоровья, оправляющимся после очередного выкидыша. Это было исчерпывающим объяснением ее уединенной неприметной жизни. Именно поэтому появление Анны-Лауры в траурном одеянии в покоях королевы стало своего рода сенсацией. Юная маркиза отметила про себя, что рядом с королевой теперь было меньше придворных, чем прежде. Несколько дам окружали Марию-Антуанетту, ее четырнадцатилетнюю дочь Марию-Терезию и ее золовку, нежную и набожную Мадам Елизавету. Анна-Лаура предполагала найти себе укромное местечко, но оказанный ей прием удивил ее. Сестра короля бросилась ей навстречу, как только муж ввел маркизу в зал: — Госпожа де Понталек! Вы пришли к нам в самый трагический день, хотя вы оставались в стороне, пока небо улыбалось нам. Как передать вам, насколько взволновал нас ваш поступок? Сестра моя, — обратилась она к Марии-Антуанетте, — посмотрите, кто присоединился к нам в тот час, когда многие покидают нас! Мария-Антуанетта внимательно посмотрела на молодую женщину, склонившуюся в реверансе, и наклонилась, чтобы поднять ее. Рассматривая юное лицо, еще хранившее следы недавней трагедии, королева покачала головой: — Вам не следовало привозить вашу жену, маркиз! — обратилась она к Жоссу. — Ваша юная супруга и без того получила свою долю огорчений. Что может утешить мать, потерявшую ребенка?! Вам следовало спрятать ее в надежном месте… — Маркиза не желает этого, ваше величество. Мы оба преданно служим вашим королевским величествам. — Тогда мне остается только поблагодарить вас, дитя мое, — Мария-Антуанетта легко коснулась кончиком пальца щеки Анны-Лауры. — Королеве не за что меня благодарить, — ответила молодая женщина. — Мой супруг решил связать свою судьбу с судьбой монархов, мой долг повелел мне следовать за ним. — Мне бы хотелось, чтобы вы пришли сюда по зову сердца, а не по велению долга, — вздохнула Мария-Антуанетта. — Но это не так, и в этом мне некого винить, кроме себя самой. Королева обязана видеть подлинное благородство за внешней неприметностью. Я только сегодня увидела, что ваше личико из тех, которые хочется видеть почаще. Господин де Понталек, — строго добавила королева, — отправляйтесь к королю, а маркиза останется со мной. С некоторым удивлением Анна-Лаура рассматривала Марию-Антуанетту. Она не симпатизировала королеве, потому что была уверена, что Жосс любит эту женщину. Теперь перед ней предстала не та блестящая и высокомерная женщина, хозяйка самого прекрасного дворца в мире, и не украшенная лентами пастушка из Трианона, вечно ищущая новых удовольствий. Мария-Антуанетта оставалась по-прежнему красивой в платье из тафты и белого муслина, но как она нервничала! Взгляд красивых голубых глаз был беспокоен и насторожен. Казалось, королева прислушивалась к шуму города. Это была женщина, по-прежнему преисполненная гордости, но ставшая более зрелой благодаря испытаниям — захват Версаля, вынужденный переезд в Париж, неудачная попытка бегства, постыдное возвращение, оскорбления, страх перед толпой, которую она презирала и которую боялась. К тому же королева потеряла двоих детей. Возможно, именно это воспоминание заставило маркизу де Понталек снова присесть в глубоком реверансе. — Мадам, — сказала она, — королеве должно быть известно, что рядом мы или далеко, она всегда вправе потребовать нашей преданности королевской семье и ей лично… Мария-Антуанетта улыбнулась. — Хотелось бы мне иметь таких подданных. Дочь моя, — обратилась она к юной принцессе, которая с недетской серьезностью наблюдала за происходящим, — представляю вам маркизу де Понталек, с которой вы еще не были знакомы. Мне бы хотелось, чтобы она была рядом с вами, когда все это закончится. Она ненамного старше вас, как вы, наверное, уже заметили. Вместо ответа Мария-Терезия протянула Анне-Лауре обе руки таким естественным, таким неожиданным жестом, что маркиза поняла, что ей искренне предлагают доверие и дружбу, хотя они и взглядом не обменялись с дофиной. Для Анны-Лауры, сердце которой жаждало любви и утешения, жест, взгляд, робкая улыбка этой красивой белокурой девочки стали утешением. Она почувствовала такое тепло, которое и не надеялась ощутить никогда больше. Ей вдруг показалось, что перед ней стоит Селина, если бы господь позволил ей вырасти. Поэтому Анна-Лаура с особой нежностью поцеловала протянутые маленькие руки. Тонкие и хрупкие пальчики дрогнули в ответном пожатии. Они не обменялись ни словом, но молодая женщина поняла, что теперь она навсегда связана с дочерью короля. Она и представить не могла, каким страшным эхом это мгновение еще отзовется в ее жизни. В былые времена такая неожиданная милость привлекла бы к маркизе одних придворных и вызвала бы зависть у других. Но в эти дни рядом остались только самые верные, не способные бросить королевскую семью перед лицом опасности. Это были люди высокой души, не способные на низкую зависть. Анну-Лауру тепло приняли дамы, окружавшие королеву. Они все принадлежали к самой высшей знати. Принцесса Ламбаль, о которой маркизе было известно, что она самая верная подруга королевы, вернулась из Англии, когда для королевской четы настали тяжелые времена. Это была сорокалетняя, красивая, мягкая, преданная и гордая женщина, к сожалению, подверженная нервным приступам. В шестнадцать лет она вышла замуж за сказочно богатого герцога Пантьеврского, внука Людовика XIV и госпожи де Монтеспан, но, увы, никогда не была с ним счастлива. Ее супруг, проявлявший слабость к женскому полу, прожил недолгий век. Принцесса была счастлива только рядом со своим свекром, которого любила как родного отца, и рядом с королевой, чьи привязанности, к сожалению, менялись очень быстро. Принцесса Ламбаль испытала это на себе. Другая верная душа, преданная королеве, — принцесса Тарант, урожденная Шатильон, высокая, гордая и отважная, приехала незадолго до появления Анны-Лауры из своего парижского особняка. Она была заметно встревожена. Толпа бродила вокруг Тюильри, словно тигр вокруг деревни, на которую собирается напасть. Луизу-Эммануэль де Тарант трудно было напугать, но она дрожала от возмущения, рассказывая о том, что ей довелось увидеть по дороге. — Я видела человека со знаменем, на котором было написано: «Людовик, завтра мы тебя свергнем и станем свободными». Еще более странная картина предстала передо мной на площади Людовика XV — там на фонарном столбе повесили священника. А женщины и дети — да, и дети тоже, — топили в дворцовом пруду одного из ваших телохранителей, мадам! Этих людей опьянили вино и ненависть… Возгласы ужаса сопровождали этот рассказ. Побледневшая Мария-Антуанетта инстинктивно прижала дочь к себе, когда раздался громкий голос: — Я и не предполагала, что вы настолько впечатлительны, моя дорогая Луиза! Но не стоит волновать королеву, мы здесь для того, чтобы защитить ее! В зале появилась маркиза де Турзель, она вела за руку семилетнего дофина. Гувернантка королевских детей произвела неизгладимое впечатление на Анну-Лауру, редко бывавшую при дворе. Эта великосветская дама, спокойная и суровая, хотя и не лишенная юмора, с первого взгляда внушала доверие. Вместе с госпожой де Тарант и госпожой де Ламбаль они составляли преданное и храброе трио, защищавшее королеву, как когда-то мушкетеры, встававшие на защиту короля во времена Людовика XIII. Маркиза де Турзель заняла свое место при дофине в 1789 году после бегства герцогини де Полиньяк, как раз в тот момент, когда ситуация стала опасной. И этим было все сказано. За ней вошла ее дочь, шестнадцатилетняя мадемуазель Полина, которую очень любила Мария-Терезия. Анну-Лауру представили ей. А госпожа де Тарант горячо запротестовала: — Никто и не думал волновать королеву! Королева всегда предпочитала услышать правду, и у нее хватало смелости смотреть фактам в лицо. — Вы правы, но детали совершенно излишни. И потом, эти бунтовщики еще не добрались сюда. Благодарение богу, дворец хорошо охраняется. По приказу короля сюда пришли швейцарцы, свободные от несения службы. И здесь батальон Национальной гвардии, который верен нам. Не забывайте и о храбрых парижских дворянах, которые никогда не бывали при дворе и все-таки пришли защитить своего короля. Ах да, я еще забыла о пушках! У нас их четырнадцать, и с ними этому сброду не справиться. Этого достаточно, чтобы вас защитить, дорогая Луиза! — Повторяю, я беспокоюсь не о себе… — Тогда перестаньте дрожать! Во дворце достаточно смельчаков, готовых умереть за своих повелителей. И даже в случае самого худшего их величества и их дети смогут надеть специальные плотные нагрудники, которые созданы графом де Паруа. Они защищают и от удара ножом, и от пули. — И который король никогда не наденет, — резко перебила королева. — Он уже отказался от этого. Его величество также отказался от побега прошлой ночью, и я его одобряю. Почтовая карета нам ни к чему, — с грустной улыбкой добавила она. В покои королевы пришел Людовик XVI, окруженный несколькими дворянами, среди которых Анна-Лаура увидела своего мужа и герцога Нивернейского. Король знал о тревожных слухах и пришел успокоить дам. Он также собирался им сказать, что мэр Парижа Петион делает все возможное, только бы избежать столкновений. А после сожжения гербов на Марсовом поле Петион был в Париже самым популярным человеком. — Ему обязательно удастся уговорить совестливых горожан. И потом, Национальное собрание почти целиком состоит из жирондистов. Мы дали ему знать, что нам неприятна даже мысль о том, что придется стрелять в наших подданных. Так что успокойтесь, сударыни, это просто неприятный момент, который надо пережить. — Сир, — вмешался герцог Нивернейский, — я боюсь, что ваше величество доверяет не тому человеку. Париж кипит, как ведьмин котел, и мэр в любую секунду может потерять свое влияние. Если Петион испугается, — а мэр отнюдь не храбрец, — то он перейдет на сторону наших врагов. И потом, нам неизвестно, что происходит в Национальном собрании, если не считать того, что люди, желающие низвержения короля, дали его членам срок до полуночи, чтобы вынести свое решение. — Герцог, где же ваша вера в бога? Надо верить людям. Не все же они кровопийцы. Миролюбивый тон Людовика XVI, его добродушная улыбка больше ободрили дам, чем любая длинная речь. Для каждой у него нашлось приветливое слово. Анна-Лаура присела перед королем в реверансе, он поднял ее и сказал: — Я знал о вашем благородстве, сударыня, но не предполагал, что вы проявите его в такую минуту. Вы так молоды! — К чему дворянство, сир, если носитель титула не предан королю? — Боюсь, моя дорогая, что ваше мнение разделяют немногие. Вам следовало почаще бывать у нас! Молодая женщина с грустью заметила, как изменился Людовик XVI. Он был практически пленником в этом дворце, и ему пришлось отказаться от ежедневных поездок верхом, которые поддерживали его здоровье. Король любил лес, охотился каждый день и в любую погоду, а теперь его заперли в саду Тюильри. И поэтому ему не удавалось бороться с последствиями своего слишком хорошего аппетита. Король был крепок сложением и высок ростом — больше ста восьмидесяти сантиметров — и ему требовалась основательная, обильная пища. Людовик XVI располнел, а обычно румяное лицо приобрело землистый оттенок. Широкий разворот плеч отвлекал внимание от внушительного живота и двойного подбородка. Но взгляд , его оставался по-прежнему добрым, а его отвага, нежелание кровопролития и покорность божьей воле проступали еще явственнее, хотя король, возможно, и предчувствовал, что его ожидают впереди страдания… Дамам, не жившим в Тюильри, отвели комнаты для ночлега. По просьбе Марии-Терезии королева разрешила маркизе де Понталек расположиться в одной спальне с принцессой. Но Анна-Лаура не воспользовалась этим разрешением и даже отказалась от предложения госпожи де Турзель занять ее комнату — сама гувернантка решила не отходить от детей. Анна-Лаура не хотела быть вдалеке от мужа, который, разумеется, намеревался оставаться рядом с королем. Впрочем, в эти ночные часы — с восьми часов вечера до четырех часов утра — во дворце никто не спал, кроме маленького дофина и короля, который позволил себе прилечь, отказавшись от обычного церемониала. В десять часов вечера Людовик XVI держал совет с королевой, Мадам Елизаветой и своими министрами. Они пришли к заключению: либо атаковать на рассвете, либо попытаться прорваться к армии, оставив дворец на разграбление. Оба плана представлялись мало выполнимыми, и король отверг их. Он никогда не станет стрелять в свой народ, а неудачное бегство, закончившееся в Варение, не вызывало желания повторить подобную попытку. В одиннадцать часов во дворце появился Редерер, генеральный прокурор, член муниципального совета, подчиняющийся мэру. Это был высокий, худой юрист из Лотарингии с душой парламентария. Он не относился враждебно к королю, но предпочитал абсолютной королевской власти конституционную монархию или даже республику. После возвращения королевской семьи из Варенна Редерер предложил арестовать короля. Он приехал только за тем, чтобы посмотреть, что же происходит во дворце. Увиденное его встревожило. В Тюильри везде были люди, швейцарцы и солдаты Национальной гвардии, множество слуг. В комнате перед залом совета собрались дворяне, все в черном, но с длинными шпагами, пришедшие на помощь королю, которому грозила опасность. Редерер увидел и женщин из окружения королевы. Все эти люди, обступившие генерального прокурора, не внушили ему доверия. На всех лицах было написано презрение и гнев. Но Редерер не был трусом. Он понимал, какая разыграется драма при столкновении этого «войска» и плохо вооруженных людей из предместий, и этого ему хотелось избежать во что бы то ни стало. Редерер решил вызвать во дворец мэра и только сел писать ему записку, как Петион сам появился в Тюильри. Мэр выглядел смиренным и покорным. Для этого были свои причины. Его приняли холоднее обычного, а так как его слегка помяли молодью солдаты Национальной гвардии, то мэр, ко всему прочему, просто испугался. Мэр ушел под предлогом того, что в зале слишком душно и ему необходимо подышать свежим воздухом. Редерер, сохраняя внешнее спокойствие, проводил его до сада, но оказалось, что все выходы перекрыты солдатами. У них остался единственный вариант — присоединиться к Национальному собранию, которое заседало этой ночью. Задержавшись у балюстрады, «чтобы освежиться», Петион отправил Редерера к королю одного, а сам поспешил в Национальное собрание, намереваясь оттуда вернуться в ратушу, где и просидеть весь остаток ночи под прикрытием шестисот человек. И куда только подевалась его храбрость! Но Петион не успел туда добраться. Звук набата застиг его на полдороге, заставив замереть толпу людей, заполнивших дворец, и тех, кто бродил вокруг него. Анна-Лаура тоже услышала удары колокола и взглядом нашла Жосса в группе дворян, стоявших рядом с королем. Она заметила на губах маркиза улыбку, ни к кому конкретно не обращенную. Казалось, он слышит не набат, а тихую, нежную мелодию. Это продолжалось лишь мгновение, но Анна-Лаура уловила его. Спустя секунду маркиз де Понталек, как и все окружавшие его, вынул шпагу с криком: «Да здравствует король!» и поклялся защищать Людовика XVI до последней капли крови… Медленно потекли часы странного и тревожного ожидания. Редерер оставался в Тюильри. Зловещий рокот барабанов приближался, а он спокойно сидел рядом с королевой и отвечал на ее вопросы. Генеральный прокурор изо всех сил старался как можно меньше себя скомпрометировать и придерживался заранее избранной линии — во что бы то ни стало избежать столкновения… Но каждый час его секретарь присылал ему записки с описанием ситуации. Время шло. Король исповедовался и заснул на маленьком диванчике. Дамы окружили госпожу де Ламбаль и госпожу де Тарант. Госпожа де Турзель и ее дочь направились в спальню дофина. Дворяне переговаривались тихими голосами. Королева и ее золовка переходили от одной группы к другой. А набат и грохот барабанов не умолкали ни на секунду. В пять часов утра король сошел вниз, чтобы проверить посты Национальной гвардии, и остался доволен. Но проверка, проведенная спустя всего лишь час, произвела на него плохое впечатление. За такое короткое время Петион сумел-таки заменить верных гвардейцев солдатами, поддерживающими бунтовщиков. И более того — он вызвал к себе Манда, командира гвардейцев, готовившего оборону дворца, под предлогом того, что им необходимо посоветоваться. На самом деле мэр намеревался отобрать у него приказ, переданный им самим накануне, — оборонять Тюильри до последней капли крови. Этот приказ повредил бы ему в глазах тех, кто вот-вот должен был захватить власть. И маркизу де Манда пришлось ехать в ратушу — он вынужден был подчиниться мэру. В семь часов утра, когда лучи солнца заиграли на лепестках роз во все еще прекрасных садах и проникли в покои, где уже давно погасили свечи, стало известно, что марсельцы подняли жителей пригородов и ведут их в атаку на Тюильри. Стало известно и то, что комиссары, избранные из числа руководителей сорока восьми округов Парижа, составили так называемый Совет Коммуны, вызвали к себе Манда, казнили его и теперь его голову, насаженную на пику, носят по всему Парижу. Петиону удалось изъять у него злополучный приказ, и оборона дворца была обезглавлена во всех смыслах этого слова. Верными оставались только швейцарцы, но не все они говорили по-французски… Когда раздались первые выстрелы и послышался рев надвигающейся толпы, Редерер принялся за выполнение задачи, которую сам себе поставил. Он должен был уговорить короля вместе с семьей явиться в Национальное собрание, чтобы попросить защиты у закона. Редерер действовал из лучших побуждений. Он не знал, что Национальное собрание уже покинули депутаты правого толка и там остались лишь злейшие враги монархии. Атакующие уже захватили Триумфальную арку Карусель — парадный вход в Тюильри, — а король по-прежнему не желал стрелять в свой народ. Во дворце царило тревожное возбуждение. Дворяне, собравшиеся накануне, рвались в бой, и доносящийся снаружи шум только подпитывал их храбрость. Король отправил гонца в Национальное собрание, олицетворяющее закон, обращаясь с просьбой к его представителям прибыть в Тюильри и восстановить порядок. Посланец не вернулся. Второго постигла та же участь. Тогда Редерер отправился к королю: — Сир, — сказал он, — опасность неотвратима. Власти бессильны, оборона невозможна. Ваше величество и вся королевская семья подвергают себя огромному риску, так же как и все находящиеся во дворце. У его величества нет другого средства предотвратить кровопролитие, кроме как самому явиться в Национальное собрание. — Явиться в Национальное собрание, которое делает вид, что ничего не слышит, и уже, должно быть, расправилось с нашими посланниками? Вы желаете смерти короля, сударь? — взволнованно воскликнула Мария-Антуанетта. — Я уже не говорю о наших защитниках, которые потеряют свою последнюю опору. — Если вы противитесь этому, мадам, — ответил ей прокурор, — то вы будьте готовы взять на себя ответственность за жизнь короля и ваших детей. Для большей безопасности вы будете сопровождать короля и вашу семью. Я, разумеется, пойду с вами, чтобы гарантировать вашу безопасность. Народу незачем будет штурмовать дворец, и вы сможете сюда вернуться, когда все немного успокоится. — Вы так думаете? А я уверена, что если мы покинем Тюильри, то никогда больше не вернемся сюда. Эти люди требуют нашей смерти! Неужели вы не слышите? — Нет, мадам, — неожиданно мягко ответил ей прокурор. — Они просто боятся, что с ними жестоко расправятся. Как только вы окажетесь под защитой закона, вам нечего будет больше бояться. Редерер искренне верил в то, что говорил. Он больше всего на свете хотел спасти и народ, и короля. Не следовало забывать о войсках герцога Брауншвейгского, способных привести свою угрозу в исполнение. С другой стороны, нельзя было дать королю выиграть. Редерер не желал монархии, ни абсолютной, ни ограниченной. Но ему пришлось употребить все свое красноречие. Людовик XVI молчал, размышляя. — Сир, — обратился к нему Редерер, — у меня не осталось больше сомнений. Представителям Национального собрания помешали прийти к вам. Следовательно, вашему величеству надо самому отправиться туда… — А если Национальное собрание уже в руках мятежников, что тогда будет с королем? — воскликнул д'Эрвильи, командовавший обороной дворца. — Здесь его величество среди своих подданных, своих швейцарцев… — Не стройте иллюзий, барон! Оборона невозможна, если вы только не хотите устроить кровавую бойню. Подступы к дворцу уже заняты. Королю и его семье грозит смертельная опасность. Его величеству необходимо покинуть Тюильри. Национальная гвардия обеспечит безопасность его пути до Манежа, где заседает Национальное собрание… — Но, поступив так, мы бросим сотни отважных и благородных людей, поспешивших к нам на помощь! — воскликнула королева. — Если вы не согласны с моим предложением, мадам, — сурово произнес Редерер, — вы будете в ответе за жизнь короля и ваших детей. Народ сильнее, он сметет все… С криком ужаса королева упала в кресло, закрыв лицо руками. — Вы недооцениваете силы, защищающие дворец, — вмешался в разговор де Бахманн, полковник, руководивший швейцарцами. — Здесь множество людей, которые горят желанием сражаться, и поверьте мне, бунтовщикам не так-то легко будет справиться с моими парнями. Это настоящие солдаты! И пушки готовы стрелять. — Я знаю об этом, поэтому и говорил о кровавой бойне. И потом, вы тоже, как мне кажется, не представляете истинного положения дел. Я согласен, было бы красиво, достойно, по-геройски оказать сопротивление, умереть на руинах дворца, но это практически невозможно. — А я повторяю, что мы должны сопротивляться. — Бессмысленно! Чем вы можете ответить нападающим? Ваши пушки, наверное, уже разбиты. А солдаты, за исключением ваших, будут брататься с народом и не воспрепятствуют убийству монархов. Даже монсеньора дофина не пощадят. Это мрачное предсказание вырвало новый крик ужаса из груди королевы. Ее супруг повернулся к ней и прошептал: — Лучше будет уступить и таким образом выиграть время. Это необходимо, чтобы успела прийти помощь. — Король выпрямился во весь рост и объявил: — Мы последуем вашему совету, сударь, и отправимся в Национальное собрание. Я надеюсь, что это проявление нашей доброй воли успокоит всех. Раздались разочарованные возгласы, но король только улыбнулся: — Успокойтесь, мессиры! Я хочу, чтобы народ понял — я не враг своему народу, каковым меня пытаются представить. Вы будете защищать дворец в наше отсутствие. — О нет, сир, — воскликнул темноволосый молодой человек. — Мы последуем за вами. И, клянусь честью де Ларошжаклена, никто не приблизится к королевским особам! Мария-Антуанетта улыбнулась, глядя на юное одухотворенное лицо, слушая полный отваги голос. — Оставайтесь здесь, мессиры, мы вернемся. Я полагаю, господин Редерер нам это гарантирует? — Разумеется, мадам, разумеется… — А я хочу, чтобы нас сопровождала Национальная гвардия, — сказал Людовик XVI. Чуть позже они отправились в путь пешком через сады. Король в камзоле фиолетового цвета шел впереди. За ним шла королева. Она вела за руки детей. За ними следовали Мадам Елизавета и принцесса Ламбаль, добившаяся разрешения сопровождать королевскую семью на правах родственницы. Госпожа де Турзель, нежно расцеловавшая дочку и оставившая ее на попечение госпожи де Тарант, встала позади дофина с такой решимостью, что никто не осмелился этому воспротивиться. Из покоев короля Анна-Лаура и другие дамы, присутствовавшие при этом, увидели, что, кроме министров, весьма недовольных, многие представители высшей знати последовали за королем. Герцог де Пуа, герцог де Шуазель, маркиз де Турзель, брат Полины, и многие другие, среди которых Анна-Лаура узнала и герцога Нивернейского. Она поискала среди дворян своего мужа, но тщетно, его не было, хотя ночью он был рядом с королем. Батальон Национальной гвардии, согласно желанию короля, сопровождал эту процессию. Полагая, что Жосс, вероятно, задержался, выполняя поручение короля, Анна-Лаура долго стояла у окна, глядя вслед уходящим. Их фигуры становились все меньше. Они казались такими уязвимыми посреди огромной обезумевшей толпы, что сердце у нее сжалось. Плотная людская масса, пропустив королевскую семью и ее сопровождающих, снова сомкнулась, отрезая дворец и всех, кто в нем находился. Близкая пушечная пальба заставила женщин отойти от окон. Только Полина де Турзель задержалась, но принцесса Тарант оттащила девочку подальше от окна. — Вы хотите, чтобы вас убили? Подумайте о том, что вас оставили на мое попечение, и о том, что ваша мать… — Пока я ее вижу, мне кажется, что она по-прежнему рядом со мной. — Ваша мать теперь в безопасности, и нам надо подумать о своем спасении. Это в нас стреляют. — Мы не можем больше оставаться в покоях короля, — снова заговорила принцесса. — Это наиболее уязвимая часть дворца. Давайте спустимся вниз в покои королевы. Мы закроем ставни и зажжем все свечи. Это озадачит нападающих, а у нас появится время для переговоров. — Я иду с вами, — сказала Анна-Лаура. — Но сначала мне необходимо найти господина де Понталека и сообщить ему, где я нахожусь. Он будет волноваться. — С этими словами она торопливо направилась в спальню короля и едва услышала то, что ей крикнули вслед: — Поторопитесь! Очень скоро восставшие захватят дворец. Отовсюду слышались оружейные выстрелы, крики раненых, шум рукопашной схватки. Из спальни короля тоже стреляли, но там не оказалось никого, кроме двух молодых людей — один, светловолосый и высокий, со свежим круглым лицом, и второй — небольшого роста, темноволосый, нервный, с лицом одновременно высокомерным и насмешливым. Они стреляли попеременно. Казалось, что они на празднике и все происходящее их невероятно забавляет. Тот, что был поменьше ростом, распевал песенку, не имевшую ничего общего с салонными романсами: Шесть стройных тополей Растут на ферме Маргулет, Кричит сова, и мы поем На ферме Маргулет… Он выстрелил и стал перезаряжать ружье. Анна-Лаура подошла к нему, вспомнив, что уже видела его этой ночью. Молодой человек тогда о чем-то долго говорил с Жоссом. — Простите меня, сударь. Я маркиза де Понталек, и мне кажется… Молодой человек улыбнулся и изящно поклонился: — Шевалье Атаназ де Шарет де ля Контри, сударыня. Чем я могу вам помочь? — Вы не видели моего мужа? Я его ищу… И вдруг улыбка пропала. Шевалье отвернулся, прицелился, выстрелил и снова стал заряжать ружье. Потом, не глядя на молодую женщину, он крикнул: — Ваш муж сбежал, и вам давно пора последовать его примеру! В отличие от вас он дорожит своей жизнью! Гнев и презрение, так явно слышавшиеся в голосе де Шарета, заставили молодую женщину покраснеть. В их разговор вмешался второй стрелок: — Имейте же сострадание, друг мой! Ведь это его жена… — Сейчас не время для реверансов, Ларошжаклен. Маска слетела с де Понталека. Мы оба знаем, что маркиз оказался трусом. Пусть и его жена узнает об этом! Простите меня, — обратился он к той, кому только что нанес такой удар, — но я всегда говорю то, что думаю. Тем более невозможно лгать в роковой ситуации. — Мой муж ушел? Но это невозможно! Никто не может покинуть дворец! Как же он прошел? — По галерее вдоль реки и по лестнице Екатерины Медичи. Маркиз в сопровождении трех спутников перебросили доски между дворцом и галереей и прошли по ним. Если это вас утешит, не он один струсил. Дверь неожиданно распахнулась, в комнату вбежала Полина де Турзель. Она схватила Анну-Лауру за руку и потянула ее к выходу: — Что вы делаете? Идемте! Вас здесь убьют! Анна-Лаура была слишком взволнована, чтобы сопротивляться. Она едва сдерживала слезы — то ли стыда, то ли обиды. Ведь Жосс предал короля, бросил ее в опасности, сбежал, забыв о ней, даже не попытавшись разыскать ее. Анна-Лаура проглотила слезы. Она не должна показать своей обиды, своей слабости. Они сбежали по парадной лестнице и были уже у входа в покои королевы, когда дверь, выходящая во двор, прогнулась под напором нападавших. Анна-Лаура и Полина одновременно вскрикнули, и спустя секунду они присоединились к остальным женщинам. Те поспешно закрывали ставни и зажигали свечи в кабинете королевы. Это только усилило духоту. Госпожа де Сетей упала в обморок. Ее уложили на один из диванчиков и дали нюхательную соль. Между тем шум приближался. В прихожей, которую еще охраняли два швейцарца, раздались ужасные крики и звон оружия. Прямо за дверями из расписного позолоченного дерева шел бой… — Надежды нет — они ворвутся сюда через минуту. Мы все погибнем, — произнесла одна из дам, всхлипывая. Дамы рухнули на колени. — Сейчас не время преклонять колени! — резко сказала госпожа де Тарант. И в следующую секунду двери распахнулись, и орда, от которой несло потом и вином, полупьяные мужчины и женщины ворвались в покои королевы, потрясая окровавленными саблями. Как и предполагала принцесса, они не ожидали увидеть перед собой женщин, в большинстве своем красивых и элегантных, посреди освещенного, словно в праздник, салона. Свечи, отражавшиеся в высоких зеркалах, окружали дам ореолом, и это мгновенно усмирило гнев толпы. Именно в этот момент госпожа де Жинту бросилась на колени перед тем, кого она посчитала главным, и закричала: — Помилуйте! Простите! Не причиняйте мне зла! Чары были нарушены. Хриплый голос крикнул: — Это шлюхи Австриячки! Их надо повесить. — Это мы еще успеем сделать, — ответил мужчина, колени которого обхватила госпожа де Жинту, несмотря на все усилия госпожи де Тарант оторвать ее и поднять. — Прошу вас, не обращайте внимания, сударь. Эта дама потеряла рассудок от сильной боли. Возьмите ее под свою защиту. Она не заслуживает вашего гнева… Мужчина — высокий блондин лет сорока с эполетами офицера, говоривший с сильным эльзасским акцентом, — пристально посмотрел на принцессу: — Кто вы такая? — Госпожа де Тарант, фрейлина королевы Франции, — смело ответила она. — Фрейлина? — Да. И во Франции принято, чтобы победитель проявлял великодушие. Перед вами всего лишь женщины, пожелавшие остаться верными своим монархам в трудную минуту. Она произнесла это с высоко поднятой головой, прямо глядя в серо-голубые глаза рослого эльзасца. — Вы смелая женщина, сударыня! — заметил он. — И поэтому я спасу эту женщину… И вас тоже, и еще эту девочку, что цепляется за вашу руку, вероятно, вашу дочь. — Его взгляд прошелся по испуганным женщинам и остановился на Анне-Лауре, стоявшей у окна с таким видом, словно происходящие события ее не интересовали. Несколько мгновений мужчина рассматривал хрупкую фигуру в черном платье. — И еще вот эту! — закончил он, указывая пальцем на Анну-Лауру. — А что будет с остальными? — с тревогой спросила принцесса. — Их отведут в тюрьму. Вы и те, кого я назвал, могут вернуться к себе домой! Остальных увести! Каждую из чудом спасенных вывели под руки двое мужчин, а мятежники принялись грабить кабинет королевы, круша то, что невозможно было унести. Анна-Лаура попыталась вырваться из омерзительных лап. Но у мужчины оказалась крепкая хватка, и ей пришлось подчиниться. Когда женщины вышли из покоев королевы, перед их взором предстало кровавое зрелище. У самых дверей лежали трупы королевского казначея, одного из выездных лакеев королевы и швейцарцев. Со всех сторон раздавался звон разбиваемого стекла, грохот падающей мебели, ругань мятежников, крики умирающих жертв. Анне-Лауре показалось, что наступил конец света. Кому из тех, кто еще совсем недавно окружал королевскую семью, удастся уцелеть в этой бойне? Не без труда светловолосому эльзасцу удалось довести дам до низкой двери, выходящей на террасу, откуда можно было попасть на Королевский мост. Там он с ними попрощался: — Я сдержал свое обещание. А теперь постарайтесь побыстрее исчезнуть! Он отошел от чудом спасшихся женщин, потом передумал, вернулся, обнял Анну-Лауру, жадно поцеловал в губы и сразу же так резко оттолкнул ее, что молодая женщина упала. Она была ошеломлена происшедшим. Госпожа де Тарант помогла ей подняться, а эльзасец уже скрылся в одной из галерей. — Я предлагаю спуститься к реке и идти вдоль берега, — сказала госпожа де Тарант, отряхивая платье Анны-Лауры. — Этот путь будет самым безопасным. Я живу рядом с Лувром в доме моей бабушки герцогини де Лавальер. А где живете вы? — обратилась она к Анне-Лауре. — На улице Бельшас, госпожа принцесса. Мне придется перейти на другой берег Сены. Они спустились к реке, но продвинуться дальше не успели. Позади них раздались громкие крики, проклятия и оскорбления. Показалась группа всклокоченных людей, потрясавших саблями и пиками. С другой стороны к ним тоже бежали бунтовщики, а парапет ощетинился ружьями. Мятежники целились в женщин. — На этот раз нам не выбраться! — всхлипнула Полина. — Я никогда больше не увижу мою матушку! — У нас еще есть выход, — Анна-Лаура попыталась перекричать шум. — Следуйте моему примеру! — И без колебаний она прыгнула в воду. — Я не могу! — крикнула госпожа де Тарант. — Я не умею плавать. — У нас нет другого выхода! Я вам помогу, — ответила ей Анна-Лаура и добавила: — Лучше утонуть, чем быть убитой! Полина попыталась последовать за ней, но было уже слишком поздно. Женщин уже окружили и взяли в плен. Анна-Лаура еще услышала голос принцессы Тарант, которая снова пыталась договориться с обезумевшими людьми. Это отвлекло внимание толпы от самой Анны-Лауры, и молодой женщине удалось спрятаться под опорами Королевского моста. Ей не требовался отдых, но необходимо было выбрать самый короткий путь домой. Когда Анна-Лаура очутилась в воде, ей показалось, что она словно ожила. Прохлада реки показалась такой приятной после удушливой жары, царившей во дворце и даже в садах. К тому же она была дочерью и внучкой корсаров из Сен-Мало и с детства плавала в море, поэтому ленивое течение Сены не представляло для нее трудностей. Анна-Лаура стянула с себя тяжелые промокшие юбки, мешавшие движениям, и осталась в одном платье. Для большей безопасности Анна-Лаура решила пересечь Сену в тени моста. На это у нее ушло несколько минут. Оказавшись на другом берегу, она отдышалась и огляделась. На левом берегу царило удивительное спокойствие. Охваченный огнем и дымом Тюильри превратился в арену битвы, оттуда доносились яростные крики и тревожный шум, а набережная напротив оставалась безлюдной. Анна-Лаура заметила даже одинокого рыболова с удочкой в широкополой соломенной шляпе. Она решила не выходить здесь из воды, а спуститься чуть ниже по течению. Кто знает, на что способен этот человек? Но мужчина уже смотрел в ее сторону, потом он пристроил удочку между камнями и направился к ней. Приблизившись, он протянул ей руку, и Анне-Лауре ничего не оставалось, как поверить в его добрые намерения. Перед ней стоял старик с окладистой белой бородой и добродушной улыбкой. — Вы неплохо плаваете! Придворные этим не отличаются! — Я из Бретани и не принадлежу к числу придворных. Вы полагаете, что я могу выйти на берег? — Я собирался вам это предложить. Посидите со мной немного и отдохните. У меня найдется кое-что для поддержания сил, — с этими словами он вытащил охлаждавшуюся в воде бутылку. Анна-Лаура рухнула на землю и с благодарностью приняла стаканчик вина, который он ей предложил. Она осушила его одним глотком, вернула стакан старику и принялась отжимать свое черное платье из легкого шелка. Женщине казалось, что все это происходит с ней во сне. Ситуация выглядела совершенно не правдоподобной — старик спокойно удит рыбу в двух шагах от страшной резни. Об этом она ему и сказала. — Вас удивляет, что я не присоединился к этим умалишенным? Но у меня нет с ними ничего общего, — ответил ей старый рыбак. — А если вы пройдетесь по другим кварталам Парижа, то увидите множество людей, которые занимаются своими делами. Их, как и меня, совершенно не интересует то, что происходит в Тюильри. — Тогда кого же это интересует? — В Париже? Пригороды Сент-Антуан и Сен-Марсо, там все никак не успокоятся после взятия Бастилии. И потом еще якобинцев, которые только спят и видят, как бы им избавиться от бедного Людовика XVI, который, кстати сказать, оказался совсем не трусом. Не забудьте еще и головорезов из Марселя, парней с севера и всякий сброд. А парижане — нет, им такого не надо. Меня мучает только одно — что они сделают с королем и его ребятишками. Такой славный человек! Такие милые детки! Старик говорил так, словно они были его собственной семьей. — Вы их знаете? — поинтересовалась Анна-Лаура, отжимавшая волосы. Ее муслиновый чепец остался в Сене. — Конечно. В Версале они часто приходили посмотреть, как я работаю в саду, который так славно устроил господин де ля Кинтини. Я занимался шпалерами. Видели бы вы, как ребятишки ели мои абрикосы! И король от них не отставал! Он такой гурман, наш добрый король. — И вы по-прежнему живете в Версале? — Нет, что вы! В Версале не очень-то весело! Такой большой пустой дворец! У меня маленький домик в Вожираре, там я и живу на покое со своими воспоминаниями. В погожий денек я всегда прихожу сюда удить рыбу. Уж больно здесь хорошо… Правда, только тогда, когда хорошенькие дамы не пугают мне рыбу. — Ах, простите! — воскликнула Анна-Лаура, смутившись. — Пустяки! Вы меня даже развлекли. И куда это вы, собственно говоря, направлялись таким необычным способом? — Домой. Я живу на улице Бельшас. — Тогда поторопитесь. Ваш дом недалеко, на улицах пока спокойно. Но если вам вдруг понадобится помощь, в хорошую погоду вы всегда найдете меня здесь, а в плохую — в Вожираре. Мой дом стоит в самом конце главной улицы. Позади него виноградник. Меня зовут Оноре Гиллери… Соседи зовут меня папашей Гиллери. Молодая женщина встала и протянула руку доброму старику. Он помог ей куда больше, чем мог себе представить. — Спасибо! Спасибо вам, господин Гиллери! А меня зовут… — Нет, не говорите! Я и знать даже не хочу! Когда не знаешь, не рискуешь соврать. Но послушайтесь моего совета — уезжайте отсюда. Эти места не для молоденьких хорошеньких дам, — он указал на дворец, окутанный густыми клубами дыма. — И, боюсь, все еще только начинается. Так что поищите себе убежище понадежней! — Это я и постараюсь сделать. Еще раз спасибо вам! Согретая стаканом вина и сочувствием старого садовника, Анна-Лаура подобрала подол еще мокрого платья и, не обращая внимания на рассыпавшиеся по спине волосы, побежала на улицу Бельшас. Расстояние было небольшое, но к дому Анна-Лаура добралась, совершенно выбившись из сил. Во дворе Анна-Лаура не увидела ни души. Привратника не оказалось в его сторожке. Двери опустевших конюшен были распахнуты настежь. Особняк казался пустым. Ни Сильвен, ни кухарка, ни преданная Бина не откликнулись на ее зов. Может быть, они отправились посмотреть на разграбленный и изувеченный Тюильри? Охваченная тревогой молодая женщина прошла по пустым комнатам первого этажа, заглянула на кухню, поднялась наверх. Все было в полном порядке. Следовательно, мятежники здесь не побывали. Анна-Лаура бросилась к комнатам мужа. Каково же было ее изумление, когда она увидела Жосса. Маркиз в дорожном костюме укладывал вещи. Анна-Лаура вскрикнула и прислонилась к дверям. — Благодарение господу, вы здесь! Вы, видно, не слышали меня?! Почему вы не ответили мне? — На разговоры нет времени, моя дорогая! Я тороплюсь, очень тороплюсь! — Вы уезжаете? Но куда? — Я не могу вам сказать. И потом, для вас это не имеет никакого значения. Меня призывает граф Прованский, и я еду к нему. — Брат короля? Почему вы решили, что он нуждается в вас? — Мы давно связаны с ним. Это единственный член королевской семьи, способный восстановить монархию, которая только что пала на наших глазах. Кстати, я тревожился о вас и искренне рад, что вам удалось выбраться из дворца. — Ах вот как — вы рады! И это говорит мой муж! Отчего же вы не помогли мне? Почему бросили меня? Я искала вас повсюду, но мне сказали, что вы попросту сбежали. — Это было единственное разумное решение. Какая глупость гибнуть, защищая дворец, в котором нет короля! Что же касается вас, то у меня не было времени вас разыскивать. То, что я узнал, помогло мне понять, куда зовет меня мой долг. — И что же теперь? Вы уезжаете за границу? Вы так торопитесь, что не станете ждать, пока я переоденусь и соберу кое-какие вещи? Маркиз покосился на жену: — Вы и вправду вымокли. Откуда это вы в таком виде? Дождя на улице нет. — Из Сены, через которую мне пришлось перебираться вплавь, чтобы избежать мучительной смерти. Вы же понимаете, что мне понадобится некоторое время… Ответ обжег Анну-Лауру, словно пощечина: — Нет, я должен ехать один. Меня ожидает опасный путь, а если мы поедем вдвоем, он станет еще опаснее. Вы останетесь здесь на какое-то время, а потом я найду способ вызвать вас к себе… Молодая женщина смотрела на мужа, все еще не веря его словам. — Вы оставляете меня здесь одну? — Осознание этого причиняло ей почти физическую боль. — Ваше одиночество не продлится долго. Слуги скоро вернутся. Они скорее всего пошли полюбоваться «спектаклем». Будьте же благоразумны, Анна-Лаура! А я больше не принадлежу самому себе! Повторяю, вы присоединитесь ко мне позже. Жосс закончил укладывать вещи, когда на улице раздался грохот колес. Маркиз взял свой багаж, подобрал с кресла плащ и шляпу, приблизился к жене и быстро поцеловал ее в лоб. Анна-Лаура не шевелилась, преграждая ему путь. Муж взял ее за руку: — Прошу вас, будьте благоразумной! — нетерпеливо воскликнул он. — Я должен уехать, меня призывает мой долг! Анна-Лаура в гневе вырвала руку: — Ваш долг? Разве вы не должны быть рядом с королем? Наш король еще жив, насколько мне известно, и нуждается в вашей помощи куда больше, чем его брат! И это вас я считала другом королевы! Жосс только пожал плечами. Презрительная усмешка появилась на его высокомерном лице. — Ни тот, ни другая не стоят того, чтобы отдать за них свою жизнь! — А мальчик, маленький дофин? Он унаследует престол, если король умрет… — Я сомневаюсь, что у него будет время повзрослеть. К тому же брат короля уверен, что он — не сын короля, а ублюдок Ферзена! Вы дадите мне пройти в конце концов? Анна-Лаура медленно отступила в сторону. — Вы и в самом деле ужасный человек! И за что только я вас люблю? Но маркиз уже не слышал ее — он бежал к лестнице. Жосс спустился вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Анне-Лауре казалось, что мир рушится вокруг нее. И все-таки, несмотря на гнев и отчаяние, она бросилась за ним. Но женщина увидела только кучера, сидевшего на козлах стоявшей у дома кареты. Анна-Лаура выбежала на улицу. Ее муж уже закрывал за собой дверцу дорожной кареты. Кучер был ей незнаком, как и женщина, сидевшая в карете. В луче солнца золотом блеснули пышные волосы, выбившиеся из-под накидки. Кучер тронул лошадей. Покинутая жена успела только рассмотреть, как маркиз де Понталек наклоняется к незнакомке, чтобы поцеловать ее… На этот раз Анна-Лаура со всей ясностью поняла, что Жосс бросил ее и что она его больше никогда не увидит. Ее сердце пронзила такая боль, что ей пришлось присесть на одну из каменных тумб у ворот. Она долго сидела, согнувшись пополам, прижав руки к груди, пытаясь унять бешеное биение сердца. Улица была пустынна и безмолвна, словно время остановило свой бег. Ни прохожих, ни любопытных лиц в окнах домов! Даже кошки исчезли… Молодая женщина больше не могла вынести этой мертвой неподвижности. Она медленно поднялась, выпрямилась осторожно, словно прислушиваясь к растревоженному сердцу, и двинулась к дому. Анна-Лаура миновала одну комнату за другой, вглядываясь в привычные, но сейчас словно чужие вещи. Она тщетно цеплялась за прошлое, ускользавшее от нее с невероятной быстротой. Скоро вернутся Бина, Сильвен и Урсула… Несмотря на жару, Анна-Лаура ощущала ледяной холод, взявший ее в плен. Она поднялась к себе в спальню, чтобы переодеться. И там ее ждало еще одно испытание. Секретер ее был взломан, шкатулка с великолепными драгоценностями, подаренными матерью к свадьбе и унаследованными от крестной, опустела. Пустым оказался и тайник, искусно спрятанный мастером-краснодеревщиком, где Анна-Лаура хранила свой скромный запас золотых монет. Жосс забрал все. Если она захотела бы покинуть этот сошедший с ума город и вернуться в родную Бретань, ей пришлось бы идти пешком. В эту минуту Анна-Лаура оценила всю степень низости человека, который был ее мужем. И его она любила?! Тем временем в Тюильри продолжалась резня. Мятежники убивали швейцарцев и кромсали их трупы, разбирая окровавленные останки в качестве трофеев. Извергнутые адом мегеры устроили вакханалию, добравшись до королевских винных погребов. А Анна-Лаура де Понталек, одна в опустевшем доме, ждала, пока вернутся ее слуги… Время шло, но никто не появлялся. Она поняла, что напрасно теряла время, когда поднялась в комнаты прислуги и увидела, что они забрали все свои вещи. Беспорядок, вызванный поспешными сборами, говорил сам за себя. Анна-Лаура никак не могла понять, чем вызвано это бегство. Мысли путались в ее голове, не желая выстраиваться в логичную цепь заключений. У Анны-Лауры не осталось сил даже на то, чтобы пойти к единственному другу, который у нее оставался, — к герцогу Нивернейскому. Да и смог ли он сам добраться до своего дома? Ведь он вместе с другими дворянами сопровождал короля в Национальное собрание… Тревога, волнение и усталость взяли свое. Возвратившись в свою спальню, Анна-Лаура улеглась в постель, и свежесть прохладных простыней показалась ей спасительной. Она потом подумает о том, что делать дальше, потом разберется со своей несчастной жизнью, а сейчас она немножко поспит… Ее лицо все еще было мокрым от слез, но глаза крепко закрыты. Дыхание стало ровнее — Анна-Лаура заснула крепким сном. Она еще спала, когда ближе к полудню за ней пришли… Глава 4 БОЙНЯ Маркизе де Понталек дали время только одеться. — Если у вас есть деньги, возьмите с собой, — посоветовал ей один из тех, кто пришел арестовать ее. — В тюрьме ничего нет. Ах да, вижу, — он оглядел комнату, которую Анна-Лаура обвела выразительным жестом. Ее муж сделал все, чтобы ни у кого не возникало сомнений, что в особняке побывали воры. — Разве мы не поведем ее сначала в Коммуну для суда? — спросил его спутник. — Нет. Незачем. На нее указали как на близкую подругу Австриячки. Она отправится прямиком в тюрьму Форс. Указали? Подруга королевы? Кто мог так солгать? Анна-Лаура не подозревала, что у нее есть враги. Но, впрочем, какое это имеет значение? Ее ведут не на казнь, а в тюрьму. Все глубже и глубже она погружалась в отчаяние. «Господи, сделай так, чтобы этот ужас поскорее закончился! У меня уже нет сил, чтобы выносить его», — молилась в душе Анна-Лаура. Она не дорожила больше своей жизнью. Пусть она умрет, тогда, быть может, она наконец встретится со своей дорогой Селиной, которая ждет ее на берегу пруда в Комере… Но молодая женщина никак не проявила своего отчаяния. Она оделась, распахнула двери и вышла к своим конвоирам. — Идемте, господа, я готова! Она пошла между ними, гордо выпрямившись, в строгом черном платье с белоснежным воротником и манжетами, повязав волосы черной бархатной лентой. Словно околдованные чистой красотой молодой белокурой женщины, мужчины двинулись за ней с почтением, на которое при других обстоятельствах могла рассчитывать лишь королева. Их поразило ее лицо — спокойное, со следами пережитого горя. Анна-Лаура даже не обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на свой дом, и села в фиакр, который ждал во дворе. Его сопровождали два конных жандарма. Женщина презрительно улыбнулась: — Четверо мужчин? Ради одной женщины? По-моему, это слишком! — Женщины бывают куда сильнее мужчин, — ответил один из стражников. — Всегда лучше принять меры предосторожности. Особенно если речь идет о друзьях Австриячки! — Позвольте вам напомнить, что она все еще королева! Даже если это слово вам не нравится! — Да неужели? Ну это долго не продлится! И если вы хотите еще пожить, вам следует воздержаться от подобных заявлений! Анна-Лаура передернула плечами и промолчала. Фиакр тронулся, им предстоял долгий путь через весь Париж… Тюрьма Форс занимала в квартале Марэ, недалеко от развалин Бастилии, просторный дом, когда-то принадлежавший герцогам Форс. Особняк был одним из самых больших и красивых в Париже. Его прежний хозяин был человеком причудливой судьбы. Еще ребенком он избежал смерти во время Варфоломеевской ночи, притворившись мертвым и затаившись между трупами отца и брата. Позже именно он оказался в карете вместе с королем Генрихом IV, когда Равальяк бросился на короля с кинжалом, и именно он обезоружил убийцу. Кинжал Равальяка хранился потом в семье. Как и большинство особняков в квартале Марэ, этот дом пришел в упадок. В 1780 году Людовик XVI решил превратить его в образцовую по тем временам тюрьму. Большее помещение предназначалось для мужчин, меньшее — для женщин дурного поведения. После падения Бастилии в обе тюрьмы остался только один вход — низкие ворота в конце улицы Балле. Туда невозможно было въехать в карете или верхом, и только невысокие ростом люди могли войти, не согнувшись. У этих ворот и высадили бывшую маркизу де Понталек. Ей даже не удалось рассмотреть серые стены и маленькие грязные окна, забранные решеткой. Желая показать свое рвение, ее стражники, проявлявшие до этого момента достаточно снисходительности, схватили ее за руки и потащили внутрь. За решеткой оказался длинный коридор. Из него можно было попасть в некогда приятный зеленый дворик, потерявший всю свою прелесть, и оттуда в женскую тюрьму Форс. Туда и отвели Анну-Лауру после того, как чиновник записал ее имя в книге, усердно осыпая ее при этом оскорблениями; Женщине пришлось вынести и сальные шуточки охранников. Анна-Лаура с облегчением вздохнула, когда ее наконец привели в женскую тюрьму и передали на попечение женщины лет сорока, суровой на вид, но прилично одетой. Она приветствовала новенькую кивком и отвела ее в камеру на первом этаже. Тусклый свет проникал сквозь маленькое и высоко расположенное окошко. В камере не было ничего, кроме старого соломенного тюфяка, табуретки, таза и ведра. — Вам недолго быть в одиночестве, — заметила госпожа Анер — надзирательница. — К нам везут арестованных со вчерашнего дня. В основном это мужчины, но будут и женщины. — Кого же арестовали? — Людей из Тюильри, разумеется. Например, Вебера, молочного брата ко… Марии-Антуанетты. И еще офицеров и телохранителей графа Прованского. — Но брат короля давно уехал! Ему не нужны были телохранители. — Что я могу вам ответить? У вас, конечно, найдутся друзья среди этих людей… — До вчерашнего дня я никогда не бывала в Тюильри. Я там почти никого не знаю. — Но вас обвиняют в том, что вы близкая подруга… — Королевы? Она едва меня знает, но я предана, ей с тех пор, как она оказалась в беде. — Вам ее жаль? — Да, потому что она боится за своих детей. — У вас тоже есть дети? Вы еще так молоды. — У меня была дочка, но она умерла месяц назад. — Так вот почему вы в трауре! Простите меня, если я вам показалась нескромной. У меня тоже есть дочь, и если вам что-то понадобится, — быстро добавила госпожа Анер, — дайте мне знать через Арди, тюремщика. Он славный человек и не станет вас мучить. — Должна предупредить вас, что у меня нет денег. У меня все отобрали. Но мне ничего и не нужно. Задумчивый взгляд надзирательницы остановился на совсем еще юной женщине, которая, казалось, отказалась от всего. Голос госпожи Анер зазвучал мягче: — В тюрьме всегда что-нибудь нужно. Особенно женщине… Я к вам еще загляну. Она уже собиралась выйти, но Анна-Лаура удержала ее: — Прошу вас, сударыня, не могли бы вы мне сказать, здесь ли герцог Нивернейский? — Нет, его здесь нет, но это не значит, что его сюда не привезут. И потом, другие тюрьмы тоже заполняются арестованными. Но вы сказали, что никого не знаете. Значит, вы обманули нас? — Нет-нет! Это мой единственный друг, и он уже очень стар. — Я постараюсь выяснить. Раздалось звяканье ключей, потом заскрежетал замок, и все стихло. Анна-Лаура оказалась в полутьме, так как солнце не проникало в окно камеры, где держался сильный запах плесени. Она слышала не только звуки тюрьмы, но и шум с улицы, где ни на минуту не стихала вакханалия. Когда люди не пели эту кошмарную «Са ира!», они выкрикивали проклятия королевской семье, герцогу Брауншвейгскому и всем этим арестованным дворянчикам, которых постоянно подвозили к воротам тюрьмы. Не смолкали восторженные приветствия в адрес Дантона, Марата и Робеспьера, приведших народ к переменам и новой жизни, которая, как надеялась толпа, продлится вечно. Анна-Лаура старалась не слышать этих разнузданных выкриков. Она никогда не была очень набожной, а после смерти Селины вообще перестала молиться. Она лишь ждала, когда за ней придут и отведут на эшафот. Это будет ужасный момент, но потом все кончится, наступит освобождение! И только на десятый день дверь наконец отворилась и в камере появилась благородная и гордая дама. Маркизе де Турзель предстояло отныне делить с Анной-Лаурой тяготы заточения, и гувернантка дофина не смогла скрыть своего удивления: — Госпожа де Понталек? Но как вы сюда попали? Моя дочь Полина говорила, что вы бросились в Сену. Мы предположили, что вы утонули, так как о вас не было никаких известий. Принцесса Мария Терезия, которой вы так понравились, очень горевала… — Я тронута, сударыня, и мне очень жаль, что расстроила ее высочество. Выбравшись на берег, потому что с детства умею плавать, мне не удалось спастись — тем же утром меня арестовали в моем доме на улице Бельшас как подругу королевы. — Это какая-то ошибка! Дружеское отношение к вам ее величества проявилось так недавно, что никто не мог узнать об этом. Правда, маркиз был верным ее другом. Его тоже арестовали? Анна-Лаура отвела глаза: — Надеюсь, что нет. Он отправился к графу Прованскому, который призвал его к себе. — Ах вот как! — Поняв, что ее юная соседка по камере не намерена ничего больше объяснять, маркиза де Турзель не стала настаивать. Они некоторое время молчали, и Анна-Лаура заговорила первой, чтобы больше не касаться щекотливой темы: — Но что произошло с вами, сударыня, и с мадемуазель Полиной? — После вашего прыжка в реку мою дочь и госпожу де Тарант допросили. Благодаря храбрости принцессы их отпустили, и они отправились в дом герцогини де Лавальер, бабушки госпожи де Тарант. На следующее утро Полина и ее брат навестили меня в монастыре Фейянов, в первой королевской тюрьме, где я сходила с ума от тревоги за нее. На следующий день, 13 августа, нам с госпожой де Ламбаль разрешили сопровождать наших монархов в Тампль, где нас всех и заперли. Первую ночь мы провели в квартире архивариуса Мальтийского ордена господина Бартелеми, Полина спала на кухне рядом с Мадам Елизаветой. Там мы и оставались рядом с их величествами до прошлой ночи. — А что случилось прошлой ночью? — Около полуночи мы услышали стук. Через дверь нам передали приказ Коммуны: принцесса Ламбаль, моя дочь и я должны покинуть Тампль. Вы можете себе представить, что это было за прощание. Мы простились с королевской семьей как с близкими. Никакие узы крови не могли сделать нас роднее! Нас вывели из Тампля по освещенному факелами подземному ходу, посадили в фиакр и привезли в ратушу. Мы ждали несколько часов. Потом нас вывели на помост, окруженный толпой, для допроса. Допрос напоминал безумный фарс! После него нас привезли сюда и разлучили! Вы понимаете, разлучили! Это самое ужасное. Моя дочь, совсем еще девочка, оказалась в камере, во власти монстров, захвативших Париж. О, это слишком невыносимо, право же, невыносимо! И эта гордая, высокомерная женщина, казавшаяся несгибаемой, упала на тюфяк Анны-Лауры. Она разразилась отчаянными рыданиями, такими громкими, что молодая женщина не решилась утешить маркизу. Анна-Лаура догадывалась, что госпожа де Турзель слишком долго держала себя в руках, ничем не выдавая своих чувств, и теперь эта эмоциональная разрядка ей просто необходима. Она села рядом с несчастной женщиной и стала ждать, когда та успокоится. Госпожа де Турзель все еще плакала, когда Арди принес еще один соломенный тюфяк и положил в углу. Потом он склонился над плачущей женщиной: — Не надо так плакать! — сочувственно сказал тюремщик. — Вы волнуетесь о вашей дочке, но ей совсем даже неплохо. Она в камере над вами, и я одолжил ей свою собачонку, чтобы девочке было не так одиноко. И тут Анна-Лаура увидела то, что не могла себе представить даже во сне. Гувернантка королевских детей взяла тяжелую руку тюремщика и поцеловала, словно это была рука епископа. Она перестала плакать и всхлипывать. Арди объявил им, что скоро в тюрьму приедет Манюэль, прокурор Коммуны. — Вы можете его попросить, чтобы вас перевели к дочери, — тихо посоветовал он. Мадам Турзель так и сделала. Поэтому после посещения прокурора Анна-Лаура снова осталась одна и снова ненадолго. Тюрьма заполнялась, предоставить каждому узнику или узнице отдельную камеру оказалось невозможным. Все горничные королевы оказались в одной камере. Госпожу де Турзель и Полину перевели к принцессе Ламбаль, чья камера оказалась немного лучше. В конце августа к ним присоединилась и Анна-Лаура. Она боялась, что еще пожалеет о своем одиночестве, когда ей никто не мешал свободно предаваться своим мрачным мыслям. Но оказанный прием согрел ей сердце. — Какая радость вновь видеть вас, моя дорогая! — приветствовала ее принцесса Ламбаль, как будто Анна-Лаура была ее давним другом. — Как видите, нам удалось немного украсить это помещение, и мы рады разделить его с вами. В эту камеру попадало немного больше солнца, так как решетка на окне была пореже и ее прутья потоньше. Там сушилось и белье, развешанное на веревке, протянутой от решетки к стулу. Дамы ухитрились постирать белье в крошечном тазике. Были здесь и походные кровати, и несколько деревенских стульев. Королеве удалось переправить из Тампля некоторые личные вещи, которые дамам разрешили взять с собой. Госпожа Анер приносила то, что требовалось, так как герцог Пантьеврский, беспокоившийся о судьбе своей невестки, сумел из своего замка в Нормандии передать немного золота в вознаграждение за услуги. Когда они вспоминали о Версале и Тюильри, то чувствовали себя несчастными, но эти женщины смогли смириться перед тем, что они называли божьей волей. Они молились, вспоминали о прекрасном прошлом и вышивали. Анна-Лаура без труда стала своей в этой маленькой группе. Для мягкой и преданной принцессы Ламбаль было достаточно, что Мария-Антуанетта с нежностью отнеслась к этой почти незнакомой женщине, и она искренне полюбила Анну-Лауру. А госпожа Турзель и ее дочь сумели оценить ее храбрость. Маркиза де Понталек с некоторым удивлением обнаружила в себе способность приспосабливаться, которой он за собой раньше не замечала. При общении со свои соседками она освоила придворный стиль, которому никто не учил и который стал для нее своего рода защитной броней. К несчастью, этот островок дружеского расположения в океане бед просуществовал недолго. Вокруг них бушевала гроза, ставшая еще яростнее после того как Лонгви оказался в руках прусских войск после двенадцатичасовой осады. Коммуна и народ объявили о предательстве. Главари — Марат, Дантон и Робеспьер — приказали арестовывать всех, кто внушал); хоть малейшее подозрение. Тюрьмы были переполнены, приходилось приспосабливать для заключения различные помещения. Так нескольких швейцарцев, которым удалось спастись во время резни в Тюильри поместили в погребах дворца Бурбонов. В тюрьме Форс заключенные спали даже во дворе, где незадолго до этого разрешили прогуливаться дамам. Еще 10 августа на Гревской площади установили знаменитую гильотину, которая никогда не была творением доктора Гильотена. Ее создателем был изготовитель клавесинов по имени Тобиас Шмидт. Машину для обезглавливания впервые опробовали еще 15 апреля 1792 года, чтобы казнить вора Жака Пеллетье… Этот новый спектакль собирал толпы народа, хотя этот способ казни несколько разочаровал зевак — они посчитали такую казнь слишком быстрой. Между тем август подошел к концу. Вечером 2 сентября в тюрьме Форс начался переполох. Тюремщик Арди сообщил дамам, что Коммуна приказала выпустить женщин, сидевших за долги и за проституцию, а также горничных королевы — госпожу Базир, госпожу Тибо, госпожу де Сен-Брис и госпожу де Наварр. Четыре узницы порадовались за них. Может быть, эти монстры смилостивились и у них самих теперь тоже есть надежда на спасение? Только Анна-Лаура молчала. В отличие от нее остальные дамы во время пребывания в тюрьме научились ценить простую повседневную жизнь. Даже у принцессы Ламбаль, по-прежнему мнительной и пугливой, прекратились нервные приступы, и она почувствовала себя лучше. Ночью, едва только женщины заснули, помолившись перед сном, послышался скрежет засова, и в камеру вошел мужчина. Это был незнакомец, прилично одетый, с приятным лицом. Он приветствовал взволнованных женщин, потом приблизился к постели Полины и произнес: — Мадемуазель де Турзель, одевайтесь побыстрее и следуйте за мной. Мать девушки сразу же встревожилась. — Что вы собираетесь сделать с моей дочерью? — вскричала она. — Не задавайте вопросов, сударыня. Пусть она встанет и идет за мной! В одно мгновение обе женщины были на ногах. Анна-Лаура подошла к маркизе, чтобы поддержать ее, но та уже сумела взять себя в руки. Только голос выдавал охватившую ее тревогу: — Повинуйтесь, Полина! — сказала, маркиза де Турзель. — Я надеюсь, что небо защитит вас… Мужчина отошел в угол и повернулся к ним спич ной, пока женщины помогали перепуганной Полине одеться. Прощаясь, она склонилась перед матерью поцеловала ей руку. Конвоир тронул девушку за плече и подтолкнул к выходу. Госпожа де Турзель упала на колени. Она истово молилась, слезы заливали ее лицо. — Что это за человек? — спросила принцессе Ламбаль шепотом. — Мы его никогда здесь прежде не видели. — Тем не менее мне его лицо показалось знакомым, — Ответила ей Анна-Лаура. — Но только где я; его могла видеть? Возможно, в Тюильри? Единственное, что может нас утешить, это то, что он абсолютно не похож на тех ужасных существ, что мы видели здесь до сих пор. — Будем надеяться, что вы правы и у нас появится хоть какая-то надежда. И потом, какую опасность представляет для них шестнадцатилетняя девочка? Мужайтесь, моя дорогая, — принцесса Ламбаль наклонилась к госпоже де Турзель. Но та словно не слышала ничего. — Ах, моя дорогая принцесса, — с отчаянием заговорила она наконец, — вы не мать. Я молюсь только об одном — если Полине суждено умереть, то пусть господь соединит меня с ней как можно скорее. — Боюсь, что ваша молитва будет услышана намного раньше, чем вы можете предположить, — вздохнула Анна-Лаура. — У меня предчувствие, что наступающий день не принесет нам ничего доброго… — Тогда нам следует молиться, — воскликнула госпожа де Ламбаль, — и попросить у господа прощения за наши ошибки и грехи. — И она начала первой: «Господь милосердный, помилуй нас грешных…» Всю ночь узницы молились, и Анна-Лаура присоединилась к ним. Самый большой подарок небес, которого они могут ждать, это как можно более быстрый конец. Анна-Лаура решила, что этот момент настал, когда в шесть часов утра вошел всклокоченный тюремщик, а следом за ним шесть человек, вооруженных ружьями, саблями и пистолетами. Они обыскали помещение и ушли, осыпая ругательствами женщин. Только один; не произнесший за все время ни слова, задержался в дверях, пристально посмотрел на принцессу Ламбаль, а потом поднял к потолку глаза и руки. — Перестаньте же плакать, моя дорогая госпожа де Турзель! — сказала принцесса. — Мы умрем, у меня больше не осталось никаких сомнений. Так подумаем же о том, чтобы собрать всю нашу храбрость и кончить нашу жизнь достойно. Тут же под окнами послышался нарастающий шум толпы. Если встать на кровать госпожи де Ламбаль, можно было выглянуть в одно из двух окон, выходящих на улицу. Анна-Лаура так и сделала. Она увидела множество людей, вооруженных пиками и саблями. Она успела заметить и мужчину в доме напротив, который целился прямо в их окно. Пуля выбила стекло, но инстинкт самосохранения спас Анну-Лауру — она стремительно спрыгнула на пол. — Вы правы, принцесса, — храбро заявила она, заставив женщин в который раз удивиться ее мужеству. — Я полагаю, что мы скоро умрем. И Анна-Лаура постаралась привести себя в порядок с еще большей тщательностью, чем обычно. Принцесса Ламбаль и госпожа де Турзель последовали ее примеру. В одиннадцать часов дверь распахнулась снова и на пороге камеры появилась вооруженная толпа. На этот раз они пришли за принцессой Ламбаль, но две другие узницы отказались с ней расстаться. Временное место своего печального пребывания мужественные женщины покинули вместе. Во дворе их обступили люди в красных колпаках, со свирепыми лицами, налитыми злорадством и злобой. В толпе было несколько человек, которые, казалось, пытались хоть как-то сдержать ярость присутствующих, как свору на поводке. К одному из этих людей и обратилась госпожа де Ламбаль: — Не могли бы вы дать нам немного хлеба? Мы ничего не ели со вчерашнего дня, у меня ослабли ноги. Кто-то хохотнул: — Они тебя вообще держать перестанут, как только суд вынесет тебе приговор. Потому что именно для этого тебя сюда и привели! — Мне не в чем себя упрекнуть. Поэтому и суд меня не страшит. Мужчина уже замахнулся на нее кулаком, но другой, с суровым лицом, весь одетый в черное, остановил его: — Хватит, гражданин! Эту женщину еще не судили. Никто не смеет тронуть арестованных до суда. Принцесса получила кусок хлеба и стакан вина, которые она разделила со своими подругами. Анна-Лаура хотела было отказаться от своей доли, но, оглядевшись по сторонам, приняла и хлеб, и вино, чтобы поддержать свои силы для самой последней, решительной минуты. Она понимала, что ей понадобится все ее мужество. Так называемый трибунал заседал в канцелярии тюрьмы. С интервалом в пять-семь минут появлялись два устрашающего вида человека, вполне подходящих на роль подручных палача, хватали очередного заключенного и грубо волокли его к низкой двери, ведущей в канцелярию. Обратно ни один из арестованных не вышел. Поверить в то, что их отпускали на свободу, было невозможно, тем более что через такие же интервалы раздавался рев толпы, едва перекрывавший крики жертв… — Нас всех перережут, — заметила Анна-Лаура. Она произнесла это совершенно спокойно, но молодая и красивая женщина, стоявшая с ней рядом, тут же упала в обморок. Это была госпожа де Сетей, жена первого лакея короля. Госпожа де Турзель поспешила ей помочь. Она только успела привести бедняжку в чувство, когда пришли за принцессой Ламбаль. Принцесса побелела как полотно и посмотрела на подруг огромными синими глазами. — Молитесь за меня! И да хранит вас господь! — крикнула она, когда ее уводили. — Господь милосердный, — прошептала маркиза де Турзель, — сделай так, чтобы они проявили снисхождение! Но сама она в такую возможность не верила. Как и Анна-Лаура, гувернантка королевских детей знала, что принцессу Ламбаль считают главной «советчицей» королевы. Следовательно, она обречена на поругание. Смогут ли нежность, очарование и красота этой бедной женщины смягчить «трибунал»? Госпожа де Турзель, как и Анна-Лаура, не питала таких надежд. Несколько минут спустя на улице раздались торжествующие вопли и аплодисменты — это казнили принцессу. Обе женщины одновременно перекрестились. В это мгновение некто приблизился к госпоже де Турзель и, склонившись, прошептал: — Ваша дочь спасена! Выражение счастья осветило помертвевшее лицо маркизы, но Анна-Лаура не успела за нее порадоваться. Настал ее черед. Два судебных исполнителя, напившихся для храбрости, собрались ее увести. Молодая женщина сумела без труда высвободиться именно потому, что они были пьяны. — Отпустите меня! Я могу идти сама! Вам достаточно меня сопровождать! — И р-речи бьггь не м-может! Мы з-знаем, как обращаться с ломаками! Ты… ничем не лучше д-других! П-пошли! Анне-Лауре пришлось подчиниться, потому что им на помощь подоспели еще двое. Вот так, в сопровождении четырех мужчин в разной степени опьянения, она и вошла в низкую дверь и оказалась в канцелярии тюрьмы. Она увидела у внешней стены тюрьмы пятерых мужчин с засученными рукавами, чьи руки, державшие огромные топоры, были в крови. Анну-Лауру обуял ужас, и она почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Желать смерти — это одно, но иногда лицо небытия бывает таким пугающим… В помещении собралось очень много народа и стояла страшная духота. За длинным столом восседали десять мужчин отталкивающей наружности — «председатель», восемь «заседателей» и один обвинитель. Перед ними стояли стаканы с вином и тарелки с едой. Анну-Лауру затошнило от омерзения, но маркизе де Понталек каким-то чудом удавалось стоять прямо и смотреть в лицо этим людям, которые должны были вершить над ней суд. Началось жалкое подобие судебной процедуры. Ее заставили назвать себя, свой возраст, свой титул, адрес, и потом начался собственно допрос: — Вас назвали особо приближенной подругой Австриячки. Что можете сказать по этому поводу? — спросил председатель. По его речи было заметно, что он получил некоторое образование. Анна-Лаура хотя и была готова к смерти, но ей было небезразлично, какую этикетку пришпилят к ее трупу. — Что вы понимаете под словами «особо приближенная»? Мужчина захохотал, вслед за ним все члены суда. — Вы молоды, но не настолько же глупы, как я понимаю! И вы не понимаете, что я хотел сказать? Подруга, с которой спят! — Какая мерзость! Какая ложь! Эти слова сорвались с губ Анны-Лауры против ее воли. Она побелела как полотно, но ее черные глаза метали молнии. Она с отвращением отвергла гнусное обвинение: — Что же вы за мужчина, если оскорбляете меня подобным образом! Разве вы не видите, что я в трауре? Это должно было бы вам внушить если не уважение, то хотя бы сочувствие. — И кто же умер? Ваш муж? — Нет, мой ребенок. Моя двухлетняя дочка… Как всегда при упоминании о Селине, в горле Анны-Лауры встал комок. Ее голос дрогнул, и даже самые бесчувственные поняли ее отчаяние. В зале стало! совсем тихо. Обвинитель, заключив, что эта женщина вот-вот может получить свободу, ринулся в атаку: — Это все сказки! Граждане, она просто ломает, комедию, чтобы вас разжалобить! Не надо ума, чтобы одеться в черное и принять скорбный вид! Мы должны выяснить одно — является ли эта особа подругой Австриячки или нет. Вот и все! Людям, охваченным состраданием, давали возможность избавиться от этого ненужного чувства. И они немедленно воспользовались этой возможностью, ведь они явились сюда убивать. Председатель выпрямился в своем кресле и рявкнул: — Отвечайте! Понимая, что речь идет о ее жизни и смерти, Анна-Лаура не колебалась ни секунды. С высокомерным презрением она обвела взглядом толпу убийц и бросила: — Да! Я ее друг, преисполненный уважения и преданности! — И до какой же степени вы ее уважаете и насколько вы ей преданны? — Границы моего уважения и преданности определяют мое дворянское происхождение и верность. Я готова пролить за нее кровь или пойти на смерть! Как беспощадный античный хор, толпа эхом повторила: — Смерть! Смерть! В зале кто-то запел «Са ира», и звуки страшной песни заполнили канцелярию тюрьмы, словно пожирая тоненькую женщину в черном языками пламени: Ах, так пойдет, так пойдет! Аристократов на фонарь! Ах, так пойдет, так пойдет! Аристократов на фонарь! Пришлось ждать, пока шум уляжется, чтобы председатель смог вынести свой вердикт: — Отпустить! Анна-Лаура не знала о том, что эти слова означали смертный приговор. Она догадалась о смысле сказанного по радостным выкрикам в зале. Те, кто привел ее сюда, собрались схватить ее за руки, но маркиза их оттолкнула. — Я смогу умереть и без вас! — Анна-Лаура повернулась и направилась к палачам, пытаясь сдержать бешеное биение своего сердца. «Селина! Селина! Где ты? — кричало оно. — Я иду к тебе, моя дорогая девочка. Помоги мне! Господи, дай мне сил!» Она уже почти переступила порог, когда ее остановили два солдата Национальной гвардии. Они приподняли ее под руки и потащили к выходу, крича: — По приказу гражданина Манюэля, эта женщина должна предстать перед Коммуной. Анне-Лауре показалось, что ее уносит яростный ветер. Мгновение спустя она оказалась лицом к лицу с теми, кто жаждал ее смерти. И снова один из солдат крикнул: — Приказ прокурора Манюэля! Мы должны отвезти эту женщину в Коммуну! Сбитые с толку этим неожиданным заявлением, стоявшие за дверью люди, жаждавшие расправы, в бессильной ярости сшибли своими дубинами треуголку с одного из солдат, а треуголка второго в одно мгновение превратилась в блин. Ее хозяин рассвирепел: — Уймись, чудовище! Осторожнее размахивай своей дубиной! — Но мы же слышали крики «Смерть!» и приказ председателя «Отпустить!». — Ты что-то не расслышал! Во всяком случае, казнить мою треуголку тебе никто не приказывал. Она больше ни на что не годится… Человек, орудовавший дубиной, засмеялся, конвоир Анны-Лауры пустился в объяснения. Молодая женщина тем временем могла оглядеться по сторонам. Крик ужаса вырвался из ее груди, когда она увидела, во что превратилась узенькая улочка, на которую выходили ворота тюрьмы. У стен одного из домов на улице Балле была свалена горой одежда, а чуть поодаль — обнаженные и окровавленные тела ее недавних обладателей. Бойня была устроена по всем правилам. «Освобожденный» узник через ворота тюрьмы выходил на улицу, тут его оглушали дубиной, после чего другая команда оттаскивала потерявшего сознание человека к канаве, где него срывали все ценное, одежду, обувь, а потом, перерезав жертве горло, укладывала труп к остальным. Но самое страшное случилось с принцессой Ламбаль. Перед зданием тюрьмы какие-то торговки сцепились из-за ее вещей, а обнаженное тело принцессы выставили на всеобщее обозрение, привязав к каменной тумбе на углу улиц Балле и Руа-де-Сисиль. Один негодяй перепиливал ей шею здоровенным кухонным ножом, второй резал грудь, чтобы вырвать сердце, а третий отрезал прядь длинных белокурых волос. Все происходило под непристойные выкрики толпы, в которой запах крови пробудил самые гнусные низменные инстинкты. Понимая, что выбраться будет непросто, один из гвардейцев потряс перед носом человека с дубиной документом, большая красная печать на котором произвела огромное впечатление — палачи не умели читать. Всех троих наконец пропустили. Молодая женщина, лишившаяся чувств, не могла сделать ни шагу. Поэтому гвардейцам пришлось волочить Анну-Лауру за собой. Запыхавшись, они добежали до улицы Сент-Антуан и буквально впихнули женщину в фиакр, который ждал их. И как раз вовремя. Еще одно мгновение — и они не смогли бы выехать с улицы Балле. Дорогу им преградил бы кошмарный кортеж — обезумевшие горожане толпой двинулись за высоко поднятыми пиками, на которые были насажены сердце и голова принцессы Ламбаль с развевающимися белокурыми волосами. Следом за ноги, спиной по мостовой волочили изуродованное тело принцессы. Весь этот сброд направлялся в Тампль, чтобы показать Австриячке, как они обошлись с ее «советчицей». — Гони к ратуше! — крикнул один из гвардейцев кучеру. — Если они увидят, что мы едем в сторону Бастилии, то побегут за нами. И потом на улицах слишком много народа, чтобы можно было пустить лошадей галопом. — Так куда же мне ехать? — Поезжай по улице Монсо-Сен-Жерве, оттуда на Гревскую набережную, потом по набережным Орм, Сен-Поль, набережную Селестинцев и по улице Пти-Мюск. Так мы доберемся до ворот Сент-Антуан. А дальше ты и сам знаешь, куда ехать. — Хорошо, господин… Кучер вовремя спохватился и замолчал. Фиакр тронулся с места. Человек, который давал указания вознице, теперь помогал своему спутнику устроить поудобнее Анну-Лауру, которую они до этого втащили карету. — Мы не будем приводить ее в чувство? — спросил его спутник, до этого не проронивший ни слова. — Пусть она сама очнется, так будет лучше. После всего того, что она увидела, она может начать кричать отбиваться. Нам надо отъехать подальше… — Да, вы правы. Бедная девочка! Такая молодая и настолько сломлена горем, что хотела умереть. — Да, мой друг. Вы слышали ее слова? Она высокомерно заявила о дружбе, которой никогда не существовало. — Говорят, на нее донесли, верно? Известно ли имя этого негодяя? — Кто еще это мог сделать, кроме ее мужа? Вам-»! не хуже, чем мне, известно, сколько раз он пытался нее избавиться. Ваш друг Жуан уже говорил вам об этом. А с моих слов вы знаете о происшествии на улице Сен-Сюльпис, которое он подстроил. — Но ведь она ему ничем не мешала! Где вы еще найдете такую покорную, ничего не требовавшую жену? — Что вы хотите, если маркиз попал в руки такой же мерзавки, как и он сам? Тут помешала бы и тень. И не забывайте о состоянии де Лодренов. Эта малышка осталась единственной наследницей после смерти ее брата, моего друга. — Вы, кажется, познакомились с ним в Испании? — Совершенно верно. Это был замечательный молодой человек. Он так хотел, чтобы я женился на его младшей сестре… — И почему же вы этого не сделали? — Моя мать никогда бы не смирилась с таким браком. Она хотела, чтобы я, нашел невесту из знатной бретонской семьи. Да я и не создан для брака. Я слишком занят, чтобы заботиться о жене. А последние события заставили меня изменить мои планы. Хочу сказать, как я благодарен вам, мой дорогой Питу, за вашу неоценимую помощь. Вчера мы вытащили из тюрьмы малышку Турзель, и сегодня я не справился бы без вас. Вы ловки, сообразительны и к тому же артистичны. — Я журналист, господин барон! Мои скромные таланты всегда помогают мне. Я пытался вас в этом убедить, когда мы встретились еще полгода назад. Я от всей души надеюсь, что вы найдете им применение. Вы служите великому делу, делу короля, и я хотел бы принять в этом хотя бы скромное участие. Тем более что я, как и мои коллеги из «здравомыслящих» газет, останусь скоро без работы. Я готов умереть с голода, но до того, как это случится, мне бы хотелось послужить достойному делу! Барон засмеялся: — Даю вам слово, вы еще послужите! Но клянусь, с голода вы не умрете. — Это всегда приятно слышать, но прошу заметить, подобное обещание никак не повлияет на мою преданность. Я горд тем, что нам удалось сделать вчера и сегодня. И все же, если позволите, я хотел бы задать вам один очень серьезный вопрос. — Вы хотите узнать, почему мы не попытались спасти несчастную принцессу Ламбаль? Увы, это было невозможно, друг мой. Ее смерть была предрешена. Во-первых, она оказалась первой из женщин, и ее невозможно было ни с кем спутать. А те, кто потом глумился над ее телом, мне хорошо известны, и я знаю, откуда они. И, наконец, в толпе я узнал, хотя он и был переодет, некоего Ламарша, выездного лакея известной особы… — Вы говорите о герцоге Орлеанском? — Прошу вас, никаких имен! Разве вы не помните, что несчастную принцессу арестовали как «советчицу» королевы? А единственный совет, который она ей дала, состоял в том, что не стоило принимать одного принца крови, который счел момент подходящим для обнародования своих политических взглядов. То, что не удалось герцогу Пантьеврскому, потратившему целое состояние на спасение своей невестки, не сумели бы сделать и мы с вами. Мы бы погибли, не достигнув цели, а нам предстоит еще так много совершить теперь, когда душа королевства… Барон замолчал, глядя на женщину, которую им только что удалось вырвать из рук смерти. Она тяжело вздохнула и открыла глаза. Анна-Лаура словно в тумане увидела склонившихся над ней двух мужчин в треуголках… Национальная гвардия! И она сразу же вспомнила кошмарную картину, представшую у нее перед глазами, — мельчайшие подробности увиденного всплыли в ее памяти. И произошло именно то, чего опасался барон. Анна-Лаура выпрямилась, и из ее груди вырвался громкий крик ужаса. Кучер на козлах подскочил от неожиданности, лошади перепугались, и он с трудом удержал их. К счастью, набережная Селестинцев была пуста. Те, кого страх не заставил остаться дома, отправились смотреть кровавый спектакль. Но барон тут же заставил Анну-Лауру замолчать, без особых церемоний закрыв ей рот ладонью. — Успокойтесь! — негромко, но твердо приказал он. — Вам нечего бояться. Мы ваши друзья… — Друзья? Казалось, Анна-Лаура не понимает даже смысла этого слова. Она переводила взгляд с одного мужчины на другого. Те поняли, что женщина все еще считает себя их пленницей, и сняли треуголки. — Да, — настойчиво повторил тот, что был постарше. — Мы друзья. Мы спасли вас и сейчас везем в безопасное место. Вы понимаете, что я вам говорю? — Да… Вы меня спасли… Но зачем? Кто вы? Мужчины встревоженно переглянулись. Они подумали об одном и том же. Неужели увиденное настолько потрясло молодую женщину, что она лишилась рассудка? — Мы еще поговорим об этом, но позже, когда приедем, — стал успокаивать ее барон. — А пока постарайтесь немного поспать. Анна-Лаура послушно откинулась на спинку и закрыла глаза. Но задремать ей не удалось. Она пыталась понять, что же с ней произошло и каким чудом она осталась в живых, а не лежит сейчас бездыханная на этой страшной улице. И куда ее везут эти два гвардейца, которые ей совершенно не знакомы? Когда они схватили ее в тюрьме Форс, то объявили, что повезут Анну-Лауру в Коммуну. Но, чуть приоткрыв глаза она увидела в окно кареты деревья, зеленые поля, ветряную мельницу. Этот пейзаж не имел ничего общего с городским. Так кто же эти люди и почему они рисковали собой, спасая ее? Мысли проносились одна за другой в ее голове, но в одном только Анна-Лаура не сомневалась. Она узнала голос человека, посоветовавшего ей поспать. Этот глубокий, бархатный тембр она уже где-то слышала, но вот только где и когда? Столько ужасных видений, столько страшных криков, столько звуков за последнее время, что все смешалось… Анна-Лаура не открывала глаз, надеясь, что ее спутники заговорят между собой. Но, возможно, не желая тревожить ее сон, они молчали. В конце концов, убаюканная усталостью и покачиванием кареты, Анна-Лаура уснула и проснулась только тогда, когда кто-то выносил ее из фиакра. Женщина открыла глаза. Лакей в черной ливрее бережно нес ее на руках. Фиакр остановился посреди небольшого двора, уставленного кадками с апельсиновыми деревьями. Чуть вдалеке был виден красивый дом, построенный в стиле прошлого века. Высокие окна были распахнуты. В дверях стояла молодая темноволосая женщина в платье из белого батиста в зеленую полоску. Анна-Лаура почувствовала себя смущенной и немедленно потребовала: — Поставьте меня на землю! Я могу идти сама! Она чувствовала себя очень неловко. Ее одежда была не в порядке, Анне-Лауре казалось даже, что она сохранила запах тюрьмы. И перед этой молодой женщиной, такой чистой и свежей, Анне-Лауре стало по-женски стыдно. Но та уже протянула ей обе руки, в знак приветствия. — Я счастлива, что вы здесь и что на вашем пути не встретились никакие препятствия. — Женщина даже не упомянула о гвардейцах, которых нигде не было видно. Анна-Лаура попыталась улыбнуться: — Вы так любезны, сударыня, что принимаете меня в вашем доме. Я должна поблагодарить вас. Ведь, вероятно, именно вам я обязана жизнью. Но, уверяю вас, вы напрасно рисковали… Темные глаза маркизы смотрели так сурово, что улыбка хозяйки мгновенно исчезла. — Разве вам не дорога ваша жизнь?! — Нет. Я уже приготовилась проститься с жизнью… — Даже такая ужасная смерть вас не испугала? — Смерть — это всего лишь миг, который надо перетерпеть. Вам это должно казаться странным, — добавила Анна-Лаура. — Вы так молоды, красивы, без сомнения любимы и вы хозяйка этого прекрасного дома… — Этот дом принадлежит не мне, а моему другу. Именно он с помощью своего друга вырвал вас из рук смерти, которая вас так манила. — Но кто же этот друг? — Он вам сам все скажет. А пока вам надо немного отдохнуть. Вы, вероятно, хотите привести себя в порядок. Наверху все приготовлено. А потом мы ждем вас к ужину. — Вы можете хотя бы сказать мне, где мы находимся? — В деревне, недалеко от Шаронны. Этот дом некогда построил принц-регент в дальнем уголке парка его замка Баньоле. А теперь идемте же! Анна-Лаура следовала за молодой женщиной через анфиладу комнат, полных солнечного света и цветов. Окна выходили в сад, за которым расстилались зеленые поля, росли величественные деревья, а в ветвях щебетали птицы. Все дышало покоем. Анне-Лауре показалось, что она оказалась в другом мире, хотя жаждущий крови и бурлящий от ненависти Париж был совсем рядом. В это сейчас невозможно было поверить! — Вот и ваша комната! — молодая женщина открыла перед Анной-Лаурой дверь. В открытое окно заглядывали ветки липы. — Рядом ванная. Я не могу вам прислать горничную. Моих горничных нет, но я сама могу помочь вам. — Благодарю вас, не стоит. В последнее время я научилась со всем справляться самостоятельно. В тюрьме этому быстро учишься. — Могу себе представить… Ах да, вот в этом шкафу вы найдете все необходимое, чтобы переодеться. Мне кажется, мы с вами почти одного роста. — Но видите ли… Я в трауре, а все платья такие светлые, радостные. — Тогда наденьте белое. Это тоже цвет траура. — Вы правы, я совсем забыла об этом. Благодарю вас, благодарю. — Вы можете называть меня Мари, — молодая женщина еще раз улыбнулась и вышла. Анна-Лаура осталась одна в спальне, которая так напоминала ей ее собственную. Она поправила цветок в вазе, положила иначе подушку. За стеной слышался шум льющейся воды, стук кувшинов. Когда все стихло, она отправилась туда. Перед ней предстала медная ванная, полная горячей воды, в которую добавили какое-то благовоние. Запах показался ей изумительным. Было здесь и мыло, и губки, и большие мягкие полотенца. Устоять перед подобным искушением не смогла даже та, которую жизнь больше не интересовала… Анна-Лаура вдруг заторопилась. Она буквально сорвала с себя одежду и с блаженным вздохом вытянулась в восхитительно теплой воде. Она так давно не испытывала такого наслаждения! Но женщина побоялась уснуть, поэтому не стала долго лежать в воде. Анна-Лаура вымылась, промыла волосы и завернула их в полотенце, закрутив его на голове в некотором подобии тюрбана. Больше всего хлопот доставляли ей длинные волосы, которые она расчесала с трудом. Справившись с этой задачей, Анна-Лаура перевязала волосы лентой, надела белье, белые чулки и выбрала самое простое платье из легкого белого полотна без вышивки с большим муслиновым платком. Вернувшись в комнату, Анна-Лаура взглянула на себя в зеркало и решила, что выглядит вполне достойно. Она села в кресло у окна, не решившись бродить в одиночестве по незнакомому дому. Ждать ей пришлось недолго. Не прошло и десяти минут, как в дверь постучали. Это была Мари. Она улыбнулась при виде похорошевшей Анны-Лауры. — Господи, как же вы молоды и свежи! Могу я узнать, сколько вам лет? — Девятнадцать. А вам? — О, я уже старушка, мне двадцать пять. — Мари сказала это так весело, что Анна-Лаура не могла не улыбнуться озорству этой очаровательной женщины. — Это прекрасный возраст, и вы совсем не похожи на старушку. — Идемте со мной. Время ужинать, и нас все ждут. Держась за руки, молодые женщины направились к лестнице, ведущей в центральный вестибюль. Анна-Лаура сделала несколько шагов вниз и вдруг увидела мужской силуэт. Мужчина так напомнил ей Жосса, что она непроизвольно отступила назад. Но темные волосы, просто стянутые на затылке черной лентой, не принадлежали ее мужу, и маркизу де Понталеку никак не могли принадлежать ореховые глаза, которые внимательно смотрели, как она спускается. Анну-Лауру ввели в заблуждение безупречная элегантность черного фрака, широкие плечи и гордая посадка головы. Она спускалась вниз и все яснее видела точеные черты лица, нос с небольшой горбинкой и тонкие губы, чуть кривившиеся в ироничной усмешке. Ее заворожил взгляд незнакомца. Может быть, из-за притаившейся в нем насмешки? — Какое превращение! — сделал он ей комплимент. — Определенно, моя дорогая, вы слишком молоды, чтобы носить цвета несчастья. Услышав этот голос, Анна-Лаура вздрогнула, был голос солдата Национальной гвардии, который вез ее в фиакре, и… голос водоноса с улицы Сен-Сюльпис! Эта догадка лишила ее дара речи. Но когда незнакомец поднялся вверх на несколько ступеней и предложил ей руку, она прошептала: — Но только эти цвета я и хочу носить. Вы рисковали из-за меня жизнью, сударь, и я должна поблагодарить вас. — Вы как будто этим недовольны? — Не сочтите меня неблагодарной. Уверяю вас, моя благодарность идет от чистого сердца. И все-таки мне хотелось бы знать, кому я обязана своим спасением? Мужчина чуть отступил назад, не сводя глаз с Анны-Лауры. В быстрой улыбке блеснули белоснежные зубы, и он склонился в низком поклоне: — Ваше желание совершенно естественно. Я — барон де Бац, который бесконечно счастлив приветствовать вас в своем доме… Глава 5 СДЕЛКА То, что произошло дальше, напоминало сон. Анна-Лаура ужинала в окружении элегантных, доброжелательных людей с прекрасными манерами в великолепной столовой, где шторы из камчатой ткани с крупными цветами казались изящной рамой для нежного пейзажа — сад в лучах заходящего солнца. В воздухе разливалось благоухание липы и клевера. Совсем близко в обезумевшем городе убивали несчастных, запертых в тюрьмах, а здесь царили покой и Красота. За круглым столом, где прислуживал лакей огромного роста, отзывавшийся на имя Бире-Тиссо, вместе с ней сидели двадцатисемилетний хозяин дома Жан де Бац д'Армантье, принадлежащий к старинному и благородному роду д'Арманьяков. Он был в дальне» родстве с легендарным д'Артаньяном, который командовал мушкетерами короля Людовика XIII и погиб на поле битвы, будучи уже маршалом Франции. Барон не был женат. Но все это Анна-Лаура узнала из уединенной беседы с Мари, потому что сам де Бац явно не любил, когда говорили о нем в его присутствии. Он представил Анне-Лауре женщину, к которой обращался с нежностью и уважением, ту самую Мари, которая встретила ее на крыльце. Это была актриса Мари Бюре-Гранмезон, выступавшая на сцене под псевдонимом Бабен Гранмезон. Чудесный голос и талант принес Мари определенную известность. Ее скромность и врожденное благородство никак не вязались с тем, что госпожа де Понталек слышала об актрисах, которые всеми силами пытались обратить на себя внимание. — Я надеюсь, — сказала Мари после некоторого замешательства, — что вас не оскорбляет то, что вам пришлось надеть платье комедиантки? — Почему это должно было меня оскорбить, боже правый? — Вы знатная дама. Это было бы естественно. — Я никогда не чувствовала себя знатной дамой и еще меньше чувствую себя таковой сейчас, когда родиться дворянином — это уже преступление. Вы актриса и сами создали себе имя. Это намного справедливее. — Не ожидал услышать такие речи от вас, госпожа маркиза, — воскликнул еще один мужчина, сидевший за столом. — Неужели вы придерживаетесь республиканских взглядов? Он и был тем вторым, солдатом Национальной гвардии, который вместе с бароном спас Анну-Лауру. На молодую женщину смотрел мужчина с улыбчивым лицом, курносым носом и крупным, выразительным ртом. Молодой человек, имел заразительную улыбку, а его голубые глаза, контрастирующие с каштановыми волосами, светились лукавством. Звали его Анж Питу. И когда он не нес службу в Национальной гвардии в Лувре, то выступал как журналист в двух газетах. Газеты принадлежали его другу Дюплену де Сент-Альбану, в прошлом книготорговцу из Лиона, жившему теперь в пригороде Сен-Жермен. Поначалу Сент-Альбан не был поклонником монархии, но теперь стал отчаянным контрреволюционером. Такая смена настроений позволила молодому Питу — ему недавно исполнилось двадцать пять лет — стать свидетелем почти всех важных событий последних месяцев. Он был настолько симпатичным, что Анна-Лаура не смогла не улыбнуться ему в ответ. — Республиканские взгляды? Я даже не представляю, что это такое. Честно говоря, мне кажется, что я вообще ничего не понимаю в политике, я так далека от всего этого… — И это говорите вы, которая заявила во всеуслышание, что является подругой королевы? С трудом верится… — Я солгала. Я с почтением отношусь к королю, к его сестре и могу сказать, что люблю его детей, но что касается королевы… — Перестаньте мучить госпожу де Понталек, Питу! — вмешался барон. — У маркизы, в отличие от вас, нет оснований обожать нашу несчастную королеву, но об этом я бы хотел поговорить с ней позже, если она сама того пожелает. — Отчего я должна быть против? — прошептала Анна-Лаура, вдруг почувствовав себя неловко под пристальным взглядом хозяина дома. С самого начала ужина молодая женщина украдкой рассматривала барона и никак не могла решить, нравится он ей или нет. Самым привлекательным в нем, безусловно, был его голос, напоминающий звук виолончели. Его взгляд был одновременно насмешливым и властным. А вот ироническая складка у губ придавала его лицу саркастическое выражение, что делало его неприятным. Барон, без сомнения, очень легко выходил из себя. Анна-Лаура чувствовала в нем несокрушимую силу воли, способную сломить любое сопротивление. Барон не ответил на ее вопрос, да Анна-Лаура этого и не требовала. Он снова заговорил с Питу, предлагая ему остаться в Шаронне еще на несколько дней, — Следовало бы подождать, пока ярость народа немного утихнет. Так будет благоразумнее, — добавил барон, — После 10 августа ваших газет больше не существует, ваш друг Дюплен де Сент-Альбан сидит в тюрьме Карм, и, возможно, его уже казнили… — Меня тоже должны были казнить! — с горечью заметил Анж Питу. — Но теперь все полагают что после падения Тюильри я уехал из Парижа. — Вы сейчас в Шаронне, так и оставайтесь тут А потом вы сможете занять ваш пост в Национальной гвардии с тем невинным видом, который вы легко напускаете на себя. Никто не поедет в Шатоден, чтобы проверить, в самом ли деле ваша тетушка и воспитательница находится при смерти. Поверьте мне, куда лучше… Неожиданно Анна-Лаура прервала барона. Она спросила с явным отчаянием в голосе: — Зачем вы спасли меня? Что вам до моей жизни?! Молодая женщина поднялась из-за стола. Ей стало невыносимо слушать то, что ей казалось пустой салонной болтовней. Де Бац поднялся почти одновременно с ней. — Я предполагал, что вы как следует отдохнете перед нашей беседой, но, если вы чувствуете себя достаточно сильной, мы можем поговорить немедленно. — Да, я бы предпочла все обсудить сейчас же. Простите меня, — обратилась она к Питу и Мари. — Тогда идемте, — пригласил Анну-Лауру барон. Властным жестом он взял ее за руку и повел через темную гостиную к комнате, освещенной пламенем свечей, стоявших на камине, и масляной лампой на заваленном бумагами письменном столе. Это был одновременно кабинет, небольшая библиотека и место, где барон и Мари часто проводили время вместе. Анна-Лаура догадалась об этом, потому что на одном из кресел лежали пяльцы, а в углу стоял еще и дамский рабочий столик. Барон подвинул гостье кресло, но Анна-Лаура лишь покачала головой. Она подошла к бюро и оперлась на него. Молодая женщина изо всех сил старалась справиться с собой, ее нервы были напряжены. Она безжизненным голосом повторила свой вопрос: — Зачем вы меня спасли? Я этого не хотела. Барон де Бац прислонился к шкафу с книгами скрестил руки на груди, — Я знаю. Вас не остановила бы даже ужасная смерть, которая поджидала вас за воротами тюрьмы Форс. Вы столько выстрадали и все еще страдаете! Но я должен был вырвать вас из этого кошмара. Во-первых, потому, что я дал слово. — Вы дали слово? Но кому, боже правый? Неужели кому-то до меня есть дело? — Анна-Лаура посмотрела на него глазами, полными недоумения, но в ее голосе звенели слезы. — Я дал слово герцогу Нивернейскому, вашему старому другу и моему тоже. Он испытывает к вам истине отцовские чувства и давно беспокоится за вас. А во-вторых, случилось так, что несколько лет назад, когда я служил в Испании с разрешения нашего короля, я познакомился там с вашим братом, и мы подружились. Он часто рассказывал мне о своей младшей сестре… — Вы знали Себастьяна? О господи… Вы пробуждаете во мне самые светлые воспоминания. Мой брат оказался единственным человеком, кроме моей крестной матери, который с нежностью относился ко мне. Моя мать была со мной всегда холодна, но я не могу ее за это винить. Смерть моего отца разбила ей сердце — во всяком случае, мне так говорили, — и всю свою любовь она отдала сыну, которым по праву гордилась. Для меня у нее уже не осталось любви. А когда мы узнали, что корабль Себастьяна затонул, я поняла, что просто перестала для нее существовать. Она поспешно выдала меня замуж, полагая, что заключила еще одну выгодную сделку. — Нет, — сурово возразил барон. — Я думаю, что сделкам ваша мать уделяет намного больше внимания. Ваше будущее ее, видимо, и в самом деле не заботило, иначе она никогда не выдала бы вас за негодяя. Оскорбление прозвучало как пощечина. — Негодяя? Почему вы так говорите? Разве это вина Жосса, что он никогда не любил меня? И кто думал о любви в тот момент, когда наши семьи договаривались о нашем браке? — Любовь очень много, значила для вас, я это вижу. Но умоляю вас, не ищите оправданий для вашего мужа, если вы хотите, чтобы я и впредь считал вас умной женщиной… — А какое это имеет значение? — Для меня это значит очень много. Что же, любовь настолько ослепила вас, что вы отказываетесь видеть, каков на самом деле маркиз де Понталек? Согласен, можно не любить женщину. Это часто случается, когда союз заключен из деловых соображений, но если в брак вступает… даже не дворянин, нет, просто мужчина, достойный так называться, он никогда не станет посылать свою жену на смерть. — Откуда вы это взяли? Это безумное предположение! — Вы так полагаете? Что ж, придется мне расставить все точки над «i». Почему, как вы думаете, маркиз приказал своему молочному брату сопровождать вас в Бретань? Этот человек получил приказ вас убить. — Как вы об этом узнали? — Все очень просто! Жоэль Жуан, хотя его и одурманили республиканские идеи, тем не менее остался другом Анжа Питу. Он все ему рассказал и просил его присматривать за вами. Ему самому пришлось покинуть ваш дом, потому что маркиз немедленно убил бы его за неповиновение. Итак, это мы выяснили. Продолжим! Кто, по-вашему, организовал небольшое восстание на площади Сен-Сюльпис, когда господин де Понталек отправил вас — и к тому же кабриолете! — навестить герцога Нивернейского под предлогом несуществующей болезни? Помните этот случай, когда вас спас некий водонос? — Это же смешно! Как мог мой муж, роялист до мозга костей, повлиять на народ? — При помощи денег. И потом, ему помогли несколько специально подученных людей. Невероятно легко спровоцировать бунт, когда люди только того и ждут, чтобы отправить на смерть любого, кто попадется под руку. Что же до политических взглядов маркиза, мы еще об этом поговорим… — Тогда я хотела бы задать вам еще один вопрос. Как вам удалось предупредить несчастье на площади Сен-Сюльпис? — Это все благодаря Питу! Он снял комнату доме напротив вашего особняка. Именно он предупредил меня. Я могу продолжать? — Не вижу способа вам помешать! — Я предполагал заинтересовать вас, но… Что ж, продолжим. Ваш супруг никогда не появлялся с вами при дворе. Почему он решил необходимым привезти вас в Тюильри всего за несколько часов до начала мятежа, когда дворец был разграблен и подожжен? — Жосс хотел, чтобы мы вместе встретили то, что нас ждет. Он говорил, что не хочет оставлять меня одну в доме… — И все же маркиз оставил вас одну именно в тот момент, когда убийцы пошли на приступ. Я знаю об этом, потому что сам там был и не успел спасти вас. Я должен был защищать короля. Я без колебаний сделал свой выбор, несмотря на тот интерес, что вы пробуждаете во мне, — откровенно добавил он. Анна-Лаура вздрогнула. — Но вы же мне ничем не обязаны! — прошептала она. — И в самом деле, но у меня отвратительная привычка выполнять свои обещания. Благодаря богу — и вашей храбрости — вы сумели вырваться из этой ловушки и вернулись к себе домой. И что вы там нашли? Анне-Лауре захотелось солгать из гордости, но она не смогла выдержать пристальный взгляд, пронизывающий ее насквозь. Женщина молчала, и барон де Бац продолжал: — Я вам расскажу. Вы нашли дом опустевшим. Только де Понталек завершал свои сборы в дорогу, отпустив предварительно слуг под предлогом их же безопасности. Он был, без сомнения, крайне удивлен вашим появлением. И что же маркиз вам сказал? Что должен уехать? Анна-Лаура только молча кивнула. — И куда же? — неожиданно мягко спросил барон. — Маркиз должен был присоединиться к графу Прованскому. Он также сказал, что вызовет меня позже… — И вы ему поверили? — А не следовало? — Ну почему же. Часть правды в его ответе была. Господин де Понталек и в самом деле уехал, но вместе с госпожой де Сенсени, ради прекрасных глаз которой ему так не терпится избавиться от вас. Анна-Лаура вспомнила женщину, которую о мельком видела в дорожной карете, увозившей Жосса. Она пробормотала вопреки своему желанию: — Эта дама сама приехала за ним! — Что вы сказали? — Я видела, как маркиз садился в карету, и в этой карете уже сидела женщина, — помертвевшими губами произнесла маркиза. — И вы ничего не предприняли? — Представьте себе, я побежала за ним. Я хотела умолять, просить, чтобы он не оставлял меня одну, чтобы взял меня с собой… Что вы еще хотите знать? Что я побежала, рыдая, за фиакром? Да, я плакала, сидя на каменной тумбе у ворот, одна на опустевшей улице, где не было ни души. Потом я вернулась в дом и стала ждать возвращения слуг. Но никто не пришел!.. — Если не считать жандармов, которых предупредили, что верная подруга королевы прячется в этом пустом особняке. Кто, как вы думаете, донес на вас? Анна-Лаура испуганно посмотрела на барона: — Вы полагаете, что и это дело рук моего мужа? — Я в этом уверен! У меня самого есть связи различных кругах. К несчастью, когда я узнал о вашем аресте, вы уже находились в тюрьме Форс. В охваченном революцией городе очень трудно найти человека. Но когда вы увидели, что слуги не возвращаются, почему вы не пошли в дом герцога? Это действительно странно, но на левом берегу было все спокойно, хотя в Тюильри сначала убивали, а потом праздновали, упиваясь вином из королевских погребов, пируя над истерзанными трупами несчастных швейцарцев. — Я думала об этом, но не знала того, что вы мне сейчас сказали. И потом, я не была уверена в том, что герцогу удалось вернуться домой. Я видела его среди тех, кто сопровождал короля и его семью в Национальное собрание. Что мне оставалось, кроме ожидания? У меня не оказалось ни гроша, я не могла даже сесть в дилижанс и поехать в Бретань. — Как это так? У вас не осталось денег? — Ни денег, ни драгоценностей… Если со мной хорошо обращались в тюрьме, то только благодаря маркизе де Турзель и принцессе Ламбаль, которые платили тюремщице. Я находилась с ними в одной камере. И в ту же секунду перед ее мысленным взором предстало ужасное зрелище. Анна-Лаура зарыдала: — Бедная… бедная женщина! Что она такого сделала, чтобы заслужить такую смерть и такой позор? Но барон не позволил ее мыслям вернуться в прошлое. Он положил руку на ее вздрагивающее плечо, его пальцы сжались, заставляя Анну-Лауру вернуться в реальный мир. — Забудьте об этом и отвечайте мне! — приказал де Бац. — Почему у вас ничего не осталось? Кто вас обокрал? До этого дня ни один особняк в Париже не пострадал от грабителей. Она простонала: — Вы делаете мне больно. — Я требую ответа. Кто вас обокрал? Ваш муж? Анна-Лаура не ответила, она громко плакала. отпустил ее плечо. Женщина подошла к маленькому диванчику, упала на него и спрятала лицо в подушках. Жан де Бац дал ей выплакаться, полагая, что слезы принесут ей облегчение. В его сердце бушевала ярость и презрение к человеку, чьей единственной религией был эгоизм, и росла жалость к той, с кем маркиз так жестоко обошелся. Молодая женщина сломлена, ей нанесен безжалостный удар, и можно ли еще это исправить? Возможно ли возродить желание жить в этом девятнадцатилетнем создании, с холодной жестокостью доведенном до крайней степени отчаяния? Барон не считал беду непоправимой. Но действовать надо было без промедления. — И из-за этого вы хотели умереть? Я хотел сказать — из-за такого человека? Возьмите, выпейте это! Анна-Лаура привстала и увидела, что де Бац протягивает ей маленькую рюмку с зеленовато-золотистым ликером. — Что это? — Эликсир, который делают монахи картезианского ордена. Пейте! Вы почувствуете себя лучше. Анна-Лаура бездумно повиновалась и удивилась странному вкусу густого напитка с запахом трав, одновременно крепкого и сладкого. Она и в самом деле почувствовала себя немного лучше. Порыв ветра, ворвавшийся в комнату, затушил свечи, но барон зажег их вновь, предварительно закрыв окно. — Будет гроза, — заметил он, вернулся к молодой женщине и сел рядом с ней. — Вы не ответили мне. Вы хотели умереть из-за вашего мужа? — Не только. Мне кажется, я всегда знала, что Жосс не любит меня. Но после… после смерти нашей маленькой дочки я захотела вернуться к нему, несмотря на то, что рассказал мне Жуан. Я ему не поверила. Мое место было рядом с моим мужем. Я надеялась, что испытания сблизят нас, ведь, кроме него, у меня никого нет. А потом произошло все то, о чем вам известно… и о чем я смутно догадывалась. Его отъезд и то, что я обнаружила позже, убедили меня в том, что я всегда была и навсегда останусь для него совершенно чужой. Я так страдала после смерти дочери. А поступок маркиза стал последней каплей. В тюрьме я надеялась, что скоро закончу свое земное существование и смогу соединиться с покойной дочерью. — Своего рода самоубийство? Разве вы не христианка? — Меня крестили, я приняла первое причастие, но я никогда не была чересчур набожной и… — И религия не имеет для вас большого значения, верно? А теперь посмотрите на меня и ответьте честно — после того, что вам довелось увидеть, вы все еще хотите умереть? — Мне не для чего жить.. Вот почему я думаю, что вам надо было спасти кого-нибудь другого. — А месть? Разве ради этого не стоит продолжать жить? Неужели вы не хотите заставить Понталека заплатить за все то, что он сделал? Анна-Лаура невесело усмехнулась и пожала плечами: — Он все равно победит! Уверяю вас, что бы я ни попыталась предпринять против него, маркиз сумеет обыграть меня. — Итак, вас не волнует то, что он ограбил вас и пользуется вашим состоянием, проматывая его с другой женщиной? — Моя единственная ценность покоится под надгробной плитой в часовне Комера. Де Бац не смог сдержать нетерпеливый жест. Для него, человека деятельного, активного, такая покорность судьбе представлялась совершенно ужасной. Неужели этому юному созданию необходима суровая рука наставника? — А как же остальные? — снова заговорил барон. — Они для вас не имеют значения? — Остальные? Какие остальные? За то время, что я провела в тюрьме, я подружилась с моими соседками по камере. Вы же видели, что сделали с принцессой Ламбаль. И я не сомневаюсь, что маркизу де Турзель постигла та же участь. — Нет. Полина свободна, а скоро мы освободим и ее мать… Но это не значит, что они проживут долго. Революция со всей своей силой обрушилась именно на нас, на аристократов. Пока наш смертный приговор отсрочен. Но если мы погибнем, то умрем сражаясь. Мне кажется преступным идти навстречу смерти, которая только и ждет, что мы попадем к ней в руки. Вы хотите умереть? Пусть будет так, я согласен, но это не должна быть смерть животного на бойне. — В такое время моя жизнь от меня не зависит. Что же я могу сделать? — В свое время вы об этом узнаете. Вы можете спасти другие жизни. Послушайте, маркиза, я предлагаю вам сделку. — Сделку? — повторила Анна-Лаура с неодобрением. — Вас шокирует это слово? Давайте назовем это договором. Дайте мне слово, что не станете сами сводить счеты с жизнью, а я вам предоставлю возможность умереть с честью. — Что вы под этим подразумеваете? — О, это совсем просто. Я вас сегодня спас? — Да. — Поэтому у меня есть права на вашу жизнь. Король и его семья заточены в Тампле, и между их палачами и мной идет бескомпромиссная война. Но в этой войне мне нужны помощники. Итак, раз ваша жизнь вам не нужна, позвольте мне употребить ее с пользой. Его красивый голос звучал как набат, а холодное лицо оживлял свет истинной страсти. — И что вы станете делать с моей жизнью? — поинтересовалась Анна-Лаура. — Вы станете действенным оружием. Вы отважны, и это самое главное. А в остальном вам придется беспрекословно повиноваться моим приказам, идти туда, куда я скажу, встречаться с теми, на кого я укажу… — Встречаться при каких условиях? Анна-Лаура впервые увидела, какой обворожительной может быть улыбка барона: — Не волнуйтесь! Я никогда не предложу вам ничего такого, что могло бы оскорбить вашу добродетель. Разумеется, вам придется соблазнять, но какой женщине не известны законы этой игры? Можно многое обещать и ничего не давать… — Эта игра мне неизвестна! — гневно произнесла Анна-Лаура, и это показалось барону трогательным. — Возможно, именно поэтому ваш муж так пренебрегал вами, а потом счел нежеланной. Вы молоды, очаровательны, и вы можете стать одной из тех женщин, вслед которым на улице с восхищением свистят мальчишки-трубочисты. — Вы полагаете? — выдохнула Анна-Лаура, глядя на хозяина дома широко раскрытыми глазами. — Я в этом уверен. И потом, Мари даст вам несколько уроков. Так вы принимаете мое предложение? Вы перестанете быть тенью, у вас будет всегда опасная, почти всегда увлекательная и иногда опасная жизнь… — И смерть в конце пути? — В конце пути или по дороге, кто может знать? Но вы ведь всегда будете готовы ее принять, не так ли? — Да, в любую минуту. — С лица Анны-Лауры вдруг исчезло страдальческое выражение, оно стало спокойным и даже безмятежным. Она добавила: — Да, на таких условиях я принимаю ваше предложение. Я умру только тогда, когда вы мне прикажете… или когда меня настигнет роковой случай. — Но вы не станете сами искать смерти? — Барон неожиданно стал суровым. — Давайте выясним все до конца. Вас прежде всего должно интересовать выполнение вашей миссии. От вас может зависеть очень многое. — Это я вам обещаю. Моя жизнь принадлежит вам. Распоряжайтесь ею так, как сочтете нужным. Де Бац подошел к Анне-Лауре и взял ее холодные руки в свои, скрепляя их уговор. В этот момент раздался страшный удар грома. Казалось, он прогремел над самой крышей дома, и тут же на землю обрушился ливень. В комнату вбежала Мари: — Я пришла посмотреть, не забыли ли вы закрыть окна. Рамы стучат повсюду. Но де Бац не отрываясь смотрел в глаза Анны-Лауры, и она выдержала этот взгляд. Молодая женщина словно черпала новую силу в глазах барона. Ни один, ни другая как будто не обращали внимания на молодую женщину. Мари собиралась выйти, когда голос барона остановил ее: — Проводите госпожу де Понталек в ее спальню, Мари. Ей необходим отдых. Ах да, еще пару вопросов, если вы позволите, сударыня. Анна-Лаура, уже взявшая за руку молодую актрису, обернулась: — Сколько угодно. Я чувствую себя намного лучше. — Счастлив слышать, но ограничусь только двумя. Хорошо ли вы ездите верхом? — Полагаю, что да. В Бретани я много ездила верхом по лесу вокруг замка в Комере. — Отлично. И второй вопрос — говорите ли вы на каком-нибудь иностранном языке? — Я говорю на трех языках. Испанский я учила с детства. А по-английски и по-итальянски я говорю благодаря урокам герцога Нивернейского. — Я даже не мог надеяться на такую удачу! Желаю вам спокойной ночи, сударыня, — барон церемонно поклонился. Женщины ушли, а де Бац подошел к окну и прижался лбом к стеклу. С неба лились потоки воды, размывая контуры предметов за окном. Даже виноградники, окаймляющие поместье по периметру, скрылись в пелене дождя. Барон спрашивал себя, не пытается ли небо смыть всю кровь, что пролилась на улицах Парижа, напоминающих теперь кровавую трясину, со дна которой поднималось потерявшее разум человеческое отребье. Несмотря на внешнюю невозмутимость, барон глубоко переживал ужасную смерть принцессы де Ламбаль, красивой женщины, полной противоречий. Она была набожной и фривольной, нежной и упрямой. Принцесса принадлежала к одному из знатнейших семейств Франции, никогда не была алчной до денег. Она пользовалась безупречной репутацией и никогда не вмешивалась ни в дела государства, ни в политику. Принцесса искренне любила королеву, а та променяла ее на графиню Жюли де Полиньяк, интриганку и карьеристку с ангельским взглядом небесных глаз. После бегства графини де Полиньяк принцесса Ламбаль вернулась из Лондона, чтобы разделить с королевой все тревоги и несчастья. Когда герцог Орлеанский попытался сблизиться с Марией-Антуанеттой, принцесса Ламбаль показала острые зубки, словно маленькая ревнивая собачка, почувствовавшая опасность. Она приложила все усилия, чтобы помешать этой встрече, и это обрекло ее на смерть. Принцесса заплатила ужасную цену за свою неосторожность. Но эта смерть должна была послужить уроком. Если новые хозяева Парижа убили такую титулованную особу, то что может помешать им казнить короля и его семью? Скрип открывающихся ворот перекрыл шум ливня и оторвал Жана де Баца от тягостных мыслей. Спустя несколько минут в кабинет заглянул Анж Питу и объявил: — Приехал Дево! — Отлично! Сейчас мы узнаем новости! Барон сбежал по лестнице вниз и, не боясь намочить и испачкать свой костюм, крепко обнял молодого человека в плаще. — Я не думал, что вы появитесь сегодня ночью! — воскликнул де Бац, помогая приехавшему раздеться. — Вы из Кобленца? — Да, я был и в Кобленце, и в Вердене, где сейчас находится король Пруссии. Герцог Брауншвейгский занял город без особого труда. Его войска, разорившие добрую часть Лотарингии, сеяли повсюду ужас. Солдат выводит из себя плохая погода, испортившаяся сразу, как они пересекли границу. Да, сто шестьдесят тысяч человек, которые обрушились на город, это вам не шутки. — Значит, дорога на Париж открыта? — Так оно и было бы, если бы генерал Дюмурье, назначенный командовать Северной армией, не вышел из Седана и не направился в район Аргонны. К этому времени он должен быть уже там. Я едва ускользнул от его разведчиков. — Идемте со мной! Питу, друг мой, проследите за тем, чтобы Дево принесли поесть в мой кабинет. Он явно голоден. — Еще бы! — ответил молодой человек со смехом. — Я уже сутки не ел. — А потом приходите к нам, Питу! В своем кабинете барон вынул из шкафа карту и разложил на письменном столе. Один угол он прижал лампой, на второй положил пресс-папье, а на третий поставил чернильницу. — Смотрите! Вот высокогорье района Аргонны с его лесами. Это естественная преграда, которая защищает Париж с востока. Высокогорье прорезают пять ущелий, дающих доступ к Северо-Французской низменности, где и расположена наша столица. Если их хорошо обороняют, то для того, чтобы выйти на Париж, необходимо сделать большой крюк. Либо к северу через Седан, либо к югу через Бар-ле-Дюк. А герцог Брауншвейгский задерживается в Вердене… — Он только что туда прибыл, барон. Ему надо перевести дух. — И дать возможность Дюмурье перекрыть все ущелья? — Вы полагаете, что Дюмурье опасен? Помимо того, что осталось от армии короля, в его распоряжении двадцать тысяч плохо одетых, плохо вооруженных, полуголодных неопытных солдат. Скажите мне откровенно — неужели вы в самом деле хотите, чтобы прусские войска вошли в Париж? Де Бац с силой опустил кулак на стол. Чернильница подпрыгнула, из нее пролилось несколько капель. — Нет! Я этого не хочу. Но как иначе напугать народ настолько, чтобы он пошел против Дантона, Марата и Робеспьера, приказавших устроить такую бойню? — Бойню? — Да, со вчерашнего дня в Париже убивают, перерезают горло, режут на куски представителей знати духовенства, арестованных после 10 августа и запертых в тюрьмах. До королевской семьи, запертой в Тампле, еще не добрались, но этого осталось недолго ждать. А я больше всего хочу вырвать моего короля и его семью из рук палачей! — Но как только пруссаки окажутся в Париже, их, вероятно, будет нелегко оттуда выпроводить? — предположил Анж Питу, входя в кабинет с подносом, заставленным тарелками с едой. — У нас нет времени, так что приходится пользоваться тем, что предлагают. С другой стороны, у короля Пруссии Фридриха Вильгельма II нет ни малейшего желания править Францией. Он отлично знает, что его союзники-австрийцы этого не допустят. Мы просто должны будем возместить ему убытки. А что касается герцога Брауншвейгского, то он человек просвещенный, отличный солдат, я это признаю, но у него столько долгов! — К несчастью, — вмешался Питу, — ходят слухи, что он ведет секретные переговоры с членами Национального собрания. Поговаривают и о том, что он действует по указке англичан. Не забывайте, что герцог приходится зятем королю Георгу III — он женат на его сестре Августе. Король — безумец, это верно, но его премьер-министр Питт в своем уме. И судьба нашего несчастного короля его нисколько не волнует. Совсем напротив. Питт так и не смог простить Людовику XVI, что он во время войны за независимость в Америке выступил против англичан… — И к тому же, — продолжил за него де Бац, — Питт будет рад, если французский трон займет герцог Брауншвейгский. Мне это известно. Премьер-министр не забывает и о будущем, так как он планирует выдать дочь герцога за принца Уэльского. Но повторю, больше всего мне хочется спасти короля и увидеть, как Дантона, Марата, Робеспьера и всех их прихвостней повесят на деревьях вдоль Елисейских Полей. — Но вы забыли об одном человеке, — вступил в разговор Дево, доедая последний кусок великолепного пирога с птицей. — Я редко забываю о ком-либо, а уж об этом не забуду никогда. Вы ведь имели в виду брата короля? — Разумеется! Монсеньору графу Прованскому, брату короля, удалось добиться от Фридриха Вильгельма признания его регентом Франции. Они даже встречались в Лонгви, после взятия города, именно с этой целью. — Это давно не новость. После неудачной попытки бегства короля и его семьи граф Прованский представляется всем как спаситель французской монархии. Он даже учредил правительство в изгнании. На самом же деле граф — злейший враг своего брата. Но Людовику XVI об этом прекрасно известно, так же как и королеве, которая дала деверю прозвище Каин. Я далек от того, чтобы недооценивать его блестящий, но извращенный ум. Он способен на все, чтобы только лучить французский престол, о котором мечтает с отрочества. Граф Прованский не отступал ни перед чем. Вы же помните! Покушения на короля и его сыновей, объявление незаконнорожденными детей короля перед парламентом и даже предательство… Ведь именно граф Прованский сообщил своим друзьям в Национальном собрании о бегстве короля и маршруте движения. Именно поэтому он сам смог спокойно уехать страны. Ему удался и трюк с деньгами. Маркиз де Булье, который должен был охранять короля во время бегства, передал брату короля миллион ливров, которые ему доверил Людовик XVI. Эти деньги предназначались для того, чтобы наш король мог действовать из Монмеди, куда он собирался удалиться, и вернуться потом в свою мятежную столицу! Нет, брата короля я никогда не забуду! Пока он мне не мешает. Но все изменится, если с Людовиком XVI произойдет несчастье. Маленькому дофину следует опасаться своего дядюшки. Вот тогда граф Прованский станет моим врагом номер один! Молодые люди с интересом слушали рассказ барона о брате короля. Мишель Дево, секретарь де Баца и его лучший агент, отлично знал графа Прованского, а вот для Анжа Питу такие подробности стали своего рода откровением. Он ужаснулся: — Вы в этом уверены? — Я мог бы вам рассказать намного больше, друг мой. — Что же вы станете делать, если король Пруссии войдет в Париж и захочет отдать трон графу Прованскому? — Это очень просто. Его высочество станет жертвой покушения, и вот здесь я сыграю главную роль. Кстати, где этот господин сейчас? Все еще у своего дяди, принца-епископа Тревского, в замке Шенборнлюст у ворот Кобленца? — Нет. Он оставил там своего младшего брата графа д'Артуа и переехал в город во дворец Лейенхоф, который принадлежит принцу Лейнингену. Но один из верных ему, людей остался рядом с королем Пруссии, чтобы держать графа Прованского в кур событий и блюсти его интересы… — И кто же это? — Я не знаю. Ваш друг барон де Керпен говорит, что речь идет о дворянине, который только что прибыл. Но он с ним пока незнаком, потому что граф Прованский еще не представил его барону. Известно только, что этого дворянина сопровождает очень красивая женщина… А это веская причина для того, чтобы госпожа де Бальби не желала видеть эту даму слишком часто в окружении графа Прованского. — Прекрасная графиня тоже в Кобленце? — Да. Она слишком скучала в Турине, где оказалась из-за ее должности главной хранительницы гардероба графини Прованской, пожелавшей найти приют у своего отца. Госпожа де Бальби приехала к «своему» принцу, и именно она правит там бал вместе с госпожой де Поластрон, любовницей графа д'Артуа, которую она презирает. А госпожа де Поластрон после отъезда своего любовника во главе армии эмигрантов — которую называют армией принцев! — остается тайной советчицей героев, что безумно бесит ее соперницу. Ведь так сложно удерживать свое положение рядом с человеком, прикованным к своему креслу жестокой подагрой, не правда ли? Хотя, возможно, это всего лишь элемент дипломатической игры… — Но ради чего? — Герцог Брауншвейгский не разрешил армии эмигрантов встать во главе его войск, чтобы с триумфом войти во Францию. Всему этому прекрасному обществу «позволили» следовать за прусскими и австрийскими войсками. Забавное, доложу вам, должно быть, зрелище! Многие дамы, уверенные в том, что они возвращаются домой, последовали за «армией принцев»… Брат короля не хочет смешиваться с этой кучей малой. — А принц Конде? Его там нет? — Конде великий полководец. Его армия состоит из настоящих солдат, хорошо обученных, дисциплинированных. Так как у него нет ни малейшего желания ввязываться в эту неразбериху, принц предпочитает дождаться результатов и войти во Францию тогда, когда это будет ему удобно, и в том месте, где он сочтет нужным. А пока он остается в Брисгау со своим внуком, юным герцогом Ангиенским. Только его сын, герцог де Бурбон, увел с собой несколько полков, правда, без согласия отца. Дево удалось рассказать о том, что он успел узнать, и уничтожить почти все, что принес ему Питу. Он завершил свою речь, выпил высокий бокал шампанского и вздохнул: — Я очень беспокоюсь за урожай! Поля не вынесут всех этих армий с востока и ужасной погоды. — Это большой урон, но с нашими запасами мы постараемся выжить, — засмеялся де Бац. Положив руку на плечо своего секретаря, он добавил: — Идите отдыхать, Мишель. Вы это заслужили. Вы поработали как всегда безупречно. А мы постараемся придумать, что нам следует предпринять, чтобы избежать несчастья. — В чем вы видите несчастье? — спросил Питу. — Если пруссаки войдут в страну, король будет свободен. — Или умрет! Благодарение богу, те слуги, которых ему разрешили оставить, хранят ему верность. И я надеюсь найти способ проникнуть в Тампль в момент наибольшей опасности. Я уже подкупил кое-кого. Спите спокойно, друзья мои, а я еще поработаю… Де Бац остался один и несколько минут прислушивался к звукам дома. Когда все стихло, он взял подсвечник и спустился в погреб. Здание было старым, подвал — глубоким, его низкая массивная дверь была окована железом. Большую часть подвала занимали ряды бутылок и несколько бочек. Барон подошел к одной из них и легко сдвинул ее. За ней оказалась дверь, ведущая в другую часть погреба, не имеющую никакого отношения к хранению вин. Там стоял пресс и все необходимое оборудование для печати. На нем достаточно поработали, если судить по связкам ассигнаций, сложенных в двух сундуках. Барон взял одну ассигнацию, решив проверить ее качество. Качество оказалось отменным, тут ему нечего было опасаться. Но, чтобы подкупить стражников в Тампле, денег потребуется очень много. Придется в следующую ночь снова приниматься за работу. Такое решение барону всегда давалось нелегко, несмотря на то, что дом был достаточно изолирован. Самым близким к нему было заведение для стариков и психически больных, которым управлял некий доктор Бельом. Из особняка де Баца раздавалось достаточно странных шумов, чтобы привлечь внимание случайных ночных прохожих. Разумеется, пресс был хорошо спрятан, но печатный станок все-таки создавал шум. Поэтому для работы всегда выбирали непогожие бурные ночи. До этого момента все шло удовлетворительно и у барона было достаточно денег, чтобы подкупить корыстолюбивых служащих и гвардейцев, мучимых постоянным желанием выпить. Для высоких чинов потребуется золото. Де Бац был финансовым гением и обладал внушительным состоянием. Но большая его часть хранилась в банках Швейцарии и Голландии и лишь меньшая осталась во Франции в банке «Ле Культе». Оставались еще два миллиона ливров, доверенные этому банку мадридским банком «Сен-Шарль». Ими мог распоряжаться друг де Баца посол Испании во Франции шевалье д'Окари, если этого потребует безопасность короля Франции. Приходилось только надеяться, что все эти средства не понадобятся. Но они могли пригодиться для того, чтобы успокоить аппетиты герцога Брауншвейгского, когда он подойдет к Парижу. Деньги помогут уговорить его вернуть престол Людовику XVI и остановить разграбление города. Удовлетворенный осмотром, Жан де Бац вернулся к себе в кабинет, открыл маленький ящичек, спрятанный в искусной резьбе, вынул книгу учета, проверил цифры и вписал новые. Закончив с этим, барон решил, что заслужил отдых. Он поднялся наверх, задержался на мгновение у двери Анны-Лауры, увидел, что из-под двери не пробивается свет, и решил, что его гостья спит. В любом случае, он сказал достаточно для первой беседы. Но Мари должна его ждать, как всегда, и, постучав легко в ее дверь, он вошел. Спальня, оформленная в белом и желтом цветах, чтобы оттенять смуглую красоту темноволосой актрисы, купалась в неярком свете свечей поставленного на маленький столик канделябра. Мари сидела в кресле у открытого окна, сложив руки на груди. Она смотрела на парк. Казалось, струи дождя завораживают ее. Женщина даже не повернула головы, когда де Бац вошел в комнату. — Вы простудитесь, — укорил он молодую женщину. — Прикройте окно. Для вашего голоса такая сырость вредна. — Я больше не пою. Даже для вас — ведь у вас нет времени, чтобы меня послушать. И потом, я люблю дождь. Де Бац подвинул кресло, сел рядом с Мари, нежно поцеловал ее пальцы и не выпустил их из своей руки. — Ваши вкусы всегда оригинальны, мой ангел. Именно поэтому я вас и люблю. — Вы говорили это чаще, когда мы жили по соседству на улице Менар и вы позволяли мне петь в театре. — Я с вами откровенен, Мари. Я вас люблю и поэтому в некотором смысле похитил вас. Я не мог вынести мысль о мелочной зависти ваших подружек и об ухаживаниях ваших обожателей. Особенно нынешних, которые все меньше похожи на воздыхателей прежних дней. Дворянин всегда останется дворянином, а вот пивовара или мясника нечего ждать обращения, достойного вас. Все знают, что ваше слабое здоровье заставило переехать в этот дом. И я бесконечно счастлив, потому что здесь могу оберегать вас. Нигде в другом месте я не мог бы этого делать. Мари неожиданно встала и закрыла окно. — Ливень еще не кончился, — напомнил ей де Бац. — Я знаю, но вы правы, это вредно для голоса. За ваш голос я как раз и беспокоюсь. Вы не можете не знать, как он услаждает мой музыкальный слух, и вы этим пользуетесь. Де Бац не ответил. Он подошел к Мари, обнял ее и долго целовал. У Мари даже закружилась голова. Жан поднял ее на руки, отнес на кровать и принялся весьма убедительно доказывать искренность своих чувств. Время разговоров прошло, настало время любви… Некоторое время спустя, когда Жан предавался нежной истоме, Мари вдруг спросила его: — Эта молодая дама, которую вы спасли сегодня, как вы с ней поступите? — Не знаю, — ответил барон, не открывая глаз, но притягивая Мари к себе. — Разве вы не говорили мне, что собираетесь отправить ее в Бретань к ее матери? — Я и вправду собирался так поступить, но эта молодая женщина совершенно потеряла желание жить. Представьте себе, она упрекала меня за то, что я спас ее. Маркиза утверждает, что она даже хотела умереть. И я могу ее понять — эта дама потеряла ребенка и выяснила, что муж, которого она любит, больше всего на свете хочет оказаться вдовцом. — Вы заставили ее передумать? — Да. Мы заключили с ней сделку. Я не могу позволить ей дать себя убить, как невинного агнца, и поэтому в некотором смысле купил ее жизнь, которой она не дорожит. Я пообещал предоставить ей возможность умереть за дело, заслуживающее подобной жертвы. — И бедняжка согласилась? — Анна-Лаура де Понталек согласилась и предоставила мне право самому решать, как лучше распорядиться ее жизнью. Но теперь настала ваша очередь действовать, моя красавица. — Моя очередь? Но что я должна делать? — Сначала скажите мне, нравится ли она вам. Если нет, я найду кого-нибудь другого. — Было бы странным, если бы она мне не понравилась. Эта женщина такая славная, такая очаровательная. И она могла бы стать еще привлекательнее, если бы не была такой отрешенной. Ваша протеже выглядит монахиней, которую против ее воли вырвали из монастыря. В ней есть врожденная гордость. И храбрость. — Тогда сделайте так, чтобы наша гостья превратилась в молодую красивую женщину, элегантную и даже немного кокетливую. Она вас послушает. Эта дама пробудет здесь несколько дней. Позже, изменившуюся и даже отчасти преображенную, возможно, и под чужим именем, — маркиз де Понталек должен считать, что его попытки уничтожить жену удались, — я отправлю ее к герцогу Нивернейскому, который так ее любит. — А ее муж не связан с герцогом? — Связан, но маркиз теперь далеко. Я полагаю, что это именно он представляет графа Прованского при дворе короля Пруссии, если судить по докладу Дево. Да-да, Мишель только что вернулся. Герцог Брауншвейгский всего в пятидесяти лье от Парижа. — Я предполагала, что это Дево, но решила не мешать вам. — Мари, вы как всегда сама деликатность! Вы и в самом деле заслуживаете больше того, что я могу вам дать. — Меня устраивает то, что я имею. Быть рядом с вами — это единственное мое желание. Что же касается нашей гостьи, я ею займусь. И вы останетесь довольны результатом моей работы. — Верните ей вкус к борьбе, вкус к жизни. Это самое важное. Я пока недостаточно ее знаю, чтобы понять, как ее можно использовать, но я предвижу, что она может быть очень полезна. — Вы хотя бы представляете, на что она способна? — Это умная, храбрая и образованная женщина, она говорит на трех иностранных языках. Испанский она выучила в семье, а английскому и итальянскому ее научил герцог Нивернейский. К тому же Анна-Лаура способна на весьма бурное проявление чувств. — Это намного больше того, что могут предложить дамы ее круга. — Да, я должен как следует все обдумать. — И еще один вопрос. Эта сделка, которую вы с ней заключили… Вы и в самом деле намерены выполнить свое обещание? Я говорю о том, что вы пообещали дать ей возможность умереть. При определенных обстоятельствах, разумеется. Если барон и колебался, то Мари этого не заметила. — Безусловно, если игра будет стоит свеч! — Я вам не верю. Неужели в вас нет ни капли жалости? — Жалости? Жалость ей не нужна. Она жаждет смерти, и она ее получит, но на моих условиях. А до тех пор пусть живет и наслаждается жизнью. Не смотрите на меня так, Мари! — Голос барона зазвучал нежнее. — Вы же знаете, чему я посвятил жизнь. Я отдать ее в любую секунду. Это относится и к тем, кто решил последовать за мной по той дороге, которую я избрал. Ведь я не скрывал этого от вас, правда? — Да, вы правы. Вы сказали мне об этом в первую же ночь. Вы даже пытались испугать меня, но уже тогда я вас слишком сильно любила. Умереть рядом с вами или ради вас — это будет для меня самым лучшим финалом. — Тогда почему же вы хотите, чтобы я уберег ее, которая для меня ничего не значит и сама жаждет смерти? Де Бац снова обнял молодую женщину и спрятал свое лицо в ее душистых шелковистых волосах. — Как вы красивы и отважны, Мари! Как я вас люблю! — Только эти слова я и хотела услышать, — прошептала она, отдаваясь ему со счастливым вздохом… Часть II КОРОЛЕВСКИЕ БРИЛЛИАНТЫ Глава 6 ЖЕНЩИНА ИЗ НАРОДА Около двух недель спустя Анж Питу, без осложнений вернувшийся в свою квартиру на улице Пеллетри и приступивший к выполнению своих обязанностей солдата Национальной гвардии, присоединился к ночному дозору у монастыря Фейянов, где не хватало солдат. Он всегда охотно вызывался помочь, и его великодушием беззастенчиво пользовались. Благодаря вечно удивленному взгляду больших голубых глаз, простодушной и более или менее — по обстоятельствам — глуповатой улыбке он пользовался у «патриотов» своего квартала репутацией доброго малого, не слишком хитрого, но щедрого. Итак, в ночь на воскресенье 16 сентября Анж Питу шел со своим патрулем по улице Оноре, еще недавно носившей имя святого Оноре. Ими командовал представительный субъект — некий господин Мишель Камю, адвокат, писатель, член Академии литературы, бывший член Национального собрания и хранитель государственного архива, только что избранный в новоиспеченный Конвент. Нотабль, что там говорить! И это было символом времени. Ученый, место которому было за рабочим столом, а в ночное время — в супружеской кровати, был вынужден шагать по темным парижским улицам с бандой балагуров, собравшихся бог знает откуда и не имевших с ним ничего общего. Но это не мешало Мишелю Камю держаться браво и вести себя так, словно он был маршалом Франции. И это ужасно раздражало солдата Питу. Чтобы разогнать скуку и побороть сон, Анж все время что-то насвистывал. Вдруг он остановился, заставив остальных последовать его примеру. — Гражданин! — обратился он к своему командиру. — Посмотри-ка, что это там происходит? Они проходили по улице Флорантена — тоже потерявшего титул святого. На углу бывшей площади Людовика XV какой-то тип с корзиной в руке при помощи веревки карабкался на уличный фонарь. — Что это он делает? — спросил гражданин Камю. — Я так понимаю, что это вор, который лезет на склад мебели. Видишь, он пропал? А вот и другой поднимается следом! — Склад мебели? — изумился молодой патрульный. — Ты хочешь сказать, что они собираются воровать мебель? Это нелегко… Особенно с корзинками! — Ты просто глупец! — сказал Питу. — Ты разве не знаешь, что вот уже два года, после того как из Версаля все уехали, здесь хранятся драгоценности королевской семьи? И это неплохая добыча, можешь мне поверить! — Ах вот оно что! — Вот именно! И мне так кажется, что если мы не вмешаемся, то к завтрашнему утру там ничего не останется! Мы идем туда, командир? — Да… Но тихо. Я вам скажу, как мы поступим. Мы пойдем по противоположной стороне улицы, оставаясь в тени, и посмотрим, нет ли там других. — Но мы можем схватить тех, кто пробрался внутрь! — Если у них есть сообщники, то мы их только спугнем. За мной! Затылок в затылок и без шума! Они и вправду сделали большой круг и вышли на площадь как раз к тому месту, где до 2 августа возвышалась конная статуя Людовика XV, сброшенная с постамента и отправленная на переплавку. И где теперь было большое немощеное пространство. С востока к площади, расположенной на самой окраине Парижа, подходили высокие деревья Елисейских Полей, а с запада ее окружали широкие рвы, отгороженные для безопасности прохожих балюстрадой. Южная часть площади выходила к Сене и мосту, проложенному к садам Тюильри, а на северной, разделенные улицей Руаяль, расположились два величественных дворца-близнеца, украшенные колоннадой. Каждый дворец имел по фасаду восемьдесят метров, и оба они были выстроены в шестидесятых годах восемнадцатого века по проекту архитектора Жака-Анжа Габриэля. Одно из этих зданий служило складом мебели. До начала беспорядков его интендантом был Тьерри де ля Виль д'Аврэ, первый лакей Людовика XVI, живший в этом здании. Там же были и небольшие апартаменты для Марии-Антуанетты на случай, если она после спектакля в Опере или в театре оставалась на ночь в Париже. Ля Виль д'Аврэ был гостеприимным хозяином. После возвращения из Версаля в октябре 1789 года этих апартаментах расположился граф де ля Люзерн, министр флота и часть его ведомства. На самой же площади днем обычно было малолюдно, а ночью и вовсе не бывало ни души. Поэтому! патруль немедленно заметил необычное оживление. По всему фасаду к колоннаде были прислонены лестницы. Люди поднимались и торопливо спускались по ним. Другие просто сбрасывали сверху вещи, которые ловили внизу их помощники. Иногда они промахивались, и предметы разбивались о каменные плиты, которыми Габриэль окружил свои здания. И все это происходило среди всеобщего веселья, большинство грабителей были пьяны… — В это невозможно поверить! — выдохнул Питу. — Настало время остановить этот грабеж. Идемте! Мэтр Камю ничего не сказал. Казалось, он глубоко задумался, и журналисту пришлось повторить свои слова. Когда же наконец «командир» заговорил, то немало удивил своих солдат: — Нет! Их надо схватить на месте преступления. — На месте преступления? А это что такое по-вашему? — Нам нужны еще свидетели. Мы предупредим! сторожей на улице Руаяль. Они нам откроют двери склада. — Сторожа? Если они ничего не слышат, то они либо глухие, либо мертвые. Воры никого не боятся — они даже не пытаются таиться! Они чувствуют себя как дома! — Мы поступим так, как я сказал, гражданин! Если ты недоволен, можешь уйти, но тогда я объявлю тебя дезертиром! — Только этого еще не хватало! Идите, я пойду за вами… Патруль прошел мимо, вышел на бывшую улицу Руаяль. Они разбудили консьержа и охрану, перепугав всех своим неожиданным появлением. — На втором этаже воры, — громко крикнул Камю, который неизвестно почему вдруг захотел подать голос. — Надо пойти посмотреть. Все поднялись по большой лестнице и подошли к дверям. Печати, оставленные 10 августа, оказались целыми. — Думаю, их лучше не трогать! — заволновался консьерж. — Это печати Коммуны. — Ты прав, гражданин, — кивнул Камю. — Лучше всего будет немедленно войти и перестать болтать! — рявкнул Питу. Концом своей сабли он сорвал печати и взял дело в свои руки. — А вы, — обратился он к остальным патрульным, — отправляйтесь вниз и берите этих негодяев с тыла. И его все послушались. А Питу буквально поволок за собой Камю в тот зал, где должны были храниться сокровища французских королей. Чудовищная картина предстала перед ними! Все было изуродовано — ящики выдвинуты, стеклянные витрины разбиты, шкатулки, ларцы и сундуки взломаны и опустошены. На столах, на паркете остались следы пиршества — еда, пустые и недопитые бутылки вина, огарки свечей. Здесь происходила настоящая вакханалия невежества и буйной дикости. — Они не могли все унести за одну ночь! — выдохнул ошеломленный Анж Питу. — Даже если бы их было пятьдесят, а их, насколько я успел заметить, было намного меньше. Со двора донесся голос гвардейца: — Мы схватили двоих! — Ну что ж, — с облегчением вздохнул мэтр? Камю, к которому вернулся его величественный тон, — надо предупредить полицию. А я тем временем отправлюсь к министру внутренних дел. Гражданин Ролан должен немедленно узнать о беспорядках. — Сейчас два часа ночи, — решился подать голос консьерж. — Ему это не понравится! — Понравится это ему или нет — не имеет никакого значения, — резко ответил Камю. — Он отвечает за сохранность дворцов, которые принадлежат нации, и всего того, что в них содержится. Незаметно, чтобы он слишком усердствовал. Я с удовольствием посмотрю на выражение его лица. Мэтр Камю потирал руки от удовольствия. Он не принадлежал к партии, в чьих рядах был министр. Между жирондистами, пребывавшими у власти до этого времени, и людьми Дантона, ставшего министром юстиции, Робеспьера и Марата, членами Коммуны, по-явились разногласия, хотя большинство из них принадлежали к Клубу якобинцев. Пока мэтр Камю вещал, Анж Питу бродил по богато украшенным залам, где три дня, казалось, бесчинствовала орда варваров. Журналист обладал хорошим вкусом, и для него увиденное было сущим кошмаром. Питу вдруг заметил, что под одним из шкафов что-то блеснуло. Убедившись, что на него никто не смотрит, он быстро нагнулся, протянул руку и достал крупный бриллиант, чей голубой блеск казался небесно-божественным. Питу не стал его рассматривать, а самым естественным жестом человека, который ищет носовой платок, положил его в карман и в самом деле достал платок, громко высморкался и продолжил осмотр. Но больше удача не благоволила Питу. Он лишь с удовлетворением отметил, что многие шкатулки остались нетронутыми. Он жестом подозвал консьержа, который проходил по залам с самым невозмутимым видом. — Воры не успели добраться вот до этого! Ты должен сложить эти шкатулки в стороне до прибытия полиции, гражданин. И сторожи этот шкаф, который они, к счастью, не успели вскрыть. — Значит, еще что-то осталось? Слава тебе, господи! — ответил консьерж, совершенно позабывший в этой суматохе о своих республиканских пристрастиях. Питу рассмеялся: — Твое счастье, что эти слова слышал только я! — Ох, это у меня случайно с языка сорвалось. — Консьерж покраснел, как пион. — Прости меня, гражданин, со старыми привычками трудно расставаться. — Не беспокойся! С каждым может случиться. А теперь я тебя оставляю с моими друзьями. Я должен пойти и предупредить Петиона. Сейчас все время что-то меняется, и я не знаю, как называется теперь его должность, но полагаю, что он по-прежнему остается мэром Парижа. — Передай ему от меня привет. Он хороший человек. Питу, похлопав старика по плечу, отправился к выходу, крикнув, что направляется в Коммуну. Питу добежал до улицы Сент-Оноре — никогда он не привыкнет называть ее иначе — и только там перешел на шаг, но шел он быстро. Ой был всего лишь в двух лье от Шаронны, и найти фиакр в этот ночной час было равнозначно чуду. Значит, ему придется идти пешком. Для его длинных ног это задача была не из трудных, но путешествие следовало бы совершить иначе, если он намеревался предстать в достойном виде перед бароном де Бацем. Интуиция подсказывала Питу, что барон должен как можно быстрее узнать о том, что произошло на мебельном складе. Журналисту понадобилось два часа, чтобы добраться до места — через заставы по ночам пройти было нелегко. Как все посещающие дом барона, Питу имел свой ключ. Это позволяло избежать звона колокола и сурового окрика: «Кто идет?», которые даже в этом спокойном уголке могли оказаться опасными. Тем не менее Питу убедился, что на дороге, обсаженной вязами, нет ни души, и только тогда нырнул в ворота под черепичным навесом. Колокол церкви в Шаронне прозвонил четыре раза, когда Питу вошел во двор и направился к дому, собираясь обойти его кругом и бросить камешек в окна спальни де Баца. По дороге он заметил свет в рабочем кабинете на первом этаже. Барон в халате сидел у письменного стола и что-то писал. Услышав тихий стук в окно, он поднял голову, встал и отворил створки. — Питу? Я полагал, что вы патрулируете улицы. Что случилось? Журналист коротко рассказал ему об ограблении мебельного склада, о невероятных обстоятельствах этого ограбления и о странном поведении мэтра Камю. Мэтр, вместо того чтобы отдать приказ держать на мушке все окна особняка, предпочел войти через парадный вход, предварительно громкими криками разбудив консьержа. Слушая рассказ Питу, барон начал быстро ходить по комнате. Он остановился наконец перед Анжем как раз в тот момент, когда молодой человек заканчивал свой рассказ: — Все разграблено? — спросил де Бац. — Почти все, если не считать трех шкатулок и вот этого, что, должно быть, ускользнуло от внимания грабителей. На ладони Питу словно по волшебству появился голубой бриллиант, вспыхнувший тысячью бликов в пламени свечей. Де Бац взял камень с интересом, к которому примешивалось уважение, повернул его несколько раз, любуясь игрой граней. Потом он вернулся к своему столу, открыл один из ящиков, достал сильную лупу — такими обычно пользуются ювелиры — и стал пристально рассматривать камень. Наконец барон со вздохом отложил его. — Как странно! На мгновение мне показалось, что это любимый голубой бриллиант Марии-Антуанетты. Но я полагаю, что королева вместе с остальными своими личными драгоценностями доверила его накануне бегства своему парикмахеру Леонару. С другой стороны, хотя этот камень тоже имеет грушевидную форму, как и бриллиант королевы, он все же крупнее. Я бы сказал, что в нем больше шести каратов, тогда как в бриллианте Марии-Антуанетты — пять с половиной. Видите ли, друг мой, я отлично знаю все королевские драгоценности. У меня есть список, составленный в 1790 году, но в нем этот камень не значится. Вот я и спрашиваю, откуда он мог взяться? — Возможно, это одно из последних приобретений короля? Мне говорили, что он любил дарить королеве бриллианты… — После той истории с колье королева любила их гораздо меньше. Анж Питу не забыл аферу с великолепным колье из бриллиантов. Авантюристка де Ламотт уговорила легкомысленного и любвеобильного кардинала Рогана купить это колье в подарок Марии-Антуанетте. Предприимчивая особа при помощи фальшивых писем и подставного лица заставила кардинала поверить, что королева влюблена в него. История стала известной кардинала арестовали, состоялся суд. Кардинала Рогана в конце концов оправдали, де Ламотт приговори ли к пожизненному тюремному заключению и клеймению. Помнил Питу и подробности судебного процесса, который нанес непоправимый удар по репутации ни в чем не виновной Марии-Антуанетты. — Но, возможно, вы и правы, — продолжал барон. — Ее бриллиант был вставлен в кольцо, и госпожа Кампан говорила мне, что ее величество хотела бы приобрести второй камень, чтобы сделать бриллиантовую подвеску. Такие драгоценности очень хорошо смотрелись на прекрасной шее королевы. — Откуда бы ни взялся этот камень, его надо получше спрятать, барон. Он может стать частью того, что вы называете военным запасом. А потом, возможно, вы будете иметь счастье вернуть бриллиант ее величеству королеве! — Да услышит вас бог! А пока нам необходимо выяснить, как мог произойти этот грабеж. Я этим займусь. Я полагаю, вы добирались сюда пешком? — А как же иначе? Но это не имеет значения, — добродушно добавил Питу. — И все же вы сперва отдохнете, а потом мы вернемся в столицу вместе — два гвардейца вместо одного, — барон де Бац усмехнулся. — В Париже мы с вами расстанемся. Вы попытаетесь узнать, кто эти воры, кого сумели взять под стражу и что с ними стало! И потом сообщите мне обо всем, что узнаете. Человек, который вошел в тот вечер около девяти часов в кабачок «Бегущая свинья» на улице Тиксерандри, не имел ничего общего с элегантным бароном де Бацем — широкие штаны, трехцветные полосы на которых были одинаково неопределенного цвета, карманьола из грубой шерсти едва застегивалась на объемистом животе. Из-под красного фригийского колпака с трехцветной кокардой, свешивавшегося на плечо, свисали седые волосы. Великолепные белые зубы исчезли под наклейками из каучука, привезенными из Бразилии и вот уже лет десять продававшимися в писчебумажных лавках. Маленькие очки скрывали глаза, и даже овал лица изменился благодаря клочковатой поросли, которую, казалось, не могла взять ни одна бритва. Босые ноги прятались в деревянных сабо, выстланных соломой. Они громко стучали по каменным ступеням лестницы, пока мужчина спускался. Вынув изо рта трубку, он громко сказал: — Привет всей честной компании! — Его голос свистел и шипел, как у астматика. Несколько человек помахали ему в ответ, пробормотав что-то вместо приветствия, а вот владелец заведения громко крикнул из-за стойки: — Смотрите-ка, кто пришел! Гражданин Агриколь! Мы тебя давненько не видали. Уж думали, что ты помер! Твоя подружка собралась надеть траур! — Ну да! Она же знает, что я никогда не отправлюсь к санкюлоту Иисусу, не попрощавшись с ней. Я был в провинции… У меня там было одно дельце. Старые семейные счеты. Наследство. Ты понимаешь, о чем я? На подмигивание старика хозяин ответил широкой улыбкой и жестом, которым перерезают горло. Он воскликнул: — Так ты теперь богач, а? — Ага, и я оплачиваю выпивку для всех! А я пойду выпью с моей милашкой. «Милашке» в очках было что-то между сорока и пятьюдесятью. Ее лицо с резкими чертами казалось лишенным всякого выражения. Эту женщину никто никогда не видел ни плачущей, ни смеющейся. Она говорила монотонным голосом, чуть глуховатым, который тем не менее производил впечатление на ее собеседников. Хотя она и проявляла полную безучастность к судьбе других, внимательный наблюдатель заметил бы в ней плохо сдерживаемую ненависть. О ней знали только то, что она была женой поденщика, приехавшего из Турени в Париж на заработки, что она потеряла и единственную дочь и теперь жила одна в маленькой квартирке на улице Кок и зарабатывала на жизнь вязанием. Женщина и в самом деле вязала великолепные вещи и заработала себе на этом неплохую репутацию. Ее вязаные жилеты были лучше других, чулки самыми тонкими или самыми плотными в зависимости от времени года, чепчики у нее получались изумительно кокетливыми, так что недостатка в клиентах она не испытывала. Но, чтобы сделать ей заказ, к ней надо было зайти домой рано утром. Потому что после переезда в Париж Евлалия Брике, которую все называли просто Лали, каждый день со своим вязанием устраивалась на трибуне для публики в Клубе якобинцев. Она внимательно слушала все дебаты, никогда не произносила ни слова, а лишь утвердительно кивала или отрицательно качала головой в тех местах, которые ей нравились или не нравились. У этой женщины, всегда очень чистенькой, в шерстяной юбке, кофте, цветном платке, завязанном на груди, белом чепчике с трехцветной кокардой, в начищенных башмаках, белых чулках и черных митенках, — появились последовательницы. Множество женщин, вооруженных длинными спицами с клубками цветной шерсти, сидели теперь рядом с ней на трибуне к вящему удовольствию якобинцев. Они по достоинству оценили этот своего рода античный хор и с начала бунта начали платить женщинам по сорок су в день при условии, что они последуют за якобинцами и в Национальное собрание. К несчастью, это были женщины из народа с лужеными глотками, совершенно не умевшие молчать. Такое соседство не пришлось Лали по душе, и кумушки поняли, что ее лучше оставить в покое. Лали могла так посмотреть на человека, что даже у самых отчаянных пробегала дрожь по спине. И потом, время от времени гражданин Робеспьер приветствовал ее взмахом руки или кивком головы, так что она явно пользовалась некоторым его расположением. Вечером, когда не было ночных заседаний, Лали приходила в кабачок, усаживалась всегда на одно и то же место у окна, съедала особое блюдо, которое хозяйка готовила только для постоянных посетителей, выпивала кувшинчик вина и вязала до тех пор, пока ней наступало время возвращаться домой. Ее жилище находилось совсем рядом с кабачком. Время от времени гражданин Агриколь заходил к ней домой выпить по стаканчику. Все над этим посмеивались, впрочем, совершенно беззлобно, и со смехом говорили о скорой свадьбе. Слова Агриколя, потребовавшего бургундского для всех, встретили громкие одобрительные выкрики. В зале во весь голос обсуждали подробности ночного грабежа, известие о котором в мгновение ока облетело весь Париж. Каждый комментировал событие на свой лад. Но все сходились в одном — это была банда наймитов Людовика XVI и людей из Кобленца, которые нанесли такой страшный удар, чтобы лишить нацию завоеванного потом и кровью достояния, заплатить солдатам герцога Брауншвейгского и посадить на трон заговорщиков из Тампля. — А ты, Лали, что об этом думаешь? — спросил Агриколь, тяжело усаживаясь на стул напротив вязальщицы. — Я как все, гражданин, как все, — ответила она, поднимая стакан, до края налитый ей Ружье. — За здоровье нации! Вязальщица осушила стакан одним глотком. Хозяин рассмеялся и налил ей снова. Лали пользовалась репутацией женщины, пьющей, как мужчина. И это внушало уважение. — Это что значит — «как все»? — негромко поинтересовался Агриколь де Бац, когда посетители зашумели с новой силой. — Это значит, что все правы, когда говорят о том, куда пойдут деньги, — еще тише ответила Лали. — Разумеется, воровали для герцога Брауншвейгского, но вот только эмигранты здесь ни при чем. — Кто тогда организовал ограбление? — Дантон и Ролан хотят заплатить герцогу, чтобы тот отказался идти на Париж. Налей мне еще выпить, гражданин Агриколь! Твое вино согревает душу! А меня сегодня мучает жажда! — добавила разухабисто. Когда Ружье подошел к столику, она вырвала у него бутылку и с вызовом поставила ее перед собой. — Я так понимаю, что этот вечерок влетит тебе в копеечку, гражданин Агриколь, — хохотнул хозяин кабачка и отошел к другому столу. — Ну и что? Не каждый же вечер человек получает наследство, верно? Еще по стаканчику, Лали? — Не стану отказываться! Ты хороший мужик, гражданин Агриколь! Ты умеешь жить… — И потом, понизив голос, вязальщица прошептала: — Я сейчас упаду, и вы поведете меня домой. Нам надо поговорить… Спустя несколько минут вязальщица уронила голову на стол, опрокинув бутылку. Агриколь витиевато выругался, потом расхохотался и стал ее трясти: — Не может быть того, чтобы я сумел тебя напоить, Лали! Скажи-ка на милость, раньше ты никогда не напивалась! Эй, Лали, ты меня слышишь? — Ах черт, это вино не для девочек, — посетовал Ружье, вытирая со стола пролитое вино, — но я впервые ее такой вижу. Уж она пьет так пьет! Чтобы произвести еще большее впечатление, Лали вдруг резко встала, громко запела первые строчки «Са ира», которые посетители с энтузиазмом подхватили, и снова рухнула на стул, требуя еще вина. — Ах ты, вот незадача, — вздохнул Агриколь. — Она совсем готова! Придется мне отвести ее домой! Самой ей не добраться. — Хочешь, я пойду с тобой? — с готовностью вызвался помочь ему Ружье. — Да уж ладно, как-нибудь справлюсь. Помоги мне только поставить ее на ноги. Им это удалось не без труда. Потом Агриколь закинул одну руку Лали себе на шею, сам обнял вязальщицу за талию, и они двинулись, пошатываясь, к дверям. — Ее вязанье останется у меня, — крикнула им вслед хозяйка. — Я его занесу ей завтра утром… — Ты добрая женщина, гражданка Ружье. Я не прощаюсь, граждане! Вот только отведу Лали домой и вернусь! Они вышли на темную улицу. Кабачок располагался на углу улицы Де-Порт, и до дома Лали было недалеко. Но они продолжали разыгрывать комедию тех пор, пока не оказались у старого трехэтажного дома. Лали жила на втором этаже, квартиру на третьем занимал домовладелец — нотариус. Правда, в своей квартире он никогда не появлялся по той причине, что весь дом принадлежал де Бацу. Как только дверь закрылась, барон взял стул, а Лали выпрямилась и одернула платье. — Моя дорогая, вы прирожденная актриса! Я уже знал об этом, но сегодня вы поразили даже меня! — Этого требовали обстоятельства, друг мой. Я слишком многое сегодня узнала. Ограбление склада мебели вызвало скандал в Национальном собрании, и с Роланом очень плохо обошлись. Его обвинили в том, что он подкупил стражников. Ролан вышел из себя. Он кричал: «Неужели министр внутренних дел обязан присматривать за складом мебели? Я веду огромную переписку. Я должен следить за всей страной, а это куда важнее, чем охрана склада». Он еще добавил, что полиция схватила двух воров и что очень скоро все украденные драгоценности будут найдены. Но всех удивило выступление Дантона. Он стал защищать своего коллегу, к которому раньше не испытывал никакой симпатии. И что еще более удивительно, Марат поддержал его, призывая доверять порядочным гражданам из полиции. Он-де уверен, что полиция наверняка развяжет языки пойманным грабителям… — Известно, кто эти люди? — Два вора, которые сидели в тюрьме Форс. Выпустили этих парней как раз перед тем, как начали свозить туда аристократов. Их зовут Шамбон и Дулиньи. Первый был лакеем Шарля де Роган-Рошфора. Мне кажется, я и в самом деле видела его в доме Шарля. — Что позволяет поверить в версию о действиях эмигрантов… — Безусловно, но заходил он и в «Бегущую свинью». Шамбон о чем-то шушукался с другими подозрительными личностями и женщиной крайне неприятной наружности. Я слышала только обрывки фраз, которые никак не могла связать между собой. Только сейчас я начинаю кое-что понимать. Они собирались на самое большое дело в их жизни, причем ничем не рисковали, потому что кто-то из представителей власти должен был их защитить. Один из них сказал, что не согласен работать на кого-то еще. Но его уверили, что банда сможет забрать большую часть добычи и перепродать ее. Говоривший также добавил, что это поможет им избежать больших неприятностей. — И вы полагаете, что кражу организовали Ролан и Дантон? — Что касается Ролана, то я в этом не уверена. Его скорее всего заставили согласиться, размахивая перед его носом прусской угрозой. Я даже слышала разговоры о том, что, прибыв в здание в четыре утра, он приказал полиции прекратить следствие, потому что это дело политических комиссаров. Один из полицейских рассказал об этом своей жене и был просто в ярости. — Действительно странно. А что Дантон? — Он разбушевался только для вида. Говорил об опасности, о том, что, когда враги у ворот, а наши доблестные солдаты сражаются у границ, защищая страну, Национальное собрание, доживающее свои последние дни, должно заниматься государственными делами, а не мелкими кражами… — Ничего себе мелкая кража! Одних драгоценностей там было на сорок миллионов ливров, не говоря уж о произведениях искусства. Это все, что вы знаете о Дантоне? — Нет, это не все. Есть еще одна важная деталь. Робер, его преданный секретарь, следующий за ним тенью, сегодня рано утром выехал из Парижа и направился на восток… — Господи! Но это же очень важно! Я никогда не смогу отблагодарить вас по-настоящему, моя дорогая графиня! Вы в самом деле мой лучший агент. — А вы самое лучшее орудие для моей мести. Вы уже уходите? — Да, и я спешу. К несчастью, гражданин Агриколь должен снова появиться в кабачке. Постараюсь там долго не задерживаться. Берегите себя, друг мой! Если бы кто-то увидел, как яростный санкюлот целует руку вязальщице Лали, он бы счел эту картину по меньшей мере странной. Но для действующих лиц, которых связывала давняя дружба, это было так естественно… Хотя де Бац постарался провести в кабачке как можно меньше времени, он вернулся в Шаронн только к двум часам ночи. Питу и Дево ждали его. Женщины ушли спать. Питу рассказал о том, что ему удалось узнать, и подтвердил слова Лали о странном поведении министра Ролана, о возмущении полицейских, которым помешали работать. Он назвал имена воров и подтвердил худшее — все уверены в том, что большая часть драгоценностей исчезла и искать ее никто не будет. Слушая рассказ журналиста, де Бац развернул на своем столе карту восточных районов и склонился над ней. Он послал прислугу разбудить Мари и Анну-Лауру и приказал своему лакею Бире-Тиссо приготовить дорожную карету. — Вы уезжаете? — спросил Питу, которого взволновали все эти приготовления. — Уж не собираетесь ли вы броситься в погоню за бриллиантами? — Именно! Разумеется, я не смогу догнать посланника Дантона. Он опередил меня на сутки и, вероятно, уже прибыл к месту назначения. — И что же это за место назначения? — Штаб герцога Брауншвейгского. Ему собираются предложить часть сокровищ королей Франции и к тому же, как я опасаюсь, орден Золотого руна Людовика XV. Только он один стоит несколько миллионов! — Неужели? — Вы сейчас все поймете. Барон повернулся к книжному шкафу, достал книгу в сафьяновом переплете и начал листать, пока не нашел нужную страницу. Это была цветная вставка с изображением удивительного украшения. — Смотрите, — показал барон. — Вот этот огромный камень в самом центре — знаменитый голубой бриллиант Людовика XIV, который король купил у путешественника Тавернье. У него поразительный оттенок, и весит он 67 каратов. А вот этот бриллиант, с небесно-голубым оттенком, весит 32 карата. Обратите внимание на рубин, выточенный в форме дракона. Он с побережья Бретани. Его привезла с собой герцогиня Анна, когда выходила замуж за короля Карла VIII. Вес его неизвестен, но взгляните на его размеры. Здесь использованы и три великолепных топаза — два овальных, привезенных с Востока, и вот этот круглый — из Индии. Есть еще четыре бриллианта квадратной формы по 4 карата каждый. А для изображения языков пламени, которые составляют фон, использованы четыреста семьдесят восемь маленьких бриллиантов. Только баран на ордене из чистого золота. — Неслыханно! — выдохнул журналист. — За это можно выкупить короля! — Именно поэтому Дантон и собирается использовать орден, чтобы выкупить Париж. Но так как он не представляет истинной цены вещей, он наверняка добавил к нему еще несколько камней. А я не хочу, чтобы это чудо принадлежало немцам. У меня свои виды на герцога Брауншвейгского — мне нужно, чтобы он вошел в Париж и освободил нашего короля. — Это невыполнимая задача! Если вы уверены в подлинности полученной информации, то орден уже у него в руках. — Возможно! Значит, моя цель вырвать его из рук герцога. А вот и наши милые дамы! — Барон двинулся навстречу Мари и Анне-Лауре. Женщины вошли, держа другу друга под руку — за прошедшие дни они успели по-настоящему подружиться. В домашних платьях из батиста, украшенных лентами, яркая брюнетка и пепельная блондинка составляли очаровательную картину. Де Бац улыбнулся своей любовнице и взял за руку Анну-Лауру. Он вывел ее в круг света, отбрасываемый лампой. — Моя дорогая, — обратился к ней барон, — настал ваш час. Вы начинаете новую жизнь. Очень скоро мы с вами отправимся в путь. Нам предстоит весьма опасное дело. Чувствуете ли вы себя готовой впервые сыграть ту роль, которую мы с вами репетировали? Анна-Лаура посмотрела прямо в глаза барону и улыбнулась. — Я полагаю… Да, мне кажется, что я готова. — Вы должны помнить, что с этой минуты Анны-Лауры де Лодрен, маркизы де Понталек больше не существует. Никто не станет называть вас так. Даже здесь. А теперь назовите себя. — Меня зовут Лаура Джейн Адамс. Я родилась в Америке — в Бостоне, штат Массачусетс, 27 октября 1773 года. Мой отец, торговец чаем, умер пять лет назад, а в прошлом году я потеряла и мать, Джейн Макферсон, которая приходилась двоюродной сестрой адмиралу Джону Поль-Джонсу. Адмирал остался моим единственным родственником, поэтому я и приехала в Париж, чтобы жить с ним и под его защитой. Голос молодой женщины не изменился, но теперь Лаура — отныне она будет только Лаурой! — говорила с легким акцентом, чуть изменив акцент и интонацию. Это давалось ей легко. Да и внешне маркиза де Понталек изменилась. Теперь у нее была иная форма бровей и другая прическа. А легкий грим и более уверенная манера держаться совершенно преобразили ее. Элегантность туалета довершала остальное. За две недели Мари и барон подобрали ей другой гардероб. И странное дело — необходимость освоить новую роль, создать новый образ помогала молодой женщине легче справляться с горем. Анж Питу, не видевший Лауру некоторое время, с восхищением и удивлением рассматривал ее. Все зааплодировали, и Лаура, довольная успехом, изящно присела в реверансе. — Великолепно, вы — прирожденная актриса, — воскликнул восхищенный де Бац. — А теперь собирайтесь в дорогу. Мы выезжаем через час. — Мы? — Вы, я и Бире в качестве кучера. — Постойте, мой друг, — вмешался Питу. — А я? Я тоже поеду с вами. Де Бац нахмурился. Когда он составлял какой-то план, то не терпел постороннего вмешательства. — С какой целью? — Это моя профессия! Я же журналист и, следовательно, любопытен. А вы отправляетесь на место действия. Мне это интересно. И потом, я могу вам пригодиться в качестве солдата Национальной гвардии. — Но вам понадобится документ — приказ! Питу насмешливо посмотрел на барона: — Я уверен, что у вас найдется такой комплект шрифта, барон! Де Бац не смог удержаться от смеха: — Сдаюсь! Вы правы! Вы нам можете очень пригодиться. И потом, чем больше сумасшедших, тем веселее компания! Женщины поднялись наверх, чтобы собрать вещи, а барон принялся заполнять бланки двух паспортов — они всегда были в его распоряжении с нужными подписями и печатями. Один паспорт он выписал на имя доктора Джона Имлея из Нью-Джерси, который ехал в расположение Северной армии генерала Дюмурье, чтобы ухаживать за своим единственным племянником Илизаром Освальдом, если он еще жив. Илизар Освальд отправился в армию добровольцем и был тяжело ранен, что соответствовало действительности. Второй паспорт предназначался для Лауры Джейн Адамс, невесты Илизара Освальда. Потом под заинтересованным взглядом Питу барон сочинил весьма убедительный приказ, который должен был позволить молодому человеку путешествовать без труда. Затем де Бац взял деньги — ассигнации и золото — и медицинский чемоданчик со всем необходимым. Подумав немного, барон сунул в жилетный карман и голубой бриллиант. Закончив со сборами, де Бац занялся своей внешностью. Сняв парик, густую растительность и каучуковые наклейки на зубы, Агриколь превратился в американца средних лет, настоящего квакера в черной одежде и черной шляпе. На нос он водрузил очки. Седые волосы были зачесаны назад, открывая лоб, подстрижены «под горшок» и прикрывали уши. Лицо оставалось чисто выбритым, но умелый грим сделал его чуть круглее, на коже появились морщины. И на этот раз де Баца было невозможно узнать. Лаура с восхищением уверила его в этом. Когда он подал ей руку, помогая сесть в карету, она изумленно прошептала: — Это в самом деле вы? Я не могу поверить своим глазам! — Определенно это я, успокойтесь! И я надеюсь, что вы быстро привыкнете к моему новому облику, — с улыбкой проговорил барон. И эта улыбка показалась Лауре куда менее соблазнительной, чем прежде, когда барон де Бац был сам собой. Питу в форме гвардейца и гигант Бире, произносивший в час не больше трех слов, уселись на козлах. Они не забыли про плотные плащи и куски клеенки, чтобы защититься от возможной непогоды. Петух соседа-виноградаря уже начал будить окрестности, когда упряжка из четырех лошадей выехала из ворот поместья на дорогу. Позже, в Вожуре, когда меняли лошадей, робкий луч солнца попытался пробиться сквозь плотную пелену туч, сообщая, что день уже наступил. Лаура, спавшая всю дорогу, зевнула, взглянула в окно, окинув равнодушным взором холмистые окрестности, купы деревьев, и спросила: — Не могли бы вы немного подробнее рассказать мне о том, что нам предстоит сделать? Вместо ответа де Бац протянул ей паспорта. Лаура с удивлением изучила их. — Если я правильно понимаю, — сказала она, возвращая документы барону, — мы с вами оба американцы. Может ли это служить нам защитой? Местные жители ненавидят иностранцев. — Но только не выходцев из Соединенных Штатов! Граждане только этой страны сохранили свой престиж в глазах сумасшедших, которые делают вид, что управляют Францией. — Тогда объясните мне, почему генералу Лафайету, другу американцев, пришлось бежать? — Потому что Лафайет, осознав, что эта революция зашла слишком далеко, захотел повернуть Северную армию назад, войти в Париж и освободить короля. Это ему не удалось, и генералу пришлось бежать. Сейчас он, вероятно, в плену у австрийцев. Но вернемся к Америке. Для нынешних властей очень важно, чтобы между нашими странами продолжался товарообмен, потому что Европа от нас отвернулась, К тому же многое американцы служат в армии Дюмурье, как и ваш… жених. А что касается меня, то так сложилось, что губернатор Моррис, посол в Париже, относится к числу моих друзей. Я могу получить от него все, что пожелаю. Например, паспорта, одобренные Комитетом национальной безопасности. Я ответил на ваш вопрос? — Не до конца. Я невеста человека, с которым даже незнакома. Он тоже никогда меня не видел. И вот сейчас этот юноша, вероятно, умирает. Как он нас примет, когда нас приведут к нему? — Я от всей души надеюсь, что мы с ним не встретимся. В мои намерения не входит встреча с генералом Дюмурье. Я хочу, чтобы нас арестовали прусские вояки и отвели к герцогу Брауншвейгскому. У меня дело как раз к нему… — И я могу вам помочь? — Красивая женщина всегда может помочь. Пока вы мое прикрытие — страдающая невеста, жаждущая увидеть любимого, который скорее всего вряд ли выживет… — Это, увы, банально! Я ожидала большего. — Чего же? Что я попрошу вас влезть в постель герцога Брауншвейгского? Грубая шутка заставила молодую женщину побледнеть. Но за прошедшие две недели у нее было достаточно времени, чтобы обдумать ту странную сделку, которую она заключила с де Бацем, поэтому она колебалась лишь мгновение: — Разве я не должна безропотно повиноваться вам? Правда, вы пообещали не требовать от меня ничего такого, что заставило бы меня поступиться своей честью. Я бы все равно не оказалась в этой постели, пусть последствия и были бы для меня печальными. Но не могли бы вы мне сказать, чего вы желаете добиться от принца? — Я хочу, чтобы он довел начатое дело до конца и освободил нашего короля. И чтобы герцог вернул мне орден Золотого руна Людовика XV, который эмиссар Дантона уже вручил ему вместе с другими драгоценностями, желая убедить его не начинать сражения и вернуться восвояси. — Мне это кажется несоизмеримым. Неужели этот орден Золотого руна бесценен?! — Я не смогу даже описать вам его. Это исключительное произведение искусства, которое для меня воплощает целостность нашего королевства. Огромный голубой бриллиант в форме сердца — это Франция, крупный рубин, выточенный в форме дракона, — это Бретань. Но зачем вам все это знать? Скажите мне лучше, вам не холодно? — Благодарю вас! Все хорошо, кроме погоды, — добавила Лаура. — По-моему, она заметно портится. И это еще мало сказать! Горизонт почернел. Там собирались грозные тучи, и когда карета начала спускаться к Клэ, на нее с такой яростью обрушились потоки дождя, что Бире и Питу пришлось приложить все усилия, чтобы удержать упряжку на скользком склоне и не дать лошадям понести и разбить карету о дома, расположенные внизу. Барон решил еще раз сменить лошадей, чтобы встретить непогоду со свежей упряжкой. Пока конюхи занимались лошадьми, Питу и Вире отправились в общий зал выпить горячего вина и поесть. А Лаура и барон отлично закусили благодаря Мари, в достатке уложившей провизию в плетеную корзину. Вернувшийся Питу сел к ним в карету. — Мне удалось узнать, что страшно спешивший всадник, по описанию похожий на знаменитого Робера, вчера почти в это же время менял здесь лошадь. Похоже, вы правы, барон! — Я в этом нисколько не сомневаюсь. Но боюсь, что ваше путешествие, друг мой, никак нельзя назвать приятным. — От дождя еще никто не умирал! И потом, игра стоит свеч! Карета снова тронулась в путь. Из-за ливня окрестности невозможно было рассмотреть. На станции в Монмирае выяснилось, что солнечные дни в восточной части страны сменились непогодой уже несколько недель назад. Если верить слухам, то именно это мешает прусским и австрийским войскам, застрявшим в ущельях Аргонны, двигаться вперед. Тем более что солдат мучает дизентерия после перехода по брошенной крестьянами Лотарингии. Там они питались только зеленым виноградом и незрелыми яблоками. Поэтому, желая отомстить за причиненные неудобства, они жгли, ломали, уничтожали все, что попадалось под руку. Несмотря на эти новости, потоп стал мешать нашим путешественникам не меньше, чем прусским войскам. Они теряли время, де Бац начал заметно нервничать. Поначалу ехали быстро, но теперь им приходилось беречь лошадей, чтобы они не пали. Укрывшийся клеенкой Питу больше не распевал, сидя на козлах. В карете молчание становилось гнетущим. Чтобы как-то разрядить атмосферу, Лаура спросила своего спутника, приходилось ли ему раньше ездить этой дорогой. Но это не только не улучшило настроения барона, а напротив — ухудшило его. — Да, я ездил здесь и раньше, но ни разу после того, как этот путь стал подлинной голгофой для короля и его семьи. — Вы говорите о бегстве? — Да, которое, увы, так печально закончилось. Мы, как и королевская семья, поедем той же дорогой. В Пон-де-Сом-Вель, где королевскую карету должны были ждать гусары Шуазеля, я предполагаю свернуть, чтобы встретить гусаров принца Гогенлоэ, если им удалось пройти по одному из ущелий Аргонны и выйти на парижскую дорогу. Путешествие продолжалось, монотонное, прерываемое остановками, переменой лошадей и проверкой документов. Их также задержала колонна новобранцев, направляющаяся в район Аргонны. Почти все были молоды, плохо вооружены, плохо одеты, в карманьолах и красных колпаках. Кто-то нес старое ружье, кто-то вилы, но они не сбавляли шага, упорно шли вперед, только горбились под дождем, который не мог сломить их духа и решимости. Когда карета барона проезжала мимо, они послушно сторонились и почти всегда отвечали хором на приветствие Питу: «Да здравствует нация!» Иногда слышались ругательства, кто-то напевал «Са ира». Многие смотрели с ненавистью, но чаще всего проезжающих встречали улыбками и сальными шуточками, когда замечали в окне лицо молодой женщины. Солдаты шли навстречу войне и смерти, как на праздник. На их энтузиазм никак не влияли внешние обстоятельства, и это тронуло сердце Лауры. — Судьба этих людей ужасна, но то, что их ждет впереди, еще страшнее, — прошептала она. — Кто-то погибнет, другие останутся калеками, и все же… — И все же, — мрачным эхом повторил за ней де Бац, — они идут навстречу войне с надеждой в сердце. Они здесь не потому, что польстились на дрянную выпивку и жалкие деньги, предложенные сержантом-вербовщиком. Они идут воевать потому, что им сказали: «Отечество в опасности!», и потому, что им невыносима мысль о том, что сапог чужеземца будет попирать землю их родины. Вот это меня как раз и пугает куда больше, чем тот сброд, что вышел на улицы Парижа. Из этих молодых людей вырастет великий народ. Я хотел бы сражаться вместе с ними… — Но вы сражаетесь против них, потому что хотите, чтобы иностранные войска вошли в Париж? — Это так, но это не значит, что я им враг. Я сожалею только о том, что они ошиблись и выбрали неверный путь. Для меня родина и король едины, и никто не имеет права их разделить. А когда этот король настолько добр и благороден, что готов принять ужасную участь, только бы не стрелять в свой народ и не разжигать гражданскую войну, эта ошибка становится первым преступлением, за которым могут последовать и другие. Знаете ли вы о том, что начались разговоры о процессе над королем и что особенно решительные требуют казнить его?! — Вы очень его любите, не так ли? — Да. Возможно, он слаб как монарх, но это лучший из людей, и я слишком многим ему обязан! — Даже так? — Видите ли, в моей семье принято, чтобы сын, покидая отчий дом и отправляясь на поиски собственной славы, поклялся на собственной шпаге в верности королю Франции и Наварры. Мой предок д'Артаньян, командовавший мушкетерами и погибший в чине маршала Франции, давал эту клятву. Эту клятву давали и мой отец, и я… — И так же поступит ваш сын? Прекрасный бархатный голос понизился до шепота, и Лауре показалось, что барон говорит сам с собой: — У меня нет сына и, вероятно, никогда не будет. Если цепочка потомков Людовика Святого прервется, я буду последним из своего рода. Зачем ковать шпаги, если они станут всего лишь украшением, висящим на стене над камином! В карете стало тихо. Это была особенная тишина путешествия, отделяющая скорлупку из дерева, железа и кожи от внешнего мира, от неумолчного шума дождя, от скрипа колес, от равномерного топота копыт. Это тишина маяка посреди шторма, кельи в самом сердце монастыря, где звучат церковные песнопения и слышен шепот молитв. Лаура не осмелилась нарушить молчание. Казалось, ее спутник забыл о ее существовании, отдавшись своим мыслям. Барон закрыл глаза, но Лаура знала, что он не спит. Это было лишь средством отдалиться от нее, и она неожиданно почувствовала необъяснимую досаду. Ей почудилось, что ее оттолкнули в темноту от теплого и яркого пламени камина! Неужели это ощущение возникло вследствие длительного пребывания наедине с этим человеком, от которого она слышала только советы и наставления, с кем порой подолгу говорила. Но эти разговоры были любезными, приятными, даже веселыми и касались только ее личных успехов в превращении в новую женщину. А сейчас Лаура сгорала от желания побольше узнать об этом человеке. Даже Мария, всей душой любившая де Баца, как догадалась Лаура, рассказала ей только то, что барон сам счел нужным сообщить своей новой протеже. И в самом деле, зачем марионетке, которая может сломаться в любой день, постигать истинное «я» того, кто дергает ее за веревочки? В Шалоне, напоминавшем вымокший муравейник из-за того, что здесь расположился лагерь для добровольцев, останавливающихся перед тем, как отправиться в войска, оказалось трудно раздобыть лошадей. Обычно из Шалона в Сент-Мену, Верден и Мец ходил дилижанс, но теперь его отменили. Король Пруссии по-прежнему занимал Верден. Говорили, что Дюмурье в Сент-Мену. — Вам туда не добраться, — сказал барону человек, проверявший их паспорта. — Ходят слухи, что пруссакам удалось войти в одно из ущелий Аргонны и что они движутся к парижской дороге, чтобы ее перекрыть. — Наступающая армия несет с собой большие неприятности. Вам ничего больше не известно? — Их фуражиров видели около Сюиппа, но, возможно, они чуть подальше. Они могут вам преградить путь… — Но мне обязательно надо добраться до генерала Дюмурье! — Тогда скажу лишь одно — желаю удачи! Не без труда и не без помощи золота, которое буквально сметало все препятствия на пути, де Бацу удалось раздобыть свежую упряжку. Казалось, двенадцать часов под проливным дождем ничуть не повлияли на силы Бире-Тиссо, который не позволил Питу сменить его. Надвинув шляпу по самые брови, завернувшись в клеенчатую накидку, он все время оставался в прекрасном расположении духа и прогонял усталость, распевая песни вместе с Питу. Новость о том, что прусские войска могут быть намного ближе, чем он предполагал, зажгла веселые искры в глазах барона. — Остается только узнать, где они на самом деле, — прошептал он Лауре, помогая ей снова сесть в карету, после того как она немного согрелась и поела горячего супа в общем зале. Все выяснилось очень быстро. Когда около пяти часов карета въехала на станцию в Пон-де-Сом-Вель, там царила атмосфера конца света. Вместо обычной суеты конюхов, лакеев и слуг под навесом, где меняли лошадей, они увидели бегущего к ним начальника почтовой станции. Он перепрыгивал через лужи, прикрывая голову от дождя старым джутовым мешком. — Если хотите остановиться на ночь, добро пожаловать! Но лошадей на смену нет! Их у меня уже не осталось! — И что ты с ними сделал? — поинтересовался Бире-Тиссо. — Ты их съел? — Нет, я их спрятал, чтобы не украли пруссаки! Они-то моих лошадок наверняка зажарят. Люди в Аргонне не оставили им ничего съестного. — Неужели они так близко? — спросил де Бац. — В четырех лье к северу! А может, и того меньше! Здесь видели людей из Мирокура, они бегут впереди них… — Скажи нам, гражданин, не знаешь ли ты случайно, где сейчас генерал Дюмурье? Я еду к нему… — Он в Сент-Мену, но между ним и тобой, друг, находится генерал Келлерман со своими войсками. Он сам должен быть в Дампьере, а один из его полковников в Орбевале, и он собирается двигаться в Вальми. Если так и есть на самом деле, то можешь не сомневаться — очень скоро наши схватятся с пруссаками. В любом случае между тобой и Дюмурье стоит генерал Келлерман, и я бы страшно удивился, если бы он тебя пропустил! А ты к тому же еще и иностранец, так Дюмурье вообще может тебя повесить как шпиона, если ты до него и доберешься! — Но у меня же приказ Национального собрания! С какой стати ему меня вешать? — Я говорю то, что знаю… И потом, послушай моего совета, тебе лучше оставить здесь ту даму, что едет с тобой… — Об этом не может быть и речи. — Барон заговорил шепотом: — Она и есть мое особое задание. Это подруга генерала Дюмурье. Гражданка чуть не сходит с ума при мысли, что его могут убить, а она даже не поцелует его напоследок. — Все женщины, отправившие своих мужчин воевать, думают так же! Вот было бы дело, если бы все они явились на фронт! — Согласен, но дело в том, что генерал в нее влюблен! В Париже считают, что ее присутствие подбодрит Дюмурье. В последнее время он что-то совсем раскис. — В конце концов, это его личное дело. Попытайся до него добраться! — Благодарю, но если я пойду пешком, то не скоро доберусь. Ты уверен, что у тебя не найдется лошадей для нации? Начальник станции задумался, поглядывая на золотую монету, поблескивавшую в пальцах путешественника. — Если судьба нации зависит от задницы хорошенькой женщины, я не могу тебе отказать, — с громким смехом ответил он наконец. — Подожди немного, я пришлю мальчишку, чтобы выпряг лошадей. Правда, он у нас колченогий, но других у меня не осталось. Остальные ушли воевать. Не зайдете ли на минуту? Мужчина явно сгорал от желания рассмотреть хорошенько «подругу» генерала Дюмурье. Бац отказался. — Нет, мы не можем терять времени. Поторопись, прошу тебя! Я расскажу генералу о том, как ты мне помог! — Вот это было бы здорово! Скажи ему, что меня зовут Ламблен. Я к его услугам. А ты и в самом деле американец? — Ну конечно, — барон начал нервничать. Человек оказался излишне любопытным, и ему это не нравилось. — Мне говорили, что они все краснокожие. — И с перьями на голове? К счастью, не все такие. И уж точно такие не сражаются в армии за свободу нации! — А что, есть и такие? — Разумеется. Вы помогли нам обрести свободу, теперь мы помогаем вам стать свободными. — Вот это истинная правда! Мы братья! — патетически воскликнул начальник станции со слезами на глазах. — Мы должны чокнуться за здоровье братьев! — Но только по стаканчику! — согласился Бац. Лучше было не возражать. Оставив Лауру под охраной Бире, который помогал перезапрягать лошадей, барон увел с собой Питу. Они выпили по стаканчику очень кислого вина за старый союз братьев по оружию, потом вернулись к карете и принесли с собой кувшинчик для «брата-кучера». Несколько минут спустя, после долгого прощания, они все-таки выехали со станции. Дождь все еще шел, но уже не такой сильный. Лаура подумала, что он похож на мелкий, моросящий дождь Бретани. — Что вы сказали этому человеку? — поинтересовалась она некоторое время спустя. — Мне показалось, что у вас был весьма занимательный разговор. Разумеется, я слышала не все… — Я ему сказал, что вы любовница генерала Дюмурье и что вы ему необходимы для поднятия боевого духа. — Ах, так вот почему он говорил о… — Лаура смущенно умолкла. — Заднице? Да, моя дорогая. Не стоит бояться слов. С их помощью можно горы свернуть, если уметь ими правильно Пользоваться. Например, можно раздобыть лошадей в совершенно пустынном месте под проливным дождем. Но вы еще и не такое услышите. Ореховые глаза искрились весельем. Бац взял руку молодой женщины и нагнулся, чтобы поцеловать ее. Он долго держал ее пальцы в своих, потом отпустил, и Лауре показалось, что в карете вдруг стало холоднее. Руки Жана были такими сильными, такими горячими… В окошке, через которое сидящие в карете разговаривали с кучером, показалась голова Питу. — Куда мы едем? — спросил он. — Пока прямо. Приблизительно в одном лье отсюда, в Тиллуа, надо свернуть налево и двигаться дальше на север. Перед этим вам надо будет сменить вашу форму гвардейца на наряд менее оскорбительный для прусских глаз. — Это легко! Достаточно поменять куртку и шляпу. Я все сделаю на ходу, не стоит ради этого останавливаться. И в самом деле Питу мгновенно переоделся. К тому моменту, когда карета свернула с главной дороги, на козлах рядом с Бире сидел человек в ничем не примечательной одежде. Форма гвардейца была спрятана в сундук под сиденьем кучера. Правда, журналисту пришлось проявить при этом незаурядные акробатические способности. Но все было уже в порядке, когда совершенно неожиданно, намного быстрее, чем они ожидали, из тумана надвигающихся сумерек выехали всадники. Это были драгуны из Байройетского полка, отличные солдаты, правда, лишь в благоприятное время года. Их эффектная бледно-голубая форма с серебряной отдел-I кой весьма пострадала от непогоды. Они окружили карету, которую Бире немедленно остановил по приказу Баца. Барон был очень рад, что они так быстро нашли то, что искали. — Wer da?( Кто вы такие? (нем.)) — спросил офицер, командовавший отрядом. — Wir sind Franzosen, — немедленно ответили ему. — Der Baron von Batz und eine Freundin. Wir wollen Seine Hoheit der Herzog von Brunswick begegnen. Sehr dringend! (Мы французы. Барон де Бац и его подруга. Мы хотели бы видеть его высочество герцога Брауншвейгского. Очень срочно!) Как и вся немецкая аристократия, офицер, представившийся как обер-лейтенант фон Дерфлингер, говорил по-французски. Но внешность путешественника и его одежда показались офицеру подозрительными, и он предпочел вести не слишком вежливый допрос на своем родном языке. Но он напрасно старался. Барон де Бац оказался крепким орешком. Барон дал офицеру понять, что если его, тайного посланника французского короля, немедленно не отведут к герцогу, то последствия могут быть катастрофическими для всех. Он велел офицеру вести его к герцогу и добился своего, но только благодаря врожденному у германских народов уважению к тем, кто обладает правом говорить решительно и безапелляционно. Четверо всадников окружили карету, и кортеж тронулся по, залитой дождем дороге. По пути им встречались солдаты на марше, чуть дальше они увидели огромный лагерь. Лошади были собраны под деревьями, где солдаты натягивали нечто вроде навеса, чтобы укрыть от дождя несчастных животных. Еще дальше колеи на дороге стали глубже, и путешественники увидели пушки, которые устанавливали в боевом порядке. Карету качало, как лодку на крутых волнах, что стало настоящим испытанием для здоровяка Бире. Сидящих в карете неумолимо трясло. — Я бы с большей радостью прошлась пешком, — простонала Лаура, мучившаяся от приступа тошноты. — Я бы тоже с удовольствием прогулялся, но в каком виде мы предстанем перед герцогом? Заляпанные грязью по самые уши? В любом случае то, что мы видим, не стоит и ломаного гроша. Войска всего лишь готовятся к сражению. Наконец этот кошмар закончился. Карета въехала в деревню, из которой ушли все жители, а их места заняли солдаты, которые грабили дома и собирали все, что попадалось съестного и годилось на растопку костра. На маленькой площади у церкви с небольшой колокольней расположилась таверна, название которой на скрипучей вывеске невозможно было прочитать — буквы размыло потоками дождя. Казалось, именно здесь собрались офицеры в мундирах разных цветов, — из-за грязи их невозможно было различить, — в треуголках с потрепанными перьями и высоких касках с медной пластиной спереди. Дерфлингер, пролаяв какое-то приказание своим солдатам насчет экипажа, который они охраняли, направился к таверне и вошел внутрь, сказав что-то часовым у входа. Через некоторое время он вернулся и отдал приказ отвезти карету вместе с путешественниками в полуразрушенный амбар. А так как несговорчивый Бац потребовал объяснений, ему ответили, что у герцога Брауншвейгского нет времени встретиться с ним сегодня вечером, и поэтому он сам, его люди и его лошади должны довольствоваться этим укрытием до тех пор, пока принц соблаговолит их принять. — Герцог в таверне? — требовательно спросил Бац. — С королем Фридрихом Вильгельмом. Возможно, мы очень скоро сразимся с противником. Так что оставайтесь здесь и сохраняйте спокойствие! Я дам вам охрану, чтобы вас никто не тронул. Даже для дамы я не могу сделать большего. Ах да, совсем забыл, дайте мне ваши паспорта! Им пришлось подчиниться. — Как называется это место? — спросил барон. — Сом-Турб. Подходящее название, не правда ли? (Название места можно перевести как «Сборище подонков» (Прим, пер.)) Им пришлось довольствоваться тем, что им предлагали, то есть практически ничем. Ворота амбара оказались недостаточно высокими, и карета не смогла в него въехать. Тогда Бире выпряг лошадей, чтобы укрыть от дождя хотя бы их, и начал вместе с Питу вытирать их пучками сухой соломы, которую они нашли в той части амбара, где была цела крыша. А барон вместе с Лаурой принялись подыскивать место для ночлега. — Полагаю, вам придется сегодня ночью довольствоваться покрывалом и соломой, — заметил де Бац. — Если, конечно, вы не захотите спать в карете. Слава богу, что у нас еще осталась еда. — Солома меня вполне устроит. Поверьте мне, это будет куда лучше, чем в тюрьме Форс. Я умираю от усталости. И даже есть не хочу. Спать, больше мне ничего не нужно. Все устроились как смогли — Бире-Тиссо с лошадьми в нескольких шагах от молодой женщины, Питу в карете, которую он не решился бросить, несмотря на обещанную Дерфлингером охрану. А барон, подкрепившись хлебом и сыром, собрался выйти и посмотреть окрестности. — В такую погоду? — запротестовала Луара, испуганная настоящим ливнем, с силой забарабанившим вдруг по крыше. Моросящий дождь превратился в ливень. — Я все равно уже вымок, моя дорогая. Немного больше воды или немного меньше… Но он не успел выйти из амбара. На пороге появился Дерфлингер. — Идемте! Его высочество желает вас видеть! — Это самая лучшая новость, — ответил де Бац. На его лице снова появилась улыбка. — Не стоит заставлять его высочество ждать! Как только наступило время действовать, к Бацу немедленно вернулось хорошее настроение. Спустя несколько минут он вошел в зал таверны, где было жарко, как в аду, благодаря огромному количеству дров, горящих в камине, и невыносимо воняло кислым вином, потом, грязью и мокрой шерстью. В зале находилось всего два человека, но оба они были такого огромного роста, что, казалось, заполняли собой зал целиком. Де Бац вдруг ощутил себя Гулливером в стране Великанов. Присутствующих он узнал с первого взгляда. Один из гигантов, в зеленой форме с красными отворотами, ходивший из угла в угол, сложив руки за спиной, был тем, к кому он ехал, герцогом Брауншвейгским. Второй, еще выше ростом и крупнее, сидел у камина и сушил промокшие сапоги. Это был Фридрих Вильгельм II, король Пруссии. Они с герцогом были приблизительно одного возраста — около пятидесяти, — но если тридцать пять лет военной славы окружали сияющим ореолом правящего герцога Брауншвейгского-Люнебургского и при этом он слыл человеком элегантным, начитанным и даже философом, то от его сюзерена, напоминавшего сложением швейцарского гвардейца, исходило ощущение грубой силы. Фридрих Вильгельм был человеком тщеславным и вспыльчивым. Он мечтал только об одном — с победой войти в Париж и сравняться в славе со своим покойным дядей Фридрихом II Великим! Но говорили, что король Пруссии суеверен, излишне доверчив и принадлежит к религиозно-мистическому обществу розенкрейцеров. А это явно мешало ему достичь его идеала. Король Пруссии даже не повернул головы, когда де Бац вошел в комнату и приветствовал его. А герцог Брауншвейгский внимательно посмотрел на вошедшего. — Вы заявляете, что вы барон де Бац, посланец несчастного короля Франции. Но в паспортах написано совсем другое, — проговорил он, указывая на разложенные на столе бумаги. — И должен признаться, что вы совсем не похожи на французского аристократа… Герцог легко и почти без акцента изъяснялся по-французски. Де Бац улыбнулся, сдернул с головы парик, избавился от каучуковых шариков, менявших форму его лица и носа, и вновь поклонился: — И все-таки это я. Говорят, что ваше высочество отличается отличной памятью на лица. Возможно, ваше высочество вспомнит, что мы уже встречались в самом начале революции у принца Нассау-Зигена. Ваше высочество оказало мне честь, сыграв со мной партию в шахматы… Мрачное лицо герцога просветлело. — Да! Партию, которую вы выиграли! Следовательно, это и в самом деле вы, но к чему этот маскарад и этот ложный паспорт? Американский врач, к тому же путешествующий с женщиной! Что за глупость! — Я преследовал только одну цель — встретиться с вашим высочеством. Для этого все средства были хороши. Американцы занимают в сознании французов особое место. А моя спутница якобы ехала на фронт к своему тяжело раненному жениху. — Во французских войсках и в самом деле есть американцы? — И немало. Это ветераны войны за независимость. — Кучка негодяев! — прорычал король Пруссии, не вынимая трубки изо рта. — Там есть даже испанец, некий Миранда. — Миранда не испанец, сир, он из Перу. Это другая часть Америки… Фридрих Вильгельм отмахнулся от уточнения раздраженным жестом. — Какое это имеет значение! Лучше спросите у него, герцог, на какие позиции отошла армия этих голодранцев, отступающая к Парижу. Ведь он должен был проезжать там. — Но я не видел никакой армии, и если ваше величество так отзывается о французской армии, то осмелюсь напомнить, что она состоит из частей бывшей королевской армии и в ней сражается герцог Шартрский. Что же касается лагеря в Шалоне, где собирают новобранцев и обучают их, то он никак не может называться армией. — Это невозможно! — нетерпеливо воскликнул герцог Брауншвейгский. — По нашим сведениям, генерал Дюмурье отступает к Парижу, чтобы оборонять столицу. — Это неверные сведения, — уверенно заявил барон. — Дюмурье, если верить слухам, собранным мной по дороге, находится в Сент-Мену. И начальник почтовой станции в Пон-де-Сом-Вель, где мы меняли лошадей сегодня вечером, просил нас заверить генерала в его безоговорочной преданности. Дорога на Париж свободна! Король мгновенно встал, отодвинул ногой табурет и отбросил в сторону трубку. На закопченном потолке таверны его тень напоминала вставшего на задние лапы огромного медведя. — Что я вам говорил? Я оказался прав! Дорога свободна, вы слышали это, герцог? Нам необходимо завтра же выступить и идти вперед, чтобы заставить этих каналий заплатить за свои преступления! — Прежде всего, сир, необходимо освободить короля Людовика и его семью. Их держат в Тампле, и им угрожает смертельная опасность, уверяю вас. Начались разговоры о процессе над королем. Некоторые отчаянные головы мечтают об эшафоте. Суровое лицо генералиссимуса стало еще мрачнее. — Опасность не может быть настолько серьезной! Мы не можем углубляться еще дальше в провинцию Шампань. Мы сейчас слишком слабы… — Располагая армией в шестьдесят тысяч человек? Вы шутите? — Да, у нас шестьдесят тысяч солдат, но видели бы вы, в каком они состоянии. Уже многие недели льет дождь. Резко похолодало, а они в летней форме, потому что в августе никто не надевает зимнюю форму. Их косит болезнь, в лагерях стоит вонь от кровавого поноса. Нельзя сражаться, ведя в бой армию призраков. Здесь мы наконец нашли провиант. Подождем хотя бы прихода австрийцев Клерфайта, которым еще надо пройти через Аргонну, и эмигрантов графа д'Артуа, которые идут следом за ними. — Чтобы император Австрии стяжал всю славу в одиночку? Об этом не может быть и речи. Я хочу первым войти в Париж. А наши солдаты, даже слабые, прежде всего солдаты! Они найдут нужные силы. — Сир, — снова заговорил герцог Брауншвейгский, — позвольте мне настоять на своем. Это в наших общих интересах. Если Дюмурье стоит в Сент-Мену и контролирует ущелья в Аргонне, то мы будем отрезаны от наших тылов и окажемся между двух огней. Поверьте мне, Париж будет обороняться. Неужели вы желаете видеть, как падет ваш последний солдат? — Чушь! Один прусский солдат стоит десяти французских, и я, их король, хочу, чтобы они шли вперед! Они добьются победы! — Сир, вы доверили мне ведение войны. Я генералиссимус. — А я король! Завтра же мы пойдем вперед к дороге на Париж! И отрежем Дюмурье от его тылов! А, вы все еще здесь? Последняя фраза относилась, разумеется, к де Бацу, который с тревогой слушал словесный поединок двух гигантов. До этой минуты он полагал, что король и герцог единодушны. И вот герцог вдруг не желает двигаться вперед. Барон спрашивал себя, какую роль в этом странном поведении сыграли бриллианты короля Франции? Герцог их, несомненно, получил. Но надо было отвечать королю Пруссии. — Ваше величество не позволили мне уйти, — с поклоном ответил он. — Но вы согласны со мной? Мы должны идти на Париж? — Надо как можно скорее освободить короля… — Ради этого вы ехали ко мне? — спросил герцог Брауншвейгский. — Ради этого… И есть кое-что еще, но это может подождать, ваше высочество! — Тогда уходите! Если мы выступим на заре, мой адъютант, полковник фон Массенбах, проследит за тем, чтобы вы последовали за нами. И где мы бы ни оказались, завтра вечером мы с вами увидимся. С вами и вашей спутницей! Больше добавить было нечего. Де Бац откланялся и пошел за офицером, вошедшим в тот момент, когда герцог назвал его имя. Когда они выходили, на них буквально налетел мужчина в гражданской одежде. Его костюм был безупречен, если не считать нескольких капель грязи на сапогах, чего при такой погоде невозможно было избежать. Своей чистотой и ухоженностью мужчина резко выделялся на фоне окружающих его прусских офицеров. Не обращая внимания на барона, он бросился к фон Массенбаху, который оказался на полголовы выше незнакомца. — Сообщите герцогу Брауншвейгскому, что я должен немедленно его увидеть! Это очень важно. Речь идет о тех людях, что приехали в карете, которая стоит на другой стороне площади. Я могу поклясться, что их прислала Коммуна Парижа! — Не клянитесь, сударь, вы раскаетесь в этом. Это моя карета, — сухо ответил ему де Бац. — Вы можете назвать себя? — Только после того, как вы скажете мне свое имя! — А почему бы и нет? Я маркиз де Понталек, особый эмиссар монсеньора регента Франции! В глазах барона загорелись искры гнева. — Регента? Не слишком ли вы торопитесь? Насколько мне известно, король еще жив! — Не сомневаюсь, что это ненадолго. Этому несчастному королевству нужен настоящий хозяин. Мы бы никогда не оказались в таком положении, если бы граф Прованский был старшим братом! Но вы мне так и не сказали, кто вы такой. — Я барон де Бац, особый эмиссар его величества короля Франции и Наварры Людовика XVI! Сколько презрения, сколько вызова прозвучало в этих словах! Де Бац смотрел прямо в глаза человеку, которого никогда не видел раньше, мужу, решившемуся на все, чтобы убить свою жену. Приезд маркиза оказался самым худшим, что могло произойти с бедной Лаурой. Если маркиз ее узнает, он разрушит то хрупкое душевное равновесие, которое, далось несчастной женщине с таким трудом. Существовало только одно решение, и Бац размышлял, как ему, привести план в исполнение, когда де Понталек сыграл ему на руку, рассмеявшись в ответ: — Очень звучные титулы! Недолго же вам их носить, сударь! — Возможно, это так, но вам не удастся прожить настолько долго, чтобы узнать об этом. — И он молниеносным движением дважды ударил Жосса по лицу. Тот побагровел и заорал: — Ничтожество! Вы мне за это ответите! На лице де Баца засияла лукавая и дерзкая улыбка. — Но именно этого я и хочу, милейший! Не соблаговолит ли полковник фон Массенбах одолжить мне свою шпагу? Адъютант герцога Брауншвейгского безучастно наблюдал за словесной перепалкой. Он уже привык, что французы все время ссорятся. Одним разом больше, одним меньше, какая разница? Но полковнику сразу не понравился маркиз де Понталек, все время ссылавшийся на своего хозяина. Второй француз показался ему симпатичнее. Поэтому он вытащил шпагу из ножен и протянул ее барону со словами: — Я уверен, что вы с честью используете ее, герр барон. Но подождите немного. Я должен предупредить его высочество и узнать, разрешит ли он вам драться в его лагере. Но, — добавил фон Массенбах с улыбкой, — я буду очень удивлен, если его высочество вам откажет! Глава 7 ПУШКИ ВАЛЬМИ Немцы всегда любили битвы, сражения, дуэли и даже потасовки. Поэтому поединок двух французов превратился для них в настоящее развлечение. Герцог Брауншвейгский не стал его запрещать, тем более что в схватке участвовали не его солдаты. Поэтому, буквально несколько минут спустя после стычки де Баца и де Понталека, солдаты с факелами в руках образовали круг напротив таверны. И, к радости дуэлянтов, дождь перестал, словно небо тоже не возражало против такого спектакля. Получив разрешение герцога, полковник фон Массенбах взял на себя обязанности секунданта. Он проследил за подготовкой площадки и послал за военным хирургом. В это время де Бац бросился в амбар и предупредил Питу, рассказав ему обо всем. — Ни в коем случае, — он кивком головы указал на Лауру, укрытую покрывалом и крепко спящую на соломе, — ни при каких обстоятельствах она не должна узнать о том, что происходит. Оставайтесь здесь и не спускайте с нее глаз! — Ни за что на свете! Бире-Тиссо отлично один справится с этой задачей. Я иду с вами. Но скажите мне, барон, разве вы поступаете разумно? Вы собираетесь драться на дуэли, рисковать своей жизнью, когда вас ждет столько важных дел, когда жизнь короля в опасности и только вы можете… — Де Понталек — вот истинная угроза для жизни короля! Знаете ли вы о том, что граф Прованский объявил себя регентом Франции? Он сумеет устроить так, что к моменту появления герцога Брауншвейгского в Париже Людовик XVI будет уже мертв. И можете не сомневаться, что после этого жизнь дофина не будет стоить и ломаного гроша! А что до этой женщины, то одному богу известно, что может с ней случиться, если я не убью ее мужа! — А если он убьет вас? Вы допускаете такую возможность? — Это меня несказанно удивило бы, — ответил де Бац с безмятежной улыбкой, которая несколько успокоила журналиста. — Все в нашей семье, начиная с д'Артаньяна, отлично владели шпагой! — Мне очень хочется вам поверить, но я предпочитаю сам в этом убедиться. Несмотря на, то, что барон держался очень уверенно, Анж Питу с трудом справлялся с растущей тревогой. Жан де Бац не хвастался. Он и в самом деле виртуозно фехтовал, но и де Понталек оказался весьма ловким противником. Поэтому для собравшихся зрителей дуэль превратилась в захватывающее зрелище. Быстрота реакций барона завораживала. Он жалил I противника, как разъяренная оса, постоянно менял позицию на такой непростой площадке, заставляя де Понталека живее поворачиваться. В течение нескольких минут маркизу удавалось парировать удары барона. Это его вдохновляло и разжигало азарт наблюдателей. Наиболее красивые удары сопровождались громкими аплодисментами и восторженными криками. Питу с горящими глазами следил за поединком. Но смертоносный танец, который де Бац исполнял вокруг маркиза, был не только зрелищным но и опасным. Жосс, разъяренный тем, что ему никак не удается достать противника, которого он посчитал обыкновенным задирой, начал терять терпение и совершать ошибки. Чувствуя, что его силы на исходе, де Понталек рванулся вперед, согнувшись почти пополам, и нанес де Бацу сокрушительный удар. Но барон парировал его и, воспользовавшись мгновением, когда Жосс выпрямлялся, вонзил в него свою шпагу. Де Понталек рухнул на землю. Последнее, что он слышал, был отчаянный женский крик. Ему показалось, что перед ним предстало видение — молодая женщина в синей накидке с капюшоном на белой шелковой подкладке с ужасом смотрела на него своими огромными темными глазами, так похожими на глаза его покойной супруги Анны-Лауры. Но этого просто не могло быть! В голове маркиза мелькнула мысль — его жена закончила свое земное существование, ее обезображенный труп был найден на следующее утро после бойни на улице Балле… А эта женщина была просто красавица, чего нельзя было сказать об Анне-Лауре! ..И обессиленный Жосс потерял сознание. Хирург, осматривающий его, объявил, что маркиз еще жив, но его надо немедленно отнести в лазарет. Круг солдат распался, все вернулись к своим обязанностям. Снова пошел дождь. Де Бац спокойно вытер шпагу и вернул ее владельцу — полковнику фон Массенбаху. — Благодарю вас, полковник, у вас прекрасное оружие! — Но им еще никто не пользовался так, как это сделали вы. Мои поздравления, герр барон. Пойдемте, выпьем по глотку шнапса! Вы согреетесь, да и его высочество хотел вас поздравить. Маркиз ему весьма несимпатичен. — С удовольствием приму ваше приглашение, но позвольте мне присоединиться к вам через минуту. Я должен заняться моей спутницей. — Барон подошел к Лауре и не слишком любезно взял ее за локоть. — Что вы здесь делаете? Я же приказал не выпускать вас из амбара. — Я не смог помешать ей, — принялся оправдываться Бире. — Крики солдат ее разбудили, и госпожа захотела выйти во что бы то ни стало. Я не осмелился применить силу… Но Лаура его не слушала. Она позволила себя увести, все время оглядываясь на Жосса, которого уносили солдаты. — Вы его убили? — наконец выдохнула молодая женщина, не отводя взгляда от группы, удаляющейся в сторону лазарета. — Вы же слышали, что сказал врач. Де Понталек еще жив. Неожиданно ярость охватила де Баца. Он схватил женщину за плечи, развернул к себе лицом и рявкнул: — Если это причиняет вам такую боль, так ступайте же к вашему мужу-убийце! Ухаживайте за ним, сюсюкайте с ним, а если он выкарабкается, не упустите случая припасть к его ногам и попросить прощения за то, что вы все еще живы! — Но… — Но — что? Вы по-прежнему любите его! Это написано у вас на лице! Итак, отправляйтесь к нему. Облегчите его страдания, приласкайте его! Де Бац так грубо оттолкнул Лауру, что она упала бы в грязь, если бы рядом не оказался Питу, вовремя подхвативший ее. — Что на вас нашло, барон? — строго произнес он. — С дамами так нельзя обращаться! Это на вас совсем не похоже! — Вы правы… Соблаговолите меня простить, маркиза. Я полагал, что поступаю так, как будет лучше для всех, но я, очевидно, ошибся. Я возвращаю вам вашу свободу. — Она мне не нужна, — прошептала молодая женщина, пытаясь совладать со своими чувствами. — Наша сделка остается в силе, если вы этого хотите. Простите мне мою слабость. Она была вызвана внезапностью происходящего. Я просто не ожидала, что… И умоляю вас, не называйте меня маркизой! Барон посмотрел ей прямо в глаза, словно пытаясь проникнуть во все потайные уголки ее души. Он взял ее руку и поцеловал. — Как вам будет угодно! А теперь давайте отдохнем. Нам всем необходим отдых. Отведя своих спутников в амбар, де Бац вышел на улицу и направился к лазарету, расположенному на брошенной ферме. Сильный порывистый ветер бил ему в лицо, струи дождя хлестали по щекам. Лаура не осмелилась спросить, куда он направился, да она и знала ответ. Узнать о состоянии здоровья побежденного противника было одним из правил кодекса чести дворянина. Де Бац оставался в лазарете добрую часть ночи, а молодая женщина все это время не могла уснуть. Она все пыталась разобраться в собственной душевной сумятице. Неужели де Бац прав и она по-прежнему, вопреки всем доводам разума любит Жосса? Действительно, когда Лаура выбежала на улицу, привлеченная криками и звоном клинков, она была потрясена, узнав в одном из дуэлянтов Жосса. Но испугалась она не за его жизнь. Страх за барона сковал ее сердце. Он дрался так отчаянно, что подвергал себя опасности каждую секунду. А потом Жосс упал. Лаура вскрикнула и побежала к нему, что было естественно для ее чувствительной натуры. Нет, она не мучилась сознанием, что ее неверный муж может умереть. Его вероломство и жестокость нанесли ей слишком тяжелые раны, чтобы она могла питать к Жоссу прежние чувства. Сердце ее холодно и равнодушно к нему. Вернулся де Бац. Питу что-то писал в своем блокноте при свете свечи. — Я пишу своего рода отчет о происшедшем, — прошептал журналист в ответ на безмолвный вопрос Баца. — Он умер? — Нет. Весьма вероятно, что де Понталек будет жить. А как она? — Полагаю, что спит. Вот это настоящая неудача, барон. Пока этот человек жив, она всегда будет в опасности. — Я знаю это не хуже вас. Но что я мог сделать?! Я ведь не убийца! — Вам надо позаботиться о ней, даже если она сама пренебрегает своей жизнью. — Не будем заглядывать в будущее, Питу! Этот мерзавец еще не скоро поправится. Если ему вообще это удастся! Что ж, спокойной вам ночи. Нам недолго придется спать. Де Бац завернулся в плащ, лег на солому на некотором расстоянии от Лауры и тут же заснул. Если бы он нагнулся к ней, то увидел бы, что из-под опущенных век струятся по щекам слезы. Еще не рассвело, когда прусская армия двинулась вперед, чтобы выйти по приказу короля к дороге на Шалон и, следовательно, на Париж, отрезать французскую армию от столицы и выйти на плацдарм, подходящий для решающего сражения намного больше, чем ущелья и заросшие лесом горные участки Аргонны. Войска шли по пересеченной местности. Равнина, где брали истоки три небольшие речки Турб, Бионна и Ов, перемежалась высотами, самыми значительными из которых были гора Иврон около деревни Вальми, холм с мельницей и холмы Лунная дорога, которые прорезала дорога на Шалон. Именно к этой дороге и должны были выйти прусские войска, согласно приказу короля Фридриха Вильгельма. В семь часов утра авангард под командованием принца Гогенлоэ вышел к горе Иврон. Принц и не подозревал, что может в любой момент встретиться с врагом, который был совсем рядом. После затяжных дождей почва была пропитана влагой. И без того болотистая местность не давала возможности произвести обстоятельную разведку. Разведчики каждую минуту рисковали увязнуть в трясине. В это же время полковник Депре-Красье из армии Келлермана, установивший свои батареи перед горой Иврон, заметил в утреннем тумане скопление людей, которые двигались прямо на него. Разобрать, кто это, полковнику не удалось, но ситуация показалась ему достаточно тревожной, и он отдал приказ артиллеристам приготовиться к бою. Очень скоро Депре-Крассье убедился, что на него движутся прусские войска. Появление неприятеля оказалось неожиданностью. Но полковник не колебался и решительно отдал приказ открыть огонь. Пушки загрохотали. Оправившись от первого удара, Гогенлоэ немедленно выстроил свои батареи для ответного удара, но тем не менее продолжал движение к высоте Лунная дорога. И там его встретил генерал де Баланс, посланный Келлерманом, расположившийся во впадине около Доммартена. Снова заговорили пушки, полетели ядра, хотя невозможно было понять, откуда они появляются: Именно так об этом Позже вспоминал советник при веймарском дворе, сопровождавший Гогенлоэ и носивший фамилию Гете… Тем временем принцу Гогенлоэ удалось закрепиться на высоте, и де Валансу пришлось отступить. На поле боя царила полная неразбериха, никто не знал толком, куда именно следует стрелять. Депре-Крассье приказал прекратить огонь. Келлерману доложили о сложившейся ситуации, и он вспомнил совет Дюмурье на случай неожиданной атаки — как можно быстрее занять небольшое плато Вальми в полулье от его позиций. Келлерман сразу же отправил туда девятнадцатилетнего герцога Шартрского, сына герцога Орлеанского, и тот с отрядом своего Четырнадцатого драгунского полка занял указанную позицию. Потом подошли основные силы, а де Валанс защищал на юге дорогу на Шалон. Все утро происходила передислокация войск, пока обе армий не встали друг против друга, разделенные оврагом. Над полем боя мирно вращались крылья мельницы в Вальми. Все кругом было затянуто туманом и пеленой моросящего дождя, который, казалось, будет длиться вечно. Лаура, сидя в амбаре, уже задавалась вопросом, не останется ли она там навсегда. Ее оставили под охраной Бире-Тиссо, одного фельдфебеля и четырех солдат. Они и должны были сопровождать молодую женщину вечером к тому месту, которое герцог Брауншвейгский и король Фридрих Вильгельм выбрали для ночлега. Это был большой замок и большая деревня в двух лье от Сом-Турб, где квартирьеры уже готовили место для штаба. Де Баца и его «секретаря» Питу пригласили следовать за герцогом Брауншвейгским. Они отправились верхом вместе со штабом принца. Никогда еще день не тянулся для молодой женщины так долго. Когда де Бац уезжал, она не осмелилась его спросить, в каком доме находится лазарет. Но потом Лаура решила, что тем самым только избавила себя от неприятностей. Походный лазарет должен следовать за войсками, Жосса наверняка отправили в войска эмигрантов, которые должны были быть на подходе. К тому же приставленная к ней охрана никогда не позволила бы ей одной разгуливать по деревне. И Лаура смирилась со своей участью. Единственное разнообразие, впрочем весьма сомнительное, вносили звуки канонады, не умолкавшие весь день. К полудню дождь внезапно перестал, сквозь плотные низкие облака пробились первые лучи солнца, хотя еще часом раньше в это невозможно было поверить. Они осветили величественную картину. На узком плато Вальми шестнадцать тысяч солдат Келлермана выстроились в две линии, под защитой тридцати шести пушек. Кавалерия стояла на самом краю плато. Это была всего лишь часть французской армии. Полки Дюмурье под командованием Бернонвиля, Миранда и Ле Венер де Карружа, которым предстояли сражаться с австрийскими войсками, образовали широкий полукруг позади Вальми и преграждали путь в сумрачные леса Аргонны. На другой стороне оврага всего в полулье от него на плато Манье в боевом порядке выстроилась прусская армия — сорок четыре тысячи солдат и пятьдесят четыре пушки. Прусские орудия были намного маневреннее, чем французские, созданные благодаря гению маркиза де Грибоваля. Пушки пока молчали. Между двумя армиями установилась тишина, всегда предшествующая сражению, когда каждый понимает, что его подстерегает смерть, и начинает молиться. Даже те, кто не верит в бога… Никто первым не начинал атаку. Наверху, на плато, король Пруссии молчал, а герцог Брауншвейгский, кажется, не решался отдать приказ. Он в подзорную трубу рассматривал овраг, разделяющий две армии, который никто не удосужился проверить. Де Бац тонко чувствовал нерешительность герцога. Ему отчаянно хотелось узнать, что все-таки произошло в прусском лагере перед его приездом. Неужели герцог не решится атаковать? Но тут заговорили прусские пушки, им ответила французская артиллерия. После ожесточенной орудийной перестрелки герцог наконец принял решение. По его приказу пехота, к которой, несмотря на грязь и болезни, вернулась ее гордая поступь, выстроилась в две колонны по шесть полков в каждой. Маневр был выполнен великолепно. Солдаты выстроились как на параде. На другой стороне рва Келлерман выстроил свои войска в три колонны, где солдаты королевской армии стояли рядом с неопытными новобранцами. Келлерман помнил об этом, когда отдавал приказ: — Огня не открывать! Когда пруссаки подойдут ближе, мы пустим в ход штыки. Герцог Брауншвейгский наконец послал полки в наступление, и шеренги мерным шагом двинулись вперед. Пушки грохотали, не переставая. И вдруг Келлерман снял свою шляпу с перьями, надел ее на свою саблю и, привстав на стременах, крикнул: — Да здравствует нация! И шестнадцать тысяч голосов эхом откликнулись ему: — Да здравствует нация! Слова прозвучали с таким энтузиазмом, что де Бац вздрогнул. Это был крик народа, защищающего свою землю. Французские пушки стреляли, оставляя в массе наступающих зияющие пробоины, но им не удавалось осадить военную мощь противника. Солдаты уже прошли половину дистанции, когда герцог неожиданно отдал приказ остановиться. Шеренги замерли под градом ядер. И тут король Фридрих Вильгельм выехал на коне вперед, презирая опасность, и проскакал перед первыми рядами пехоты как на параде. Он даже остановился, не обращая внимания на огонь неприятеля. Келлерман не двигался с места, хотя прусские пушки стреляли по мельнице в Вальми. Лошадь под Келлерманом убили, но он встал, освободился от стремян и потребовал другую. Будущему герцогу де Вальми храбрости была не занимать! В два часа дня прусский снаряд взорвал три зарядных ящика. Французская артиллерия прекратила огонь, началась суматоха. Де Бац слышал, как фон Массенбах сказал герцогу: — Атакуйте, ваше высочество, они уже побеждены. — Не верьте в это. Вы лучше посмотрите. Около мельницы герцог Шартрский установил новую батарею легких орудий, которые начали вести еще более сильный огонь. — Мы не станем сражаться здесь, — вздохнул герцог Брауншвейгский, приводя де Баца в отчаяние. Теперь барон не сомневался — что-то произошло. Еще минуту назад можно было верить, что прусские войска снова пойдут в наступление, но герцог приказал укрепить позиции на занятой высоте и на дороге на Шалон. К шести часам вечера небо снова закрыли черные тучи, хлынул ливень. Пушки наконец смолкли. Битва при Вальми закончилась, так и не начавшись. Французы выстрелили из пушек двадцать тысяч раз. Среди солдат было около трехсот убитых и раненых. Пруссаки потеряли чуть меньше, но их непобедимая пехота не подошла ближе к «армии голодранцев», хотя французы ждали ее, распевая песни. Прусские войска разбили бивак на месте, а французы, спалив мельницу, воспользовались темнотой и вышли на более удобные позиции, откуда легче было отбить дорогу на Париж. Король Фридрих Вильгельм, герцог Брауншвейгский и их штаб отправились к месту ночевки. Это был замок Анс, расположенный неподалеку от поля сражения. Аглае-Розали де Сегюр, графине де Дампьер и баронессе де Анс потребовалась большая сила духа, чтобы противостоять тем несчастьям, что обрушились на нее и ее земли с началом революции. Она и ее семья сумели устоять под первой волной паники, когда аристократы начали спешно покидать страну. И это несмотря на то, что Коммуна Анс-ле-Гран проиграла процесс против графа де Дампьера, у которого она пыталась отсудить земли на горе Иврон. Спустя небольшое время графиня овдовела. Ей было всего тридцать лет, и на руках у нее остались двое детей — Филипп-Анри пяти лет и трехлетняя Мари. И при каких кошмарных обстоятельствах! Граф Анн-Элеазар де Дампьер стал жертвой преданности королю. Узнав об аресте королевской семьи в Варение, он счел своим долгом приветствовать короля-мученика. Три раза этот аристократ появлялся у дверцы тяжелой дорожной кареты. Трижды приветствовал он короля. Но четвертый раз ему не дали этого сделать. Какие-то мерзавцы усмотрели в его поведении вызов и устроили графу засаду. Они до смерти забили его палками и вилами. Его жена узнала о трагической судьбе мужа намного позже. Преданные графу люди собрали изуродованные останки, но не осмелились привезти их в Анс, а похоронили на кладбище в Шод-Фонтен, рядом с местом его убийства. Его жене пришлось иметь дело с откровенной неприязнью жителей деревни. Они не могли простить своей хозяйке того, что она не уехала в Австрию, где жили ее родственники. Ее присутствие им мешало, Тем более что внушительный замок Анс — настоящий средневековый замок со рвами и подъемными мостами — был слишком заметным символом ставшего ненавистным старого режима. Авангард Бернонвиля провел в замке несколько дней перед битвой при Вальми и не нанес ущерба постройкам. Но стоило французам уехать, как тут же появились квартирьеры короля Пруссии и повели себя так, словно находились на оккупированной ими территории. Госпоже де Дампьер удалось сохранить только комнату для себя и своих детей. Но, оставаясь светской дамой, графиня стояла на пороге своего замка, когда появились король Пруссии, герцог Брауншвейгский и великий герцог Саксен-Веймарский, за которым тенью следовал его советник Гете. Все выглядело так, словно графиня де Дампьер принимала желанных гостей. И завоевателям пришлось отвечать вежливостью на вежливость и приветствовать графиню так, как полагалось приветствовать даму такого ранга. Вскоре прибыла Лаура со своим эскортом. Де Бац отправил за ней Питу, а герцог Брауншвейгский — одного из своих адъютантов. Несмотря на всю важность возложенных на него обязанностей, его высочество не забыл о незнакомке, которая сопровождала барона. Ему было чрезвычайно любопытно на нее посмотреть. Госпожу де Дампьер приезд этой «американки» несказанно удивил, что легко можно было понять по выражению ее красивого, несколько сурового лица. Графиня не могла не задать себе вопроса о том, что делает молодая женщина среди этой солдатни. И ответ ей показался совершенно определенным — это любовница одного из военачальников, заполнивших замок Анс. Лаура решила развеять сомнения хозяйки дома: — Сударыня, я всего лишь помогаю барону де Бацу, который доводится мне кузеном. Его должна была сопровождать женщина, чтобы он мог без труда преодолеть все эти заставы на дороге из Парижа и выполнить ту миссию, которую ему поручил король. Мы оба служим его величеству королю Франции, — добавила Лаура с улыбкой, и лицо графини де Дампьер просветлело. — Да, это мне нравится куда больше, — вздохнула она. — Но где же мне вас устроить? Я ничего не знала о вашем приезде, и потом мне пришлось искать пристанище для раненого, которого принесли сюда на носилках. — О каком раненом вы говорите? — Это раненый француз. Дворянин, и я уверена, очень красивый, когда его не мучает лихорадка. Его послал Месье… Так мы называем графа Прованского, брата короля Людовика XVI, — добавила графиня, полагая, что эта молодая женщина, прибывшая из совершенно дикой страны, не может знать всех тонкостей придворного этикета. Сердце Лауры сжалось, она побледнела. — Он серьезно ранен? — Удар шпагой в грудь. Но этот молодой человек явно не собирается умирать. Прошу меня простить, но я должна покинуть вас, чтобы подыскать вам комнату, для ночлега. Хозяйка дома скрылась за дверью как раз в ту минуту, когда в вестибюле появился де Бац. Лаура подошла к нему. — Маркиз здесь, — прошептала она. Голос ее прерывался. — Я знаю. Герцог Брауншвейгский полагает, что будет лучше все-таки проявить некоторую заботу о посланце графа Прованского. Но прошу вас, постарайтесь забыть об этом хотя бы на некоторое время. Идемте со мной. Герцог желает вас видеть. — Что ему от меня нужно? — Увы, я не знаю. Только не забывайте о нашем уговоре и ведите себя в соответствии с вашей новой ролью. — Неужели вы считаете меня такой наивной? — Лаура неожиданно рассердилась, и это избавило ее от тревоги. — Вы можете себе представить, что я присяду перед герцогом в реверансе и назовусь маркизой де Понталек? — Разумеется, нет. Это было всего лишь напоминание, а вот о реверансе и в самом деле не забудьте! Как и во всех замках, занятых военными, в Ансе суетилось множество людей в форме, отлично дополняя картину во внутренних помещениях, где даже не успели убрать после предыдущего нашествия. Но несмотря на пыль и следы грязи, большой зал, украшенный элегантной резьбой по дереву, с красивой мебелью, обтянутой рубчатым бархатом, сохранял свое величие. Главным его украшением был портрет Людовика XIV, фамильное достояние, потому что король-Солнце сам подарил его Анри де Дампьеру, предку убитого графа, когда вместе с королем Англии Яковом II побывал в замке в 1653 году во время осады Сент-Мену. Когда барон де Бац и его спутница вошли в зал, герцог Брауншвейгский сидел в кресле с кружкой пива в руке и рассматривал портрет. — Великий король! — изрек он, не сводя глаз с картины. — Мне очень нравится этот портрет. — Ваше высочество, разрешите вам представить мисс Адамс, — проговорил де Бац, а Лаура присела в реверансе. Не вставая с места и не выпуская кружки из рук, герцог оценивающе осмотрел молодую женщину с головы до ног, отметил грациозность ее реверанса и вдруг рассмеялся: — Им дают хорошее воспитание в этой стране дикарей! Можно поклясться, дорогая моя, что вы обучались искусству реверанса в Версале. Вы очаровательны. Оставьте нас, барон. Я хочу поговорить с вашей юной подругой. Не говоря ни слова, де Бац поклонился и вышел. Герцог допил свое пиво, встал и подошел к Лауре. Он не сводил с нее глаз. — В самом деле очаровательна, — повторил герцог, словно он разговаривал сам с собой. — Что ж, посмотрим, насколько щебет соответствует оперению. Расскажите мне что-нибудь! — Что же мне вам рассказать? — Расскажите мне о себе! Вы первая американка, которую я встречаю. Это редкое удовольствие… И как это приятно вечером после сражения. Как случилось, что вы оказались здесь вместе с эмиссаром французского короля? — куда менее деликатным тоном поинтересовался герцог. — Барон утверждает, что вы оба преданы моему кузену Людовику XVI. Лаура почувствовала, что герцог совершенно не верит в это и что малейшая ошибка приведет их с де Бацем к провалу, а может быть, и к гибели. А это никак не пойдет на пользу делу, которому они служили. Она решила ответить дерзостью на дерзость. — Барон не солгал. Мы верные подданные его величества. Я все объясню чуть позже, а пока позвольте довести до сведения вашего высочества, что девушки из Новой Англии — во всяком случае те из них, кто происходит из хороших семей, — получают такое воспитание, что могут свободно появиться при английском королевском дворе, также как и при любом другом европейском. Это что касается реверанса! Что же до меня самой, поскольку ваше высочество заинтересовала моя история, то мои родители умерли — отец несколько лет назад, мать в прошлом году. Случилось так, что она бывала в Париже вместе с моим отцом, атташе посла Томаса Джефферсона. Ей оказали честь и принимали в Версале. Моя мать испытывала глубокое восхищение королевской семьей. Ее восхищение передалось и мне. Это ответ на вопрос о преданности. Что же касается моего пребывания во Франции, то это очень просто объяснить. После смерти матери я осталась совсем одна. Мой единственный родственник — адмирал Джон Поль-Джонс — жил в Париже… — Джонс? Он по происхождению, кажется, шотландец? Как он может быть вашим родственником? — Мой отец тоже был шотландцем. Для нас адмирал — герой, великий человек. Так как он остался моим единственным родственником, я решила приехать к нему. Увы! Когда я оказалась в Париже, он только что скончался. Франция устроила ему национальные похороны, на которых я смогла присутствовать. Но, честно говоря, я не представляла, куда мне идти, когда лучший друг моего кузена полковник Блэкден предложил мне воспользоваться его гостеприимством и жить вместе с ним и его женой в их доме на улице Траверсьер-Сент-Оноре. Там я и познакомилась с бароном де Бацем и присутствовала при драме, которая разыгралась 10 августа. Я видела эту ужасную бойню и бесчестие, на которое народ обрек своего короля. И тогда я поклялась служить его делу, как это сделал Жан де Бац. — Вы его любите? Вопрос застал Лауру врасплох, но его грубая прямота допускала ответное молчание. Потом с горделивым достоинством принцессы Тарант или маркизы де Турзель Анна-Лаура де Понталек ответила: — Я им восхищаюсь и безмерно уважаю. И кроме того, я обязана барону жизнью! — До такой степени, что готовы пускаться в рискованные авантюры вместе с ним? — Почему нет, если ему понадобилось мое присутствие, чтобы добраться сюда? Я полагаю, что ответила на вопросы вашего высочества? Герцог подошел к ней совсем близко, так, что молодая женщина ощущала сильный запах пива и пота от его формы. — Не совсем. Вам известно, зачем он прибыл сюда? — Чтобы просить ваше высочество направить свои войска на Париж и вырвать короля из рук его тюремщиков. Времени осталось совсем мало… — Об этом я поговорю с ним самим. Где вас разместили? Герцог положил обе руки на плечи Лауры. Она отшатнулась, руки герцога упали. — Нигде. Ваша хозяйка, которой навязали ваше присутствие, не представляет, что ей со мной делать. Ничего, я смогу переночевать и в карете. Я уверена, что мы не задержимся здесь надолго. — Это буду решать я… Как и то, где вы проведете ночь. Его тираду прервало появление адъютанта. Офицер щелкнул каблуками, встал по стойке «смирно» и доложил о чем-то по-немецки. Лаура поняла только два слова: «генерал Дюмурье». Остался для нее неясным и ответ герцога. Практически не меняя интонации, герцог Брауншвейгский продолжал уже по-французски: — Мы скоро увидимся, моя дорогая! Я еще очень многое должен вам сказать… Лаура присела в реверансе и затем поспешно вышла. И тут же очутилась лицом к лицу с французским офицером, чья треуголка, украшенная перьями, очень пострадала от непогоды. Он машинально снял ее в присутствии дамы, но его глаза тут же стали круглыми от радостного удивления: — Вы? Но каким чудом? Он не успел ничего добавить. Адъютант увел его и Лаура услышала, как он представил его герцогу как полковника Вестермана. Это был тот самый эльзасец, который спас их в Тюильри, а потом поцеловал ее на берегу Сены как раз перед тем, как она прыгнула в реку, спасаясь от ярости мятежников. Теперь Лаура знала его фамилию, но это ее ничуть не волновало. Но Вестерман мог знать ее настоящее имя. Молодая женщина успокоила себя тем, что у полковника Вестермана, посланца французского командования, наверняка есть что обсудить с герцогом Брауншвейгским помимо судьбы женщины, спасшейся из окруженного дворца. И все-таки от этой встречи у Лауры осталось тревожное ощущение. Она торопилась обо всем рассказать де Бацу, Ожидающему ее в вестибюле. Он рассматривал огромный фламандский гобелен пятнадцатого века, изображавший отъезд на охоту, который вместе с двумя деревянными скамьями с резными спинками составлял благородное убранство вестибюля. — Очень печально, что после отхода французов госпожа де Дампьер оказалась не готовой к появлению прусских военных, — задумчиво сказал барон. — Она рискует лишиться этого шедевра. Люди Фридриха Вильгельма отовсюду норовят утащить что-нибудь интересное на память! Он повернулся к Лауре и улыбнулся ей. Как всегда, улыбка придала необыкновенное очарование его суровому лицу: — Как дела? Как ваш разговор с герцогом? Лаура рассказала обо всем как можно подробнее. Барон был всем доволен до того момента, пока она не упомянула о том, что герцог положил руки ей на, плечи. Он нахмурился. — Именно этого я и боялся, когда брал вас с собой. Я вам говорил об этом. Герцог Брауншвейгский — поклонник красивых женщин. Да, мне пришлось пойти на этот риск. Этот маскарад, по крайней мере, позволил нам быстро добраться сюда. Один я бы не справился. А теперь нам надо… — Подождите, — прервала его Лаура, — вы еще не все знаете! Она рассказала ему о своей встрече с эльзасцем на пороге большого зала. — Только этого нам не хватало! — тяжело вздохнул барон. — Я видел, как приехал этот Вестерман. — Вы его знаете? — Я знаю всех разъяренных псов, окружающих новых властителей. Это лучший друг Дантона, а ведь он родом из славной дворянской эльзасской семьи. Сначала Вестерман служил гусаром, потом был шталмейстером в конюшнях графа д'Артуа. В 1789 году он даже стал старшим бальи дворянства в Страсбурге. Но революция вскружила ему голову! Именно он возглавлял штурм Тюильри. Эльзасец во главе марсельцев и жителей Бреста! Немыслимо! Мне очень хотелось бы узнать, когда этот тип присоединился к Дюмурье. Но кое-что я знаю наверняка — Вестерман ненавидит короля, это во-первых, а во-вторых, это грубое и жестокое животное, несмотря на приличные манеры. Если он в вас влюбился, да поможет вам бог! Возвращение госпожи де Дампьер избавило Лауру от необходимости отвечать. Графиня сообщила ей, что нашла для нее маленькую комнатку, которую один из офицеров герцога освободил по приказу его величества. — Она рядом со старой бельевой, где мы поместили раненого, — пояснила графиня. — Надеюсь, подобное соседство вам не помешает. Несчастный страдает, и его стоны слышны повсюду! — Вы необыкновенно добры, графиня, — ответил ей де Бац, — но мисс Адамс только немного отдохнет там перед тем, как мы покинем ваш замок. Если мне удастся сегодня же вечером поговорить с герцогом, ночью мы уедем. — Я буду очень сожалеть об этом. Я чувствую себя совершенно потерянной среди этих немцев… А пока пойдемте со мной на кухню, юная дама, вам необходимо согреться и прийти в себя. Вы, барон, можете присоединиться к нам. — Благодарю вас, графиня, но я должен во что бы то ни стало найти моего секретаря. Это был всего лишь предлог. На самом деле де Бац решил дождаться, пока полковник Вестерман выйдет от герцога. Эльзасца ждал отряд кавалеристов с белым знаменем парламентеров. Де Бац не смог не отметить их гордую осанку. Французы стояли посреди двора, охраняемого со всех сторон солдатами со свирепыми лицами. Парламентеры не стали спешиваться, лишь временами заставляя лошадей двигаться, поднимая их на дыбы, чтобы они не замерзли. Наконец появился Вестерман. Он пересек вестибюль, не заметив стоявшего в темном углу барона. Но тот сумел разглядеть на высокомерном лице полковника выражение глубокого удовлетворения, и это ему совершенно не понравилось. Де Бац решил, что настало время просить аудиенции у герцога Брауншвейгского. Но в зал его не провели. К нему вышел советник великого герцога Саксен-Веймарского, с которым они обменялись несколькими словами во время сражения — мужчина лет сорока, высокий, красивый, с мечтательным взглядом, изящными руками, обладавший врожденной элегантностью. Барон вспомнил его фамилию — Гете. Он был литератором и поэтом, и де Бац нашел, что с ним необыкновенно приятно разговаривать. — Наши принцы собираются ужинать, герр барон, — сообщил ему Гете на не слишком совершенном французском. — Они уже перешли в столовую, и я пришел, чтобы пригласить вас присоединиться к ним. Де Бац прислушался к громким голосам, скрипу стульев, звяканью посуды. Он намеревался обсудить сражение с герцогом Брауншвейгским, но делить хлеб с человеком, в чьей порядочности он сомневался, барон не имел ни малейшего желания. — Благодарю вас, господин советник, но я не голоден. И потом, я не хотел бы показаться навязчивым. — Вы не хотите ужинать с немцами, потому что вы француз? — Вы проницательны. Пусть я предан только королю, но те, с кем прусские войска обменялись вы стрелами из пушек, все же остаются моими соотечественниками. Я предпочитаю подождать, чтобы его высочество мог меня принять, как я просил… — Вы можете прождать очень долго. — Поверьте мне, это не имеет никакого значения! Мне здесь будет очень удобно, — добавил он, указывая на одну из резных дубовых скамей. — Тогда я составлю вам компанию, — сказал Гете, направляясь к скамье. — Не беспокойтесь, прошу вас! Вы не должны ради меня лишать себя ужина! — Сколько их было! Во-первых, я, как и вы, не хочу есть… — Умоляю вас, господин фон Гете, оставьте это! Вы меня смущаете! — Для немца быть вежливым значит лгать. Я вам не лгу: я не голоден. И потом, вы меня интересуете. Когда во время битвы грохочут пушки, так непросто расслышать друг друга. — Вы и в самом деле приняли это за битву? — Я знаю, что сражение не соответствовало правилам ведения боя. И именно поэтому оно меня заворожило. А теперь, барон, скажите мне, кто, по-вашему, оказался победителем? Де Бац не смог не ответить на улыбку этого человека, настолько она оказалась заразительной, и подумал, что это привилегия поэтов рассуждать обо всем с юношеской непосредственностью. — Трудно сказать. С моей точки зрения, никто, потому что герцог отказался от рукопашной схватки. Ваши солдаты остались на позициях, французы тоже. Завтра увидим. — Вы полагаете, что канонада начнется снова? Это может длиться долго… — Надеюсь, что нет. Для нас, людей, хранящих верность королю Франции, время очень дорого. Ему грозит смертельная опасность, и если ему не прийти на помощь как можно скорее… Поэт встретился взглядом с бароном. — Боюсь, что вы будете разочарованы, — медленно произнес он. — Насколько мне известно, герцог полагает, что продвижение к Парижу, когда солдаты больны, плохо вооружены, одеты в летнюю форму, было бы безумием. Надо все обдумать, перейти на новые позиции… — У вас сейчас наилучшие позиции. Вы удерживаете дорогу на Париж. — Но мы отрезаны от наших тылов. Австрийцы подошли только сегодня, и они не в лучшей форме, чем мы. И тут де Баца словно осенило. Он мысленно обругал себя идиотом. Этот очаровательный человек отказался от ужина не ради удовольствия беседовать с ним. Он пришел подготовить его к встрече с герцогом Брауншвейгским и, возможно, попытаться отговорить де Баца от этого разговора. Проявив больше тонкости, чем мог предположить барон, герцог послал к нему поэта, полагая, что его де Бац выслушает охотнее. Барон встал. — Господин советник, — твердо, но вежливо сказал Жан де Бац, — я вам крайне признателен за то, что вы попытались скрасить мне минуты ожидания. Но время идет, и я не могу ждать долее. Я должен выяснить намерения его высочества и его величества короля Фридриха Вильгельма… — О, я полагаю, что они думают одинаково и обо всем уже договорились! — Что ж, мне остается только надеяться, что его высочество окажет мне честь и сам сообщит мне об этом, не заставляя меня больше ждать. Даже в таком приятном обществе. Я тоже должен отдать распоряжения и смогу уехать только в том случае, если буду убежден в тщетности моих усилий. Вздохнув, Гете тоже встал. — Вы так легко не сдаетесь, верно? Даже если я скажу вам, что вы добиваетесь невозможного… — Мне это слово незнакомо. Окажите мне любезность, попросите герцога принять меня незамедлительно. Не стоит больше откладывать. Потому что даже если герцога это не волнует — и мне известно, почему это так, — с нажимом добавил барон, — я должен вернуться в Париж как можно быстрее. Я должен спасти моего короля! Гете помолчал минуту. Он снова взглянул в глаза де Баца, потом, положив сочувственно руку ему на плечо, вздохнул: — Иду. Господин барон, я искренне восхищаюсь людьми, которые мечтают о невозможном. Глава 8 АНГЕЛ ПО ИМЕНИ ПИТУ Когда де Баца наконец проводили к герцогу, тот уже вернулся к созерцанию портрета Людовика XIV. Казалось, великий король буквально завораживал его. Герцог Брауншвейгский с сожалением оторвался от лицезрения короля-Солнца и с недовольным видом обернулся к барону. — Мне сообщили, что вы намереваетесь уехать этой ночью, но прежде просите уделить вам несколько минут. Я не люблю, когда меня отрывают от трапезы, но мы сейчас на войне. Так чего же вы хотите? — Я хотел бы узнать о намерениях вашего высочества. Сейчас в ваших руках дорога на Париж. Когда его высочество намеревается идти по ней вперед? Тяжелый взгляд принца остановился на человеке, стоящем перед ним. — В любом случае не этой осенью! Я отвечаю за моих солдат. Они измотаны морально и физически, плохо вооружены, отвратительно питаются. Вы проезжали через их лагеря, вы видели этих несчастных, страдающих от дизентерии, — их трясет от холода и лихорадки. Я должен возвратить их в родную страну, чтобы они вновь обрели здоровье и желание сражаться. — Свое желание сражаться они проявили всего несколько часов назад! — не удержался де Бац. — Перед лицом врага ваши солдаты собрались и предстали достойно. Почему вы не задействовали пехоту и кавалерию? Уже подошли австрийские войска и полки эмигрантов недалеко. — Потому что я понял, что мы попали в ловушку. И единственным выходом из нее могли стать переговоры. — Именно это вы и сказали Вестерману? Вы намерены вести переговоры? — Да. У вашего Дюмурье, судя по всему, самые благие намерения. Да, он ненавидит австрийцев, но насколько я понял, он совсем не против союза с Пруссией… — А как же король? — Его величество Фридрих Вильгельм — человек умный и дальновидный, он способен воспринять правду. — Я говорю сейчас не о вашем короле, а о моем — Людовике XVI, короле Франции и Наварры! Вы бросаете его на произвол судьбы? — Вы преувеличиваете грозящую ему опасность, барон. Вестерман заверил меня, что королю в худшем случае грозит отречение, а затем пребывание под надзором в одном из его дворцов. Это дает нам время вернуться домой, а потом… — Сюда вы уже не вернетесь. Эта армия… «голодранцев», как называет их ваш король, вне всякого сомнения, выпустит вас из страны, чтобы вы могли вернуться домой со своими трофеями. Но она пойдет следом за вами и будет вести боевые действия на вашей территории! Эта армия просто еще не научилась издавать победные крики. Герцог Брауншвейгский презрительно пожал плечами: — С каких это пор вы посчитали себя пророком, барон? — Эти пророчества я прочел на исполненных отваги лицах молодых солдат и их офицеров, многие из которых мне ровня! Я хорошо разглядел их в подзорную трубу. — Держу пари, вы ими восхищаетесь. — Да, я ими восхищаюсь. И если бы они не забыли о том, что король и королевство неразделимы с минуты коронования, я был бы рядом с ними. К несчастью, сброд в Париже требует смерти короля. И от этого отребья можно ожидать только самого худшего. И в этом большая доля вашей вины. — Да как вы смеете! — крикнул герцог Брауншвейгский, побагровев. — Разумеется, я смею! Если бы не ваш лишенный всякого смысла «манифест», не было бы ни событий 10 августа, ни страшного сентябрьского террора, когда три дня подряд лучших представителей нашей аристократии убивали сотнями и по улицам Парижа ручьями текла кровь. Никогда бы не был разорен дворец Тюильри и короля никогда не бросили в башню Тампля! Вам бы посмотреть на изуродованное тело принцессы Ламбаль, которой выпустили кишки и отрезали голову. Какой-то негодяй заставил перепуганного насмерть парикмахера завить волосы на этой голове. Теперь вы должны привести в исполнение ваши обещания. Вы допустили все это, и именно вы должны спасти то, что еще можно спасти! — Это невозможно. Я не могу идти на Париж. Происходит столкновение множества интересов… Вы должны понимать… — Интересы… — с горечью повторил де Бац. — Я могу, вне всякого сомнения, сказать вам, о чем идет; речь. Вестерман приехал, чтобы напомнить вам об этом. Вы же масон, ваше высочество, не так ли? Вы даже Великий Магистр, избранный в Вилленсбаде. Надеюсь, память мне не изменяет? Вы масон, как я уже сказал, но и Дантон, и Дюмурье, и герцог Орлеанский, и его сын герцог Шартрский, и Уильям Питт, который ненавидит короля Франции и поклялся свести с ним счеты, все они тоже масоны. Вам дали понять, что масонские ложи требуют исполнения одного из их девизов: «Lilia pedibus destrue», что значит: «Топчите лилии ногами». Ведь речь идет о французских королевских лилиях, не правда ли? А потом другой монарх сможет занять опустевший трон. Кто это сделает? Брат короля, граф Прованский, который так ловко обходит все подводные рифы? Или герцог Орлеанский? Но в этом случае придется менять королевский герб. А почему бы это не сделать вам, принцу, женатому на английской принцессе? Тяжелый кулак герцога Брауншвейгского с грохотом опустился на стол. — Довольно, сударь! Я не позволю вам оскорблять меня! Уходите немедленно, или я прикажу арестовать вас! — О да, я уйду, — вздохнул де Бац. — Теперь я знаю, чего мне следует ждать. Но прежде вы отдадите мне часть того, что получили в качестве оплаты… Барон с мрачным удовлетворением заметил, что герцог побледнел как полотно. — Оплаты? — Да, вам заплатили, передав королевские бриллианты, похищенные с мебельного склада в Париже. Кражу прикрывал Дантон. Я не требую у вас вернуть все похищенное. Я лишь хочу, чтобы вы вернули мне орден Золотого руна Людовика XV. Мне он, возможно, поможет спасти короля. И не говорите мне, что его у вас нет. Мне все известно! — Допустим! Но зачем мне возвращать вам его? — Затем, что я считаю вас человеком чести, который не захочет стать сообщником бесстыдного вора. Остальное будем считать военными трофеями, но верните мне орден! И потом, я могу предложить вам компенсацию. Де Бац раскрыл бархатную коробочку, и в свете свечей голубой бриллиант, найденный Питу, засверкал всеми своими гранями. Глаза у герцога загорелись. — Что это? — Один из голубых бриллиантов, принадлежащих королеве. Этот камень она купила недавно. Он крупнее того, которым она так дорожила. Но это не помешало бы ее величеству приказать изготовить из них подвеску, которые ей так нравилось носить. Говорят, что вы любили нашу королеву? — Я редко встречал таких соблазнительных женщин, — прошептал герцог. Его настолько заворожили голубые блики бриллианта, что он стал размышлять вслух. — Тогда это станет для вас напоминанием о ней, и, следовательно, камень приобретает еще большую ценность. — У него есть название? — Насколько я знаю, нет. Почему бы ему не называться «Брауншвейг»? — Это мысль… — И она мне кажется удачной. Итак, ваше высочество, что вы мне ответите? Вернете ли вы мне орден Золотого руна или лишите несчастного, оказавшегося в неволе короля его последнего достояния на земле, тем более что вы отказываетесь прийти к нему на помощь? Герцог Брауншвейгский прошелся по комнате, посмотрел в окно, вернулся к портрету. Властный взгляд Людовика XIV притягивал его словно магнит, и герцог задержался перед картиной. Наконец с тяжелым вздохом он расстегнул мундир, достал из кармана кожаный мешочек, развязал шнурки и высыпал его содержимое на стол, покрытый сукном. Бац замер. Перед ним лежало то, что он так жаждал получить. Орден Золотого руна Людовика XV засверкал на бархатной ткани. — Вот он! — скупо обронил герцог. Но когда барон уже протянул было руку к ордену, герцог Брауншвейгский остановил его: — Еще минуту! Как я могу быть уверен в том, что вы говорите правду и что эта драгоценность послужит делу спасения Людовика XVI? — И что я просто-напросто не оставлю орден себе — вы ведь это хотели сказать? В этом вы действительно уверены быть не можете. Ваше высочество располагает только моим словом, но барон де Бретейль может подтвердить, что я человек чести, преданный душой и телом нашему монарху. — Пусть так! Но все-таки вы мне солгали! — В чем же я отступил от правды? Герцог Брауншвейгский не торопясь вынул из кармана золотую табакерку, украшенную бриллиантами, достал понюшку табаку и явно наслаждался ею. Он словно не замечал заметного нетерпения своего собеседника. Наконец с улыбкой, которая барону показалась гримасой хищника, герцог сказал: — Когда вы говорили о молодой женщине, которая вас сопровождает. Судя по всему, это одна из фрейлин Марии-Антуанетты, и она явно не американка. Так кто же эта дама? Лицо де Баца стало суровым: — Я не имею права говорить об этом. Этот секрет принадлежит только ей. Для меня она лишь дорогой, очень дорогой друг… — Возможно, ваша спутница согласится поделиться своей тайной с принцем, преисполненным самых добрых намерений? — Не думаю. Поймите меня, ваше высочество, Лаура Адамс — это новое воплощение… умершей! И никто не должен знать об этом! — Что касается французов, то я должен с вами согласиться. Но… в эмиграции приближенной королевы нечего будет больше бояться, особенно если она будет находиться под моим покровительством. — Напротив, ей придется всего бояться. Если ее узнают… — Это возможно в Кобленце, в Майнце или Кельне, но только не в Брауншвейге. Там никогда не умели развлекаться, а ее высочество герцогиня управляет двором суровой рукой. И потом, почему бы нам не спросить саму очаровательную незнакомку? — О чем? Предпочитает ли мисс Адамс остаться здесь с вами или вернуться в Париж со мной? — Нет… — Герцог взял великолепное украшение. Оно заиграло в его пожелтевших от табака пальцах. — Давайте спросим у этой дамы, не согласится ли она остаться со мной, чтобы утешить меня после потерю этого сокровища? Что вы об этом думаете? — Что я никогда не считал вас способным на подобный торг! Это настоящая сделка и к тому же бесчестная, как мне кажется! — Возможно… Но эта молодая женщина так мила! А в последнее время мне просто необходимо, чтобы мой взор услаждали приятные картины и… люди. — Разве изображение короля Людовика XIV не кажется вам прекрасным? — Нам, немцам, не приходится хвастаться хорошими отношениями с ним. Итак, отправляйтесь за вашей подругой. Послушаем, что она скажет! — Это ни к чему! При подобных обстоятельствах… — Ай-яй-яй! Вы сейчас скажете глупость. Вы собрались отказаться от ордена, верно? Но подумайте вот о чем — я могу оставить себе все — девушку, драгоценность и вас, от которого в нужный момент мне легко будет избавиться. Во время войны несчастные случаи, увы, нередки! — Но слухи об этом плохо скажутся на репутации вашего высочества, — с презрением ответил де Бац. — Я значу куда больше, чем вы можете себе представить. — Это все риторика, барон. Проявите же благоразумие, найдите мисс Адамс, приведите ее сюда, пусть дама сама все решит. Барону пришлось подчиниться. Он нашел Лауру на кухне, где она помогала госпоже де Дампьер кормить детей. Пруссаки конфисковали всю провизию в замке, так что ужин был скудным — постный суп из капусты и тоненький кусочек хлеба с салом. Дети привыкли к лучшей пище и теперь капризничали и протестовали, к огромному огорчению матери. — Ну как же им объяснить, что завтра, возможно, у них не будет и этого? — Можно попытаться убедить оккупантов не быть излишне скаредными. Хотя бы по отношению к детям, — ответила графине Лаура как раз в тот момент, когда де Бац переступил порог кухни. Он услышал только конец фразы, увидел сидевших за столом малышей и их скудный ужин. — Вы можете сами сказать об этом герцогу, — предложил барон. — Он желает вас видеть. — Зачем? — Вам предстоит сделать выбор. — Какой именно? — Вы все сами узнаете. Могу только сказать, что я уже сделал его за вас, но герцог остался непреклонным… Лаура вошла в зал. Ее внимание сразу же привлек лежащий на столе орден, играющий бликами в свете стоящего рядом канделябра, а совсем не герцог Брауншвейгский, тяжело усевшийся в кресле. — О! — только и смогла восхищенно произнести молодая женщина. Герцог поднялся и подошел к ней. — Красиво, не правда ли? Но именно эту драгоценность у меня собираются отобрать, не предоставив ничего стоящего взамен. Де Бац буквально подпрыгнул на месте: — Не предлагая ничего взамен? А как насчет самого красивого из всех бриллиантов королевы? Ваше высочество говорит не правду! — При заключении любой сделки важно быть самым сильным, — ответил герцог, пожимая могучими плечами. — Я пользуюсь своим положением, а вам придется потерпеть. Поэтому я решил, моя дорогая, что я могу смириться с потерей ордена только в том случае, если… — Если вы согласитесь остаться с его высочеством и отправиться за ним в Брауншвейг, когда он окажет нам честь освободить нашу страну! — нетерпеливо закончил за него барон. — Ах! Лаура изумленно смотрела на стоящих перед ней мужчин. Де Бац был напряжен, как тетива лука, он едва удерживался от того, чтобы не вцепиться в глотку принцу. А тот, массивный, невозмутимый, напоминал огромного кота, готового пустить в ход когти. Лаура неожиданно улыбнулась: — В Брауншвейг? — переспросила она. — Разве мы не едем все вместе в Париж? Разве мы не собираемся освобождать короля? — Нет, — сказал де Бац. — Его высочество полагает это неблагоразумным. — Вероятно, его высочество счел неблагоразумным и опасным атаковать сегодня, И наступление показалось ему таковым после получения вот этой безделушки, я не ошиблась? — Нежный, трепетный голос молодой женщины зазвучал сурово и надменно, когда она продолжила: — Герцог получил то, что ему никогда не принадлежало благодаря бессовестной краже. Но эта безделушка позволила бы поднять армию, снарядить фрегат и вырвать короля Людовика, королеву и их детей из тюрьмы Тампль. Что ж, пусть будет так! Я согласна. Уезжайте, барон, я остаюсь! — Лаура! — Это в порядке вещей и вполне соответствует тому договору, который мы с вами заключили. Я была лишь прикрытием для вашего путешествия. Позвольте мне сыграть более значительную роль! Нагнувшись к столу, молодая женщина взяла орден, подержала его мгновение на ладони и протянула де Бацу. — Возможно, этого не хватит, чтобы спасти нашего доброго короля, друг мой, но если вы не успеете помочь ему, то остаются его бедные дети — дофин и очаровательная принцесса Мария-Терезия… Я так часто ее вспоминаю! Охваченная воспоминаниями, Лаура забыла на мгновение про свою роль и легкий акцент. Но она быстро опомнилась и взяла себя в руки. — Уезжайте, барон, и ни о чем не беспокойтесь. Я сумею о себе позаботиться. В любом случае я не одна, я в доме госпожи де Дампьер. Лаура протянула Жану де Бацу обе руки. Он сжал ее пальцы, не догадываясь, что в эту самую секунду когда он уходит от нее, возрождается к жизни та, другая, Анна-Лаура де Понталек со всеми ее тревогами, страхами и нежеланием жить. Возможно, они никогда больше не увидятся. От этой мысли у молодой женщины защемило сердце, и только теперь Лаура поняла, какое место этот человек неожиданно для нее самой занял в ее жизни. Внезапно выражение лица барона стало еще более мрачным. Он резко отбросил ее руки и прошипел сквозь зубы: — Вы уверены, что это единственная причина, по которой вы хотите здесь остаться? Лаура недоуменно подняла брови, барон ответил ей слегка презрительным пожатием плеч. И потом тихо бросил: — Здесь вам будет легче узнавать новости о тех, кто вам по-прежнему дорог! Не давая Лауре времени ответить, барон поклонился, развернулся на каблуках и вышел, оставив молодую женщину наедине с герцогом. Принц следил за происходящим на его глазах, но некоторые нюансы оказались для него недоступны. Но он ясно понял, что очаровательное белокурое и темноглазое создание вовсе не так сильно привязано к этому надоедливому французскому аристократу, как можно было поначалу предположить. И это очень обрадовало герцога, потому что эта женщина ему очень нравилась. Она станет для него настоящей отдушиной и поможет справиться с огорчениями последнего времени. Герцог подошел к Лауре и предложил ей руку: — Идемте. Мы вместе продолжим ужин, который этот сумасшедший заставил меня прервать. Вы, должно быть, тоже отчаянно проголодались! — Разумеется, ваше высочество! Но куда больше проголодались дети, живущие в этом замке, у которых ваши солдаты вырвали последний кусок хлеба изо рта. Так что именно с ними я и намерена поужинать. Если ваше высочество заботит мое здоровье, пусть он проследит за моим питанием! Пока мы будем здесь, я намерена есть с ними! Она присела в реверансе, потом вернулась на кухню, но отравленная стрела, пущенная де Бацем, сидела в ее сердце. Значит, барон не верит в ее преданность? Ей уготовлена мучительная роль заложницы, которой к тому же придется еще и защищать свою добродетель, и она без колебаний согласилась, полагая, что де Бац считает, что так будет лучше для королевской семьи. Но он усомнился в благородстве ее намерений. Барон решил, что она лишь ищет предлог остаться рядом с Жоссом, ухаживать за ним. В глазах де Баца она оставалась созданием безвольным, покорным, рабой любви, которая унижала ее как человека и грозила ей смертью. Итак, Жан де Бац ничего не понял и уехал с легким сердцем. Он явно радовался тому, что так легко избавился от нее. Лаура устроилась в углу кухни около окна, которое дождь заливал не так сильно, как остальные. Из своего убежища она видела, как Бире-Тиссо запрягал лошадей. Потом из конюшни вышли де Бац и Питу. Они так яростно что-то обсуждали, что со стороны казалось, что они ссорятся. Лаура с грустью улыбнулась. Молодой человек явно ничего не понимал в происходящем и; очевидно, никак не соглашался оставить ее у пруссаков. Питу бурно запротестовал, но де Бац взял его за руку и почти силой усадил в карету. Бире-Тиссо уселся на козлы и подобрал вожжи. Дверца хлопнула. Упряжка двинулась вперед, с грохотом миновала подъемный, мост и исчезла в ночи. Лаура почувствовала себя — уже в который раз — страшно одинокой. — Вы не уехали с вашими друзьями, Лаура? — негромко окликнула ее госпожа де Дампьер. — Герцог Брауншвейгский потребовал, чтобы я осталась. Я стала в некотором роде заложницей… — Что за времена!.. Идемте, вы должны хоть что-нибудь съесть. Я не успела сказать вам радостную новость — нам вернули часть провизии. Старая служанка и в самом деле готовила омлет с колбасой, наполнявший воздух дивным ароматом. Но Лаура отказалась: — Благодарю вас, но я пойду лягу. — Как вам будет угодно. Тогда, может быть, вы отнесете чашку бульона дворянину, который лежит в комнате по соседству с вашей? Лаура бросила взгляд на небольшой поднос, который собирала госпожа де Дампьер, и спросила голосом, лишенным эмоций: — Как его здоровье? — Сегодня он чувствует себя лучше. Рана оказалась менее опасной, чем предполагали. Вероятно, он скоро сможет встать. — Тогда… Признаюсь, я предпочла бы с ним не видеться. Однажды мы уже встречались, и я не хотела бы повторить эти встречи. — Так вы знакомы? — Да, немного… А теперь я пойду, простите меня. И Лаура торопливо вышла из кухни. Но она все же услышала ворчание служанки, которой теперь самой предстояло карабкаться наверх: — Отказаться помочь раненому! Никакой совести у этих иностранок! Кривляки! Лаура бросилась к лестнице, бегом поднялась по ступеням, не желая слышать выговора старухи, пробежала по коридору в свою крохотную комнату и захлопнула за собой дверь. В спальне царил жуткий холод, зажженная свеча осветила дорожный мешок, лежащий на виду на узкой застеленной кровати. Молодая женщина открыла его, чтобы достать тонкую шаль, одну из тех, что когда-то привозили корабли Индийской компании — подарок Мари Гран-мезон, — завернулась в нее, сняла туфли. Прежде чем лечь, она увидела, что в замочной скважине торчит ключ, и предусмотрительно заперла дверь. Лаура накинула на себя еще и накидку, задула свечу и забылась тяжелым сном. В эту ночь никто не нарушил ее покой. Сражение с рассветом не возобновилось. Казалось, что пушки умолкли надолго. Но спокойствия обитателям Анса это не принесло. Прусские солдаты занялись грабежом деревни, добираясь до самых отдаленных ферм, завершая то, что им не удалось сделать накануне. Они вели себя с такой жестокостью, что Розали де Дампьер бросилась за помощью к герцогу Брауншвейгскому: — Монсеньор, вы не можете обречь весь край на голод и нищету. — Я не собираюсь этого делать, сударыня, но наши обозы с продовольствием, которым приходится следовать в объезд Аргонны, задерживаются. Скажите вашему Дюмурье, пусть пропустит их, и тогда ваше добро никто не тронет. А пока французы будут есть только тогда, когда насытятся мои солдаты! Вмешательство Лауры на этот раз не принесло желаемого успеха. Герцог ясно дал ей понять, что у него нет для нее времени. Она была в его власти, — его высочество не осмелился, правда, сказать «в его распоряжении» — и этого ему было достаточно. До Брауншвейга путь неблизкий, они еще успеют как следует познакомиться. Но это не означало, что герцог не приказал за ней следить, так же как и за графиней Дампьер, с которой Лаура проводила все дни. Ночью она запиралась у себя в комнате. И если какое-то время молодая женщина опасалась того, что ее станут демонстрировать всюду как трофей, то вскоре она совершенно успокоилась на этот счет. Ее положение напоминало скорее положение пленницы, но никак не фаворитки. Военные явно отказались распутывать затянувшийся узел, зато парламентеры погрязли в бесконечных переговорах под весьма туманным предлогом обмена военнопленными. Полковника фон Манштейна отправили в замок Дампьер-сюр-Ов, где расположился Дюмурье. И с этого момента речь шла уже только о приемлемом для обеих сторон договоре. Но короля Фридриха Вильгельма и герцога Брауншвейгского, которые требовали присутствия на переговорах посланника короля Франции, ожидало горькое разочарование. Двадцать первого сентября, на следующий день после пушечной канонады под Вальми, Конвент — так теперь по-новому называлось Национальное собрание — упразднил королевскую власть и провозгласил республику. Так что отныне только с ее представителями и следовало вести переговоры. В замке Анс атмосфера накалилась до предела. Провозглашение республики привело в отчаяние Розали де Дампьер, а король Фридрих Вильгельм и герцог Брауншвейгский были вне себя от ярости. Под прикрытием переговоров Дюмурье ухитрился совершить маневр и так расположить свои войска, что у его противников оставалось только два пути — продолжать двигаться на Париж, подвергая риску своих голодных солдат, или вернуться назад к Вердену и Лонгви при условии, что их выпустят с миром. Дюмурье, мечтавший освободить Бельгию от австрийцев, предпочитал заключить мир с Пруссией, к тому же его связывали с герцогом Брауншвейгским узы масонского братства. Лаура томилась своим вынужденным и, на ее взгляд, бессмысленным бездельем. Погода не становилась лучше, Лаура большую часть времени проводила на кухне. Но даже если бы выглянуло солнце, ей бы все равно не удалось покинуть своего убежища — ей было запрещено покидать замок, и двое часовых сменяли друг друга, охраняя ее. Ночи стали беспокойными. Жоссу стало лучше, но он по-прежнему не покидал своего убежища. К несчастью, разделявшая их комнаты стена оказалась настолько тонкой, что Лаура слышала все звуки и даже иногда его голос, когда ему делали перевязку, перестилали постель или приносили еду. И эта вынужденная близость была для нее мучительной. Лаура понимала, что рано или поздно эта игра в прятки закончится и ей придется встретиться с мужем лицом к лицу. Возможно, это случится в тот день, когда прусские войска повернут обратно в Германию. Что тогда будет? Образ, созданный де Бацем, за который она отчаянно цеплялась, разлетится в одно мгновение. А тут еще этот проклятый Вестерман, рассказавший, что она принадлежала к избранному кругу друзей королевы. Рано или поздно, но герцог Брауншвейгский потребует, чтобы Лаура рассказала ему правду, и тогда маркиз де Понталек узнает, что он отнюдь не вдовец. Ей оставалось только одно — попытаться исчезнуть. Но куда ей бежать? К де Бацу? Она его разочаровала, и барон едва ли будет рад ее возвращению. Это можно было предсказать заранее, ведь он там спокойно оставил ее здесь — фактически бросив на произвол судьбы, Эта мысль особенно мучила Лауру. Она вынуждена была признаться самой себе, что по ночам, лежа без сна, постоянно думала о Жане де Баце; хотела снова его увидеть, вновь играть ту роль, которую он для нее выбрал; сражаться бок о бок с ним ради того дела, которому посвятил себя де Бац. Так прошла неделя. Люди в замке и в деревне голодали. Страданий добавляли и доселе невиданные здесь в начале осени холода. Чтобы согреться, прусские солдаты рубили деревья в парке. Те, кого не подкосила дизентерия, прочесывали окрестности в поисках припрятанного в амбарах зерна, искали еще не выкопанную картошку и ловили скот, который от них пытались спрятать. Прусская армия, образец военной машины во времена Фридриха Великого, превратилась в орду дикарей. Еще недавно безупречные офицеры и солдаты выглядели ужасно и теперь мало отличались друг от друга. Слой грязи покрывал мундиры, и без того перепачканные сажей. Грязь сделала гетры каменными. Высокие головные уборы потеряли форму и с печальным видом свисали на одну сторону, напоминая ночной колпак. От дождя пострадало даже оружие — пушки и ружья покрывались ржавчиной. А герцог Брауншвейгский все вел бесконечные переговоры. Он написал еще один манифест, не такой угрожающий, как первый, но тем не менее требующий, чтобы король Франции был восстановлен в своих правах. На это Дюмурье ответил принцу, что если он не воспользуется пока еще свободной дорогой для отступления, то французы вынуждены будут направить свои пушки на Анс и разнесут в клочья деревню и замок, не щадя никого. Тогда Лаура попросила аудиенции у герцога… Он принял ее в большом зале, но на этот раз молодая женщина с трудом узнала парадную комнату. Солдаты выносили мебель и картины. Что же касается портрета Людовика XIV, то он уже исчез. Лаура с возмущением посмотрела на пустое место на стене. — Вы не только обрекли на голод графиню и ее детей, вы рубите деревья в ее парке и к тому же крадете принадлежащие ей вещи? О монсеньор, что же вы за человек! Как и его солдаты, герцог зарос щетиной, его одежда имела удручающий вид, и он зло смотрел на свежее, только что отглаженное голубое платье Лауры. Дело в том, что владелица замка и ее гостья считали делом чести сохранять свой привычный облик, поддерживать себя в порядке, им это удавалось благодаря небольшому запасу мыла, который графине удалось приберечь. — Из-за вас я позволил вашему другу увезти самую значительную драгоценность в мире. Так что я имею право взять хотя бы портрет, потому что именно этот предмет украшает шляпу короля. Что вам угодно? У меня нет времени беседовать с вами… — Вы даже не представляете, насколько меня этим обрадовали. И я не устаю задавать себе вопрос — зачем вообще я вам нужна? Позвольте мне уехать, тем более что своим присутствием я вызываю у вас плохие воспоминания. Но я пришла просить снисхождения к госпоже де Дампьер и ее детям. У нее ничего не осталось. Вы забираете у нее все, даже мебель. Что станет с этой семьей в пустом замке посреди опустошенных земель? — Я успокою вас. Должен сказать вам, что графиня с детьми поедет с нами, а вы составите ей компанию. — Графиня поедет с вами? Но когда? — Сегодня ночью. Мы отправимся в путь немедленно, как только стемнеет. А теперь соблаговолите оставить меня в покое. Я еще должен отдать распоряжения… — Это невозможно! Я не хочу ехать в Германию! Мне нечего там делать! — Напротив, там вам будет, чем заняться! Вам придется как следует постараться и убедить меня, что я не прогадал, совершая эту сделку с бароном. Вы должны будете мне понравиться! Но не волнуйтесь, вы и так уже нравитесь мне, и мне все труднее сохранять спокойствие, — добавил герцог куда более мягким тоном. — Обещаю вам, что вы забудете все те ужасы, что вам пришлось пережить! Идите, готовьтесь к отъезду! Я мечтаю поскорее выбраться из этой ужасной страны, моя дорогая Лаура! Ей показалось, что герцог сейчас обнимет ее, и уже собралась оттолкнуть его, но он вдруг сам резко отпрянул от нее, глядя поверх ее плеча на отворившуюся дверь. — Маркиз! Наконец-то вы на ногах! Я очень рад! Лаура повернулась. Опираясь одной рукой на трость, а другой на руку служанки, перед ней стоял Жосс. Побледневший, похудевший, с темными кругами под глазами, он не потерял своего великолепия. И все-таки вызывающая улыбка, столь хорошо ей знакомая, исчезла с его лица при виде жены. Лаура поняла, что теперь неожиданность играет на руку ей. Восклицание герцога подготовило ее к тому, что она должна была увидеть. А вот Жосс совсем не ожидал увидеть перед собой копию своей почившей в бозе супруги. Пока он, приоткрыв от изумления рот, не веря своим глазам, рассматривал ее, Лаура обратилась к герцогу: — Мы поговорим об этом позже, монсеньор, — ее британский акцент стал заметнее. И словно вошедший в комнату был ей совершенно незнаком, Лаура прошла мимо него, лишь слегка наклонив голову. Но маркиз выпустил трость и схватил ее за руку: — Ради всего святого, сударыня, скажите мне, кто вы? — Да, действительно, — вмешался герцог Брауншвейгский. — Вы незнакомы с мисс Адамс. Она приехала как раз в тот день, когда вы были ранены. — Мисс… Адамс? — запинаясь, повторил Жосс. — Да. Это наш американский друг, она недавно присоединилась к нам. И я увезу ее в Брауншвейг. Но почему вы так удивлены? У вас такой вид, словно перед вами предстало привидение… Лаура нагнулась, чтобы поднять упавшую трость, а Жосс провел ладонью по лицу. Рука его дрожала. — Простите меня, монсеньор, но так оно и есть! Мисс… Адамс удивительно похожа на одну даму, которую я хорошо знал, и которой больше нет среди нас! Теперь, когда я разглядел лучше ее лицо, я увидел различия. Женщина, о которой я говорю, была не так красива. И к тому же она была настолько неумна, что никак не могла заинтересовать ваше высочество, а тем более стать вашим другом. Лаура подняла брови, не собираясь опровергать унизительную характеристику, данную ей мужем. Она лишь спросила совершенно не свойственным ей прежде высокомерным тоном: — Вы скажете мне, ваше высочество, кто этот господин? Мы, американцы, привыкли, что в Европе на нас смотрят как на забавных зверюшек, но я не потерплю, чтобы кто-то говорил обо мне в моем присутствии так, словно меня нет рядом, не будучи даже мне представленным! — Вы тысячу раз правы, приношу вам свои извинения! Это маркиз де Понталек, дворянин из Бретани. Он находится на службе у монсеньора графа Прованского, которого и представляет при моем штабе… Вы сможете лучше познакомиться во время нашего возвращения в Германию. — Очень приятно, — сухо ответила Лаура, когда Жосс сделал попытку поклониться ей. Она повернулась и вышла из зала. Но под ее внешней холодностью бушевала буря. Да, молодая женщина понимала, что днем раньше или днем позже ей все-таки пришлось бы столкнуться лицом к лицу со своим мужем, и все же эта встреча ее потрясла. Она шла по коридору, намереваясь присоединиться к графине, и вся дрожала. Не так-то легко забыть годы любви, даже когда знаешь, что объект этой любви не только не отвечал тебе взаимностью, а всей душой желал твоей смерти! Ее чувства были так сильны, что ей пришлось прислониться к стене, чтобы успокоить бешеное биение сердце. В ее душе боролись стыд, страх и отвращение. И жалость к себе самой, отданной в жены тому, кто был так низок душой. Ей надо забыть, забыть о Жоссе как можно быстрее, а для этого необходимо избежать совместной дороги, когда такие встречи могут стать неизбежными. Но как же ей убежать, если ее стерегут днем и ночью? Конвоир привел ее в зал и теперь терпеливо ждал, чтобы проводить в кухню. Казалось, только они двое и были спокойны в этом доме, отданном на разграбление. Солдаты не только тащили мебель, предметы искусства и все, что могли унести, но в приступе ярости от того, что они уходят без победы, крушили штыками и ударами сабель деревянную резьбу, украшавшую стены, срывали и резали гобелены, уничтожая то, что не могли взять с собой. Из коридора Лаура видела графиню де Дампьер. Женщина неподвижно стояла посреди вестибюля, прижимая к себе детей, и в отчаянии смотрела, как заросшие щетиной варвары разоряют ее дом. Как раз в эту минуту они снимали без лишних предосторожностей драгоценный гобелен, которым так восхищался барон де Бац. Не обращая внимания на своего конвоира, Лаура бросилась к графине, потрясенная выражением ее лица. Госпожа де Дампьер даже не плакала. Она посмотрела на Лауру совершенно пустыми глазами: — Что с нами будет? Эти люди все увозят, все крушат. Нам не оставят ничего. Что мы будем есть? В деревне происходит все то же самое. Вы слышите, эти крики и шум? Они грабят и все ломают — бессмысленно и жестоко. Мне и моим детям суждена голодная смерть. — Успокойтесь, моя дорогая! Герцог Брауншвейгский сказал мне, что уезжает сегодня ночью и увозит вас с собой. Впрочем, и меня тоже… — Он нас увозит? Но почему? — Полагаю, герцог понимает, что здесь вам не выжить. Поэтому и берет вас с собой. У вас ведь должны быть родственники? — У меня нет родственников, да я и не хочу уезжать из страны. Возможно, — графиня чуть оживилась, — я могла бы поехать в Лонгви или в Верден… Там у нас есть друзья. Вы можете отправиться с нами. Лаура кивком указала на своего сопровождающего: — Мне не оставляют выбора. Я должна ехать в Брауншвейг, если только мне не удастся утопиться во рву, где вполне достаточно воды! Впрочем, я не уверена, что мне позволят сделать даже это. Госпожа де Дампьер взяла ее за руку и повела к лестнице. — Потерпите немного и поезжайте с нами. У меня еще осталась карета, и я надеюсь, что мне вернут моих лошадей. Мы поедем вместе, а по дороге посмотрим, что можно будет сделать, — прошептала она. Графине явно стало легче, когда появилась возможность строить какие-то планы. — Я приготовлю свой багаж и детские вещи. Осторожно собирайтесь и приходите ко мне на кухню. И прошу вас, не теряйте надежды! Вместе, но по-прежнему в сопровождении конвоира Лауры, женщины поднялись в свои комнаты. Лаура увидела, что дверь в спальню Жосса распахнута настежь, но Жосса в комнате не было. Лаура, торопясь, собрала свои вещи, завязала мешок, завернулась в плотную накидку и бегом спустилась вниз. Уже темнело, но повсюду зажгли свечи, чтобы солдаты могли продолжать опустошать Анс. Свечи потом погаснут сами, если только одна из них не опрокинется и не подожжет старый замок… На кухне Лаура помогла госпоже де Дампьер смолоть пшеницы и сварить подобие каши, в которую добавили оставшиеся кусочки сала. Дети молча сидели рядом и послушно ждали. На их личиках был написан живой интерес к происходящему. Эмильенна, последняя из служанок, покинула замок накануне и больше не возвращалась. Судя по всему, она отправилась в свою Деревню. Но конвоир Лауры не уходил с кухни ни на минуту. Неожиданно дверь, выходящая во двор, распахнулась, в проеме появилась завернутая в плащ фигура. Солдат подал знак конвоиру выйти. Тот было запротестовал, но второй солдат поднес руку к губам, скрытым густыми усами, и снова знаком приказал ему выйти. Конвоир поспешил за своим товарищем. Его не было не больше минуты, и вот он уже появился снова. Теперь, как оказалось, вернулся не прежний конвоир, а его товарищ, тот, который и вызвал первого во двор. Этот солдат повел себя весьма странно. Он нашел среди вещей дорожный мешок Лауры, взял ее плащ, схватил молодую женщину за руку и потащил на улицу, не давая времени опомниться и произнести хоть слово. Ничего не понимающая Лаура, которой поведение солдата внушало серьезные опасения, попыталась воспротивиться, кричать. Но солдат сжал ее руку и прошептал: — Бежим, и как можно быстрее! Это же я, Питу! Лаура едва сдержала крик радости, но не осмелилась ослушаться. Они, крадучись, миновали двор, проскользнули в приоткрытые ворота. По счастью, их никто не остановил и не окликнул. С этой стороны замка, через ров, была дорога в деревню, но она была безлюдна, потому что прусские солдаты сожгли деревянный мост через ров. — Как же мы переберемся через ров? — в страхе прошептала Лаура. — Идемте! Умоляю вас, не останавливайтесь! Питу, пригнувшись, стал медленно продвигаться вдоль края воды. Ночь выдалась темной, и дорогу найти было нелегко. Наконец Питу нашел то, что искал. Два бревна были перекинуты через ров. — Я предусмотрел это, — сказал он. — Вы сможете пройти по ним? — А другого перехода нет? Питу покачал головой. — Что ж, придется идти, хотя боюсь, что моя неловкость может все испортить. Лаура сделала шаг вперед. Бревно дрогнуло под ее ногами. Лаура глубоко вздохнула и попыталась справиться с охватившей ее паникой. Она опустилась на колени, обхватила руками шершавые бревна, рискуя получить занозу, и попыталась ползти на четвереньках, но ей мешали длинное платье и нижние юбки. — Отвернитесь! — негромко сказала она. — Да тут темно, как в аду… И все-таки Питу послушался ее. Лаура сняла юбки, свернула их в узел и вернулась к переходу в одних панталонах и корсаже. Она подвязала узел к спине муслиновым платком. На этот раз ей удалось на четвереньках перебраться на другую сторону. Им повезло, дождь на какое-то время прекратился, хотя было по-прежнему холодно. Лаура дрожала. Питу с точностью, которая делала ему честь, перебросил через ров дорожный мешок и свернутую накидку. А потом сам с легкостью прошел по импровизированному мосту над крепостным рвом и столкнул бревна в воду. Лаура тем временем оделась. — Куда мы идем? — спросила она. — Вокруг замка и в деревне прусские солдаты. — Значит, нам придется остаться здесь, пока они совсем не уйдут, — невозмутимо ответил Питу. — Я познакомился с местным кузнецом Клодом Беро. Он был пруссакам нужен, так что они всего лишь опустошили его дом, но не тронули самого. Мы проберемся задами к его дому. Когда я уходил, он все еще подковывал лошадей… В деревне стоял неумолчный шум, обычный при отходе армии. Прежде чем свернуть в проулок между домами, Лаура в последний раз оглянулась на замок. Зыбкие отсветы огня освещали замок, слышался грохот ломаемой мебели, громкие отрывистые команды. Нетерпение захватчиков было почти осязаемым. Но прежде чем уйти, пруссаки решили заставить страну, подвергшую их унижению, заплатить за все. Где-то в пристройках занялся пожар… — О господи! — простонала Лаура. — Они подожгли замок! Я надеялась, что они не осмелятся! — Нет, они не станут его поджигать, — возразил Питу. — Если Анс превратится в пылающий факел, французы заставят пруссаков дорого заплатить за это. Они отрежут им путь к отступлению, которое по договоренности должно пройти гладко. Прусским войскам просто позволят вернуться к себе. А теперь давайте помолчим! Они поднялись к верхней части деревни, перелезли через изгородь сада» примыкающего к кузнице, откуда доносился звон молота о наковальню. Когда-то здесь был и огород, но земля теперь больше напоминала минное поле — такое количество ям было вырыто. Анж Питу увлек Лауру за собой. В небольшой пристройке, где хранились садовые инструменты, он усадил ее на скамью. — Вот так! Мы побудем здесь до тех пор, пока не уйдет последний солдат герцога. Клод за нами придет. — Вы как будто друзья с ним? Как вы познакомились? Расскажите, раз мы вынуждены коротать здесь время. — При весьма трагических обстоятельствах, должен заметить… Я попал в деревню к вечеру. Одет я был как крестьянин, с мешком за плечами. Близилась ночь, но кругом не было ни души. Деревня казалась вымершей, словно жители покинули ее. И тут я услышал женский крик. Кричали в доме кузнеца, но в кузнице никого не оказалось. Тогда я побежал к дому. Там я увидел прусского солдата, насиловавшего женщину. Я бросился на него, мы стали драться. Он был крупнее меня и сильнее, эдакий дикий медведь. И вдруг мой противник крикнул и перестал шевелиться. Когда я спихнул его с себя, то увидел Клода, стоявшего предо мной. Он протянул мне руку, чтобы помочь подняться. В другой руке он все еще держал кувалду, которой только что убил солдата. Клод стоял как громом пораженный, у него из глаз катились слезы. И только тогда я посмотрел на женщину. Она лежала на земле, ее глаза были широко распахнуты, рот открыт в последнем крике. Я понял, что она мертва. Чтобы заставить ее замолчать, насильник задушил ее. Так мы и стояли с Клодом, не шевелясь, потом кузнец снова протянул мне руку. Это был жест дружбы. Клод оставил меня в своем доме, а труп солдата мы бросили в реку. Но я предусмотрительно припрятал его форму. — И его никто не стал искать? — Им сейчас не до этого. Многие солдаты дезертируют, голод гонит их прочь, они рыскают по окрестностям, словно волки. Они почти утратили человеческий облик — грязные, заросшие, они сейчас все на одно лицо. Форма этого мерзавца мне очень пригодилась. Она спасла меня, когда я наблюдал за тем, что происходит в замке. Сначала я совсем отчаялся. К вам невозможно было подобраться. Я все думал, как бы мне вытащить вас из этой ловушки. — Расскажите мне лучше, почему вы вернулись. Где господин барон? — В Париже, я полагаю! Как только мы выехали из замка, он вдруг страшно заторопился, словно чувствовал, что может понадобиться в столице. Я думаю, что новость о свержении монархии застигла его в дороге. — Вы думаете? Но где же вы расстались? — В Пон-де-Сом-Вель. — Это он вас сюда послал? — Признаюсь, н-нет, но он не стал возражать против моего возвращения в Анс. Он только сказал, что я понапрасну потеряю время… Что вы слишком довольны тем, как обернулось дело с орденом Золотого руна. У вас появился предлог остаться рядом с вашим мужем. — Значит, барон в самом деле так думает? — Боюсь, что да. Он говорит… что вы принадлежите к числу тех женщин, кто упивается своим несчастьем, что он в вас ошибся и что никто не может вам помочь. — Так вот как он обо мне думает! — прошептала Лаура. Ей показалось, что тяжелый камень лег ей на сердце. — Де Бац решил, что я согласилась на сделку с герцогом только ради того, чтобы остаться с Жоссом? Но я об этом даже не думала! Мне только хотелось, чтобы после жестокого разочарования, которое постигло барона, он смог увезти хотя бы то, за чем приехал. А он ничего не понял! Что он, однако, за человек такой?! — Воплощение храбрости, чести и щедрости! Но от тех, кто его окружает, он ожидает полного самоотречения от того, что не служит тому делу, которому он отдает всего себя. — Но барон еще не встречался с такой женщиной, как я. Я хотела умереть, он меня отговорил, пообещав мне возможность принести своей смертью пользу. — Это все так, но вы снова увидели вашего мужа, причем при трагических обстоятельствах. Он был ранен, ему грозила смерть, и все изменилось… — Ничего не изменилось, как раз напротив. Только сегодня я снова увидела его. Жосс де Понталек встал с постели, к нему возвращаются силы, он по-прежнему уверен в себе. Но у меня было только одно желание — убежать от него как можно дальше и уж, конечно, не ехать в Брауншвейг, куда отправляется и он. Мадам де Дампьер взялась помочь мне, но тут появились вы, словно ангел-хранитель! Питу засмеялся: — Ангел довольно грязный! Но я счастлив, что успел вовремя! Я не сомневался, что барон ошибается на ваш счет, но должен был сам во всем убедиться. Я счастлив, что в вас не ошибся! Теперь все будет хорошо! Возможно, Питу несколько опережал события, утверждая это. Им предстояло надолго запастись терпением. Почти всю ночь через деревню шли прусские войска, направляясь к дороге на Гранпре — единственному проходу через горный массив Аргонны, который им предстояло преодолеть. Это был бесконечный и мрачный кортеж. Чтобы погрузить больных, со всей округи собрали повозки, телеги, шарабаны и даже ручные тележки. Пытаясь облегчить участь тех, кто был болен, но еще мог идти, герцог Брауншвейгский позволил солдатам бросить тяжелые ружья, пообещав, что потом им дадут новые. К счастью, ночь выдалась сухая и светлая. Несколько долгих часов Лаура и Питу в своем хлипком укрытии слышали скрип колес, ругательства, стоны, топот сапог. Но ни разу тишину не нарушила ни одна из походных песен, которые так облегчают солдату длинную дорогу. Мимо них шла армия призраков… Эхо еще долго доносило до них шум уходящей армии. Только на рассвете на пороге появилась массивная фигура кузнеца. — Выходите! — сказал он. — Все ушли. Питу и Лаура прошли за Клодом в дом, где в камине горел яркий огонь. Молодая женщина подошла к нему с видимым удовольствием и протянула руки. Клод Беро внимательно посмотрел на нее. — Так это вас они захватили? — спросил он. — Они вас изнасиловали? Лаура отрицательно покачала головой, с глубокой жалостью глядя на кузнеца. Этот человек тоже напоминал привидение — щеки ввалились, глаза покраснели от слез и от пламени горна. Она спросила: — Почему вы меня об этом спрашиваете? — Потому что вы красивы… И на ваших руках кровь. Вам пришлось защищаться… Глубокие царапины на руках Лауры и в самом деле кровоточили. — Я поранилась, когда перебиралась по бревнам через ров. Но я хочу поблагодарить вас за то, что вы помогли моему другу Питу. И ему, и вам я обязана свободой. Меня собирались увезти в Германию, и вот там мне определенно пришлось бы пережить то, о чем вы говорили. — Вас хранили для принца? Тогда я доволен. Сейчас займусь вашими руками, а потом вы поедите. Не отводя взгляда от молодой женщины, кузнец нашел маленькие ножницы, иголку и чистую мягкую тряпку. С неожиданной ловкостью он вынул мелкие занозы, промыл раны и перевязал их. Питу стоял молча и не шевелился, понимая, какое удовольствие доставляет его новому другу эта забота о молодой красивой женщине. Питу уже успел узнать, что кузнец обожал свою погибшую жену. Закончив перевязку, Клод пробормотал: — Ну вот, так-то лучше! Никто не смеет причинить вам боль. Вы красивая и к тому же блондинка, как и моя жена! А теперь к столу! Словно по мановению волшебной палочки на чисто выскобленном еще покойной хозяйкой столе появился домашний хлеб и соленый сыр. Заметив удивление, Лауры, Питу улыбнулся: — Когда Клод узнал, что прусские войска на подходе, он сумел кое-что припрятать. — Это только ради жены, — объяснил кузнец совсем по-детски. — Я не хотел, чтобы она голодала… А вокруг понемногу оживала деревня. Ее жители выбирались из своих укрытий, а лучи солнца, впервые пробившиеся сквозь тучи после канонады под Вальми, озарили картину разорения. Пустой замок смотрел на мир распахнутыми окнами, многие из которых были разбиты. Там не было ни души, только у крепостных рвов валялись трупы солдат, умерших от болезни. Было видно, что некоторых из них просто добили перед уходом. Война удалялась от Анса, но ее кошмар еще длился. Не кончился кошмар и для Лауры. Теперь им с Питу предстояло добраться до Пон-де-Сом-Веля. Может быть, там им повезет и они найдут экипаж, на котором смогут вернуться в Париж. Но до Пон-де-Сом-Веля шесть лье пути по разбитым дорогам, и они в любую минуту могли попасть в руки заблудившихся солдат, мародеров или настоящих грабителей. Для этого путешествия Питу вновь облачился в свой костюм солдата Национальной гвардии, а Лаура сменила свой элегантный шелковый наряд на простую юбку, кофту, чепец и накидку, принадлежавшие покойной госпоже Беро. Клод охотно отдал ей эти вещи и, увы, не сдержал рыданий, когда увидел Лауру в одежде своей несчастной жены. — Можно подумать, моя бедная женушка ожила, — проговорил он глухим, дрогнувшим голосом. Возможно, поэтому кузнец взялся проводить путешественников до самого Пон-де-Сом-Веля. — Меня здесь все знают, — заявил он. — И о моей силе тоже наслышаны, так что со мной вы вернее доберетесь до места. Эта мера предосторожности оказалась совсем не лишней. Дважды по дороге они встречали подозрительного вида мужчин, двигавшихся по следам уходящей армии, чтобы обчистить трупы или прикончить больных. Но грабители на стали пробовать свои силы на солдате Национальной гвардии и крестьянке. Тем более что крупная фигура Клода с колуном на плече отбивала охоту с ними связываться. Через пять часов, учитывая, что они несколько раз останавливались, чтобы дать Лауре возможность отдохнуть, они дошли до Пон-де-Сом-Веля. И обнаружили там отряд драгун полковника Баланса, посланный проверить, свободна ли дорога на Шалон. Драгуны расположились лагерем во дворе почтовой станции. У входа на дереве раскачивался повешенный — мужчина, одетый в лохмотья, в которых еще можно было распознать военную форму. У него под ногами валялся перевернутый барабан. Лаура отвернулась, к горлу подступила тошнота. — Теперь вы вешаете своих? — поинтересовался Питу у старого драгуна, курившего у костра трубку. Тот гневно посмотрел на Питу, вынул трубку изо рта, сплюнул и объяснил: — И этого ты называешь нашим? Да ты, парень, смеешься, что ли? Этого субъекта звали Шарла, он делал парики. Шарла прибыл к нам с отрядом добровольцев и приволок за собой вот этот барабан. Эта сволочь, никогда не нюхавшая пороху, начала хвастаться своими парижскими подвигами. Он сказал, что это именно он перерезал горло несчастной гражданке Ламбаль, насадил ее голову на пику и еще завил волосы на отрубленной голове. Мы солдаты, а не мясники и не убийцы. Такого дерьма нам не надо! Вот мы с ним сами и разобрались! Остальные решили идти своей дорогой… Лаура закрыла лицо руками, скрывая хлынувшие слезы. Она так ясно видела эту ужасную сцену перед тюрьмой Форс. Старый солдат добродушно улыбнулся: — Нечего плакать, гражданка! Мерзавец получил по заслугам! Такие только позорят революцию! Лаура тряхнула головой и вытерла слезы. — Я плачу не о нем! Вы хорошие, справедливые люди! В Пон-де-Сом-Веле Клод Беро согласился разделить скромную трапезу с Лаурой и Питу, после чего сразу же отправился обратно в Анс, намереваясь добраться туда до наступления темноты. — Всего хорошего вам обоим! — крикнул он на прощание. — Возможно, еще увидимся! — Почему бы и нет? — ответил ему Питу. — Ведь мы теперь друзья! Лаура просто обняла кузнеца, не говоря ни слова. Клоду это доставило огромное удовольствие, и легким шагом он направился к дороге, которая приведет его к опустевшему дому. Лаура с грустью смотрела ему вслед. Питу и Лаура переночевали на почтовой станции. Утром начальник станции предоставил им карету и пару лошадей, чтобы добраться до Шалона, где уже работала почтовая станция. В Шалоне веселились. Накануне вечером грохот орудийных залпов и перезвон колоколов оповестили горожан о провозглашении республики, и теперь они праздновали это событие с таким энтузиазмом, что у Питу сжалось сердце. Импровизированную статую Свободы, водруженную на телегу, окружили девушки в белой одежде, подпоясанные трехцветными поясами. Их головы украшали венки из дубовых веток и роз. Процессия дошла до огромного военного лагеря. Слышались речи, потом зазвучали патриотические песни. — Боже мой, — прошептал журналист. — Если такое происходит всюду, то наша задача куда сложнее, чем представляет себе барон. — А как вы думаете, друг мой, эта задача сложная или невыполнимая? — Де Бац не любит слово «невыполнимый», оно ему никогда не придется по вкусу. Да и мне тоже… — Тогда, — взволнованно заметила молодая женщина, — почему вы хотите, чтобы смирилась я? Я тоже хочу действовать. Ваш барон обязан меня принять и принести свои извинения, если это слово ему знакомо, — закончила Лаура с достоинством. Часть III БАШНЯ ТАМПЛЯ Глава 9 ПАУК ИЗ МЕНДРИЗИО В то время как Лаура и Питу пытались добраться до Парижа, в сотне лье от французской столицы в маленьком швейцарском городке в кантоне Тичино на лоджии, украшенной кадками с олеандрами, сидел мужчина и что-то писал. Утро было солнечное, яркое, наполненное пением птиц и ароматами цветов. Но неожиданно мощное драматическое сопрано заглушило звучные трели. На первые строки арии Дидоны эхом откликнулись близкие горы. Ах, как меня вы вдохновили, Когда предстали предо мной… Мужчина в раздражении отбросил перо и крикнул: — Ради всего святого, Антуанетта, не могли бы вы исполнить что-нибудь другое? Голос смолк. Послышались быстрые шаги, и спустя несколько секунд в дверях появилась импозантная женщина лет тридцати пяти, со светлыми волосами, пухлая, маленького роста, но с горделивой осанкой и высоко поднятой головой. Всем своим видом она напоминала оскорбленную королеву, когда запела на другой мотив: Это ты, жестокий, жаждешь моей смерти. Взгляни же на меня! Смотри на дело рук твоих! Граф д'Антрэг снова отложил перо и удрученно посмотрел на свою супругу. Внешне женщина напоминала крупную розовую гортензию, увешанную позвякивающими украшениями. — Дорогая моя, сколько оперных арий вы исполнили за то время, пока успешно выступали на театральных подмостках? — Если бы я знала! Тридцать… Пятьдесят… Какое это может иметь значение? — Для меня — огромное, потому что я никак не могу понять, что заставляет вас всякий раз выбирать арию Дидоны. — Воспоминания, друг мой, воспоминания! Вам и вправду этого не понять. Вас не было в Фонтенбло в тот вечер 6 октября 1783 года, когда я впервые пела эту арию перед их величествами. Какой вечер! Какой триумф! А затем премьера в Опере! Дидона изменила мою жизнь, мой дорогой Александр. — К несчастью, она изменила и жизнь королевы, которую я всем сердцем ненавижу! Австриячка ее наверняка распевала для своего ненаглядного Ферзена! И граф принялся напевать, подражая голосу королевы и усиливая ее немецкий акцент… А та, что еще три года назад была знаменитой певицей Сен-Юберти, с жалостью посмотрела на своего мужа: — Вам должно быть стыдно, граф! Королева сейчас в тюрьме, а она так любила музыку и театр! — Было бы куда лучше, если бы королева только этим и интересовалась и никогда не вмешивалась в политику! Итак, Антуанетта, пойте все, что вашей душе угодно, но избавьте меня от этой арии. С меня достаточно уже и того, что у вас с ней одинаковые имена. — Вам следовало об этом подумать прежде, чем на мне жениться! А графине д'Антрэг ария Дидоны нравится больше остальных. Особенно в исполнении Сен-Юберти! И, чуть приподняв четырьмя пальцами свое просторное платье из переливающегося атласа, женщина присела в реверансе, как она делала когда-то на сцене под гром оваций, осыпаемая букетами цветов. Потом она раскрыла веер и покинула лоджию с царственным видом, распевая другую музыкальную фразу из той же арии. Скоро звуки ее голоса стали неслышны в глубине огромного дома, и граф смог вернуться к своему письму. Д'Антрэг писал послу Испании в Венеции графу де Лас Казасу. Посол был его любимым адресатом и к тому же источником солидных доходов. Наделенный не только способностью писать легко и ядовито, но и отличным воображением, граф Луи-Александр д'Антрэг, уехавший из Франции в 1790 году, нашел отличный способ выживания — причем весьма обеспеченного, — ведя переписку с заинтересованными людьми, имеющими возможность заплатить за информацию. Сначала граф шпионил в пользу Испании, потом и на другие страны — Англию и Россию. Граф Александр родился в Монпелье в 1753 году и жизнь его складывалась достаточно странным образом. Виной тому стал его противоречивый характер. Он принадлежал к старинному роду, владел замком Ла-Бастид в трех лье к северу от Обена. В двенадцать лет Александр потерял отца-офицера, и его воспитанием занимался дядя, аббат Майдье, епископ Труа. Благодаря ему Александр получил отличное классическое воспитание, и дяде удалось привить ему интерес к Римской республике, неотделимой от аристократического Сената. С этого времени для юноши понятия «республика» и «всевластие аристократии» превратились в синонимы. Такая модель власти стала мечтой всей его жизни. Что же касается королевской власти, которую он якобы защищал в то же самое время, то граф воспринимал ее исключительно с позиции эпохи Меровингов, когда феодалы выбирали короля и свергали его, следуя собственным интересам. Но такие взгляды не помешали графу д'Антрэгу восхищаться и Версалем, и после шести лет, проведенных в армии, он ушел в отставку, испросив разрешения быть представленным ко двору. Как и полагалось, его дворянские титулы были направлены на рассмотрение Шерену, блюстителю и знатоку генеалогии, и тот в просьбе отказал. Титулы графа оказались не настолько старинными, чтобы ездить в каретах короля и находиться в его ближайшем окружении. Раздосадованный граф — он сохранил на всю жизнь зависть к придворной аристократии — отправился путешествовать. Он побывал в Ферне у Вольтера, в чьих взглядах ничего не понял, завязал бурную дружбу с Руссо. Затем д'Антрэг отправился вместе со своим дядей со стороны матери господином де Сен-Пристом в Константинополь, куда тот был назначен послом, побывал в Египте, а на обратном пути заглянул в Вену и Польшу. Граф написал рассказы о своих путешествиях, и парижское общество оценило их изящество и стиль. В столице он присоединился к окружению графа д'Артуа, завязал дружеские отношения с графиней Полиньяк, Водреем, Сераном и другими завсегдатаями Трианона. Благодаря новым Связям ему удалось приблизиться и к королеве Марии-Антуанетте, на которую граф возлагал большие надежды. В самом деле, граф д'Антрэг знал, что он хорош собой, достаточно соблазнителен, а так как он был настоящим фатом, то считал себя неотразимым. Но все получилось совсем не так, как представлял себе граф. Он очень быстро разонравился Марии-Антуанетте — была в графе неуемная жажда жизни, неприятие любого насилия, политического или религиозного, и определенная распущенность, которая шокировала королеву. Она не только холодно приняла его, но и отказалась впредь с ним встречаться. Граф так и не смог ей этого простить, и с тех пор в его душе поселилась нежно лелеемая ненависть к Марии-Антуанетте, ненависть внимательная, терпеливая, неизменная. Именно такую ненависть очень часто вызывала к себе королева. А ненависть графа была настолько похожа на ненависть маркиза де Понталека, что эти двое должны были обязательно встретиться. Граф считал короля животным, королеву — шлюхой. Он отрицал королевскую власть именно потому, что эти двое восседали на троне, хотя эта власть давала ему возможность владеть землями и недвижимостью. Слывя в Париже философом и острословом, чьими эпиграммами и памфлетами восхищались, граф становился истинным феодалом на своих землях. Он часто навещал свою мать, которую беспокоили странные умонастроения сына. Но больше всего ее тревожила открытая связь Александра с певицей Антуанеттой Сен-Юберти, примой парижской Оперы. Графа д'Антрэга избрали депутатом в Генеральные штаты, и он принял революцию с радостью и вожделением человека, намеревающегося отхватить и себе подобающую долю благ. Но граф слишком поспешил обнаружить свое истинное лицо. Противоречия его взглядов стали явными. Несмотря на весь его «открытый либерализм» и его «просвещенные взгляды», в ночь на 4 августа граф проголосовал против отмены привилегий и продемонстрировал открытую неприязнь к Лафайету. Он выпустил книгу «Мемуары о Генеральных штатах», которая пользовалась большим успехом. Она была написана таким образом, что любой человек, вне зависимости от своих взглядов, мог найти в ней то, что его устраивало. Гордый таким успехом, граф предложил свое перо на службу королю — предполагая получить за это вознаграждение. Но его величество, по совету барона де Бретейля, не доверяющего графу, отклонил это предложение. Д'Антрэга это ничуть не смутило, он предложил свои услуги брату короля и довольно быстро стал его приближенным. Именно поэтому в 1790 году он оказался скомпрометирован в деле Фавра. Это был проект, согласно которому следовало похитить короля, а на его место посадить графа Прованского. Понимая, что веревка, на которой повесили Фавра, не так далека от его собственной шеи, граф попросил у Национального собрания отпуск и выехал из Франции. Предлогом послужила необходимость лечения печени у знаменитого доктора Тиссо в Лозанне. Там граф провел какое-то время и опубликовал памфлет против Национального собрания, но его кошелек от этого толще не стал. Если же придерживаться истины, то надо признать, что этот кошелек был удручающе пуст. Граф, разумеется, больше не получал денег со своих земель, лишенный привилегий, как и все остальные аристократы, доходы от литературных трудов давно уже были проедены. Д'Антрэгу требовалось найти решение проблемы, и он нашел достаточно оригинальное. Граф решил жениться на певице Сен-Юберти, которой гонорары и турне по Франции и в других странах приносили немалый доход. Д'Антрэг написал Антуанетте и попросил ее приехать. Певица появилась в Лозанне в мае 1790 года, дала несколько концертов и наконец согласилась — с внутренним торжеством — стать графиней д'Антрэг. Для оперной певицы это был небывалый путь наверх, : несмотря на революцию, но мать графа чуть не умерла от огорчения в своем замке, узнав эту шокирующую новость. Д'Антрэг намеревался не только остаться в Швейцарии, но и приблизиться ко двору в Турине, где в самом начале эмиграции граф д'Артуа нашел убежище у своего тестя короля Сардинии. Для д'Антрэга именно граф д'Артуа, самый младший брат Людовика XVI, сумасбродный и экстравагантный принц, представлялся идеалом монарха. Он мог стать марионеткой в руках аристократов, которым принадлежала бы вся полнота власти. Д'Антрэг отправился в Мендризио к своему другу графу Туркони, который предоставил в его распоряжение замок Сан-Пьетро. Именно там 29 декабря 1790 года граф Александр д'Антрэг женился на Антуанетте Сен-Юберти. И в этом же замке ему пришла в голову блестящая мысль предложить свои услуги Испании, стать ее шпионом и сообщать все сведения, касающиеся Франции. Это могло бы показаться парадоксом, учитывая расстояние, разделяющее его теперешнее место жительства и родную страну графа, где тот к тому же опасался появляться. Граф много путешествовал, бывая в Мендризио, Турине, Милане и Венеции. Он общался с эмигрантами и вполне оправдывал те щедрые суммы, что ему выплачивал де Лас Казас. Но вот сведений из Франции ему явно не хватало, несмотря на обилие газет, потому что графу хотелось бывать в самом сердце событий, знать, что происходит в Национальном собрании, у министров, во дворце Тюильри, поскольку в то время там находился король. И тогда д'Антрэг решил создать собственную шпионскую сеть. Во Франции у него остались друзья, считавшие его великим политиком, которых он легко убедил в необходимости сотрудничать с ним. Это были шевалье де Поммель, отставной военный, служивший секретарем у двух депутатов Национального собрания; Пьер-Жак Лемэтр, из семьи руанских негоциантов, разбогатевших на работорговле, который совал свой нос всюду, за что уже поплатился несколькими днями пребывания в тюрьме. Именно Лемэтру удалось подкупить секретаря министра финансов и писать против его хозяина ядовитые памфлеты. И, наконец, агентом д'Антрэга стал Дюверн де Прайль. Он участвовал в американской войне за независимость и обладал связями в политических кругах. Эти трое когда-то принадлежали, как и сам д'Антрэг, как виконт де Мирабо (брат знаменитого трибуна), как шевалье де Жарже, как аббат Бротье, как многие другие и как сам барон де Бац, к Французскому салону. Этот клуб был основан в 1788 году. С 1790 года он объединял самых яростных роялистов всех мастей, враждебно настроенных против любых реформ. Членами клуба были и сторонники Людовика XVI, и приверженцы принцев — герцога Орлеанского, графа Прованского и графа д'Артуа, что не могло не приводить к частым словесным перепалкам. Эти трое и стали осведомителями д'Антрэга. Они составляли свои сообщения в виде ничем не примечательных деловых писем. Основная информация писалась между строк так называемыми симпатическими чернилами на основе лимонного сока и проступала при нагревании. Корреспонденция шла из Труа, и иногда к ней присоединялись донесения еще одного агента Никола Сурда, бывшего лейтенанта полиции из Труа, который с самого начала принял революцию. Благодаря ему д'Антрэг знал абсолютно обо всем, что происходило в Шампани. О событиях в Провансе его информировал некий Сотейра, депутат Национального собрания, чьи революционные убеждения никогда не вызывали подозрения, поэтому он стал очень ценным агентом. Но вернемся к тому письму, что д'Антрэг писал солнечным осенним утром своему другу де Лас Казасу. Граф просил его проявить терпение, потому что после 10 августа почта работала очень плохо. Страх иссушил все перья, и у Графа не оказалось необходимой информации. Этим и объяснялось его плохое настроение и беспокойство за свою сеть, которая становилась все обширнее. После начала войны между Францией, с одной стороны, и Пруссией и Австрией, с другой, любые письма, уходящие за границу, сразу вызывали подозрение. Деловую переписку могли назвать шпионажем в пользу врага, а это обеспечивало прямую дорогу на эшафот. Но к тревоге и раздражению примешивалось еще и нетерпение — графу очень хотелось получить долгожданную главную новость. Он ни минуты не сомневался, что армии герцога Брауншвейгского, австрийца Клерфайта и эмигрантов не оставят мокрого места от этой кучки голодранцев. Следовательно, дорога на Париж уже свободна, и, возможно, уже в этот час герцог Брауншвейгский взял Париж… А парижане, под влиянием отчаяния и ярости, убили узников Тампля и освободили дорогу и трон для графа Прованского. К нему надо будет немедленно присоединиться в расчете на ту манну, что обязательно посыплется на головы тех, кто помогал ему завладеть короной… А так как граф Прованский детей иметь не может, то очень скоро корона перейдет к графу д'Артуа. Если потребуется, то этому можно будет и поспособствовать. Таким мечтам предавался Луи-Александр, мечтательно подперев голову рукой и опустив перо. Из замка доносились рулады. Графиня в образе Дидоны тосковала, впрочем, весьма артистично. Ария достигала лоджии, и отчаявшийся супруг уже решил было крикнуть Антуанетте, чтобы она замолчала, но тут вошел Лоренцо, его слуга, и доложил о посетителе. — Господин Карлос Сурда хотел бы видеть господина графа. Он прибыл из Франции… — Карлос Сурда? Ах да, конечно, сын Никола Сурда! Пусть войдет. На лоджии появился молодой человек лет двадцати, темноволосый и черноглазый. Подобно всем не слишком богатым путешественникам, он был в плаще с большим воротником, коротких сапогах и облегающих брюках. Шляпу он держал в руке. Карлос не успел сделать и трех шагов, а граф уже шел ему навстречу с приветливой улыбкой. — Какая радость видеть вас, мой мальчик! Вы приехали, чтобы сообщить мне великую новость? — Великую новость? Что вы имеете в виду, граф? — Ну как же! Ваше присутствие тому доказательство. Дороги свободны. Герцог Брауншвейгский, король Фридрих Вильгельм и граф Прованский уже в Париже? — Нет, боюсь, огорчу вас — я привез плохие известия. — Плохие? Да-да, понимаю. Эти проклятые парижане казнили короля и, возможно, всю его семью, чтобы отомстить за свое поражение. Весьма, весьма трагично! Мне очень жаль, но мы должны двигаться вперед, доверять нашим принцам, которые, благодарение богу, еще живы… Казалось, граф выступает перед огромной аудиторией. Он говорил с таким пылом, что молодой человек не знал, как его остановить. Наконец он просто постарался перекричать д'Антрэга: — Ради бога, господин граф, дайте мне сказать хоть слово! Ваша радость пугает меня… Прерванный буквально на полуслове, граф опустил руки, которые он уже воздел к небу, чтобы призвать его в свидетели наступившего триумфа. — Моя радость вас пугает? — медленно повторил он. — Вы даже не представляете, до какой степени. В этот час герцог Брауншвейгский, король Пруссии и монсеньор д'Артуа вместе с эмигрантами должны быть на пути в Германию. Именно по этой причине отец послал меня к вам, не без некоторого риска, разумеется. Он боялся, что письмо потеряется или попадет не в те руки. И потом, я могу ответить на все ваши вопросы. — Что вы говорите? Из того, что сказал Карлос Сурда, граф уловил только самое начало. Но он понял все намного лучше, чем можно было предположить, услышав его вопрос. Поэтому, когда молодой человек решил повторить свой рассказ, граф жестом остановил его, вернулся к своему креслу и тяжело опустился в него. Казалось, он забыл о том, что у него посетитель. Граф д'Антрэг снова заговорил, но обращался он к самому себе: — Невозможно! Это невозможно с точки зрения логики и военного искусства! Такая армия! Самая сильная в Европе, и она отступила перед необученным, плохо вооруженным, плохо одетым сбродом, который только и умеет, что потрясать своими пиками и орать. Но Как это стало возможно? Нет, этого не может быть! Несомненно, вы что-то перепутали, мой юный друг. У меня были совсем другие сведения. Карлос Сурда прокашлялся и заговорил: — Полагаю, ошибочными были все сообщения, полученные вами ранее, сударь. Войска встретились под Вальми. Была многочасовая канонада, но пехота и кавалерия в бою не участвовали. А потом… стороны договорились, и генерал Дюмурье позволил врагу отойти. Эти слова заставили графа подскочить на месте: — Позволил?! — каркнул он. — Потрудитесь выбирать слова, молодой человек! — Я только достоверно повторяю слова моего отца, сударь. Он просил передать вам следующее. Отец не знает, что в точности произошло под Вальми, но постарается выяснить. Он побывал в Париже. Там ходят слухи о том, что кражу королевских бриллиантов организовал Дантон, чтобы подкупить герцога Брауншвейгского. Это возможно, но следует признать, что прусские и австрийские войска, ослабленные болезнями и ужасной погодой, не могли воевать должным образом… — Глупости! Для французов погода была ничуть не лучше! — Но французские войска не были отрезаны от своих обозов. Они находились на своей территории, их поддерживало население. Повторю еще раз — мы не располагаем всеми фактами. — А что с королем? — Короля больше нет. Его свергли и провозгласили республику. Сейчас он по-прежнему находится в Тампле, но поговаривают о судебном процессе. — Ах вот как! — Вы еще долго собираетесь держать на ногах этого молодого человека? — трубным голосом провозгласила госпожа д'Антрэг, пришедшая узнать новости. — Разве вы не видите, что он падает от усталости? Граф вздрогнул. Голос жены вырвал его из омута мрачных мыслей, куда он постепенно погружался. — О да, разумеется! Простите меня, юноша. Вам следует отдохнуть. Госпожа д'Антрэг о вас позаботится. Мы с вами увидимся позже… Но мрачные мысли графу определенно пришлось отложить на время. Не успела его жена увести гостя, как во внутреннем дворе раздался грохот колес почтовой кареты. Запыленная карета явно прибыла издалека. Дверца открылась, высунулась нога в башмаке с тяжелой пряжкой и край сутаны священника. Наконец появился и сам отец Анжелотти. Граф сбежал по ступеням вниз, чтобы должным образом приветствовать гостя, прибывшего из Кобленца. Он был исповедником графини де Бальби, любовницы графа Прованского, и очень часто выполнял ее поручения. Д'Антрэгу явно предстояло узнать еще новости. У маленького, черноволосого, грязного, — на утренние омовения у него никогда не хватало времени, — отца Анжелотти, иезуита по вере и по характеру, были большие уши, которые служили ему хорошую службу. Они составляли разительный контраст с круглым лицом и кошачьими желто-зелеными глазами под тяжелыми веками. Д'Антрэг обнял его как брата. — Друг мой! Вы проделали такой долгий путь и прибыли ко мне в такой момент, когда я полон тревоги и сомнений! Сам господь послал вас ко мне! — Если не он сам, то тот, кто может в ближайшие дни получить его благословение и вернуть Франции утерянные достоинство и счастье. Когда в вашем доме обедают, граф? Я умираю с голода! — Мы обедаем в одиннадцать часов утра, как и все. Но вам принесут поесть и не забудут про хорошее испанское вино. Зная, что иезуит все время мерзнет, граф усадил его в большое кресло у разожженного камина в той комнате, что служила ему кабинетом в плохую погоду. Священнику это явно пришлось по душе. Он протянул ноги к огню, съел несколько марципанов, запил их тремя стаканами отличного хереса и удовлетворенно вздохнул. Анжелотти сложил руки на животе, уголки его губ чуть дрогнули, что можно было принять за улыбку. — Вот так-то лучше! Теперь я готов ответить на ваши вопросы. — Я задам их вам, дорогой друг, после того, как вы передадите мне ваше сообщение… Я полагаю, что месье послал вас ко мне не просто так. — Разумеется. Но послание очень короткое — все плохо! Следовательно, возникает вопрос: что мы будем делать? Густые брови графа взлетели вверх. — Я полагал, что это вы мне об этом скажете. Всего час назад я узнал о катастрофе под Вальми и предательстве герцога Брауншвейгского, который отказался идти на Париж. Должен признаться вам, что я не вполне еще пришел в себя. И теперь вы спрашиваете меня, что нам следует делать дальше. Мне необходимо представлять, как обстоят дела в действительности. Вы хотя бы можете рассказать мне, что именно произошло под Вальми? — Если быть более точным, все случилось в замке Анс, где расположился герцог Брауншвейгский. Не буду отрицать, его войска находились в плачевном состоянии, но пруссаки — солдаты крепкие и бывали и не в таких переделках. Но две песчинки попали в колесо механизма, который мы считали столь хорошо отлаженным. Первая песчинка — герцог оказался масоном, а ложи потребовали, чтобы он повернул назад. От объяснения причин я воздержусь. Вторая песчинка — подкуп. Герцог получил бриллианты французских королей. — Мне говорили об этом. Значит, это правда? — Самая настоящая правда, и вы можете представить, как страдает от этого граф Прованский. Драгоценности королевской семьи украдены людьми Дантона и отданы тому, кто должен был обеспечить брату короля триумфальное возвращение в Париж. Среди драгоценностей был и знаменитый, не имеющий цены орден Золотого руна Людовика XV, потерю которого месье особенно горько оплакивает. Кстати, он хотел, чтобы вы и ваши люди постарались его вернуть. — Я? Но у меня никого нет в Брауншвейге, и я даже не могу представить, кто отважится совершить подобное в средневековом городе Генриха Льва! (Генрих Лев (1129 — 1195 гг.) — герцог Саксонии и Баварии. Захватил земли некоторых западно-славянских племен. Конфликт с императором Фридрихом I Барбароссой привел к потере Генрихом Львом почти всех его владений ( 1180 г .). (Прим, пер.)) — Я еще не все сказал, любезный граф. Если бы дело было только в этом, мы бы сами этим занялись. Но орден Золотого руна никогда не окажется в Брауншвейге. Он уже едет в Париж в кармане одного из ваших друзей — барона де Баца. Барону удалось убедить герцога вернуть ему орден. Внимательный наблюдатель увидел бы, как исказилось лицо графа. Многие годы он ненавидел де Баца, верного подданного короля. Барон же относился к графу с неменьшим презрением и не считал нужным это скрывать. — А он-то как там оказался? — Я вам расскажу. Граф Прованский, не имея возможности лично следовать за Фридрихом Вильгельмом и герцогом Брауншвейгским, послал к ним своего самого верного последователя маркиза де Понталека. Вы с ним знакомы? — С давних пор. Мы с маркизом друзья. — Чего нельзя сказать о де Баце. Барон прибыл в ставку герцога накануне так называемого сражения с подложными документами, переодетый. Он спровоцировал де Понталека, вызвал его на дуэль и вонзил ему шпагу в грудь. — Маркиз мертв? — Я только сказал, что удар пришелся в грудь, по счастью, сердца он не задел. Де Понталек выздоравливает. К счастью, с ним был еще один из наблюдателей графа Прованского, который, как известно, никому не доверяет. Именно этот человек и рассказал о том, что произошло. Но это еще не все! Барона де Баца сопровождала молодая американка, очень соблазнительная особа по имени Лаура Адамc. Барон определенно привез ее с собой для того, чтобы эта дама соблазнила герцога. Судя по всему, американской мисс это удалось. Между де Бацем и герцогом произошло весьма бурное объяснение. Барон уговаривал принца продолжать наступление на Париж, взять столицу и освободить короля. Но ему удалось лишь вырвать у герцога орден Золотого руна. Свою спутницу де Бацу пришлось оставить в замке. — Вот это уже интересно! Если герцог Брауншвейгский так дорожит этой женщиной, то она может быть нам полезной. Американка! Весьма оригинально! Герцог по натуре коллекционер, он не мог остаться равнодушным к такой… гм… редкости! — Теперь нам уже этого не узнать. Красотка сбежала от него в ту ночь, когда герцог покидал замок Анс. И потом, мисс Адамс нисколько не интересует графа Прованского. Брат короля хочет получить орден Золотого руна. Он бы его очень утешил при нынешнем положении дел. — Согласен, ситуация крайне запутанная… Кстати, принц все еще в Кобленце? — Нет. Сейчас он направляется в Дюссельдорф вместе с монсеньором д'Артуа. Принц-архиепископ дал понять своим племянникам, что они больше не могут оставаться у него. Во всяком случае, ради их же собственной безопасности. Французы из Рейнской армии начали наступление, а Дюмурье отправился в Бельгию, откуда он намеревается изгнать австрийцев. Но случайности войны могут изменить все в одну минуту, поэтому граф Прованский не отчаивается и все еще надеется когда-нибудь получить корону Франции в соборе Реймса. Вы знаете, что уже принято решение о суде над королем? — Я вообще ничего не знаю! Вот уже десять дней, как я не получил ни единого письма. Итак, они собираются его судить? Я ждал чего-то подобного… И, разумеется, они вынесут ему приговор? — Да, но к чему его приговорят? К изгнанию? Определенно нет! Это слишком опасно. К пожизненному заключению? Это создаст множество проблем… — Они приговорят его к смерти, это ясно! Тяжелые веки скрыли зеленовато-желтые глаза иезуита: — Это стало бы наилучшим решением… для всех. Но это не так просто. О законах королевства больше говорить не приходится. «Помазанник божий»… Эти слова забыты. Об оскорблении его величества, за которое неосторожного приговаривали к страшной казни, никто не вспоминает. Только конституция гарантирует неприкосновенность короля. — Прошу вас, не употребляйте при мне этого слова! — рассердился д'Антрэг. — С тех пор как Людовик подписал эту конституцию, он перестал быть королем и для меня, и для моих друзей! И к тому же его низвергли! — Свободный и прогрессивный ум, несомненно, прекрасен! Но, мой дорогой друг, Людовик остается королем еще для очень многих людей. И даже в новом Национальном, собрании есть если не его явные сторонники, то хотя бы те, кто не станет голосовать за смертный приговор королю. Такое голосование будет сродни отцеубийству… — Но только не для Филиппа Орлеанского, который теперь называет себя Филипп Эгалите, Филипп Равенство. Этот субъект до сих пор рвется к трону! — Он его никогда не получит! Даже народ, перед которым он так заискивал, отдаляется от него. Очень скоро Филипп Эгалите начнет вызывать подозрения. И эти подозрения станут еще весомее, когда король умрет. Всегда найдутся люди, которые вспомнят, что он принадлежит к королевской семье. Народ нашел себе великолепную игрушку, которая позволяет ему следовать самым низменным побуждениям. Но в самой глубине души эти люди остаются суеверными, они боятся быть проклятыми. Настанет время раскаяния. Людовик — человек добрый, справедливый, преисполненный сочувствия. Народ любил его и любил бы до сих пор, если бы король не попал под влияние Марии-Антуанетты. Королева никогда не была француженкой. Она ни разу не выезжала дальше Версаля и Парижа, если не считать бегства в Варенн. И народ презирает ее с такой силой именно потому, что когда-то поддался ее очарованию. — Народ в этом не одинок, и нам с вами это отлично известно. Могу ли я, в свою очередь, задать вам вопрос — что же нам делать? Иезуит оперся локтями о кресло и сложил перед собой пальцы домиком. — О, это совсем просто! Чтобы граф Прованский мог в один прекрасный день вернуться в роли миротворца и доброго отца семейства… — Которого у него нет! — рявкнул граф д'Антрэг. — Он бессилен! — Господи, насколько вы становитесь неприятным, когда отпускаете эти ваши сугубо физиологические замечания как раз в тот момент, когда мне удается воспарить на крыльях мечты! Итак, я повторяю, чуть изменив формулировку, — чтобы граф Прованский мог вернуться в роли отца всех французов, христианина, готовый всех простить, королевскому дому Бурбонов потребуется мученик! Следовательно… — Единственный мученик? Принц никогда не удовольствуется ролью регента! — Надо все задачи решать по очереди. Я много размышлял о том, что выстроенное на руинах зачастую бывает крепче нового! И не забудьте про орден Золотого руна! Это символ, согласен, но он имеет огромную материальную ценность, а наши принцы почти разорены… Вошел Лоренцо и доложил, что обед подан и госпожа графиня ждет. — Наконец-то приятная новость! — воскликнул отец Анжелотти. Мужчины вошли в большой зал, чьи низкие своды так хорошо хранили прохладу летом, но не давали избавиться от сырости зимой. Так как стояла осень, то в столовой зажгли камин, скорее для уюта, чем для тепла. Но стол был отлично сервирован, и на губах иезуита появилась довольная улыбка. Их встретила госпожа д'Антрэг, сменившая переливчатый атлас на черный шелк, словно она приехала с визитом к папе римскому. Она присела в реверансе и поцеловала руку иезуиту, как будто тот был епископом или настоятелем монастыря. Но отец Анжелотти оказался весьма восприимчив к скромной лести бывшей оперной певицы, и Антуанетта заслужила одобрительную улыбку мужа, тем более что она догадалась не приглашать к столу юного Сурда. Молодой человек, сын бывшего лейтенанта полиции, досыта накормленный, уже спал в одной из многочисленных комнат. Они пообедали в приятной обстановке. Анжелотти рассказывал хозяйке дома о том, что происходит при находящемся в эмиграции дворе. О каждом из придворных он говорил с такой заботой, словно они были его родными детьми. Ведь надо же было как-то отблагодарить графиню за ее гостеприимство! И бывшая певица оценила рассказ. Она ворковала, смеялась, кокетничала. Ее лицо напоминало мордочку довольной кошки над миской со сливками. Антуанетта всегда очень радовалась, когда с ней обращались, как с настоящей аристократкой. К несчастью, такое удовольствие редко выпадало на ее долю. Но даже самые приятные моменты проходят. Они выпили кофе, любуясь горным пейзажем. Вблизи горы были зелеными, чуть дальше становились синими, а на горизонте высились пики в белоснежных шапках. Затем аббат Анжелотти позволил себе вполне заслуженный отдых в приготовленных для него апартаментах, чьи толстые стены приглушали его громкий храп. Госпожа д'Антрэг отправилась на кухню, чтобы обсудить с поваром меню ужина. А граф вернулся на свою лоджию. Он разорвал письмо, которое начал писать де Лас Казасу, и принялся за другие послания, где строчки на листе располагались на достаточном расстоянии друг от друга. Сначала речь шла о мифической семье, которая сообщала о своих новостях знакомым, которым посчастливилось жить в Париже. Потом последовал заказ на страшно необходимые вещи — колечки для штор, отрез шелка, чтобы переобить мебель, и сыр бри. И, наконец, в последнем письме речь шла о грузе ворвани… Когда с этим было покончено, граф отправился за половинкой лимона, выжал сок в чашечку, взял новое перо, сел и в каждом послании между чернильных строк написал всего три слова, одинаковые в каждом письме: «Людовик должен умереть». Закончив с этим, д'Антрэг запечатал письма безобидной печатью с изображением оливковой ветви. Когда на следующее утро Карлос Сурда отправится обратно во Францию, он заберет их с собой. Наконец граф принялся за последнее письмо, на этот раз самое длинное. Оно предназначалось графу Прованскому, и забрать его предстояло отцу Анжелотти. Это была своего рода присяга на верность, изложенная весьма элегантно, в том стиле, который всегда доставлял удовольствие принцу. Послание изобиловало дипломатическими формулировками, которые должны были убедить графа Прованского в искренней преданности графа д'Антрэга, единственной мечтой которого было как можно скорее увидеть брата короля на троне. Граф добавил несколько слов об исчезнувшем украшении и заверил принца, что сделает все возможное, чтобы выйти на его след, но ничего конкретного не обещал. Д'Антрэг не стал брать на себя никаких определенных обязательств, и для этого существовало две причины. В письме он указал лишь одну — очень трудно будет отобрать орден Золотого руна у де Баца, который никак не относится к числу людей покладистых, а тем более трусливых. Вторую причину граф называть не стал. Он решил в случае успеха оставить орден себе. Д'Антрэг прекрасно представлял, о чем идет речь. Как-то раз он видел орден на Людовике XVI. Драгоценностей, составляющих его, хватит на то, чтобы обеспечить не одно поколение. А 9 февраля этого года граф стал отцом маленького мальчика по имени Жюль. О малыше, правда, заботилась кормилица, чем мать, которую куда больше беспокоила сохранность ее голоса в должной форме. Этот мальчик стал ахиллесовой пятой человека, до его рождения даже не представлявшего, что можно испытывать такую нежность и желание защитить слабого. Разумеется, граф не собирался отказываться от состояния, но оно нужно было ему для сына, тем более что суммы, присылаемые де Лас Казасом, не составляли достаточного дохода. Д'Антрэгу требовались другие источники, и аббат Анжелотти, сам не подозревая об этом, указал ему путь. Закончив с письмами, граф с облегчением откинулся в кресле, оперся локтем о подлокотник, подпер ладонью подбородок и предался мечтам. Но в его мечте не было ничего мрачного или кровавого, она была светлой, яркой, переливалась всеми цветами радуги. Д'Антрэг представлял себе орден Золотого руна с его необыкновенным голубым бриллиантом, фантастическим рубином и россыпью более мелких бриллиантов. Ни в коем случае не следовало поручать поиск этого сокровища даже доверенному человеку. Только «Регент», огромный розовый бриллиант, превосходил по стоимости этот орден, но и завладеть им было куда труднее. И потом, Дантон, постоянно нуждавшийся в деньгах, чтобы потакать прихотям своей молодой и красивой жены, наверняка уже прибрал его к рукам. Ладно, розовым «Регентом» можно будет заняться позднее. А сейчас пока надо разыскать орден Золотого руна… Чем дольше граф размышлял об этом, тем яснее понимал, что только он сам и его жена могут заняться этим делом. Разумеется, Антуанетта мечтала снова вернуться в Париж, но ее тщеславие могло толкнуть ее на невероятные глупости. Графиня никогда не решится отправиться в столицу тайком. Тогда, возможно, ему стоит воскресить персонаж Марко Филиберти, итальянского купца, который его не раз выручал. Да, в этом случае графу придется вернуться во Францию. А это связано с опасностями и с необходимостью передать аббату Деларенну, живущему в Беллинцоне, его столь тщательно сотканную паутину, которую граф намеревался расширить. Он, вне всякого сомнения, очень рисковал, но игра все-таки стоила свеч. Очень долго д'Антрэг взвешивал «за» и «против». Когда лиловые сумерки окутали охряные стены старого дворца, ой так еще ничего и не решил. Граф лишь написал еще одно письмо для отца Карлоса Сурда. Д'Антрэг сообщал, что накануне сражения при Валь-ми барон де Бац появился в ставке герцога Брауншвейгского под видом американского врача в сопровождении обворожительной белокурой женщины, тоже американки, по имении Лаура Адамc. «Я хочу, чтобы вы разыскали эту женщину. Они может оказаться полезной для нас», — добавил он, заканчивая письмо. Александр д'Антрэг как раз посыпал бумагу песком, когда вечернее эхо донесло до него ставшие уже привычными звуки. Дидона готовилась взойти на костер и оповещала об этом окружающих. — Пора ужинать! — пробормотал граф, сжимая губы. — На сегодня музыки более чем достаточно… Глава 10 АРФИСТКА КОРОЛЕВЫ В первый раз гильотина покинула Гревскую площадь. Теперь ее зловещая конструкция возвышалась на площади перед мебельным складом, когда-то носившим имя короля Людовика XV. Закон требовал, чтобы виновные были казнены на месте преступления. В этот октябрьский день, пасмурный, тоскливый и уже холодный, должны были отрубить головы трем грабителям из тех, кто похитил драгоценности французского королевского дома. Только троих ждала гильотина, хотя в сентябре по ночам в помещении орудовали не меньше сорока человек. Эти трое — двое мужчин и одна женщина — не принадлежали к числу главарей. Толпу, собравшуюся вокруг эшафота, удерживали на расстоянии выстроившиеся кольцом гвардейцы. Но людей было не обмануть. Они не шумели, не были агрессивными и отлично понимали, что приговоренные к казни не относились ни к каким «верхам», а были людьми из народа. И каждый говорил себе, что на их месте и он не устоял бы перед предложенным вознаграждением. Эти несчастные, которых ждали у гильотины палач Сансон и его подручные, никого не убили. Но они обокрали нацию, а следовательно, и его, народ. А за такое преступление нельзя было помиловать, хотя этот самый народ никогда и в глаза не видел этих сокровищ, только разве на портретах своих монархов. Усевшись на постамент конной статуи Людовика XV, снесенной 10 августа этого года, гражданин Агриколь беседовал со своей подругой Лали, вязальщицей. Они встретились здесь случайно. Де Бац пришел посмотреть, не решатся ли несчастные перед смертью рассказать кое-что из того, что им известно. По городу ходили слухи, что эти трое упорно молчат, словно воды в рот набрали. И это было странно. Все гадали, не помилуют ли их в последнюю минуту. И барону хотелось знать, случится ли это на самом деле. Что же касается Лали Брике, она пришла на площадь не для того, чтобы поглазеть на кровавое зрелище, и не для того, чтобы ряды вязальщиц перед эшафотом тоже вошли в моду. Лали пришла посмотреть на члена Конвента Шабо. Он объявил с большим шумом — Шабо всегда орал, никогда не говорил спокойно, — что будет присутствовать на этой казни. Франсуа Шабо был ее мишенью и ее добычей. Только ради удовольствия увидеть его умирающим у своих ног графиня Евлалия де Сент-Альферин была готова на любые жертвы. Она горела желанием отомстить. Все произошло за три года до описываемых событий. После взятия Бастилии страх проник и в провинциальные замки, спровоцировав первую волну эмиграции. В то время графиня жила со своей единственной дочерью в прелестном замке к северу от Блуа. Епископом города был тогда знаменитый аббат Грегуар, человек передовых идеи и огромной культуры, а его викарием — тридцатилетний Франсуа Шабо. Его юность прошла в монастыре капуцинов, хотя у него не было никакого призвания к служению церкви. Шабо даже не был уверен, любил ли он господа хоть один день своей жизни. Зато к женщинам его влекло с невероятной силой. Позже он признался своему «другу» Робеспьеру: «У меня огненный темперамент. Я страстно люблю женщин, и эта страсть полностью завладела всеми моими чувствами, всем моим существом». Клер де Сент-Альферин только что исполнилось шестнадцать. Она была необыкновенно красива какой-то сияющей светлой красотой. Шабо, и так уже развлекавшийся с несколькими любовницами, просто сходил по ней с ума и постарался любым способом привлечь к себе внимание девушки. Его часто стали видеть в замке. Мать забеспокоилась и запретила Шабо впредь бывать у них. Пришли тяжелые времена, крестьяне нападали на замки, грабили, жгли их, убивали владельцев. За несколько дней Франция буквально была залита кровью. Шабо решил этим воспользоваться. Переодевшись крестьянином, он возглавил банду вооруженных мерзавцев и подстрекал их к самым гнусным преступлениям. Но Шабо никогда не забывал сказать о том, что есть один замок, где он намеревается поразвлечься сам, а его друзья вдоволь насладятся зрелищем. В присутствии матери, которую привязали к креслу, Шабо четырежды изнасиловал Клер, а потом отдал ее на потеху своим бандитам. Потом негодяи отправились дальше, но, успев поджечь замок, они «забыли» развязать его владелицу. Одному из слуг удалось все-таки пробраться внутрь и освободить графиню Евлалию. Но Клер была мертва. Она не вынесла того, что с ней сделали. Смерть стала бы для госпожи де Сент-Альферин избавлением, но, к несчастью, она оказалась очень сильной женщиной. И ее сердце, и ее рассудок не пострадали во время ужасной сцены. Она похоронила дочь с помощью своего верного слуги. Выждав некоторое время, графиня подстерегла двоих из убийц ее дочери. Несчастная мать добралась бы и до Шабо, но тот сбросил сутану и отправился в Париж. Евлалия де Сент-Альферин последовала за ним. Она попросила помощи у Жана де Баца и с легкостью получила ее. Барон и придумал персонаж Лали Брике, вязальщицы. — Я хочу, чтобы он отправился на эшафот. А вокруг будет беситься чернь и потешаться над ним. Я должна увидеть страх в его глазах, на его лице. Я хочу насладиться его агонией… — с горячностью говорила графиня де Сент-Альферин барону. Приспешников Шабо она просто застрелила, но его самого ожидала другая участь. Ее дочь перенесла позор, ужас, унижение прилюдно. То же самое должно было случиться и с Шабо. — Я помогу вам всем, чем только смогу, но дело может затянуться, — ответил ей тогда де Бац. — Этот мерзавец сделал себе политическую карьеру, играя на самых низменных инстинктах людей, которые заискивают перед ним, как и перед его другом Маратом. — У меня достаточно времени, барон! Для меня главное — результат, а для этого я каждый день должна знать, где он и что делает… Вот так в Париже появилась вязальщица Лали Брике, всюду следовавшая за Франсуа Шабо, ожидавшая лишь удобного случая, чтобы осуществить свою месть. Однажды она вошла в Клуб якобинцев со своими длинными спицами и мотком шерсти в кармане фартука и с тех пор появлялась там ежедневно. И теперь в этот промозглый октябрьский день она снова ждала Франсуа Шабо… Толпа негромко зашумела, зашевелилась. Раздался мерный цокот копыт и скрежет колес, предвещавший появление повозки с осужденными. На ней стояли два молодых человека. Их лица были искажены гримасой ужаса, они смотрели, как приближается к ним смерть. Рядом с ними была и женщина, но она лежала без сознания на соломе, выстилавшей дно повозки, и публика могла видеть только ее волосы. Несчастную пришлось буквально поднимать на эшафот, где ей предстояло умереть первой, и, поддерживая, довести до гильотины. Именно в эту минуту на помост вскочил человек, широко развел руки в стороны и закричал: — Граждане! Граждане! Эти люди ни в чем не виноваты! Лали вздрогнула, и гражданин Агриколь тут же положил руку на ее задрожавшие пальцы. Оратором был Шабо в своем излюбленном костюме — рубашка, расстегнутая на груди, поверх нее сомнительной чистоты карманьола, полуголые ноги в разорванных штанах, на голове красный фригийский колпак. Его голос — сильный, с заметным южным акцентом, громом прогремел над притихшей площадью. — Граждане, — снова заговорил Шабо, — я пришел сюда, чтобы просить вас о помиловании. Эти несчастные — честные люди. Их схватили наугад, чтобы министру Ролану не пришлось отвечать перед нами. Кражу совершили аристократишки, верные Капету и его Австриячке, чтобы помочь им спастись от вашего праведного гнева! Это их надо искать, найти и притащить сюда, если вы хотите увидеть настоящих виновников, а я… Тут к нему подошел представитель муниципалитета, назначенный наблюдать за казнью. — Достаточно, гражданин Шабо, — грубо прервал он его. — Ты не имеешь права мешать правосудию, когда приговор уже вынесен. — Да, приговор вынесен! И это преступный приговор! Я говорю, что мы все должны пойти в Тампль, вытащить оттуда жирную свинью и его потаскуху и привести их сюда! — Придет и их черед! А сейчас мы должны казнить этих. Неважно, в чьих интересах они действовали, но они украли достояние народа. И потом, воруют они не в первый раз! Гражданин Сансон, исполняй свой долг! А ть1', гражданин Шабо, сделай одолжение и пройди вместе со мной в Конвент. Надо еще выяснить, давали ли тебе такое поручение… Давай, спускайся! Иначе я позову на помощь моих людей. — Вы слышали? — завопил бывший монах. — Вы видите, как обращаются со мной, депутатом Конвента? И тем не менее он спустился по лестнице следом за представителем муниципалитета, а Сансон занялся осужденной Леклер. Женщина поняла, что последняя надежда потеряна, и снова потеряла сознание. — Он неплохо там смотрелся, — сквозь зубы процедила Лали. — Но наступит день, когда Франсуа Шабо поднимется на эшафот, чтобы больше никогда не спуститься с него своими ногами. Осужденные мужчины приняли смерть достойно, хотя в, их глазах застыл ужас. Они-то были уверены, что Шабо принес им помилование. — Я тоже в это поверил, — пробормотал де Бац, — словно этот монстр, спокойно взиравший на сентябрьские массовые убийства и считавший их всего лишь пунктом своего плана по уничтожению аристократии, может принести кому-то помилование! Пойдем, гражданка, — громко сказал он, — смотреть больше нечего, и я провожу тебя домой. Они покинули опустевший постамент и направились к улице Флорантена, Им пришлось сделать большой круг, чтобы обойти толпу. Зеваки никак не хотели расходиться, не желая упустить ни одной детали, пропустить вывоза тел и смывания крови с эшафота. Людям также хотелось знать, останется ли гильотина здесь, как поговаривали в городе. Гражданина Агриколя и его спутницу это мало интересовало, они шли достаточно быстро и вдруг наткнулись на Анжа Питу в форме солдата Национальной гвардии. Он оперся на парапет моста Турнан и задумчиво рассматривал здание мебельного склада. Но де Бац ничего не знал о его возвращении. Забыв о своей роли, он обратился к молодому человеку своим обычным голосом, в котором слышались суровые нотки: — Вы вернулись? Почему же вы немедленно не пришли ко мне? Застигнутый врасплох, Питу резко выпрямился, от его расслабленной позы не осталось и следа. Он увидел перед собой старика в очках, седые волосы торчат из-под красного колпака, босые ноги обуты в тяжелые сабо, поношенная карманьола едва сходится на толстом животе. Только карие глаза, столь хорошо знакомые ему, сверкали от гнева за стеклами очков. И потом этот неповторимый голос! — Мы приехали только вчера вечером, — ответил Питу с изумлением. — Я собирался вас навестить, но сегодня утром мне пришлось заступить на службу. — Мы? Так вы привезли ее с собой? — Разумеется, иначе меня бы здесь не было. Мне казалось, я говорил вам, что последую за ней всюду, даже если она откажется возвращаться, потому что эти люди представляли для нее опасность. — Следовательно, вы бросили дело, которому якобы служили, ради этой непостоянной женщины? — с горечью заметил де Бац. — Эта женщина не отличается непостоянством, она всего лишь несчастна… И она последовала за мной с радостью. Кстати, я успел вовремя. В ту ночь войска уходили из Анса. Пока на них никто не обращал внимания, но Лали, зорко смотревшая по сторонам, решила, что это долго не продлится. — Не выпить ли нам винца? — предложила она. — Ничто не сравнится с хорошим кабачком, когда нужно поговорить о делах. — Я бы пропустил глоточек с огромным удовольствием, гражданка! Но мне дежурить еще целый час. Идите и промочите горло без меня! — жизнерадостно предложил Питу. — Вечерком увидимся, — де Бац вспомнил о своей роли. И все-таки он не утерпел и спросил: — Где она? — У герцога Нивернейского, но там она не может оставаться. И у меня ей жить нельзя, и все из-за моей квартирной хозяйки… Не ответив ему, гражданин Агриколь махнул на прощание рукой и увел за собой Лали. Питу смотрел, как они исчезают в толпе, и думал, что же предпримет барон в отношении Лауры. Будет ли он вновь заниматься ее судьбой или предоставит бывшую маркизу де Понталек самой себе? В любом случае, с мнением молодой, женщины ему придется считаться. Накануне вечером, когда дилижанс из Шалона высадил их на углу бывшей улицы Сен-Дени, Лаура наотрез отказалась возвращаться в дом барона в Шаронне. — Он может подумать, что я приползла просить прощения. А мне не в чем себя упрекнуть. Я бы с радостью увиделась с Мари, которую искренне полюбила, но я уверена, что в глубине души барон только рад, что избавился от меня. Этот вопрос Питу уже не один раз задавал себе самому, но так и не находил на него ответа. Никто не мог похвастаться тем, что знает, о чем на самом деле думает барон Жан де Бац. Питу без возражений усадил Лауру в фиакр и отвез ее на улицу Турнон, полагая, что это не самый плохой выход из положения. Герцог Нивернейский был в курсе произошедших с Лаурой перемен. Если старика случайно не окажется дома — благодаря его предусмотрительности и щедрости герцога не беспокоили и даже не отправили в тюрьму после 10 августа — или выяснится, что он уехал в эмиграцию, то молодая женщина может занять дом Джона Поль-Джонса, родственницей которого она являлась согласно легенде, придуманной для нее де Бацем. Если же герцог окажется дома, то Лауру он примет с большой нежностью. А именно в этом бедняжка больше всего и нуждалась… Но герцог Нивернейский, встретивший Лауру, ничем не напоминал того бодрого и живого человека, которого она навещала, вернувшись из Бретани. Перед ней предстал старик, сломленный горем. Да, убийцы не тронули его во время сентябрьского террора, но они убили его зятя, герцога Бриссака, который занял в его сердце место умершего сына. Бриссака, ранее командовавшего конституционной гвардией короля, арестовали в Орлеане, доставили сначала в Версаль, а потом привезли в Париж. 9 сентября на углу улиц Оранжри и Руаяль ревущая толпа обрушилась на повозки, в которых везли арестованных, и всех перебила. Бриссака к тому же хорошо знали в городе королей. Было известно и то, что он стал любовником все еще обворожительной госпожи Дюбарри, бывшей любовницы Людовика XV. Кому-то в толпе пришла в голову отличная мысль. Убийцы направились кортежем к маленькому замку в Лувесьенне, где она жила до сих пор, несмотря на то, что ее дом был разграблен и хорошо осведомленные воры вынесли все ценное. Негодяи прошли по аллеям парка. Одно из окон маленькой гостиной, где сидела госпожа Дюбарри, оказалось открытым. И они бросили к ее ногам окровавленную голову того, кто был ее последней и самой чистой любовью… — Когда наступила ночь, госпожа Дюбарри своими руками похоронила голову в саду. Бедная женщина чуть не сошла с ума от ужаса. — Рассказывая эту страшную историю опечаленной Лауре, герцог плакал. — Бедная, бедная женщина! Она уехала в Англию, но потом вернулась ради него, чтобы снова его увидеть, а вовсе не для того, чтобы найти свои украденные драгоценности… Меня удивляет только одно — почему они не убили и ее тоже? Лаура не знала, что на это ответить, и молча слушала бесконечный рассказ, где нежные воспоминания о далеком прошлом сменялись воспоминаниями о более близких днях, когда герцог приходил на улицу Бельшас, чтобы давать уроки английского совсем юной женщине. Питу слушал это с тревогой. Он даже хотел увезти Лауру, когда услышал, как герцог, совершенно забыв все, что ему говорил де Бац, продолжал называть молодую женщину Анной-Лаурой и спрашивать, нет ли новостей от ее супруга маркиза де Понталека. — Вам нельзя здесь оставаться, — прошептал Анж на ухо Лауре. — Этот старый господин вас очень любит, это очевидно, но он постепенно теряет разум. Вы можете оказаться в опасности. — Дайте мне побыть здесь два-три дня. Я так устала, друг мой! Мне хочется только одного — спать, спать, спать… И потом, Колен и Адель, которые служат герцогу уже много лет, знают, как им следует вести себя со мной. Это такие славные люди! Поверьте мне, опасность не столь велика, даже если герцог временами заговаривается. Питу не стал спорить с молодой женщиной и отправился к себе, но все его мысли были о Лауре. Он дал себе слово немедленно отправиться к де Бацу. Но не успел Анж войти в дом, как его квартирная хозяйка, бросавшая на молодого человека чересчур нежные взгляды и томно вздыхавшая в его присутствии, сразу же передала ему записку. В весьма суровых выражениях командир его секции давал ему понять, что в интересах самого Питу появиться на следующий день в штабе, если он не хочет лишиться блестящей формы солдата Национальной гвардии. Его слишком частые и длительные отлучки стали вызывать большие подозрения у начальства. Разумеется, Питу поторопился исполнить приказ, потому что он знал, как высоко де Бац ценит эту форму, которая позволяла бывать везде. Он возблагодарил небо за то, что вернулся вовремя. Встреча с бароном произвела на Питу хорошее впечатление, ему удалось его задобрить, и журналист с легким сердцем отправился на дежурство на площадь, когда-то носившую имя Людовика XV. Там он и встретил де Баца и Лали. Во второй половине дня Анж Питу отправился в «Корацца», известное кафе в Пале-Руаяле. Оно давно стало модным, и там всегда собирались якобинцы. Публика там бывала смешанная. Очень часто заходил Шабо, всегда готовый разразиться пламенной речью. Соседство было весьма опасное, во всяком случае для того, кто постоянно менял обличье. Именно поэтому де Бац назначал там свидания и приходил туда в своем обычном виде. Посещение этого кафе вошло у него в привычку. Еще со времен Учредительного собрания в «Корацце» собирались монархисты, а в кафе «Шартрское» — сторонники конституционной монархии. В «Корацце» барона знали под коротким именем Бац, без упоминания дворянского титула, ценили его финансовую прозорливость, видели в нем ценителя удовольствий, счастливого любовника известной актрисы, к тому же еще и щедрого. Он часто платил за выпивку собеседника и давал полезные советы. Бац никогда не вмешивался в политику, проявляя исключительно миролюбивое пристрастие к кофе и ванильному мороженому. Короче говоря, он был всегда желанным клиентом. Его строгая манера одеваться выгодно отличала его от большинства посетителей. Он никогда не следовал современной моде, предполагавшей неряшливый вид, непременную карманьолу и обязательный красный фригийский колпак, без которых теперь на людях не появлялись ни Робеспьер, ни Камиль Демулен, ни Сен-Жюст. Питу встретился с де Бацем в кафе «Корацца». Они оба подняли обязательный тост: «За нацию!», после чего журналист принялся громко описывать казнь, на которой ему удалось присутствовать, и пламенную речь гражданина Шабо. Тут все заговорили одновременно, заспорили, в кафе поднялся оглушительный шум, и Питу, на которого больше никто не обращал внимания, смог немного поговорить с бароном. Он описал ему, в каком состоянии они нашли герцога Нивернейского, его провалы в памяти, которые могли привести к катастрофе в доме, где стоит на постое Национальная гвардия. — Лаура не должна там оставаться, — закончил Питу, — Мне кажется, мы говорили о том, чтобы переправить ее к американской паре? — Да, к Блэкденам. Они были близкими друзьями Джона Поль-Джонса. Но, к несчастью, они исчезли, как и большинство их соотечественников. Казни в сентябре их так напугали, что они предпочли уехать в провинцию, но вот куда именно? Мне известно только, что американский посол Моррис находится сейчас около Фонтенбло. — Это не так далеко. Я могу отвезти ее туда. Барон чуть улыбнулся: — Отвезти Лауру к Моррису? Это все равно, что везти ягненка к волку. Этот мужчина с деревянной ногой не может, увидев хорошенькую женщину, не переспать с ней. А так как он хорош собой и очень богат, это ему частенько удается. — Понимаю… Но если вы бросите ее на произвол судьбы, бог знает, что с ней может случиться! И потом, не забывайте, что молодая женщина вам очень пригодилась. Лаура только и ждет случая снова помочь вам. Если вы не дадите ей такой возможности, она потеряет смысл жизни. Если только не… — Что такое? — Эта привязанность, которую она испытывает после 10 августа к… — К дочери короля? Вы в это верите? — Да. Мы говорили об этом по дороге из Шалона. Ей кажется, что ее умершая дочь, если бы она выросла, была бы похожа на принцессу Марию-Терезию, поэтому она к ней так и привязалась. Де Бац молча допил свой кофе, потом мрачно посмотрел на Питу: — Это хорошо. Поезжайте за ней и привезите ее домой! — Невозможно. Можете не сомневаться — она откажется. Вы слишком быстро забыли, что оскорбили ее, приняв ее искреннюю преданность за желание быть рядом с человеком, к которому она совершенно равнодушна. — Как же, равнодушна! Что-то подсказывает мне, что я буду жалеть всю свою жизнь, что не убил его! Барон резко встал, бросил на стол деньги, взял свою круглую шляпу и вышел из кафе, не обращая больше никакого внимания на Питу. — Ну что за проклятый характер! — пробормотал молодой человек. — И что же мне теперь делать? Ответа на этот вопрос Питу не знал, поэтому, допив одним глотком лимонад, который ему принесли, он положил ноги на стул, освобожденный бароном, и присоединился к продолжавшейся дискуссии. Анж Питу не стал бы задавать себе никаких вопросов, если бы видел, как в сумерках в ворота старого особняка герцога Нивернейского въехала черная карета. Стоявший на часах гвардеец отсалютовал сидевшему в ней человеку в шляпе с трехцветными перьями. Этим вечером гражданин Бац стал членом Коммуны. Эта дерзость уже не раз сходила ему с рук, потому что большинство военных, за некоторым исключением, не знали поименно всех членов Коммуны Парижа и всех тех «официальных лиц», которые входили в состав Конвента. Старый герцог дружески принял гостя. Но барон немедленно понял, что Питу ничего не преувеличил в своем рассказе, когда старик сказал ему: — Скажу нашей дорогой маркизе де Понталек, что вы приехали. Я знаю, что вы дали ей другое имя, но мне никак не удается его вспомнить. Подождите минутку, прошу вас! Спустя мгновение в комнату вошла Лаура, одна, все в том же голубом шелковом платье, которое было на ней еще в Ансе. Адель его тщательно вычистила и выгладила. Большой белый платок, повязанный на груди крест-накрест и завязанный на пояснице, придавал ей некоторую кокетливость. Барон и молодая женщина долго смотрели друг на друга словно два дуэлянта, изучающие друг друга перед схваткой. Лаура не ответила на его поклон, но все-таки барон заговорил первым: — Я приехал за вами, — мягко произнес он. — Вы не можете здесь оставаться. — Интересно, почему? Я в доме друга… — Этот друг может выдать вас просто по неосторожности. — В том не будет слишком большой беды. Честно говоря, я устала от этой комедии… — Почему? Потому что я неверно истолковал ваш поступок тогда в замке Анс? Если причина в этом, то прошу вас принять мои искренние извинения… Его голос звучал тепло, мягко, но в нем слышались иронические нотки, которые очень не понравились молодой женщине. — Я принимаю ваши извинения. А теперь вы можете меня оставить. — Ее голос звучал холодно, равнодушно. — И что же вы станете делать? Приметесь разрабатывать очередной блестящий план самоубийства? — Это касается только меня. — Нет, Лаура Адамс, это вас больше не касается. Вы забыли о том, что я заключил с вами соглашение, согласно которому я сам выберу, какой смертью вы умрете. Вы отдали мне право распоряжаться вашей жизнью… Лаура отвела взгляд, рассматривая полутемный и полупустой салон. Бац ощутил всю ее усталость, неуверенность, слабость, когда Лаура прошептала: — Не могли бы вы забыть об этом соглашении? Вы предложили мне его из добрых побуждений. Вы хотели спасти меня от себя самой. Но я же вам не нужна… — Об этом могу судить только я. Вы уже стали солдатом маленького войска, которое я собрал ради спасения короля, моего господина. Как выяснилось в Вальми, вы отлично можете играть ту роль, которую я для вас сочинил. Вероятно, ваша игра была безупречна, потому что даже меня вы ввели в заблуждение. Но знайте, что вам, возможно, придется сыграть ее снова… — Нельзя сказать, что этим вы меня ободрили. Питу, который просто благоговеет перед вами, явно заблуждается, когда уверяет, что вы никогда не ошибаетесь. — Теперь и он знает, что я небезупречен, но Анж Питу все равно будет хранить мне верность. И потом, мне кажется, что я уже принес вам свои извинения. Терпеть не могу повторяться. Мари вас ждет, Она будет рада вас видеть. — Я тоже, но я… — Вы мне нужны! В Тампле! Лицо Лауры вдруг просветлело. Это слово было для нее магическим. Она сразу вспомнила белокурую головку девочки, которая тронула ее сердце одним только взглядом, одним прикосновением руки. — В Тампле? — эхом повторила она за бароном. — Да, именно его узникам я должен посвятить все свое время, все свои мысли. Они ведут жалкую жизнь в окружении грубых тюремщиков, которые оскорбляют их, подвергают всяческим унижениям. Но нам все-таки удается передавать им сообщения и получать известия от них. Так вы идете со мной? — Да. Простите меня, что заставила вас потратить на меня драгоценное время. Но не сердитесь на меня за это. Я почувствовала себя такой брошенной… Барон подошел к Лауре, взял ее за руку и прямо посмотрел ей в глаза: — Вот этого я знать не желаю. Вы должны хорошенько запомнить, что в случае необходимости я снова вас брошу. И не посмотрю даже на опасность, которая вам будет угрожать. Руководитель тайной организации не должен иметь ни чувств, ни сердца. Собирайтесь в дорогу. Я пока поговорю с герцогом. Через час Лаура снова вошла в светлую спальню дома в Шаронне. Здесь все было так, как она оставила, уезжая. Только липа перед окном начала терять листья. Мари приняла молодую женщину с такой нежностью, что тронула Лауру. А ее душа согрелась в спокойной атмосфере дома. Казалось, молодая актриса владела удивительным даром поддерживать эту атмосферу. С ней рядом было хорошо, и не составляло большого труда догадаться, почему де Бац любил ее. И Лауре пришлось побороть вдруг пробудившееся в ней острое чувство зависти. Монастырь Тампль, когда-то выстроенный монахами ордена тамплиеров, со средних веков до революции пользовался в Париже особым статусом. Это была своего рода экстерриториальность, очень удобная для его обитателей. Монастырь оставался городом в городе, защищенный восьмиметровыми стенами и башнями. Внутри расположился дворец великого приора, принадлежавший графу д'Артуа, последнему носителю титула, собственно монастырские помещения, церковь, главная башня (так называемая башня Цезаря) и множество других построек. Там же находились красивые частные особняки, лавки ремесленников, которые не подчинялись корпоративным правилам и могли работать свободно. Здесь же скрывались от закона неплатежеспособные должники. Всего в Тампле насчитывалось четыре тысячи жителей, из которых никто не платил налогов. С 13 августа король и его семья жили в главной башне, построенной еще в XIII веке при Людовике Святом. Это была большая квадратная башня, — каждая сторона по пятнадцать метров, — высотой почти в пятьдесят метров, вокруг которой расположились четыре круглые башенки. Все крыши были остроконечными, с большими флюгерами. С северной стороны к башне примыкало небольшое сооружение, называемое «маленькая башня», где располагался архив и квартира архивариуса. Именно в этой башне сначала разместили королевскую семью, выдворив оттуда архивариуса, потому что только эта башня и была более или менее пригодна для жилья. Но королевская семья провела там ровно столько времени, сколько потребовалось на переоборудование главной башни и возведение дополнительных внутренних стен вокруг нее. И теперь обитатели башни располагались следующим образом — на первом этаже офицеры охраны, на втором — караульное помещение, на третьем — король, дофин и единственный лакей, которого им оставили; на четвертом — королева, принцесса, Мадам Елизавета и семья Тизон, пара слуг, от которых королевская семья предпочла бы избавиться, потому что хуже прислугу еще требовалось поискать. Это были полные ненависти шпионы, грубые, бесцеремонные и громогласные. — И они все время жалуются, что перегружены работой, — продолжал рассказывать де Бац собравшимся у него верным людям. — Но самый драгоценный для нас человек, наша надежда, это Клери. Он был лакеем дофина во дворце. Когда королевскую семью перевели в Тампль, всех слуг отпустили, но Клери попросил разрешения продолжать служить и находиться в распоряжении короля. Таким образом, он просто согласился на то, чтобы его взяли под стражу вместе с их величествами, без всякой надежды на освобождение. Это говорит о степени его преданности. Но если бы Клери действовал один, мы бы никогда не получили вестей из Тампля. К счастью, он женат на сердечной женщине, такой же замечательной, как и он сам. Именно благодаря ей мы получаем новости. — Каким же образом? — удивился Шарль де Лезардьер, молодой дворянин из Вандеи, который со своими братьями — один из них, священник, был убит в сентябре, — и родственниками поступил в распоряжение де Баца и предоставил ему свой дом в Шуази-ле-Руа. Сидя между Мари и Лаурой, он очень внимательно слушал рассказ барона. — Это достаточно просто, хотя и в высшей степени опасно. В дни сентябрьского террора Клери удалось спрятать свою жену в небольшом доме в Жювизи-сюр-Орж. Когда он оказался запертым в Тампле вместе с королевской семьей, Клери добился разрешения для своей жены и ее сестры приходить по четвергам и приносить узникам Тампля чистое белье, чистую одежду и все, что им понадобится. Клери отдает женщинам то, что нуждается в стирке, и вместе с одеждой передает небольшие записки. До сих пор в роли сестры госпожи Клери выступала госпожа де Бомон, одна из подруг королевы. Но она только что заболела, поэтому Луизе Клери понадобится помощница, чтобы носить тяжелые корзины. — Я актриса и могу сыграть эту роль, — с улыбкой предложила Мари. — Нет, Мари. Во-первых, вас слишком хорошо знают. И потом, вы мне нужны здесь. Не забывайте, что вы все время принимаете гостей, играя роль хлебосольной хозяйки, и поддерживаете мою репутацию весельчака-эгоиста. — В таком случае это могу сделать я, — спокойно объявила Лаура. — Я, правда, не знаю, где находится Жювизи, но уверена, что у меня не меньше сил, чем у госпожи де Бомон, чтобы нести корзины… — Тем более что вы можете пользоваться дилижансом. — Но это невозможно, — вмешался молодой Лезардьер. — Как американка может помогать жене этого лавного Клери? Стража сразу заподозрит, что она не имеет никакого отношения к этой семье! — Никто не сможет упрекнуть госпожу Клери за то, что ее сестра не слишком разговорчива, — усмехнулась Лаура. — Я буду молчать, только и всего! — Отличное решение, — согласился де Бац и улыбнулся Лауре. — Но вам придется играть эту роль довольно долго. Правда, вы можете говорить шепотом. При шепоте акцент нельзя различить. И еще вы могли бы петь. Да, раз уж мы заговорили о музыке. Мне казалось, вы упоминали, что играете на арфе? — Лаура прекрасно играет на этом инструменте, — подтвердила Мари, беря подругу за руку. — Она отлично может сыграть роль племянницы госпожи Клери, которая еще в девичестве считалась одной из лучших арфисток Парижа. Ее звали тогда мадемуазель Дюверже. Я помню, как в 1791 году ее увенчали лавровым венком за исполнение сонат Иоганна Кристиана Баха (Речь идет о самом младшем сыне великого Иоганна Себастьяна Баха, сочинявшем музыку для арфы и оркестра.). Королева обожает игру на арфе, она и сама неплохо играет. Королеве нравилось слушать игру мадам Клери. — Что ж, я с радостью встречусь с одной из великих исполнительниц, — Лаура встала. — Сегодня вторник, так что, полагаю, завтра мне следует отправиться в Жювизи. — Да. Дево вас проводит. — А почему не я? — запротестовал Питу. — Мне кажется, я заслужил ваше доверие?! — Я в этом не сомневаюсь, но не стоит монополизировать это право. Должна вам напомнить, что в вашей секции Национальной гвардии вы теперь на плохом счету. И, наконец, Дево знаком с госпожой Клери, а вы нет! — Иными словами, мне остается только умолкнуть. Увы, мисс Лаура! А мне так понравилось путешествовать с вами! В четверг Лаура вышла из дилижанса из Этампа вместе с госпожой Клери, маленькой женщиной лет сорока со светло-русыми волосами и крупным носом. Уголки ее пухлых губ были чуть приподняты, и поэтому казалось, что госпожа Клери всегда готова улыбнуться. Обе женщины были одеты весьма скромно и почти одинаково — серые шерстяные платья, платок на шее повязан так высоко, что почти скрывал нижнюю часть лица, чепцы из тонкого полотна, скрывавшие волосы, и черные накидки с капюшоном. Лаура несла два мешка, а ее спутница — большую корзину. Было холодно и сухо. Женщины шли быстрым шагом, чтобы согреться. Они дошли до улицы Тампль, откуда входили во дворец великого приора, превращенный в казарму, а потом, минуя несколько отсеков, добирались до большой башни. Башню защищала новая стена, строительство которой закончили только в конце сентября. В стене была дверь, через которую посетитель попадал во внутренний двор, засаженный каштанами. В центре двора высилась зловещая главная башня ордена тамплиеров. Пока они проходили все препятствия — часового на улице Тампль, центральный двор, где стояли пушки и где стражник проверял пропуска, выписанные на имя Клери Луизы и Дюверже Агаты (по этому пропуску попадала в Тампль госпожа де Бомон), — у Лауры гулко стучало сердце. Потом они быстро прошли по дворцу, где в салоне Четырех зеркал ребенком играл на клавесине Моцарт. Теперь салон занимали солдаты, и он уже потерял свое былое великолепие, выглядел запущенным и грязным. Появление двух женщин вызвало шквал шуточек и непристойных предложений, но женщины остались безучастны. Госпожа Клери была женщиной сильной, а Лауру закалило пребывание среди прусских солдат. Наконец они миновали дверь в стене, и перед ними предстала главная башня. Лауре вдруг показалось, что она стоит перед чудовищем, о котором рассказывают легенды, неким людоедом, поглотившим всю королевскую семью и не собиравшимся ее отпускать. С первого взгляда башня стала ее врагом. Молодая женщина подумала, что де Бац был прав, когда говорил ей, что жизнь не стоит отдавать просто так. Ее жизнь могла понадобиться принцессе Марии-Терезии. Только об этом теперь следовало думать Лауре, и у нее на сердце стало легче. Твердым шагом она переступила порог низкой и узкой двери, явно охраняемой, которая вела к лестнице в одной из башен и к так называемому залу совета с низким потолком, где собирались представители муниципалитета. Дневной свет едва проникал сюда сквозь зарешеченные окна, прикрытые снаружи еще и деревянными щитами. Поэтому большую часть дня в зале горели свечи. В спертом воздухе пахло плесенью и остывшим воском. Стража приветствовала госпожу Клери довольно добродушно. Ее здесь знали, и она всегда была любезна и приветлива. Женщины водрузили мешки и корзину на большой стол для проверки содержимого. Среди тех, кто осуществлял досмотр, был человек, незнакомый госпоже Клери — худой мужчина маленького роста, с желтушным цветом лица, с бородавкой на носу и плохими зубами. Он отошел в сторону, чтобы проверить пропуска. Рассматривая представленные документы, он все время поглядывал на Лауру, а потом подошел к ней. — Скажи-ка, гражданка, ты сестра гражданки Клери? У вас что, были разные отцы? Лаура ответила шепотом, как научил ее де Бац: — Я не сестра ей, а племянница. Агата Дюверже моя мать, и она заболела. — Я бы сказал, что и ты нездорова. Ты не можешь говорить громче? Молодая женщина указала на свою шею. Под тонкой косынкой на шее был плотный мягкий шарф. — Это правда, я тоже болела… И потеряла голос. — Досадно. Но я все же хотел бы получить ответ на свой вопрос — почему ты пользуешься пропуском, который тебе не принадлежит? Оставив стражу рыться в вещах, Луиза бросилась на помощь своей спутнице. — Ты видел, сколько мне приходится тащить из Жювизи сюда, а потом обратно? Я же не могу донести это все одна, гражданин. Ты же должен понять. И потом, я прихожу всего лишь раз в неделю, а на оформление пропуска требуется время. — Ты могла бы перебраться поближе, только и всего. А это что еще такое? Он ринулся к столу, увидев шашечницу, которую один из его коллег только что достал из мешка. — Это шашки, — ответил тот. — Мой муж передал мне шашки, чтобы я отдала их починить. — Ими пользуется Капет, я полагаю? — Разумеется. Этого ему никто не запрещал. Мужчина злобно посмотрел на госпожу Клери и рявкнул: — Может, и так, но только мне эта коробка, прогулявшаяся по всему Парижу, кажется подозрительной. Давайте-ка, ломайте шашечницу. Я посмотрю, не спрятана ли где записка. — Но гражданин Марино, ею ведь нельзя будет пользоваться, — подал голос один из стражников помоложе. — Почему? Потом можно все приклеить обратно, а если ничего не получится, значит, капет обойдется без шашек, вот и все! В это время появился Жан-Батист Клери. Под мышкой он нес большой сверток с бельем. Марино немедленно набросился на него: — Скажи-ка, гражданин, ведь только твоей жене и твоей свояченице разрешили тебя навещать, а не всей семье, верно? — Агата заболела, — поспешила объяснить госпожа Клери, — и я попросила нашу племянницу… Совершенно спокойно Клери, светловолосый мужчина с маловыразительным лицом, ответил: — Ты правильно поступила, жена… — И тут он увидел, как в воздух летят маленькие деревянные квадратики, и разом потерял все свое спокойствие. — Моя шашечница! — Ты что орешь?! Скажи спасибо, если тебе ее вообще вернут. Без возражений, понимая всю их бесполезность, Клери подошел к жене и «племяннице» и поцеловал их. Затем из одного из глубоких карманов он достал два украшения из золота и эмали и положил их на стол. Свет свечей ласково коснулся их, и Лаура вздрогнула. — Вот то, что вы просили, — устало сказал Клери, обращаясь к Марино. Это был крест ордена Людовика Святого на огненно-красной ленте и знак ордена Золотого руна. Но он не имел ничего общего с орденом Золотого руна Людовика XV. В центре знака располагался небольших размеров сапфир. Марино набросился на них со злорадной ухмылкой. — Отлично! Капет теперь стал таким же, как и, все мы! Без этих штучек и регалий. Стыдоба, что ему вообще до сих пор разрешали оставить эти цацки. Теперь без них ему будет спокойнее. А мы их продадим и получим много денег! В это мгновение произошло неожиданное. Дверь башни снова отворилась, пропуская Людовика XVI и его семью, возвращавшихся с ежедневной прогулки по «саду». Все повернулись к ним, и Лауре пришлось схватиться за стол, чтобы не присесть в почтительном реверансе. И это усилие отразилось на ее лице гримасой боли. Вошедшие женщины заметили это. Королева и Мадам Елизавета наклонили головы, пытаясь спрятать улыбку, а Мария-Терезия в своем неведении открыто улыбнулась другу, которого она так неожиданно увидела. Этого пустяка хватило, чтобы гражданин Марино снова зашелся в приступе гнева: — Заговор! Я готов поклясться, что это заговор, — заорал он. — Зачем сюда пришли эти женщины? И эта мнимая племянница, потерявшая голос! Счастье еще, что она почти не говорит, а то, конечно, закричала бы при всем честном народе «да здравствует королева!». Надо все как следует проверить… — Гражданин, — вмешался Клери, — здесь нечего проверять. Моя племянница не ожидала увидеть узников. Она испугалась, и это развеселило маленькую девочку! — Ты-то, толстяк, не осмеливаешься назвать ее принцессой, верно? И правильно делаешь, потому что она теперь обыкновенная соплячка, как и все остальные в ее возрасте. Но с твоей женой и этой ее племянницей я еще разберусь! Допрос продолжался три часа, три часа оскорблений, глупых и ядовитых вопросов. Затем Марино послал за гражданкой Тизон, чтобы обыскать «арестованных». Он как будто сорвался с цепи, и его ярость произвела впечатление даже на его сослуживцев, давно знавших о его отвратительном характере. Не найдя ничего, что могло бы послужить поводом даже для пустячного обвинения, Марино был уже готов отвести обеих женщин в Коммуну, чтобы их бросили в тюрьму. Но тут неожиданно появился член Коммуны гражданин Лепитр. Настолько же флегматичный и спокойный, насколько другой был буйным и неуравновешенным, Лепитр выслушал сначала злобные нападки Марино, затем спокойный рассказ Клери и вернулся к Марино: — Ты что-нибудь нашел, гражданин? — Нет, ничего, — со злостью признался тот. — Но я видел, что Австриячка, ее золовка и ее дочь делали знаки этим женщинам. — Не стоит повсюду искать заговор, гражданин Марино! Эти женщины не аристократки, это же сразу видно. И потом, мы хорошо знаем гражданку Клери. — Возможно, не так хорошо, как ты думаешь, гражданин комиссар! Я уверен, что их логово в Жювизи служит пристанищем для врагов народа! — Может быть, ты и прав, — согласился Лепитр с мягкой улыбкой. — Без сомнения, этот дом находится достаточно далеко, чтобы там заниматься… чем угодно. Будет лучше, если гражданка Клери поселится поближе к мужу… Марино расхохотался: — Ты хочешь и ее засунуть в башню? Я-то не против, но тогда им больше не видать чистых рубашек! — Не стоит преувеличивать! В ограде Тампля есть пустые квартиры, так как все эти аристократишки сбежали… — Ты часом не болен? Это же настоящие дворцы! — Вспомни, с кем ты говоришь, гражданин Марино! — взорвался Лепитр. — В Тампле есть не только дворцы. Возьми, к примеру, ротонду, где когда-то был рынок. Она находится как раз по другую сторону стены. Там целый этаж пустует. Марино подошел к двери, чтобы кинуть взгляд на это место, а Лепитр негромко добавил: — Тебе не составит никакого труда за ними наблюдать. Между тем Клери, его жена и Лаура с тревогой прислушивались к этому разговору. Муж первым взял себя в руки и возразил: — Но, гражданин, это же совсем маленькая квартира. А у нас дети, с нами живет моя свояченица и ее дочь. И потом, в деревне детям всегда лучше, чем в городе. — Да не волнуйся ты так — твои дети и свояченица останутся в Жювизи. Ты должен быть доволен моим решением. Тебе же будет лучше — сможешь каждый день видеть свою жену хотя бы через стену. Госпожа Клери собралась было тоже возразить, но тут почувствовала, как крепкие пальцы сжимают ей руку, призывая к молчанию. Тогда она пожала плечами с таким видом, словно смирилась со своей участью, и обратилась к мужу: — Не такая уж это плохая идея, Жан-Батист. Я так беспокоюсь о твоем здоровье. У тебя слабые легкие, а зима не за горами. Во всяком случае, я хотя бы смогу вовремя передавать тебе твои лекарства… Спасибо, гражданин Лепитр! Ты хороший человек. А теперь нам надо уходить. В это время дилижансы уже не ходят, а до Жювизи путь неблизкий. А мы еще и с грузом… — добавила она, указывая на вновь наполненные мешки. Но у предупредительного Лепитра явно был ответ на любой вопрос. — Незачем тебе их тащить в Жювизи, если ты через несколько дней вернешься. Ты выстираешь все здесь. Только корыто не забудь прихватить, — захохотал он, довольный собственной шуткой. — Больше тебе ничего не понадобится. Квартира обставлена, и все вещи пока на месте. — Откуда это ты все знаешь? — поинтересовался Марино, чья подозрительность не успокаивалась ни на мгновение. — Это совсем просто. Я сам составлял список пустых помещений монастыря. Коммуна хочет поселить здесь своих людей. — Ах вот как! Что ж, до скорой встречи, гражданка! — Марино повернулся к Лауре. — Мы будем соседями. Мне будет очень приятно. Молодая женщина поморщилась, хотя убийственно-кокетливое подмигивание этого ужасного человека чуть не заставило ее расхохотаться. Мгновение спустя они с Луизой Клери вышли из Тампля, Но, только пройдя до конца улицы, бывшая арфистка осмелилась рассказать Лауре о том, как Лепитр предостерегающе пожал ей руку. — Я не знаю, что и думать, — призналась Луиза. — Это должно означать, что этот человек один из нас, но, с другой стороны, это может оказаться ловушкой… — В любом случае мне необходимо вернуться в Шаронну, — решила Лаура. — Барон должен обо всем узнать. Он скажет, следует ли нам доверять Лепитру или все же надо остерегаться его. Убедившись, что за ними не следят, женщины расстались. Лаура села в дилижанс и спустя час уже была в Шаронне. Узнав о том, что произошло в Тампле, де Бац просиял от радости. — Ротонда! Вы хотя бы представляете, какие возможности это дает! Мы сможем следить за башней и днем, и ночью. Либо этот Лепитр безумец, либо само небо послало нам его… Или он один из нас. — А если этот комиссар приготовил нам ловушку? — негромко спросила Лаура, и де Бац ответил ей яростным взглядом. — Не сомневайтесь, я это быстро выясню! Завтра Дево отвезет вас в Жювизи, и там вы останетесь до дня переезда. Мари поможет вам собрать необходимые вещи. Я полагаю, вы довольны? Вы будете жить рядом с маленькой принцессой, которую любите. — Я была бы счастлива еще больше, если бы могла жить в главной башне. А так мне останется лишь наблюдать за ее страданиями, но я ничем не смогу ей помочь. Лаура ни словом не обмолвилась о том, насколько ей не хочется покидать дом де Баца. Даже все золото мира не заставило бы ее в этом признаться. Барон, преисполненный радости, ни о чем не догадался. Мягким, сердечным жестом, которые ему иногда диктовал его темперамент, он обнял молодую женщину и с улыбкой смотрел на нее. — Это уже мое дело, и вы мне поможете. — Выполняя роль пассивного наблюдателя? — Вы будете куда более активны, чем можете себе представить. У вас начнется интереснейшая жизнь, моя дорогая, и мы будем видеться намного чаще, чем вы думаете. Я буду появляться в разных обличьях. И потом, Питу за вами присмотрит. Он будет в восторге от этого. — Присматривать за мной? Но зачем? Я лишь пешка на вашей шахматной доске. — Вы умеете играть в шахматы? — Конечно. — Тогда вам должно быть известно, что иногда пешка может погубить короля. А я очень вами дорожу. Де Бац вдруг притянул Лауру к себе и поцеловал в щеку — легко, нежно, дружески, как целуют цветок, но молодая женщина вздрогнула. Ей так захотелось обнять его за шею, прижаться к нему. Но барон уже отпустил ее, и Лаура бессильно сжала пальцы в кулаки, чтобы не показать, как они дрожат. В конечном счете это только к лучшему, что они больше не будут жить под одной крышей. Пять дней спустя повозка привезла в ротонду Тампля госпожу Клери, ее так называемую племянницу, кое-какие необходимые вещи и арфу, с которой Луиза Клери никогда не расставалась. Весь день женщины устраивались в трех маленьких комнатах, одна из которых служила одновременно и кухней, и ванной. Так как в квартире много месяцев никто не жил, кругом было много пыли и требовалась тщательная уборка. Женщины оставили два окна, выходящие в «сад» у большой башни, открытыми, хотя было еще прохладно. Позже, когда они застелили свежим бельем узкие кровати, когда их скромный ужин был уже съеден, Луиза Клери взяла арфу, и ее тонкие пальцы заскользили по чувствительным струнам. Было девять часов. В комнате королевы семья садилась ужинать под присмотром представителей муниципалитета. Мадам Елизавета прочла молитву, и тут до них донеслись звуки арфы. Арфистка играла тему из кантаты «Кассандра» Иоганна Кристиана Баха. Королева замерла, вслушиваясь в звуки музыки. Ее глаза были опущены. Она узнала исполнительницу. В последний раз госпожа Клери играла перед ней именно это произведение. Но это была лишь мгновенная слабость. Мария-Антуанетта знала, насколько пристально за ней следят. Один из надсмотрщиков рявкнул: — Теперь мы ужинаем под музыку? Ты представляешь, что ты еще в Трианоне, Антуанетта? А вот я музыку не люблю! И резким жестом он закрыл окно, прикрытое деревянным щитом, которое Клери намеренно оставил открытым. Но немного покоя вошло в сердце королевы-узницы. Отныне она знала, что рядом с ней друг. Когда они выходили из-за стола, Мария-Антуанетта и ее золовка обменялись выразительными взглядами… Глава 11 ГОСПОДИН ЛЕНУАР Северный ветер завывал под арками Пале-Руаяля, выгоняя с улицы проституток, которые предпочитали прятаться в кафе. Декабрь 1792 года обещал быть очень холодным. Как и в других кафе, в «Корацце» яблоку негде было упасть. Бац сидел за своим постоянным столиком в компании губернатора Морриса, американского посла, вернувшегося на зиму в свой дом на Елисейских Полях, и банкира Бенуа д'Анже. Барон пил горячий шоколад и болтал с друзьями о совершенных пустяках. Разговор становился все легкомысленнее, по мере того как росла их тревога. Ждали шевалье д'Окари, испанского посла, а тот опаздывал уже на полчаса, что было просто немыслимо для человека, являвшегося воплощением пунктуальности. Мужчины говорили о театре, о музыке, обо всем, что приходило им на ум. Если бы они не ждали шевалье, они давно бы перешли в другое место. В этот день в «Корацце» вместо обычно шумных и громкоголосых революционеров, желающих переделать мир, за соседним столиком устроилась молчаливая четверка игроков в пикет. Следовательно, вести серьезные разговоры становилось опасным. Хотя сама игра в карты после падения монархии приобрела определенное своеобразие и стала забавной. Так как ни о каких королях, дамах и валетах речь больше идти не могла, карты получили новые названия. И за столом слышались реплики: «У меня четырнадцать граждан», — «Не пойдет. У меня четырнадцать тиранов»… Именно эту фразу произнес один из игроков, когда за окнами кафе Бац увидел отчаянно жестикулировавшего Дево. Мужчины встали, намереваясь присоединиться к нему, когда в кафе буквально ворвался человек, завернутый в шаль и с красным колпаком на голове. Он закричал: — Граждане! Я принес вам самое лучшее известие! Сегодня, 3 декабря, Конвент постановил, что Капет предстанет перед депутатами. Состоится суд, и он ответит за свои преступления! Да здравствует нация! Человек сорвал с головы колпак и швырнул его к потолку с неким подобием радостных криков, в которых не было ничего человеческого. Часть присутствующих его поддержала, остальные промолчали. Кто-то продолжал разговаривать, словно ничего не случилось, а игроки в пикет продолжили партию. Бац и его друзья вышли из «Кораццы» следом за Моррисом, который пытался скрыть свою хромоту при помощи великолепной трости из черного дерева с золотым набалдашником. Американский посол был, как и барон де Бац, человеком элегантным и утонченным. Его воспитание и светские безупречные манеры обычно держали собеседника на определенном расстоянии, а взгляд холодных серых глаз вызывал почтение, а бывали случаи, что и робость. Под сводами галереи их уже ждал встревоженный Дево. — Шевалье д'Окари похитили, — сообщил он. — Я только что из его дома на Шоссе-д'Антен. Его жена в ужасе… — Похитили? — изумился де Бац. — Каким образом? — Все произошло до смешного просто. К послу пришли два человека, представились друзьями его друга Ле Культе. Они все вместе сели в ожидавшую их карету и уехали… — Но почему вы решили, что речь идет о похищении? — Когда человека приглашают на прогулку, то его не заставляют замолчать, приставив к спине дуло пистолета. Госпожа д'Окари все видела в окно. К счастью, это крепкая женщина, которая не потеряла голову и не упала в обморок. Мне пришлось ее оставить, чтобы предупредить вас. Я знал, что вы ждете шевалье. Госпожа д'Окари выехала одновременно со мной. Она отправилась к Ле Культе. Похитители прикрывались его именем, чтобы проникнуть в дом. — Я полагаю, что госпожа д'Окари не верит в эту чушь? В любом случае, Ле Культе ей поможет хотя бы советом… — Кто мог это сделать? — задал вопрос Бенуа д'Анже. — Дантон? — Меня бы это удивило. Дантон — животное, но он умен и не пользуется такими средствами. Если д'Окари каким-то образом перешел ему дорогу, то Дантон вызвал бы его в свое министерство и там бы арестовал в присутствии свидетелей. Господа, — добавил барон со вздохом, — я вынужден вас покинуть. Мне необходимо кое с кем встретиться… — А как же наше дело? — Сейчас важнее всего вернуть шевалье. — Как вам будет угодно, — согласился губернатор Моррис. — Хотите, я вас подвезу? Моя коляска рядом. — Нет, благодарю. Фиакр меня вполне устроит. Увезите лучше Бенуа и Дево и отправляйтесь ужинать к Мари. Она будет счастлива вас видеть. — Я тоже буду счастлив увидеться с ней! — На лице американца появилась широкая улыбка. — Я обожаю Мари! — Я к вам скоро присоединюсь, — пообещал де Бац. — Друг мой, может быть, мне поехать с вами? — предложил Дево, который всегда беспокоился, когда барон отправлялся куда-либо в одиночестве. — Нет, мне не грозит никакая опасность, мой дорогой Дево. Я всего лишь хочу встретиться со старым другом. Мужчины направились к карете посла, а барон остался стоять у входа во дворец Эгалите, называвшегося когда-то Пале-Руаялем, то есть Королевским дворцом, выискивая взглядом фиакр. Фиакр он нашел, но не заметил, как следом за ним из кафе «Корацца» вышел человек в черном плаще. Когда де Бац сел в фиакр, его преследователь вынул из кармана свисток и издал два резких звука. Почти сразу же появился кабриолет, явно ожидавший неподалеку. Незнакомец сел в него и приказал: — Следуйте вон за тем фиакром! Быстро! Оба экипажа, причем второй держался на приличном расстоянии от первого, проехали по улице Оноре, миновали Гревскую площадь и выехали на улицу Блан-Манто. Здесь де Бац велел кучеру остановиться и подождать его. Он вошел в ворота прекрасного особняка, построенного еще в предыдущем веке. Дом принадлежал тому, кто пятнадцать лет назад предложил Людовику XVI систему займов под залог в сочетании с разумным контролем, которая отлично работала. Коммуна только что упразднила ее, объявив аморальной королевской монополией. Разумеется, это произошло к великой радости ростовщиков, чей гнусный бизнес снова начал процветать. Звали этого человека Жан-Шарль Ленуар, он был предпоследним генерал-лейтенантом королевской полиции, так как последним стал ни на что не способный Тиру де Крон по той лишь причине, что понравился королеве. И с тех самых пор Ленуар был одним из самых осведомленных во Франции людей, потому что за время своего пребывания на высоком посту он сумел обзавестись огромным количеством знакомых как знаменитых, так и незаметных. Среди них были граф Мирабо и прекрасная Софи, неверная жена маркиза де Монье, сбежавшие сначала в Швейцарию, а потом в Голландию. Согласно королевскому указу о заточении без суда и следствия они стали узниками в замке Венсен, и для них Ленуар смягчил, насколько это было возможно, тюремные правила, а потом вообще прекратил следствие. Бомарше тоже был должником Ленуара. Когда за оскорбительный пасквиль в марте 1785 года писателя бросили в тюрьму Сен-Лазар, он нашел в лице Ленуара сочувствующего собеседника, благодаря которому и избежал телесных наказаний, неизбежных в этой тюрьме. В Ленуаре не было ни жестокости, ни злобы, он всегда умел распознать в неповиновении стремление к справедливости. Он всегда умело выбирал своих осведомителей. Наделенный тонким и проницательным умом, великолепным чувством юмора, настоящий психолог, он не проявил никакого раздражения, когда в разгаре процесса, связанного с колье королевы, его сместили с должности только за то, что он проявил снисходительность к кардиналу де Рогану. А этого ослепленная гневом и ненавистью Мария-Антуанетта допустить не могла. Великий полицейский стал администратором Королевской библиотеки. Но это не помешало Ленуару по-прежнему интересоваться всем, что происходило в Париже и в провинциях. Он вел обширную переписку со своими многочисленными друзьями. Позже Ленуар стал депутатом от аристократии в Генеральных штатах. Именно там он и познакомился с бароном де Бацем, только что вернувшимся из Испании, где он выполнял многочисленные поручения короля, и получившим звание полковника в драгунском полку королевы. Возможно, потому, что революционеры подозревали, что Ленуару известно слишком много о слишком многих и он сумел сохранить популярность, они оставили его в покое. Ленуар, которому уже исполнилось шестьдесят, принял своего молодого друга в большой комнате, служившей ему кабинетом. Здесь он собрал все досье, находившиеся в кажущемся беспорядке, которые он унес с собой, покидая особняк на улице Капуцинов, принадлежавший ему по должности. Поэтому в кабинете было довольно пыльно. Но сам господин Ленуар оставался по-прежнему стройным, подтянутым и безупречно элегантным в темном костюме от хорошего портного. Белоснежный воротник сиял чистотой. Он не отказался от седого парика, потому что тот очень шел к его худому лицу с высокими скулами, тонкие черты которого стали с возрастом чуть тяжелее. Но карие глаза все так же живо блестели за стеклами очков. Освободившись от длинного плаща с капюшоном при помощи предупредительного слуги, де Бац сел в указанное ему кресло и взял предложенный бокал бургундского. Когда слуга вышел, барон открыл было рот, но хозяин дома опередил его: — Вы пришли поговорить со мной о решении Конвента провести судебный процесс над королем. Если вы хотите знать, что я об этом думаю, то я вам скажу — это совершенно незаконно и абсолютно ужасно. Но чего вы ждали от собрания подобного рода? — Я и в самом деле собирался поговорить с вами об этом, мой дорогой Ленуар, но это сейчас не главное. — Не главное? Когда жизнь короля поставлена под угрозу? — Об этом мне слишком хорошо известно, как и о том, что мятежники, судя по всему, решили лишить его всякой надежды выбраться на свободу. Именно поэтому я к вам и приехал. Не могли бы вы мне сказать, кто похитил шевалье д'Окари из его собственного дома? Ленуар изумленно поднял бровь. — Шевалье д'Окари похищен? Я не знал этого! — Это удивительно, вы согласны? Кажется, эти люди сошли с ума. Королю Карлу, одному из тех редких европейских монархов, которому пока не объявили войну, есть от чего прийти в отчаяние. — Эти люди? Вы имеете в виду представителей Конвента? — А кого же еще? — Мой дорогой друг, я пока не знаю, что произошло на самом деле, но должен вас заверить, что эта орда бесноватых не имеет к похищению никакого отношения. — Вы так полагаете? Банк «Сен-Шарль» в Мадриде гарантировал банку «Ле Культе» сумму… — ..в два миллиона, чтобы подкупить достаточно людей. Это не поможет избежать обвинительного приговора, но деньги склонят на сторону короля хотя бы некоторых. Но наш идальго, человек честный, храбрый, но недалекий, принялся кричать на каждом углу, что он будет против любых действий, если с королем не станут обходиться как с помазанником божьим. — Он исполнял свою роль. Король Франции — глава всей семьи Бурбонов, а испанские Бурбоны — это всего лишь младшая ветвь. — Совершенно с вами согласен, но шевалье следовало бы на этом и остановиться, а не объявлять всем и каждому, что он готов вознаградить любое проявление доброй воли. Такого рода речи наводят на определенные мысли. — Это возможно. В таком случае, как мне кажется, мы вычислили исполнителей преступления. Двое или трое из этих господ решили завладеть всей суммой целиком. Отсюда и похищение… — Нет. Есть одна деталь, которая от вас ускользнула. Шевалье д'Окари находится в прекрасных отношениях с Шабо. — Что? — Де Бац даже растерялся. — Это невозможно! — Вполне возможно, когда речь идет о женщинах. Вы знаете трех дочерей полковника д'Эста? — Мне приходилось с ними встречаться, когда дамы де Сент-Амарант еще держали свой салон в Пале-Руаяле. Это женщины весьма свободных нравов. Старшая, если я не ошибаюсь, вышла замуж за швейцарца барона де Билленса, отправившегося после 10 августа на родину. А баронесса осталась здесь. Она, кажется, любовница английского банкира Кера. Так, во всяком случае, мне говорил граф Александр де Тильи, которого я, впрочем, уже давно не видел. — Он сейчас в Брюсселе и вовсе не торопится обратно. Но вернемся к трем сестрам. Самая младшая из них — любовница вашего бывшего финансового врага аббата Эспаньяка, большого друга Шабо, а средняя сестра — любовница нашего дорогого шевалье д'Окари. — Шевалье обманывает свою жену? Но ведь он так в нее влюблен! — Что ж, скажем так — он обманывает всех. И чтобы закончить мой рассказ, добавлю, что три пары часто ужинают у баронессы де Билленс, и Шабо нередко присоединяется к ним. Для него всегда находят спутницу, и эти небольшие развлечения помогают ему переносить его, в общем-то, нищую жизнь. Нет, мой друг, похитителей следует искать в других кругах. Я этим займусь и буду держать вас в курсе. Должен вам сказать, что вы появились как нельзя кстати. Я как раз собирался послать за вами, чтобы сообщить вам весьма интересную для вас новость. Ваш друг д'Антрэг появился в Париже. — Паук из Мендризио? — с горьким презрением сказал Бац. — Зачем он сюда пожаловал? — Этого я пока не знаю. Он скрывается, как обычно, под именем Марко Филиберти, негоцианта из Милана. Но я готов покаяться, что его появление каким-то образом связано с вами. Только две причины могли заставить этого человека выбраться из его норы — алчность и ненависть к вам. — Моя ненависть к нему еще больше! Восемь лет назад этот негодяй попытался выставить меня мошенником, и к тому же он злословил о моей семье. Д'Антрэг утверждал, что наше дворянство поддельно и что на самом деле я происхожу от какого-то немецкого еврея. Ему даже удалось, не знаю, правда, какой хитростью, заставить играть ему на руку Шерена, главного знатока генеалогии при королевском дворе. — Да, мне об этом отлично известно, — сказал Ленуар. — Я не забыл, что сам король приказал создать комиссию, в которую вошли самые известные специалисты, такие, как Дом Клеман и Дом Пуарье, знаменитые монахи-бенедектинцы из Сен-Мора, многие члены французской академии, а также господин Шерен. Они подтвердили древность вашего дворянского рода. Вы дрались с д'Антрэгом на дуэли, ранили его, и поэтому король, который вас определенно любит, отправил вас в Мадрид с секретным поручением. Я не ошибся в деталях? — Все верно. Такое не забывается, — ответил де Бац. — Как могу я не быть преданным душой и телом тому, кто встал на защиту моей чести? Я принадлежу королю, друг мой. И я не хочу, чтобы его убили! — Внезапная вспышка гнева заставила барона вскочить. — А что касается д'Антрэга… — У него нет причин любить короля, это очевидно. Людовик XVI дал ему понять, что его появление при дворе нежелательно, а королева буквально выставила его за дверь. Поэтому граф предан принцам. — Но что все-таки ему могло понадобиться в Париже? Ленуар ответил не сразу. Он встал со своего старинного кресла и медленно зашагал взад и вперед по индийской циновке, заменявшей ковер в его кабинете. Потом он принялся размышлять вслух: — У д'Антрэга, как и у графа Прованского, осталось здесь много знакомых. В своем убежище в Мендризио граф знает обо всем, и что-то подсказывает мне, что он явился на охоту. Будьте уверены, он уже знает, что Конвент готов судить короля. — Но у Конвента нет на это права. Согласен, депутаты проголосовали за декрет, предписывающий судить короля, но монарх может предстать только перед высшим судом или перед судом присяжных. — Конвент с этим не считается! Не сомневайтесь, Он присвоит себе и право судить! Остается только выяснить, хватит ли у Конвента смелости и безрассудства отправить короля на эшафот. Я уверен, что д'Антрэг приехал для того, чтобы этому способствовать. И если я сказал, что его появление каким-то образом связано с вами, то лишь потому, что графу отлично известно, что вы сделаете даже невозможное, чтобы спасти короля. Д'Антрэг явно намерен убить двух зайцев одним ударом. Так что, друг мой, остерегайтесь! — Бывший генерал-лейтенант королевской полиции положил руку на плечо своего гостя. — Я не забуду об этом, — улыбнулся барон. — Но что мы будем делать с испанским послом? — Вы — ничего. У вас другие дела. А я поступлю просто — сообщу Шабо об этом происшествии. Либо я ошибаюсь, либо он поднимет на ноги всех, потому что эти два миллиона его тоже интересуют. Похитители, которые могут оказаться людьми д'Антрэга, испугаются и, могу поклясться, вернут его друга целым и невредимым. — Его друга? — В голосе де Баца звучало презрение. — Вы сами в этом уверены? — Абсолютно уверен. Общаясь с женщинами легкого поведения, иногда получаешь неожиданную информацию. Но я уверен, что наш идальго не слишком гордится подобной дружбой. Думаю, он даже ее стыдится… Но это не мешает ему оставаться и вашим преданным другом и желать спасти короля Людовика. В этом случае у него нет выбора. Шевалье исполняет приказ короля Испании! — Что ж, я полагаюсь на вас, — вздохнул де Бац, вставая. В это мгновение в кабинет вошел слуга и что-то сказал на ухо своему хозяину. Тот удивленно поднял брови: — Отец Бонавентура? Он здесь? — Это именно он, сударь. Он назвал себя. — Пригласи его сюда и приготовь горячего вина! Не забудь и про закуску. Он всегда голоден, особенно когда холодно. Останьтесь еще ненадолго, барон! — пригласил Ленуар своего молодого друга. — Но вы же ожидаете гостя! — Вне всякого сомнения, но на Гийона Бонавентуру стоит посмотреть. Это старый священник. Он был приором в аббатстве Сен-Пьер в Ланьи и наделен даром предвидения. Впервые мне рассказал о нем кардинал де Роган во время знаменитого процесса. Он так сокрушался, что не послушался отца Бонавентуру. — Неужели кардинал обращался к нему? Калиостро ему было недостаточно! — Это случилось еще до появления Калиостро. Людовик XV был еще жив, а Гийон уже предсказал его скорую смерть и трагическое царствование для его наследника. Роган захотел узнать об этом подробнее и как-то вечером отправился в Ланьи. Тайно, разумеется. Приор не только подтвердил свои предсказания, но и посоветовал кардиналу никогда не иметь дела с бриллиантами, которые могут привести его к краху. — А между тем появился Калиостро, и предсказание монаха было забыто… — Нет, не забыто, потому что Роган говорил мне о нем. Но вспомнил он об этом слишком поздно. Графиня Ламотт вскружила ему голову, обещая близость с королевой. Он купил колье у Бомера и Басанжа, надеясь понравиться Марии-Антуанетте. Ленуар замолчал и пошел навстречу старику, которого вел его лакей. Он принял гостя с почтением и уважением, как очень знатного вельможу, несмотря на жалкий вид монаха. Одетому в поношенный оливковый сюртук, черный жилет и коричневые атласные штаны до колен Гийону Бонавентуре было около семидесяти. У него были длинные седые волосы, старая черная треуголка скрывала тонзуру, запавшие щеки избороздили морщины. Но из-под шляпы сверкали удивительно ясные синие глаза. Казалось, монах видит то, что другим недоступно. Старик, усаживаясь в кресло, посмотрел на барона де Баца. В его глазах мелькнуло удивление, мгновенно сменившееся тревогой. Он даже отмахнулся от своего видения. — Что вы увидели, святой отец? — с огорчением поинтересовался Ленуар. — Не могу сказать точно, — ответил отец Бонавентура, не сводя глаз с барона, — но над этим дворянином я вижу голубой ореол… Необыкновенный, сияющий голубой ореол… Но в этом сиянии есть что-то роковое! Сударь, вы должны быть готовы к суровым испытаниям, но из-за этого сияний я не могу вам сказать, что именно вас ожидает. Простите меня, возможно, в другой раз я смогу сказать вам больше. Если, конечно, вы захотите меня увидеть. Я живу на улице Эстрапад, дом номер тринадцать… — Непременно загляну, — де Бац почтительно поклонился и улыбнулся. — Но не беспокойтесь обо мне! Я привык смотреть опасности в лицо… Вернулся лакей и принес поднос с едой, который он поставил перед отцом Бонавентурой, отодвинув документы и письма на заваленном бумагами письменном столе. — Я вас провожу, — сказал Ленуар. Когда они оказались в вестибюле, бывший глава всей полиции королевства заговорил снова: — Ваш друг Питу демонстрирует отменную храбрость, но он крайне неосмотрителен. Вместе со своими друзьями Николем, Ладевезом, Касса и Леришем он начал выпускать новую газету «Исторический и политический дневник». Издание пользуется успехом, потому что его авторы настроены против Конвента. Но мало этого — они готовят к выходу в свет еще и «Французский дневник», который с еще большей очевидностью осуждает Конвент… — Питу ничего не говорил мне об этом, а я должен сознаться, что, не прочел ни одной газеты за последнее время. Как получилось, что Питу скрыл это от меня? — Он, вне всякого сомнения, полагает, что у вас и без этого достаточно хлопот, несмотря на то, что вы многое готовы взвалить на свои плечи. Питу собирается сражаться на свой лад. Он и его друзья пытаются изменить общественное мнение в пользу короля. Только в такой игре они рискуют головой… — Они об этом знают, не сомневайтесь, — ответил барон. — Могу только одобрить их идею. Если революционеры осмелились судить короля, нам потребуются сторонники, недовольные нынешним режимом. — Но хватит ли у них духа высказаться? Страх невероятно разъедает душу. Он заставляет замолчать самые ядовитые языки. Что ж, я вас предупредил. Поступайте как знаете. Я вас благословляю, но берегите себя, друг мой! Де Бац был уже почти у порога, но вернулся. — Сударь, при всем моем уважении к вам, позволите ли вы мне задать вам один вопрос? — Задавайте столько вопросов, сколько сочтете нужным. — Вы меня благословили, следовательно, вы хотите помочь королю. Но, друг мой, вы ведь масон, не правда ли? — Да… — на губах Ленуара заиграла хитрая улыбка, и его тонкое умное лицо стало еще привлекательнее. — Это потому, что я долго прожил и много повидал. В молодости идеи братства кажутся очень привлекательными. А потом, все эти таинственные ритуалы посвящения, аромат тайны. Но я ненавижу чрезмерность во всем, а то, что мы видим в последние месяцы, приводит меня в отчаяние. Не по душе мне и некоторые секретные лозунги, потому что они несправедливы. «Топчите французские лилии ногами!» А почему не свернуть шею императорскому орлу? Или не пристрелить английских леопардов? Потому что у орла есть клюв, а у леопардов когти? У нашего бедного доброго короля нет когтей, поэтому я его и люблю. Я ответил на ваш вопрос? — В полной мере. Но я на ваш счет и не беспокоился. Спокойной ночи, сударь. Ленуар проследил, как де Бац сел в фиакр, и закрыл калитку, прорезанную в больших воротах, но тут же чуть приоткрыл ее, чтобы в щелочку видеть происходящее на улице. Инстинкт полицейского подсказывал ему, что за бароном могут установить слежку. Интуиция его не подвела. Следом за фиакром медленно тронулась еще одна карета. Встревоженный тем, что ему только что рассказал его старый друг, барон, не подумавший об этом, когда брал фиакр у кафе «Корацца», теперь сразу же заметил, что его преследуют. Он колебался лишь мгновение, а потом решил изменить свой маршрут. Не может быть и речи о том, чтобы привести в Шалонну тех, кто явно желает ему зла. Набалдашником трости, с которой он никогда не расставался, если выходил в своей привычной одежде, — на самом деле в трости прятался клинок шпаги, — де Бац постучал в стекло, отделяющее его от кучера. — Я передумал, — сказал он. — Слишком поздно, чтобы выезжать из города. Отвези меня на улицу Менар, гражданин! — Мне это больше по душе, — согласился возница. — Моя лошадь устала, да и я, признаться, тоже… С тех пор как в Париже начались беспорядки, барон редко заглядывал в прелестный дом на улице Менар, где до революции он занимал первый этаж, а Мари Гранмезон жила на втором. Там они познакомились, полюбили друг друга, и этот дом был дорог им обоим. Де Бац купил дом и изменил его планировку таким образом, чтобы две квартиры сообщались между собой. Позже они нашли дом в Шаронне, который понравился им обоим и где они предпочитали жить, но о продаже особняка на улице Менар не могло быть и речи. Что же касается других квартир, которые принадлежали тем персонажам, роль которых исполнял барон — в тупике Двух мостов, на улице Кок и другие, — то Мари этих адресов не знала, хотя Жан рассказал ей в общих чертах о существовании этих квартир. Жан хотел уберечь Мари от ненужных волнений. Барон понимал, что Мари станет волноваться, когда вечером он не появится, чтобы присоединиться к Дево и Моррису, как он обещал. Такое случалось не в первый раз, и молодая женщина все равно оставалась внимательной хозяйкой дома, особенно по отношению к американцу. Посол намеревался остаться на ночь в доме в Шаронне из осторожности, так что Бац сможет с ним встретиться на следующее утро. Приехав на улицу Менар, он щедро расплатился с кучером, достал из кармана ключ, открыл дверь и со спокойным видом переступил порог, как и полагалось добропорядочному гражданину, возвращавшемуся к себе домой. Когда он закрыл дверь, фиакр уже уехал. В доме было холодно. Печь в прихожей, выложенная фаянсовыми плитками, разумеется, не топилась, но, к своему огромному изумлению, де Бац увидел свет, пробивающийся из-под дверей гостиной. В особняке кто-то был. Барон мгновенно насторожился. Только у Мари был второй ключ от дома, но она находилась в Шаронне. Отлично зная расположение предметов в комнатах, он не стал зажигать свечу: Жан бесшумно открыл маленький ящик, искусно спрятанный в резной деревянной обшивке, вынул пару пистолетов, на ощупь зарядил их и один засунул за пояс, чтобы его легко было выхватить в случае необходимости. Держа второй пистолет в левой руке, барон неслышно словно кошка прошел по выложенному черным и белым мрамором полу и приблизился к дверям гостиной. Он бесшумно открыл дверь, и перед его взором предстала удивительная картина. Тем не менее она заставила его воскликнуть в изумлении: — Что вы здесь делаете? И в самом деле было чему удивляться. Юная девушка, спавшая на оттоманке, затянутой бело-голубой шелковой узорчатой тканью и стоявшей перед камином, где горел сильный огонь, должна была находиться не в этом доме, а в своей спальне, в доме ее родителей на улице Бюффо. Незваную гостью звали Мишель Тилорье. Девушка была дочерью одной семейной пары, с которой де Бац поддерживал дружеские отношения еще со времен Учредительного собрания. Он не бывал у супругов Тилорье после первого нападения на Тюильри 20 июня и никак не мог понять, что их дочь могла делать в доме, где он теперь практически не бывал. Мишель, разбуженная его возгласом, вскочила. В ее голубых глазах промелькнул страх. Де Бац уже пожалел о своей грубости и извинился: — Простите меня, Мишель, но я никак не ожидал увидеть вас в моем доме. Мне кажется, вы должны мне все объяснить. Вы кого-нибудь ждали? — спросил он, указывая на легкий ужин из фруктов и сладостей, стоявший на столике. Девушка залилась густым румянцем и теребила в пальцах крошечный батистовый платочек. Мишель можно было назвать красивой. Довольно высокая, с густыми волосами цвета спелой пшеницы и очень белой кожей, она легко краснела и бледнела при малейшем волнении. Девушка опустила голову, не смея взглянуть в глаза хозяину дома, и еле слышно прошептала: — Да… Я ждала… Вас… — Меня? Откуда вы могли знать, что я заеду сюда этим вечером, когда я сам двадцать минут назад об этом не догадывался? — Я не знала наверняка, я только надеялась. Я всегда надеюсь застать вас, когда прихожу сюда. — И часто ли вы приходите? — Как получится. Но не реже двух раз в неделю. — Ах вот как! И как же вы открываете дверь? — Это просто. Я… я сделала еще один ключ. — А ваши родители? Они разрешают вам выходить по ночам? Пока они разговаривали, девушка почувствовала себя немного увереннее. Она даже попыталась улыбнуться. — Родители полагают, что я ночую у моей подруги Фанни. Она живет по соседству. Поэтому я и могу приходить сюда время от времени и ночевать здесь. — Вы остаетесь на всю ночь? — Ну конечно! Не могу же я вернуться в дом Фанни посреди ночи. На улицах слишком опасно. Так что я ужинаю и остаюсь здесь. — Где здесь? В спальне Мари? — Чтобы я ночевала в комнате вашей любовницы? Актрисы? — воскликнула Мишель с таким негодованием, что брови барона сурово сошлись на переносице. — Нет, я сплю в вашей кровати… И мне там, поверьте, очень хорошо! Но не беспокойтесь, я никогда не оставляю беспорядка, совсем наоборот. Я убираю и жду вас. Вы же видите, я все-таки оказалась права! Вы пришли. Садитесь же, я подам вам ужин! — И что мы станем делать потом? Займемся любовью? — грубо поинтересовался барон. Разумеется, эта история могла бы польстить его самолюбию и тронуть его сердце, но Жан де Бац был не в настроении выслушивать бредни молоденькой девицы, забившей себе голову любовной чепухой. И потом, она поставила его в неловкое положение. Если адвокат Тилорье и его жена узнают, что их дочь проводила ночи в его квартире, ему останется только на ней жениться. А это было совершенно немыслимо. Но если Жан рассчитывал смутить Мишель своей неожиданной атакой, то он жестоко ошибся. Девушка вновь обрела всю свою уверенность. — Ну разумеется! — воскликнула она, с вызовом глядя на него. — Именно этого я и хочу. Я хочу спать с вами, родить вам сына и стать вашей женой, потому что я вас люблю. — Заманчивая перспектива! Я, безусловно, польщен, но, к несчастью, я не чувствую ни малейшей склонности играть ту роль, которую вы мне определили. Я не намерен связывать себя узами брака, мое дорогое дитя! Никогда! — Почему? Из-за вашей этой Гранмезон? Этой актрисульки? Разумеется, на ней вы жениться не можете. Это позор и унижение! — И все-таки, если бы я хотел на ком-нибудь жениться, то выбрал бы именно Мари, самое благородное и очаровательное создание из всех, кого я знаю. Но повторяю вам: я жениться не намерен! — Глупости! Вы ее любите, так признайтесь же в этом! — Несомненно, я ее люблю! Она — самое дорогое, что у меня есть в жизни. Что же касается вас, то вам давно пора спуститься с небес на грешную землю. Ваши родители — приличные люди, которых я уважаю и к которым испытываю дружеские чувства. И этой дружбой я дорожу. Поэтому я вас немедленно отвезу… Де Бац замолчал. Его чуткое ухо уловило звук, который невозможно было ни с чем спутать. Кто-то пытался войти в дом. Мишель собиралась что-то сказать, но барон закрыл ей рот ладонью. — Замолчите! — приказал он свистящим шепотом. — Сейчас не время для ваших бредней! Я приехал сюда, потому что за мной следили! Девушка кивнула головой, показывая, что поняла, и Жан отпустил ее. Шум становился все более отчетливым. Посетитель или посетители ковырялись в замочной скважине, так как у них не было ключа. На цыпочках де Бац вернулся в прихожую. Из-за двери доносились жуткие звуки, похоже было, что там стоит не один человек. Рано или поздно они взломают замок и войдут, и тогда де Бац окажется в очевидном меньшинстве. Он вернулся в гостиную, задул свечи, залил водой огонь в камине, взял девушку за руку, вручил ей свою трость и сунул пистолет в карман. — Я полагаю, что нам обоим стоит забыть дорогу в этот дом… — Куда мы идем? — Сейчас увидите, а пока молчите! Снизу донесся шум, дверь начали ломать. Открыв окно, Бац помог своей спутнице спуститься в сад, выпрыгнул сам и как можно плотнее притворил створку. Мишель запаниковала. — Этот садик такой маленький, а стены очень высокие. Если эти люди желают нам зла, то мы здесь, как в мышеловке. — Я надеюсь, это излечит вас от мании посещать чужие дома без ведома и желания их хозяев, — сказал барон зло. В одно мгновение они оказались в глубине сада. Бац вытащил лестницу, спрятанную в зарослях бирючины, и прислонил ее к стене, заросшей сверху плющом. — Посмотрим, на что вы способны! Не отвечая ему, Мишель с легкостью и даже с изяществом поднялась по лестнице, вызвав удивленную улыбку барона: — Браво! Можно подумать, что вы занимались этим всю свою жизнь! Ему едва хватило времени подняться самому, невероятным усилием втащить за собой лестницу и спустить ее вниз с другой стороны ограды. Мишель начала спускаться вниз в узкий проход, отделявший когда-то огород монастыря сестер Святого Фомы, теперь заброшенного и опустевшего. Барон услышал характерный треск — крепкая дверь особняка подалась. Он заметил движущийся по гостиной свет и распластался на стене в надежде увидеть тех, кто вломился в его дом, и узнать хотя бы одного. Но все три мужчины были в масках. Кроме того, он услышал, как внизу на улице Мишель тихо окликает его, и поторопился спуститься к ней. Девушка немедленно вцепилась в него. — Это воры или убийцы? — Чтобы это выяснить, придется вернуться, — мрачно пошутил де Бац. — А в наши планы это не входит. Бежим отсюда! Они оказались на улице Ришелье, недавно переименованной в улицу Закона. Уличный фонарь горел, освещая все кругом ровным светом. Бац взял свою трость из дрожащих пальцев Мишель Тилорье. — А теперь скажите мне, где живет ваша подруга Фанни. Я вас отведу к ней. — Это совсем рядом, на улице Фейдо. — Замечательно! Но я догадываюсь, что нам придется поднять на ноги весь дом? — Нет. Я всегда возвращаюсь на рассвете, и Фанни оставляет для меня приоткрытым окно. — И ее родители находят это нормальным? — поинтересовался Жан по дороге. — Ее отец умер. Он был адвокатом и масоном, как и мой отец. Отец Фанни помогал моему отцу во время процесса по делу о колье защищать Калиостро. Он никогда не ладил со своей женой. Она слишком набожная и… глухая! А слуги спят в задней части дома. — Да, вы меня просветили! Де Бац не стал высказывать свою точку зрения на странное поведение дочерей адвокатов в такое смутное время. Это, наверное, своего рода символ этого времени. И Жану вдруг пришла в голову мысль, что даже если бы он и собирался жениться, то такого рода знания умерили бы его пыл. Когда они подошли к дому Фанни, выяснилось, что подруга Мишель добросовестно выполнила свою часть сделки — ставни и окно, казавшиеся плотно закрытыми, поддались и отворились. Мишель взобралась на подоконник с легкостью, выдававшей привычку. Бац удержал ее, когда девушка собиралась уже спрыгнуть в комнату: — Вы обещаете мне, что никогда больше не вернетесь на улицу Менар? — А вы? — Господи, до чего же вы действуете мне на нервы! Разумеется, я туда вернусь — завтра, при свете дня, чтобы оценить убытки. Но вам не стоит больше меня ждать, я не собираюсь там бывать. — Но когда же я вас увижу? — Когда я приеду с визитом к вашим родителям. И вы будете вести себя, как послушная девочка. — Я не девочка и уж тем более не послушная, — запротестовала Мишель. — Что ж, тогда ведите себя так, словно вы ею остаетесь! Быстрее в дом! Приближается патруль! Благодарение господу, у этих ребят тяжелая поступь и подкованные железом ботинки. Но у меня нет ни малейшего желания отвечать на их вопросы. Ваш покорный слуга, мадемуазель Тилорье! И де Бац пустился бежать. Он свернул за угол улицы Фейдо как раз в ту секунду, когда на ее другом конце появился патруль. Жан бежал до тех пор, Пока не оказался в тени деревьев бульвара, роняющих последние листья. Там он сел на скамью, чтобы отдышаться и поразмыслить. Барон чувствовал себя усталым и не представлял, где ему ночевать. В этот час фиакра было уже не найти, и все его квартиры были слишком далеко. Куда же идти? Де Бац сидел неподвижно и чувствовал, как влажный холод пронизывает его. Он вырос в солнечных краях и не любил зиму. Это была одна из немногих его слабостей. Барон встал и походил немного, чтобы согреться, по бульвару с пятью рядами деревьев. Ночь! Пустые дома — другая планета! Бац не мог здесь оставаться. И не из-за страха перед патрулем или грабителями, которые по ночам вылезали из предместий и искали добычу в большом городе. Нет, ему просто могло не хватить сил. Ему необходимо было выспаться! Два-три часа — и этого будет достаточно, но спать необходимо только в тепле. Бац решил было вернуться на улицу Менар. Поняв, что ему удалось ускользнуть, его преследователи наверняка ушли. Но сохранялась вероятность и того, что его там ждут, и очаровательный дом, где на всем лежал отпечаток присутствия Мари, станет для него ловушкой. Мари! Он вдруг увидел ее, очаровательную, внушающую уверенность. Ее любовь, которую она дарила Жану, ничего не требуя взамен, была для него как защита, и рядом с ней он чувствовал себя хорошо. Эта женщина была бесконечно дорога ему и скорее всего все еще ждала его в доме в Шаронне. На другом конце света! Он представил Мари в красивой овальной гостиной, которую она всегда украшала цветами или листьями, свернувшейся клубочком в глубоком кресле у огня, обтянутом атласом цвета зари, который она так любила, прислушивавшейся к звукам за окном и одновременно грациозно отвечающей на вопросы Дево, развлекающей американского посла, который буквально боготворил ее. Она была так далека от него, словно их разделяла Атлантика. Странно, но именно воспоминание о человеке с деревянной ногой вырвало Баца из странного оцепенения, в котором он пребывал. Отель «Уайт», ну конечно! Комфортабельная, даже роскошная дорожная таверна монахов ордена святого Августина теперь служила временным клубом для живущих в Париже американцев и англичан. Все, кто приезжал в Париж, являлись сразу же в эту таверну и немедленно оказывались в привычной атмосфере. А Джонатан Уайт умел принять каждого как полагалось. Бац часто завтракал там с Моррисом, Блэкденом или другими заокеанскими друзьями. Правда, он там никогда не ночевал, но барон не сомневался, что радушный хозяин всегда найдет для него уголок, даже если отель переполнен. И потом, это совсем недалеко. Сразу за площадью Виктуар. Как он раньше об этом не подумал! Барону понадобилось всего несколько минут, чтобы достичь желанного оазиса. Он с облегчением вздохнул, когда заметил, что, несмотря на поздний час, окна первого этажа освещены. За столами сидели люди и горячо обсуждали что-то. По контрасту с черной глыбой, напоминающей склеп, опустевшего монастыря августинцев и их разграбленной и пустой церкви отель «Уайт» показался ему маяком в ночи. Не обращая внимания на царящий в зале шум, Уайт, сидя в вестибюле за конторкой, спокойно занимался бухгалтерией. Он тут же встал, чтобы приветствовать гостя, не выказав, впрочем, ни малейшего удивления при его появлении. — Господин барон, для меня огромное удовольствие видеть вас, — Уайт употреблял дореволюционные обороты вежливости, давая понять, что все эти новшества к его заведению никакого отношения не имеют. — Если вы хотели поужинать, боюсь, что уже слишком поздно. Печи уже погашены… — Это неважно… Но от бокала вина и куска хлеба я бы не отказался. И еще мне нужна комната на ночь. Я вернулся к себе на улицу Менар и нашел свой дом разграбленным. Спать там невозможно. И тогда я вспомнил о вас… Разумеется, мне необходим ночлег только на эту ночь! — Не беспокойтесь, у меня есть то, что вам нужно. Но догадываюсь, что уснуть вам вряд ли удастся. Такой шум! Декрет, принятый сегодня Конвентом, взбудоражил все умы. Эти господа уже несколько часов обсуждают его. Некоторые выступают за, другие — против. — И кто же в большинстве? — Большинство в основном за. Вы, несомненно, знаете, что граждане свободной Америки с самого начала отнеслись к революции с понятным сочувствием… Словно для того чтобы подтвердить его слова, из зала вышел человек. Он остановился на пороге и закончил свою речь: — ..и не забудьте, что после возвращения из Варенна я опубликовал «Обращение к французам», в котором попытался объяснить народу необходимость покончить с королевским режимом. Мое обращение было расклеено на дверях Национального собрания с 1 июля этого года. Мужчина повернулся к хозяину и добавил: — Нам нужно еще несколько пинт пива, господин Уайт! Де Бац вдруг побелел как полотно и встал между хозяином гостиницы и говорившим: — Неужели вы и в самом деле нуждаетесь в процессе над монархом, господин депутат от Па-де-Кале, чтобы убедить ваших слушателей, что вы всегда и во всем правы? Судить короля! Это так Америка намерена выразить ему свою признательность? Человеку, к которому обращался барон, было лет сорок пять. И он определенно являлся единственным американцем, которого ненавидел де Бац. Возможно, как раз потому, что американцем этот человек не был. Незадолго до восстания «поселенцев» Америки против Англии Томас Пэйн, выходец из Норфолка, получивший квакерское образование, в возрасте тридцати восьми лет бросил родной дом и отправился в Америку. Он стал одним из тех, кто разжег зреющую революцию. Пэйн предложил свои услуги армии, но Совет безопасности Филадельфии счел более целесообразным назначить его секретарем комиссии по международным делам. В этом качестве он несколько раз побывал во Франции, пытаясь добиться финансовой и военной помощи от Версаля. Здесь Пэйн обзавелся друзьями и со страстью следил за началом революции, он пропагандировал ее. Он даже отправился на свой страх и риск в Лондон, чтобы там провести кампанию в поддержку новой Франции. Ему едва удалось избежать полиции, и Пэйн оказался в Париже как раз к началу драмы 10 августа. Одним из последних своих актов Законодательное собрание предоставило ему французское гражданство, вследствие чего сразу четыре департамента — Уаза, Эн, Пюи-де-Дом и Па-де-Кале — пожелали, чтобы он представлял их в Конвенте. Пэйн выбрал Па-де-Кале, и с тех пор его пламенные речи творили чудеса. Пэйн был человеком среднего роста, худым, с лошадиным костлявым лицом, длинным острым носом, широким лбом, вокруг которого развевалась седая шевелюра. Взгляд глубоко посаженных глаз, казалось, пронзал насквозь. Он всегда одевался в черное, украшая свой наряд небольшим белым жабо, оставаясь верным стилю своей молодости. Пэйн относился к тому типу людей, которых Бац презирал. Человек без корней, неизменно повторяющий, что весь мир его родина и это позволяет ему вмешиваться в дела других. Как правило, для того, чтобы посеять ростки бури. Губернатор Моррис, которого Пэйн упрекал за излишнюю приверженность к светской жизни, вкус к роскоши и к хорошеньким женщинам, тоже недолюбливал этого пламенного оратора… Встреча с Пэйном в конце такого дня и вечера, которые ему пришлось пережить, стала для де Баца последней каплей. Перед ним стоял член Конвента, который намеревался расправиться с королем Франции, как с загнанным зверем, и этот член Конвента был иностранцем. Никогда еще де Бац не испытывал такого желания убить. У него даже задрожали руки. Но Пэйн воспринял его слова совершенно спокойно: — Долги Америки меня больше не волнуют, гражданин… Бац! Возможно, вы еще не поняли, что я такой же француз, как и вы. — Нет, сударь. Не такой, как я. Я француз, мои предки на протяжении многих веков тоже были французы. А вы такой же француз, каким были американцем. Вы переходите на сторону сильнейшего в тот момент, когда это вас устраивает. Каким хорошим американцем вы были, когда приезжали в Версаль вместе с полковником Лоуренсом, чтобы просить о дополнительной финансовой помощи! И вам, между прочим, ее дали. Вы увезли два миллиона серебром, не забыв и о двух кораблях с оружием. Какое уважение вы испытывали тогда к королю, за низложение которого вы проголосовали и которого собрались судить! — Человек не имеет значения! Ненавистен режим, и именно режим необходимо уничтожить… — Так скажите об этом королю Англии и Уильяму Питту! Они вас, пожалуй, повесят, господин английский ренегат! И кстати о повешении… Какую смерть вы приготовите для потомка Людовика Святого — веревку? Или гильотину, как для тех, кто украл драгоценности короны? — Я не сторонник насилия… И до этого еще пока не дошло. Де Бац в ярости бросился к Пэйну, схватил его за лацканы сюртука и притянул к себе. Их лица почти соприкасались. — Когда до этого дойдет дело — а я могу поклясться, что вы собираетесь до этого дойти, вы, проповедник прав человека, — постарайтесь не забыть вот о чем. Если вы осмелитесь проголосовать за казнь короля, я, Жан де Бац, отдавший ему мою жизнь, вас убью! Барон был вне себя от ярости. Никогда еще его голос не напоминал так звук колокола. Резким толчком он отшвырнул от себя депутата, и Пэйн полетел в ноги тем, кого их шумный спор заставил выйти из зала. Собравшиеся стояли молча, напуганные неприкрытой яростью Жана де Баца. Пэйну помогли встать. От де Баца все ожидали новой вспышки, но тот уже успокоился. Горящими глазами он рассматривал своего противника, приводившего в порядок свою одежду. — Теперь, — к барону вернулась его торжествующая улыбка, — я готов дать вам удовлетворение. — Дуэль?! — Пэйн произнес это слово так, будто выплюнул его. — Я никогда не принимал участие в подобном замаскированном убийстве. И потом, дуэли запрещены законом! — А так как закон — это вы, то вам остается только арестовать меня, сударь. У вас будет для этого время. Я намерен ночевать здесь. Повернувшись спиной к хранящим молчание зрителям, барон взял у хозяина гостиницы ключ и направился к лестнице. Поднявшись в свою комнату с мебелью из светлого дерева, он долго смотрел на кровать, словно его удивило ее наличие в спальне. Охватившая его ярость заставила де Баца забыть об усталости. Он налил воды в большой фаянсовый таз и долго, и шумно умывался. Барон ни минуты не сожалел о том, что произошло внизу. Пусть он приобрел себе еще одного врага, пусть когда-нибудь ему придется столкнуться с последствиями своего поступка, это не имеет значения! Жан с готовностью признал, что совершил глупость, но этот взрыв эмоций пошел ему на пользу! А теперь он ляжет спать, чтобы на следующее утро с новыми силами выполнять свой долг, как того требовала его верность Людовику XVI. Но не будут ли представители местной секции уже ждать его на выходе из отеля, чтобы отвести в тюрьму? Несмотря на эти тревожные мысли, через три минуты Жан де Бац уже спал. А в Тампле все, кроме короля, тоже спавшего сном праведника, и дофина, спавшего сном невинного ребенка, провели практически бессонную ночь. И меньше других спали Лаура и госпожа Клери, которые в своей ротонде были почти такими же узниками, как королевская семья в главной башне бывшего монастыря тамплиеров. Они узнали о декрете Конвента в семь часов вечера. Об этом сообщил некий «глашатай», который приходил каждый вечер к стене Паруа и громко выкрикивал новости, чтобы узники знали, что происходит в Париже и на границах страны. Газеты в башню не попадали. Исключение составляли только те случаи, когда в них появлялись наиболее оскорбительные статьи. Тогда король, королева или Мадам Елизавета находили их на столе или на комоде, словно их случайно забыли… «Глашатай» был находкой госпожи Клери. Именно она платила этому человеку, с сочувствием относившемуся к королевской семье, но из осторожности никогда не критиковавшему новую власть. Стража приняла его с легкостью, решив, что это о ней проявляют заботу власти предержащие. Благодаря «глашатаю» узники узнали о победе генерала Дюмурье при Жемапе, о вторжении в Бельгию, о победе в Северной Италии. Молодая республиканская армия казалась непобедимой… И теперь Лаура и госпожа Клери были в отчаянии. Много недель шли разговоры о процессе, но в возможность его проведения всерьез никто не верил. Король низложен, заключен в тюрьму, неужели этого недостаточно? Нет, этого оказалось мало. Короля решили судить, вернее, осудить. Но какое наказание изберет этот так называемый суд? Вот что вызывало отчаяние и тревогу. Но если так тревожились они, то что говорить о состоянии королевы, принцессы и Мадам Елизаветы, которых они видели все реже. Плохая погода послужила предлогом для прекращения прогулок в саду. И потом, если осудят короля, то что станет с королевой, его сестрой и детьми? В течение нескольких часов Лаура и Луиза, сидя рядом у окна, из которого было лучше всего видно главную башню, слушали громкие голоса в ночи. Это веселилась стража. Их крики, оскорбительные куплеты проникали сквозь толстые стены и наполняли дурными предчувствиями сердца женщин. Выйдет ли когда-нибудь королевская семья, которую они так любили, из этой вековой ловушки, где, казалось, навсегда задержалось эхо проклятия Жака де Молэ, последнего Великого магистра ордена тамплиеров, прозвучавшее с вершины костра (Жак де Молэ, Великий магистр ордена тамплиеров, в 1314 году был сожжен на костре по приказу короля Филиппа Красивого. Перед смертью он проклял королевский род до тринадцатого колена. (Прим, авт.))? И если эти люди покинут стены тюрьмы, то что будет ждать их за ее стенами? Если не считать покупок в лавочках по соседству здесь же, в Тампле, хлопот по хозяйству и стирки, Лаура и Луиза жили по расписанию королевской семьи. Они знали, что король встает в шесть часов, сам бреется, потом приходит Клери, чтобы одеть и причесать его. Затем король переходил в небольшую комнату, которая служила ему кабинетом, где он молился и читал до девяти утра. Все это происходило под наблюдением стражи. В это время Клери занимался дофином, застилал постели, накрывал стол к завтраку, спускался к королеве и принцессам, чтобы причесать и их. В девять часов все завтракали в комнате короля. Прислуживал Клери, но, к несчастью, ему помогали и супруги Тизон. В десять часов все спускались в комнаты королевы, чтобы там провести день. Король теперь сам занимался образованием сына, давая ему уроки арифметики и географии — Людовик XVI был самым лучшим географом своего королевства, — читал сыну Расина и Корнеля и рассказывал историю его предков. Королева занималась с принцессой, потом дамы вышивали или вязали. В час, если позволяла погода, все выходили на прогулку под присмотром четырех представителей муниципалитета и одного офицера. Клери тоже разрешали гулять, он играл с ребенком в мяч или в другие игры, чтобы мальчик мог побегать. Клери никогда не забывал посмотреть на окно ротонды и улыбнуться своей жене, наблюдавшей за ним. В два часа подавали обед. И именно в это время пивовар Сантер, ставший теперь командующим Национальной гвардии, вместе с двумя «адъютантами» осматривал жилые помещения. После обеда король и королева играли в пикет или триктрак. В четыре часа Людовик XVI ложился ненадолго отдохнуть. Позже он снова занимался с сыном, которого кормили ужином в восемь часов в комнате его тетки. Дофина укладывали спать, потом семья садилась ужинать. Это было в девять часов. После ужина все расходились по своим комнатам. Король поднимался к себе и читал до полуночи… Все эти детали Лаура и Луиза узнали от Лепитра, того самого комиссара, который вырвал их из когтей Марино. Под предлогом проверки комиссар навещал женщин, которым было запрещено покидать Тампль, и сообщал им новости. Это было куда надежнее, чем те записки, что Жан-Батист Клери ухитрялся передавать с грязным бельем по четвергам. Удостоверившись, что Лепитр «свой», Лаура и Луиза подружились с ним. К несчастью, их навещал еще и несносный Марино. Он оказался и в самом деле совершенно отвратительным. Марино приходил исключительно в те часы, когда госпожа Клери играла на арфе или давала уроки своей «племяннице». Узники слушали эту музыку, но из-за прихода Марино госпоже Клери приходилось прерывать игру и отвечать на глупые или провокационные вопросы. К тому же он настойчиво преследовал Лауру своим вниманием, и той пришлось защищаться. Дело едва не обернулось трагедией в тот день, когда пьяному Марино взбрело в голову потащить Лауру в спальню. Госпоже Клери, которая не видела другого способа остановить его, пришлось оглушить Марино скалкой. Догадываясь, что произойдет, когда Марино придет в себя, женщины усадили его в кресло. Лаура принялась готовить крепкий кофе, а Луиза стала приводить мужчину в чувство. Когда Марино наконец открыл глаза, он с трудом мог сообразить, где он и что с ним произошло. Луиза воспользовалась этим, заставила его выпить кофе, а когда Марино попытался встать, сильным толчком отправила его обратно в кресло. — Послушай-ка меня хорошенько, гражданин Марино! — заявила она. — Я никому не скажу о том, что здесь произошло, и тебе советую об этом забыть. — Забыть? Ты мне за это еще заплатишь! — заорал он. Крепкий кофе привел его в чувство и освежил память. — Это вряд ли! Тебе следовало бы знать, что республика выступает за высокие идеалы морали, что она не допускает насилия над девушками, как это бывало при старом режиме. Если ты опять примешься за старое, я предупрежу одного моего старого друга… — И кого же это? — Гражданина генерала Сантера! Он любит женщин, это не запрещено, но он их уважает. Так что либо ты будешь с уважением относиться к моей племяннице, либо будешь иметь дело с генералом Сантером! Он приходит в Тампль каждый день, и мне не составит труда поговорить с ним. Ты понял? Марино выл, ругался, но был укрощен. Он ушел, не сказав ни слова. Но Лаура все-таки была встревожена. — Спасибо за то, что вы меня спасли, дорогая Луиза, но он легко догадается, что вы ему солгали. — Солгала? Не совсем. Я давно знаю Сантера благодаря одному из моих дядюшек, виноградарю из Баньоле, который клялся только знаменитым красным пивом Сантера. Дядя был завсегдатаем его пивной «У Гортензии» и очень любил этого здорового, смелого парня, щедрого кутилу. Тщеславие было его самым главным недостатком. После взятия Бастилии Сантер стал королем в пригороде Сент-Антуан, чьи жители просто заворожены его внешним видом и громким голосом. С тех пор как он командует Национальной гвардией, он возгордился. Вы же видели, как он тут разгуливает в своей форме, на которой явно слишком много золота, и с этими трехцветными перьями на треуголке. Он сидит верхом на лошади, а вы должны обращаться к нему снизу. Да, Сантер высоко взлетел, но я знаю, что старых друзей он не забыл. Его мне нечего бояться. Если Марино пожалуется, Сантер его плохо примет. И я удивлюсь, если он вообще станет его слушать. — Да услышит вас господь! Но я все равно боюсь Марино. Если он узнает обо мне правду… Вы окажетесь в не меньшей опасности, чем я. Улыбка Луизы погасла. Она привлекла к себе Лауру и поцеловала в лоб. — Поживем — увидим. Если это случится, тогда и придумаем, как нам поступить… Госпожа Клери встревожилась, но постаралась это скрыть. Лаура не ошиблась. От Марино можно было ждать всего, чего угодно. Может быть, стоило бы предупредить Лепитра? Глава 12 УБИЙСТВО КОРОЛЯ — Послушайте вот это! — воскликнул Питу, разворачивая длинный лист бумаги. — Посмотрите, как они решили обставить появление короля перед судьями в Конвенте завтра, 11 декабря: «Кортеж проедет по улице Тампль, по бульварам, по улице Нев-де-Капуцин, через Вандомскую площадь и двор монастыря Фейянов. Каждой секции надлежит оставить в резерве двести человек. К тому же по двести человек займут посты в каждой тюрьме и в каждом публичном месте. Для эскорта каждый легион предоставит восемь пушек…» — Пушки? — удивился молодой Лезардьер. — Но зачем? Стрелять по домам? — Дайте Питу дочитать, — вмешался де Бац. — «…пушек, — принялся снова читать Анж Питу, — по четыре капитана, четыре лейтенанта, четыре младших лейтенанта и по сто человек, вооруженных ружьями, имеющих в запасе шестнадцать патронов, хорошо владеющих оружием. Они составят корпус из шестисот человек и выстроятся в три ряда по пути следования кареты. Жандармерия должна предоставить сорок восемь конных жандармов, которые составят авангард процессии. Кавалерия Военной школы также предоставит сорок восемь всадников, которые составят арьергард. В саду Тюильри расположатся двести человек резерва. Первый резерв у дворца составит двести пехотинцев, второй — возле моста Турнан — будет вооружен восемью пушками, предоставленными шестью легионами, и будет состоять из восьми канониров, сорока восьми стрелков и одного зарядного ящика… Третий резерв будет состоять из батальона копейщиков и расположится во дворе Тюильри. Приказы „не стрелять“ должны строжайшим образом исполняться. Каждый легион предоставит восемь канониров и восемь стрелков для сопровождения пушек…» Все! Что скажете? — Что эти люди просто умирают от страха, — вздохнул Дево. — Но чего они так боятся? Неужели горстки дворян, которые еще остались в Париже? — Нет! — резко ответил ему де Бац. — Они боятся народа. Существует не только сброд, есть еще множество порядочных, честных, благоразумных людей, которые наверняка не одобряют режим, который им навязали. Вот этих людей они и боятся. — И все-таки это странно, — заговорил маркиз де Лагиш, скрывавшийся под именем гражданина Севиньона и часто бывавший в доме в Шаронне. — Такая демонстрация силы — и только для того, чтобы привезти короля в Конвент! Что же будет, когда его повезут на эшафот? — Хуже определенно не будет, — негромко ответил ему барон. — Возможно, это всего лишь проба сил, и я полагаю, что мы не должны ничего предпринимать, чтобы этому помешать. Эта армия защитит короля и от возможной попытки убийства. Мне кажется, из этого дня мы сможем извлечь немало уроков. — Боюсь, что Конвент готов на все, — заявил Питу. — За неделю произошло столько событий! Третьего декабря было принято решение о процессе над королем, шестого уже была определена процедура, и Конвент присвоил себе функции и дознавателя, и судьи, нарушив тем самым самые священные права. Седьмого числа появилось решение изъять у узников все режущие предметы — бритвы, ножи, ножницы, вилки, — как поступают с обычными уголовниками, а завтра… — У короля есть хотя бы право на защитника? — спросил Лагиш. — Есть, но не завтра. Адвокатам придется ждать, пока они смогут прочесть обвинения, выдвинутые на первом заседании. Король обратился к Тарже, который столь блистательно защищал кардинала де Рогана перед парламентом, но этот великий адвокат заявил, что он болен! — Он болен трусостью! — проворчал Дево. — А как насчет вашего друга Тилорье, защищавшего на том процессе Калиостро и добившегося его оправдания? — Он мне и в самом деле друг, — вздохнул де Бац, вспоминая сухопарую фигуру отца Мишель, с которой он так неожиданно столкнулся ночью в доме на улице Менар. — Тилорье талантлив, но он слишком трепетно относится к узам масонского братства, чтобы взять на себя защиту короля. Но, в отличие от Тарже, он скажет об этом откровенно. К счастью, Тарже нашлась отличная замена. Король обратился к Тронше, и потом многие другие известные юристы предложили свои услуги. Де Малерб и Раймон де Сэз обратились с письмом в Национальное собрание и попросили «оказать им честь» и предоставить возможность защищать его величество. Есть еще некий господин Сурда, которого я не знаю. Даже женщина, Олимпия де Гуж, придерживающаяся республиканских взглядов, предложила свою кандидатуру. Она сказала очень верные слова, и я даже записал их, — добавил барон. Он порылся в карманах и достал сложенный листок бумаги. — Да, вот они: «Недостаточно отрубить голову королю, чтобы убить его. Он живет долго после своей смерти. Но король и в самом деле мертв, если он переживает свое падение…» — Если я правильно понимаю, никто не сомневается в том, что будет вынесен смертный приговор, — произнес человек, сидевший на низенькой скамеечке у камина и не произнесший до сих пор ни слова. В Шаронне он появился во второй раз, но де Бац знал его еще со времен Французского салона. Несколько дней назад они встретились в кафе «Корацца». Мужчина поспорил с Бриссо, чем немедленно завоевал симпатию барона. Звали его Пьер-Жак Лемэтр, и он принадлежал к числу сторонников короля. — Надо надеяться, что возобладает здравый смысл. Но, — добавил барон с улыбкой, — не выпить ли нам, господа, перед ужином, пока мы ждем Мари? Мы все нуждаемся в этом. Шестеро мужчин собрались в овальной гостиной. Де Бац позвонил, и в комнату вошел юный лакей лет пятнадцати, Блэз Пипийон, брат Маргариты, бывшей костюмерши, а теперь второй горничной Мари Гран-мезон. Бац приказал ему принести вина из Аликанте. Когда мальчик вернулся с подносом, во дворе раздался шум колес подъехавшей кареты. Барон подошел к окну, отдернул штору и произнес: — Я так и думал. Это Мари и… Он резко оборвал фразу и повернулся к друзьям: — Прошу извинить меня. Я вернусь через минуту. Мари, ездившая в Париж за покупками под охраной Бире-Тиссо, и в самом деле вернулась не одна. Бац немедленно узнал Лауру, несмотря на черную накидку с большим капюшоном, в которую куталась молодая женщина. Он встретил обеих женщин в вестибюле. — Мари, где вы ее нашли? — Де Бац с тревогой изучал измученное лицо «американки». — И что произошло? — Мы все расскажем вам, друг мой. А пока Лауру необходимо отвести в ее спальню и уложить в постель. Она едва держится на ногах. — Позвольте-ка мне! Барон подхватил Лауру на руки и отнес наверх. Мари шла впереди. Она открыла дверь спальни, Жан вошел и положил женщину на кровать, не замечая, что Питу последовал за ним. — Что случилось? — встревожился журналист. — Лаура больна? Ранена? — Она просто умирает от усталости, — успокоила Анжа Мари, подталкивая мужчин к дверям. — Пришлите ко мне Маргариту. Она поможет мне раздеть Лауру. И пусть она принесет таз и горячего вина с корицей. Вы, мой друг, — обратилась она к Жану, — отправляйтесь к своим гостям и приглашайте их к столу. Поужинайте без меня. Скажите им, что я нездорова. Это отчасти объяснит им, почему вы выбежали из гостиной с такой поспешностью, — добавила Мари, легко касаясь лица своего любовника кончиками пальцев. — Но скажите мне все же, что произошло. Я обязан знать хотя бы главное. — Это просто. Кто-то в Тампле узнал ее. Разумеется, как Лауру Адамс! Тогда она решила бежать, госпожа Клери согласилась с ней. Не зная, куда идти… — То есть как это она не знала, куда идти? Лаура должна была приехать сюда, и как можно скорее. — Постарайтесь понять. Она боялась, что за ней следят, и не хотела подвергать опасности всех нас. И Лаура решила вернуться в свой бывший дом на улице Бельшас и там спрятаться. Провидению было угодно, чтобы я отправилась к моей модистке госпоже Шоме на улицу Бургонь. Мы нашли Лауру на улице. Она прислонилась к стене и еле держалась на ногах. Это Бире ее узнал. Мы усадили Лауру в карету и приехали сюда. Теперь вам известно достаточно, так что отправляйтесь ужинать! Вернулся Питу и привел Маргариту. Они принесли таз и горячее вино. Журналист просто сгорал от любопытства. Бац все рассказал ему, пока они спускались по лестнице. — Как кто-то мог узнать в ней Лауру Адамс, когда, кроме тех, кто посещал этот дом, и тех, кого она встречала во время поездки в Вальми, ее никто не видел? — Полагаю, мы все скоро узнаем. Во всяком случае, я на это надеюсь. А произошло вот что. В четверг Луиза почувствовала себя плохо, поэтому они с Лаурой отправились в башню и увиделись с Клери только в субботу. Но когда, уходя, они представили свои корзины для обычного обыска в зале совета, один из представителей муниципалитета вдруг пристально посмотрел на Лауру и воскликнул: — Ну-ка, ну-ка, гражданка, да ведь мы уже встречались! Это ведь ты та девушка из Америки, что совсем недавно жила у гражданина Нивернейского, верно? — Нет, гражданин, вы… ты ошибаешься! Я незнакома с гражданином Нивернейским. — Будет тебе ломаться! Я знаю, что знакомством с ним теперь не похвастаешься, но ведь ты там надолго и не задержалась. Кто же забудет девушку из Америки?! А ты меня не помнишь? — Нет, нет, прости меня! Женщины поторопились уйти. А Марино сразу же подошел к этому человеку и заговорил с ним. Поэтому, получив одобрение госпожи Клери, вместо того чтобы вернуться в ротонду, Лаура убежала как можно быстрее, пытаясь добраться до Сены, ее путеводной нити. Денег у нее не было, так что она даже не могла нанять фиакр. — А вам не пришло в голову, что, поступая подобным образом, вы подвергаете опасности госпожу Клери? — спросил де Бац, когда Лаура, несколько придя в себя, закончила рассказ о своих приключениях. — Это не так. Луиза сама посоветовала мне бежать, сказав, что у нее есть ответы на любые вопросы. Если бы не Марино, она бы оставила меня в ротонде. Мне, по ее словам, грозила огромная опасность, пока это животное в Тампле. — Госпоже Клери можно верить. А теперь объясните, почему вы не приехали прямо сюда. Даже без денег вы могли нанять экипаж, мы бы здесь расплатились с кучером. — Я знаю… И я подумала об этом, — ответила Лаура, едва осмеливаясь поднять на барона глаза, — но я вдруг пришла в ужас от самой себя. Я вспомнила все и поняла, что приношу вам одни неприятности и что вы и без того достаточно для меня сделали. Я решила, что стала для вас обузой… — Кто мог внушить вам подобные мысли? Напротив, вы мне очень помогли, у вас все отлично получалось. Откуда, моя дорогая, эти сомнения? — Не знаю… Мне неожиданно захотелось снова стать Анной-Лаурой, вернуться домой… — В пустой дом, вне всякого сомнения разграбленный, как и большинство особняков в квартале Сен-Жермен? И ради чего? — Этот вопрос я себе не задавала. Я думаю, что я искала тень моей дочери, потому что мне больше не удавалось видеть принцессу, которая напоминала мне ее и которую я люблю. Я подумала, что могу вернуться в Сен-Мало. В конце концов, у меня же есть мать. — Она считает, что вы умерли. Я за этим проследил. — О, моя мать сильная женщина! Мое воскрешение из мертвых не лишит ее чувств. Если бы она знала обо всем, что со мной случилось, она бы знала, что предпринять. Пусть мать никогда меня и не любила… Лаура опустила голову, и Жан увидел, что слезы капают ей на юбку. Он достал свой носовой платок и заботливо вытер соленые ручейки на ее щеках. Барон вдруг со всей ясностью осознал, что это совсем юное существо всю свою недолгую жизнь искало хотя бы капельку любви, стремилось к нежности, как хрупкое растение тянется к солнцу. Судьбе не удалось убить в ней это стремление, несмотря на неблагоприятные обстоятельства — безразличие матери, жестокость супруга, смерть единственного ребенка. И кто поручится за то, что маленькая дофина смогла бы вернуть ей ту нежность, с которой молодая женщина относится к ней, если бы судьба вдруг позволила им жить под одной крышей? Лаура открыла глаза и печально улыбнулась: — Глупо, не правда ли? Я была так взволнована, что не смогла найти улицу Бельшас. Я плохо знаю Париж, поэтому и заблудилась. Вероятно, я слишком рано перешла на другой берег Сены… Де Бац присел на край кровати и сжал своими сильными жаркими руками ее влажные тонкие пальцы: — Благодарение богу, Мари вас нашла! Здесь вас окружают только преданные друзья. Вы должны верить мне, Лаура… — Не называйте меня так больше! Это всего лишь роль, вами же созданный образ! — Я буду вас называть только так, потому что не желаю больше вспоминать о маркизе де Понталек! Это ее роль вы играли. Лаура — свободная женщина, совсем другой человек, а не то впавшее в крайнюю степень отчаяния существо, которое готово было подставить свою шею под топор палача или под нож убийцы. Лаура — мой добрый друг и моя союзница. — Это правда. Мы же заключили с вами договор. — Забудьте об этом! То, что нам предстоит пережить вместе, слишком серьезно, чтобы помнить о нашем договоре. Завтра король предстанет перед теми, кто присвоил себе право судить его, монарха, получившего божественное благословение! Только о нем должны мы теперь думать. Если его осудят на смерть, то слишком велика вероятность, что мы с вами его не переживем, потому что мы испробуем все, даже невозможное, чтобы вырвать его из рук палача! Вы станете помогать мне? — Да… Но при условии, что я буду сражаться рядом с вами! Я больше не хочу быть вдали от вас! Жан де Бац посмотрел ей в глаза, не говоря ни слова. И то, что он прочел в них, поразило и испугало его. И барон не смог совладать с собой. Обхватив Лауру за плечи, он нагнулся и поцеловал ее в губы. И этот единственный поцелуй потряс молодую женщину. — Я вам обещаю это. Пока это будет возможно, вы останетесь рядом со мной… И смущенный Жан де Бац быстро вышел из комнаты. Четыре дня спустя пришло письмо от Ленуара. Его принес лакей с физиономией висельника, которому бывший генерал-лейтенант королевской полиции безоговорочно доверял. Посыльный отказался от вознаграждения и только выпил стакан вина. «Шевалье д'Окари вернулся в свой дом в прекрасном состоянии, — говорилось в письме. — Как я и предполагал, оказалось достаточно известить обо всем Шабо, который начал метать громы и молнии и с привычным для него отсутствием скромности принялся осаждать Дантона, Робеспьера и Марата. Он требовал, чтобы немедленно разыскали „испанского посланника“, чье исчезновение наверняка заставит Испанию пересмотреть свою позицию невмешательства. Во всяком случае, Шабо наделал достаточно шума, чтобы похитители испугались. Ими были — и вас это не удивит, я уверен, — „друзья“ д'Антрэга, те самые, что перевернули ваш дом на улице Менар. Отлично обученный осведомитель помог полиции найти потерянного посланника в одном из склепов церкви Святого Лаврентия. Вам, должно быть, известно, что ее подземелья очень велики и сообщаются со старыми выработками на Монмартре. Итак, триумф полиции, радость госпожи д'Окари и удовлетворение Шабо, прикарманившего весьма внушительную сумму в пятьсот тысяч ливров из тех самых двух миллионов, что лежали у банкира Ле Культе и предназначались для спасения короля. В любом случае, так как процесс уже начался, испанское золото больше не может пригодиться для того, чтобы Конвент не присваивал себе права судить и чтобы враги короля сочли себя удовлетворенными. Помогут ли эти деньги купить голоса во время вынесения приговора? Вот этого, друг мой, я не знаю. Шевалье буквально изнемогает от признательности своему другу Шабо, которого по своей простоте он намерен перетянуть на свою сторону. Мне этот тип отлично известен, и я предполагаю, что Шабо готов пообещать все, что угодно, только бы отхватить еще кусок пирога. На вашем месте я не стал бы пытаться вновь встречаться с испанцем. Вам есть, чем заняться. Примите мои уверения в преданной дружбе и не забудьте сжечь это письмо!» Что и было незамедлительно сделано. После чего де Бац погрузился в глубокие размышления. Позже он предупредил Мари и домашних, что его не будет несколько дней. Молодая женщина встревожилась и постаралась выяснить, куда именно направляется барон. — Не мучайте себя понапрасну, — ответил он, целуя Мари. — Я не поеду далеко. Просто пришла пора гражданину Агриколю появиться в его любимых кабачках и встретиться с его подружкой Лали в «Бегущей свинье». Серым декабрьским днем де Бац облачился в широкий плащ — не только из-за холода, но и потому, что он отлично скрывал его фигуру, — взял свою трость и прогулочным шагом вышел на улицу. Стоя у окна, Мари смотрела ему вслед. Она знала, куда он идет. Де Бац спокойно миновал заставу у ворот города, не вызвав никакого подозрения у стражи, попивавшей горячее вино и обсуждавшей последний номер газеты. Немного дальше на улице Шаронны, пустынной в этот час, высились здания заброшенных и разграбленных монастырей. Барон вошел в монастырь Святой Магдалины Тренельской и, не пользуясь фонарем, легко добрался до ризницы, разграбленной и лишившейся своих священных сосудов. Но несколько шкафов сохранились в отличном состоянии. Именно здесь де Бац устроил себе «театральную костюмерную», спокойно превращаясь в выбранного им персонажа. Он остановил свой выбор именно на этом монастыре по нескольким причинам. Одной из них была любовь к родным местам. А предпоследняя настоятельница монастыря доводилась де Бацу родственницей. Ее звали Люция де Монтескью д'Артаньян. Она устроила в службах обители небольшую мастерскую по производству лавандовой воды. Цветы доставлялись из родного Арманьяка. Санкюлоты разбили перегонные кубы как предметы колдовства, и еще долго потом весь квартал благоухал сожженной лавандой. Этот запах держался до сих пор и прогонял любопытных. Когда барон выбирал себе укрытие, сыграло свою роль и то, что этот монастырь считался местом проклятым. Особо боязливые клялись, что видели там призраки Анны Австрийской, основательницы монастыря, и ее самой верной фрейлины Мари де Отфор, герцогини Шенберг, умершей в этом монастыре и здесь же похороненной. Де Бац и Мари — она единственная знала об этом его тайном убежище — поощряли эти слухи. Для того, кто хотел спрятаться, монастырь Святой Магдалины Тренельской был идеальным местом. К тому же из обители существовало множество выходов. Спустя час на улицу вышел гражданин Агриколь со своей трубкой и грубой палкой. Он дополнил свой наряд широким плащом и поменял сабо на грубые башмаки со шнуровкой. «Старик» направился к Бастилии, вернее, к тому, что от нее осталось. Лали наверняка присутствовала на всех заседаниях Конвента. От нее барон собирался узнать обо всем, что там происходило. Для необычного процесса — необычная юриспруденция. Суд над королем проходил совершенно иначе, чем любое другое судебное заседание. Людовику XVI запретили побриться в то утро, когда начался процесс. Потом его привезли в здание Конвента со всеми мерами предосторожности, о которых читал Питу, а затем его снова отвезли в Тампль. Теперь король остался один. Маленького дофина перевели в комнаты королевы, и Людовику XVI запретили всякое общение с семьей. Это стало для него самым жестоким испытанием в череде унижений, которым его непрестанно подвергали. Все следующие дни он отвечал на вопросы присланных Конвентом депутатов в своих апартаментах в Тампле. К нему приходили и его адвокаты, которым разрешили видеться и говорить с королем по два часа в день. Накануне Рождества де Бац вернулся домой с Дево и Питу. Он устал, зарос многодневной щетиной, но оставался по-прежнему энергичным. — Что бы там ни было, Конвент не настолько единодушен по поводу судьбы короля, — рассказал он. — Приблизительно половина высказывается за изгнание. Но вы понимаете, что обсуждение происходит весьма бурно. Есть трибуны, заполненные всяким сбродом, требующим смерти короля. И потом, депутаты, прежде чем войти в зал заседаний, проходят сквозь строй потрясающих пиками мужчин и совершенно ужасных свирепых женщин. — Нельзя ли подкупить кого-нибудь из депутатов, чтобы обеспечить нам большинство? — спросила Мари. — Достаточно было бы одного голоса. — Я знаю, но мы не можем больше рассчитывать на испанские деньги. Разумеется, из Мадрида в Конвент поступил официальный протест, и банк «Сен-Шарль» предупредил банкира Ле Культе, что он больше не гарантирует два миллиона ливров. Что же касается шевалье д'Окари, то он послал прекрасное письмо в Национальное собрание, чтобы призвать его к чувству справедливости и чести. Но от меня он бегает как от чумы. И потом, испанцу приходится скрываться. Его друг Шабо выдал его, обвинив в попытке подкупа с целью обеспечить бегство короля. — И это после того, как он получил пятьсот тысяч ливров? — возмутился Питу. — Денег у него уже нет или, вернее, почти нет, — вступил в разговор Дево. — Дело получило огласку, и некоторые из сограждан намекнули Шабо, что лучше будет поделиться, если он дорожит своей шкурой. Так какими средствами мы располагаем, чтобы купить спасительные голоса? — Большим количеством ассигнаций, — вздохнул де Бац, — которые мало на что годятся в нынешних обстоятельствах. Этим людям необходимо золото… А большая часть моего состояния находится за пределами Франции, у английских, голландских и немецких банкиров. — Но у вас все же кое-что осталось, — осторожно произнесла Лаура. — Некий драгоценный предмет, который мы добывали с таким трудом… — Орден Золотого руна, который я мечтал вернуть королю! Да, он по-прежнему у меня. Но, допуская даже, что я намерен его продать, я не могу этого сделать, не разобрав его на части. Придется вынуть камни и попытаться их продать в Лондоне или Амстердаме. — А во Франции это невозможно? — Здесь слишком велик риск быть обвиненным в краже драгоценностей королевской семьи. Это же относится и к «Регенту» — большому розовому бриллианту. Его нашли в груде строительного мусора на Елисейских Полях. Воры предпочли от Него избавиться, не имея возможности вывезти камень в Англию или Голландию. — А почему этого не могу сделать я? — поинтересовалась Лаура. — Я американка, не забывайте, и в этом качестве пользуюсь особым статусом, позволяющим мне путешествовать. Женщине легко спрятать драгоценный камень, даже такой необычный. — Но вам не удастся столь же легко спрятать ту кучу золота, которое вам за него дадут и которое придется тайно ввозить в страну. Для этого потребуется организовать настоящую экспедицию, а у нас мало времени. Через две недели Конвент вынесет свой вердикт. — Возможно, он не будет столь катастрофическим, — с надеждой предположил Дево. — Конвент заседает под постоянным давлением, но ведь есть еще парижане, люди, которые не согласны и заявляют об этом. Знаете ли вы о том, что шесть дней назад торговки с рынка «Чрево Парижа» принесли Тарже, который отказался защищать короля, пучок розог, зато Тронше они передали цветы, а Малербу — лавровый венок? — Мишель прав, — добавил Питу. — Спустя два дня после этого у Тальма собрались умеренные депутаты и несколько красивых актрис. Туда же со своей обычной бесцеремонностью явились и Марат с подружкой. Тальма выкинул его вон, а одна из актрис даже зажгла благовония, чтобы очистить воздух, и удостоилась аплодисментов собравшихся. Нет, барон, дело, вероятно, еще не проиграно, и мы не одиноки в своей борьбе за короля! Де Бац обдумал услышанное. — То, что вы говорите, несколько успокаивает. Я видел совсем другое в эти последние несколько дней. Все-таки следует опасаться этих бесноватых из Конвента и тех хищников, что их сопровождают повсюду, сея страх и панику… — Учитывая нынешнее положение дел, что вы предлагаете, барон? — спросил Питу. — Продолжать делать то, что мы делали все это время, но теперь в открытую. Мы с моим другом Лали вычислили некоторых депутатов, которых возможно купить даже при помощи ассигнаций или переводных векселей. Я еще не потерял репутацию удачливого финансиста, и этим надо пользоваться. И еще — 31 декабря мы встретим Новый год с нашими самыми верными друзьями. У нас будет праздник, которые так славно умеет устраивать наша дорогая Гранмезон. Мы воспользуемся этим, чтобы обсудить возможную систему связи на случай крайних обстоятельств. — Вы их предвидите? — заволновался Дево. — Более того, я не сомневаюсь, что они осмелятся приговорить короля к смерти. — А как вы поступите с орденом Золотого руна? — спросила Мари. — Если представится возможность, мы им воспользуемся наилучшим образом. Поверьте мне, я знаю ему цену и думаю не только о том, чтобы вручить его королю Людовику. И я не забуду о вашем предложении, Лаура. Благодарю вас! Молодая женщина ответила улыбкой и присела в изящном реверансе: — К вашим услугам, господин барон. И к услугам их величеств… Да хранит их господь! — добавила она и перекрестилась. Все перекрестились следом за ней. Потом они перешли к столу. Несмотря на присутствие двух нарядно одетых женщин — одна в белом атласном платье, другая в атласном платье цвета слоновой кости, — несмотря на их очарование и попытки развеять мрачную атмосферу, этот сочельник стал самым печальным. Он ничем не был похож на сочельники прошлых лет, когда отовсюду в морозной ночи раздавался звон колоколов, призывающий верующих к полуночной мессе. А после мессы все пировали до утра. А теперь это был всего лишь ужин в компании друзей, и все думали только об узниках старой башни в Тампле, пребывающих под строгим надзором безжалостной стражи; о двух женщинах и двух детях, которые не могли больше обнять и поцеловать того, чья жизнь им была бесконечна дорога; об одиноком низвергнутом монархе, которому день за днем приходилось выслушивать нелепые, часто просто смехотворные и всегда унизительные обвинения. Гражданин Агриколь в сопровождении Лали присутствовал на двух заседаниях, и, несмотря на все его хладнокровие и выдержку, от увиденного и услышанного ему стало нехорошо. Миролюбивого, доброго Людовика XVI обвиняли в том, что он стрелял в свой народ, что он растратил миллионы на его развращение, и даже в том, что он принимал участие в оргиях. Верхом цинизма барону показалось выступление слесаря из Версаля. Людовик XVI всегда дружески относился к этому человеку, они не раз вместе работали в маленькой кузнице в подвале дворца. И этот слесарь заявил перед Конвентом, что по приказу Напета его привезли в Тюильри, где заставили изготовить железный шкаф, спрятанный в стене между покоями короля и дофина, чтобы спрятать в нем все планы королевского заговора против народа. По его словам, ему заплатили за работу и предложили стакан вина, которое он со страхом выпил, полагая, что оно отравлено. Невозможно было представить более низкие, более гнусные показания, но присутствующие в зале встретили их криками одобрения и овациями. Еще более возмутительной оказалась речь министра Ролана, рассказавшего о том, что было найдено в этом шкафу. На самом деле король хотел спрятать в нем драгоценности, деньги и некоторые письма, не желая, чтобы их читали посторонние. Но подчиненные Ролана нашли в этом шкафу намного больше того, что там лежало в действительности — планы оккупации Франции, планы восстания, планы расправы над народом. В общем, все то, что могло бы, возможно, находиться в сейфе у короля-тирана, но только не у Людовика XVI… На следующий день после Рождества король, которому наконец разрешили побриться, предстал перед Конвентом. Питу в своей форме солдата Национальной гвардии, открывающей любые двери, сумел пройти даже в Тампль и воспользовался этим, чтобы узнать новости. Он не пошел в ротонду к госпоже Клери, которую отправили в Жювизи. Несмотря ни на что, добрая женщина радовалась, что так легко отделалась. С большой ловкостью госпожа Клери признала себя виновной. Да, в самом деле, ее «племянница» оказалась американкой, любящей Францию и свободу, которая хотела написать книгу о «старых королевских тюрьмах» и о судьбе врагов революции. Луиза говорила с таким убеждением, что с помощью Лепитра, в чьей верности никто не сомневался, ей удалось оправдаться, тем более что Марино бесследно исчез. Его труп с веревкой на шее нашли много позже в погребе одного из покинутых домов Тампля… Луизу Клери отправили обратно в Жювизи. После двухнедельного наказания ей вновь разрешили каждую неделю навещать супруга, но уже только ей одной. Арфа, которую так любила слушать королевская семья, вместе с ней переехала в Жювизи… Питу вернулся из Тампля мрачнее тучи. Он узнал, что на Рождество Людовик XVI составил свое завещание и сразу же передал его в Совет Тампля. Это было несколько страниц отречения, исполненных благочестия, доброты и величия, которые тем не менее вызвали смех некоторых из тех, кто их читал. Ну разве не глупо было писать: «Я рекомендую моему сыну, если, к несчастью, он станет королем…» — Мы сделаем так, чтобы этого несчастья с ним не произошло! — с хохотом заметил кто-то. Де Бац выслушал рассказ, сжав кулаки. Его взгляд метал молнии. — Можно предположить, — закончил Питу, — что король ожидает вынесения смертного приговора. — У тех, кто должен умереть, иногда появляется предчувствие близкой смерти. Теперь мы должны действовать так, как если бы смертный приговор был уже вынесен. Вечером 31 декабря за столом собрались самые близкие друзья де Баца и его самые верные агенты — Питу, Дево, маркиз де Лагиш, банкир Бенуа д'Анже, граф де Сартиж, Балтазар Руссель (двадцатичетырехлетний рантье, живший на улице Сент-Анн и обладавший внушительным состоянием, которого любовь к приключениям и истинное восхищение привязывали к де Бацу), два брата де Лезардьер, Пьер-Жак Леметр, печатник Потье де Лилль и, наконец, самый неожиданный гость, бывший лавочник Кортей, командир вооруженного отряда секции Лепелетье, который иногда командовал стражей Тампля. Украшением этого собрания элегантных мужчин стали Мари и Лаура. И, как всегда, стол был великолепно сервирован и изобиловал изысканными блюдами. Когда часы пробили полночь, Жан де Бац поднялся, держа в руке узкий высокий бокал с шампанским. — За Новый год, господа, но прежде всего за короля! — провозгласил он тост. Все встали и хором повторили: «За короля!» А барон продолжал: — Пусть господь хранит и защищает его, позволив нам вырвать Людовика XVI из рук его палачей, а также спасти королеву и всю августейшую семью. Пусть снова на земле Франции воцарятся Справедливость и Право, Мир и Свобода! — Зазвенели бокалы, задвигались стулья, гости расселись по местам. — Пятнадцатого января Конвент приступит к поименному голосованию, чтобы вынести вердикт и определить судьбу Людовика XVI. В том случае, если депутаты проголосуют за смертную казнь, будьте готовы собрать всех преданных нашему делу людей в подвале дома на улице Томб-Иссуар, который вам всем хорошо известен, чтобы обсудить все детали плана спасения короля, который я сейчас разрабатываю. Встреча состоится в десять часов вечера 17 января. В нужное время вам сообщат пароль. Что вы хотели сказать, господин Леметр? — Барон посмотрел на мужчину, поднявшего руку. — Я недавно среди вас и не знаю этого дома. — Дево укажет вам его. Господа, и вопреки всему, я желаю вам всем счастливого и доброго Нового года! Барон обошел стол, чтобы поцеловать Мари, чьи полные нежности глаза не отрывались от его лица. — С Новым годом, сердце мое! Вы самое дорогое, что у меня есть на свете. Слишком взволнованная, чтобы ответить, молодая женщина вернула ему поцелуй. Де Бац повернулся к Лауре и поцеловал ей руку. — С Новым годом и вас, дорогая Лаура! Вы самый красивый из всех моих тайных солдат! — И самый преданный… Да хранит вас господь на благо нам всем! Молодая женщина ответила ему, сохраняя внешнюю невозмутимость. Но именно в это мгновение Лаура поняла, что любит неистового Жана де Баца. Ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы он обнял ее, как и Мари, и страстно, по-настоящему поцеловал! Не поцелуем утешения, как это случилось в тот вечер, когда Мари привезла ее в Шаронну… Лаура знала, что эта любовь навеки поселилась в ее душе, но барон ответит ей только уважением и дружбой. Жан, барон де Бац был предан королю и любил Мари. И этого было больше чем достаточно для его пылкого сердца. Лаура поклялась себе, что Жан никогда ни о чем не узнает. Только, может быть, в их последний час, если бог позволит им умереть вместе… Молодая женщина повернулась к гостям, чтобы принять поздравления, и встретилась взглядом с Анжем Питу. Журналист смотрел на нее так пристально, что Лаура залилась румянцем. Неужели он обо всем догадался? Анж был барону другом и хорошо знал ее. Поэтому, желая обмануть его, она неожиданным жестом протянула ему обе руки: — Не хотите ли поцеловать меня, дорогой Питу, чтобы подтвердить добрые пожелания? Лаура обрадовалась, когда увидела, как просиял молодой журналист. Во всяком случае, этим вечером она сделала счастливым хотя бы одного человека! — Господа, они проголосовали за смертную казнь! Голос де Баца прозвучал словно колокол в заброшенной выработке. Стоя на камне, он обвел взглядом присутствующих. Его друзья отлично поработали, потому что в подвал дома на улице Томб-Иссуар, откуда вел ход в старые каменоломни Монсури, пришло около пятисот человек. Жан поднял руку, желая успокоить собравшихся, когда по рядам пронесся шум негодования. — У нас нет времени на возмущение, господа. Потому что они не только проголосовали за смерть короля, но и за немедленное приведение приговора в исполнение. Короля казнят через три дня — утром 21 января. — У нас совсем не остается времени, — удрученно бросил бывший лавочник Кортей. — Люди из вооруженного отряда секции Лепелетье заступят на дежурство в Тампль только через неделю. — Поэтому мы ничего не станем предпринимать в Тампле. Мы выкрадем короля по дороге на эшафот. Я ждал такого приговора и принял необходимые меры. В свете масляных ламп де Бац увидел, как загорелись глаза собравшихся мужчин, жаждущих вступить в бой. Комиссар Лепитр, которого привел Питу, поднял руку и сказал: — Придется похитить и исповедника. Его величество обратился за помощью к аббату Эджворту де Фирмону, который живет в доме 483 по улице Бак. Он подвергается большой опасности. Если похитить короля и оставить аббата, то его разорвут на куски. Но, возможно, он еще и не согласится исполнить просьбу короля… — Нет, он обязательно согласится! — воскликнул мужчина в первом ряду. — Я хорошо знаю аббата Фирмона. Он был духовником Мадам Елизаветы. Это человек исключительной храбрости… — Не сомневайтесь, я подумал и об этом, — сказал де Бац. — А теперь нам надо обо всем договориться. — Минутку, — раздался сильный голос из глубины пещеры. — Я бы хотел знать больше. Кто именно голосовал за смертную казнь? — Вердикт был принят большинством в один голос. И это был голос герцога Орлеанского. Филипп Эгалите, как он теперь себя называет, сказал: «Повинуясь исключительно чувству долга, убежденный в том, что те, кто пытался и кто попытается управлять народом, заслуживают смерти, я голосую за смертную казнь!» В пещере установилась тишина, полная изумления и ужаса. Все эти люди, готовые рисковать своей жизнью, не знали, что сказать. Точно такая же тишина воцарилась в Конвенте после выступления Филиппа Эгалите. Де Бац присутствовал при этом, и эта сцена не выходила у него из головы. Потом по Конвенту пробежал шепоток ужаса, и даже собравшиеся исступленные противники монархии не аплодировали тому, кто предал свой класс и свою кровь. А потом герцога освистали. Он побелел как полотно и, спотыкаясь, спустился с трибуны. — Один голос, — с горечью констатировал маркиз де Лагиш, — и надо же было, чтобы им стал голос герцога Орлеанского! Он ведь обещал своим близким воздержаться… — Герцог умирал от страха, как и многие другие. Каждому, кто голосовал за изгнание или заключение в тюрьме, грозили смертью. Уже три дня Конвент голосует с приставленными к горлу ножами. И в самом деле понадобилось три дня, чтобы ответить на три поставленных вопроса. Виновен ли Людовик XVI? Будет ли вынесен вердикт на всенародное обсуждение? Какое наказание должен понести низвергнутый король? Барон присутствовал на последнем заседании. О двух предыдущих ему очень подробно рассказала его подруга Лали. Де Бац отправился в Конвент в своем обычном виде, очень элегантно одетый — черный фрак, белые жилет и галстук, черные штаны и высокие сапоги для верховой езды. Он хотел посмотреть на тех, кто будет голосовать за смерть короля, и хотел, чтобы его увидели те, кто, как Томас Пэйн, должны были ответить за свое голосование. Американец улыбнулся и пожал плечами, но проголосовал за изгнание: «Убейте короля, но не человека! — сказал он. — На это у вас нет права». Странно, но женщины аплодировали ему. Те самые женщины, которые кидали на де Баца любезные взгляды. А таких было много, потому что в последние дни зал Конвента превратился в театр. «…В глубине зала были устроены ложи, где дамы в самом очаровательном неглиже ели мороженое, апельсины и пили ликеры. Мужчины подходили, приветствовали их, потом возвращались на свои места. Привратники выполняли работу билетерш. Каждую минуту они открывали двери запасных лож, чтобы проводить туда любовниц герцога Орлеанского. Разряженных кокоток не было в зале в тот день, когда 749 депутатов — мрачных, встревоженных, напряженных — поднимались по очереди на трибуну, чтобы сказать свое слово об участи короля. Слишком часто они произносили одно-единственное слово — «смерть». Только это слово и жаждали услышать сторонники Марата и экстремисты, охранявшие вход в зал. И тем не менее одно удивило де Баца. Манюэль, прокурор Коммуны, человек, отправивший королевскую семью в Тампль и являвшийся каждый день лично проверить монаршие особы, проголосовал за ссылку. Он даже попытался стащить несколько бюллетеней — депутаты голосовали одновременно письменно и устно, — где его предшественники высказались за смерть. И чуть было не поплатился за это. — Может быть, мы поговорим о том, что нам делать? — сказал Дево, прерывая размышления своего друга, в которые тот погрузился, пока собравшиеся обсуждали его последние слова. — Расскажите нам о своем плане. А потом мы обсудим детали. План барона оказался невероятно смелым, но при этом очень простым. Заговорщики должны были смешаться с толпой около ворот Сен-Дени, на перекрестке бульвара и улицы Сен-Дени. По сигналу де Баца, который должен был стоять на углу улицы Луны, большая часть людей должна была броситься на карету, вытащить оттуда короля и его исповедника, отвести их в Малые конюшни на улице Сен-Дени, где их будут ждать пять-шесть человек с лошадьми. Там они спрячут Людовика XVI, а человек, похожий ростом и сложением на короля — это будет Кортей, — в окружении нескольких всадников проскачет по улице Сен-Дени к заставе Ла-Шапель и дальше по Северной дороге. — За ними, вероятно, организуют погоню и, возможно, схватят. — Почему «вероятно» и «возможно», а не наверняка? — Потому что я надеюсь на реакцию толпы. Все, что мы узнали за последние две недели, говорит в пользу короля. Именно поэтому Конвент и отказался выносить вопрос на всеобщее обсуждение. Кроме того, генерал Дюмурье, который сейчас в Париже, поклялся, что не допустит казни. Возможно, у нас будет некоторое время, чтобы спрятать короля. Но может случиться и обратное. Пока все кинутся в погоню за нашими друзьями, я отправлюсь к его величеству и его исповеднику, чтобы ночью отвести их в подземелье церкви святого Лаврентия, которое я отлично знаю. Оно ведет к выработкам на Монмартре, где все будет приготовлено, чтобы два человека смогли там прожить несколько дней. Оттуда мы переправим их в Нормандию, где у нас есть друзья, а затем в Англию. — Ты считаешь, что король согласится уехать, оставив свою семью заложниками у этих зверей? — спросил Бенуа д'Анже. — Тогда ты его плохо знаешь… — Нет, напротив, я его знаю очень хорошо. Если народ нам поможет, наш план сработает. Я даже пообещаю вернуть короля палачам, если нам не удастся освободить его семью. Но и на этот случай у меня есть план. — Нормандия далеко. Потребуется не один раз сменить лошадей. — Это предусмотрено. Первый раз мы сменим лошадей около Дре, где нас ждут госпожа де Турзель и ее дети. Есть еще вопросы? Все молчали. Де Бац улыбнулся. — Отлично, господа! А теперь приступим к распределению обязанностей. Прошу подойти ко мне руководителей групп. Двадцатого января в Париже шел снег. В Тампле Людовик XVI выслушал свой смертный приговор с достоинством и спокойствием, вызвавшими восхищение присутствующих, потом ему разрешили попрощаться с семьей. А в доме в Шаронне де Бац писал свое завещание и приводил в порядок дела, прежде чем попрощаться с Мари, Лаурой и своими верными слугами. Ему предстояло выехать в Париж, чтобы попасть туда до темноты, когда все заставы будут закрыты. Они откроются вновь только после казни короля. Барон запечатал завещание, убрал его в маленький ящик письменного стола, стоявшего в библиотеке, и отправился к Мари, чтобы спуститься с ней в погреб. Но он не собирался показывать ей ту его часть, где расположилась подпольная типография. Жан только осмотрел хранившиеся там бутылки и остановился у стенда с бургундскими винами. Он отсчитал пять бутылок в четвертом ряду сверху, вынул шестую, чуть нагнулся и вытащил из стены кирпич, скрывавшийся за ней. Из открывшегося отверстия барон достал железный ящичек, где хранился кожаный футляр. Он открыл его, и орден Золотого руна заиграл мириадами огней в мягком свете свечи, которую держала Мари. Она не удержалась от восхищенного восклицания: — Какое чудо! — Не правда ли? Только оно мне не принадлежит. Поэтому слушайте внимательно, Мари. Если со мной случится несчастье, я рассчитываю на вас. Вы должны отвезти его барону де Бретейлю. Он сейчас живет не в Брюсселе, а в Солере, в Швейцарии. Барон знает, как с ним поступить во благо короля, будь то Людовик XVI… или Людовик XVII. Вы не забудете? Бургундские вина, шестая бутылка слева в четвертом ряду сверху. Кирпич вынуть очень легко, если знаешь, что он вынимается. Иначе можно снять все бутылки и ничего не заметить. — Я не забуду. Позвольте мне его убрать. — Не стоит портить ваши прелестные ручки. У вас еще будет шанс это сделать, если вам все же придется прийти сюда… Барон убрал все на место, обнял молодую женщину и поцеловал ее. Мари плакала. Своим платком Жан осторожно вытер нежное лицо. — Не стоит оплакивать меня заранее. Я еще не умер. И я приложу все усилия, чтобы и король, и я, и все мы остались живыми… — Я тоже на это надеюсь, — Мари улыбнулась ему сквозь слезы. — Мне бы очень не хотелось ехать в Швейцарию по такой ужасной погоде! Ее храбрость, была вознаграждена еще одним поцелуем, а потом они вернулись в кабинет барона. — Я должен теперь попрощаться с Лаурой, — сказал де Бац. — В известном вам ящике вместе с моим завещанием вы найдете и мои распоряжения на ее счет. Попросите Лауру зайти сюда. — Она уже ждет вашего приглашения. Мгновение спустя перед бароном предстала Лаура. Он не поверил своим глазам. С большим изяществом молодая женщина носила мужской костюм, который она попросила у Мари. Де Бац нахмурился: — И что это значит? — Я буду сопровождать вас. Вы же обещали мне, что я всегда буду сражаться рядом с вами. Надеюсь, вы не откажетесь от своего обещания? — Безусловно, но… — Никаких «но»! Обещание есть обещание! — Возьмите Лауру с собой, друг мой, — взмолилась Мари. — Спасение короля — разве это не истинное сражение?! — Ну если вы обе выступаете против меня, мне приходится подчиниться. Хорошо. Идемте! Несколько минут спустя кабриолет, которым правил Бире-Тиссо, довез их до заставы. Там они пересели в фиакр, чтобы присоединиться к Дево и Лагишу в маленькой гостинице «Золотой пилон» на улице Монторгей. Они договорились там встретиться под видом провинциалов, приехавших поглазеть на казнь короля. Питу, который собирался прибыть на встречу в форме солдата Национальной гвардии, ночевал у своего друга и бывшего главного редактора Дюплена де Сент-Альбана. Сент-Альбан знал о готовящемся заговоре, но не присутствовал на собрании в заброшенной выработке. Он был занят тем, что печатал листовки, которые его рассыльные должны были разбросать на бульварах. В листовке говорилось: «Народ Парижа! Твой король нуждается в тебе. Спаси его!» Утром 21 января неожиданно потеплело и пошел дождь, на улицах стало грязно и сыро. На рассвете плотный туман опустился на город. В семь часов де Бац и его спутники вышли из «Золотого пилона». Одетые в серое или черное, с поднятыми воротниками рединготов, надвинув на глаза шляпы, четыре человека молча дошли до условленного места встречи. У всех, кроме Лауры, было оружие, которое легко было спрятать, — ножи и трости-шпаги. На улицах было много народа, все встали пораньше, чтобы занять удобное место на пути следования кортежа. Солдаты Национальной гвардии выстроились в две шеренги по обе стороны бульвара. А в третьем ряду стояли мужчины с лицами висельников в карманьолах и красных колпаках, вооруженные копьями или саблями. За порядком пока еще никто не следил, так что Дево и Лагиш смогли свободно перейти на другую сторону улицы и дойти до ворот Сен-Дени, а де Бац и Лаура встали у здания на углу улицы Луны. Барон выбрал идеальное место для командного пункта. Ему было отлично видно и большую часть бульвара, и улицу Сен-Дени. Лаура, ни разу не бывавшая в этом квартале, с любопытством оглядывалась. — Улица Луны, — пробормотала она. — Как странно! Вы помните Вальми? Прусские войска остановились у холма с названием «Лунная дорога» и дальше не пошли. Невероятное совпадение — улица Луны и Лунная дорога… Де Бац мрачно посмотрел на молодую женщину. Он и так был недоволен, что ему пришлось взять ее с собой, а если еще и придется поддерживать с ней беседу… — Вы видите в этом дурное предзнаменование? — резко спросил он, доставая из кармана маленькую подзорную трубу, чтобы оглядеть окрестности. — Я? О нет! Я просто удивилась этому совпадению. Какие красивые ворота, — перевела Лаура разговор на другое, указывая на каменную арку, украшенную барельефами, рядом с которой стояли две пирамиды с военными трофеями. Этой аркой оканчивалась улица Сен-Дени. — Вы, вероятно, не сильны в истории, — сквозь зубы процедил де Бац. — Я еще успею немного просветить вас. Именно через эти ворота въезжают в город короли Франции. Через них кортеж с телом умершего монарха выезжает из города и направляется в усыпальницу Сен-Дени. И если вас тянет на воспоминания, подумайте вот о чем. Всего одиннадцать лет назад, 21 января 1782 года, король и королева приехали в Париж, чтобы крестить в соборе Нотр-Дам первого дофина, первого столь желанного сына, который умер в 1789 году в Медоне. Тогда, одиннадцать лет назад, было холодно, но день был чудесный, и толпа с ликованием приветствовала своих монархов. Это был самый большой праздник! Все были счастливы. А сегодня… Я уверен, что король думает об этом… Людовик XVI и в самом деле вспомнил об этом дне всеобщего ликования, но он не мог позволить воспоминаниям о прошлом ослабить его дух. До полуночи он проговорил со своим исповедником, потом лег спать, попросив Клери разбудить его в пять часов. Король спал, как обычно. Аббат де Фирмой прилег ненадолго на кровать Клери, который спать и вовсе не ложился. К шести часам утра Людовик XVI умылся, был одет и причесан. Он выбрал темно-серый костюм с белым жилетом и белой рубашкой. Когда король увидел, что Клери готовит его редингот, который он всегда надевал, выходя на улицу, король покачал головой: — Дайте мне только шляпу. Потом он прослушал мессу в своей комнате, где алтарем служил комод, и единственный раз с ним рядом не было наблюдателей от муниципалитета. Король причастился, а когда служба закончилась, продолжал молиться, пока священник снимал облачение в комнате Клери. Аббат был бледен, на лбу его выступил пот. — Какой государь! — вздохнул он. — С каким смирением, с каким мужеством он идет на смерть! Он так же спокоен, как если бы только что прослушал мессу в своем дворце. Несмотря на толщину стен, звуки улицы проникали в башню Тампля. По всему Парижу, как в ночь 10 августа, барабаны били всеобщий сбор. Потом во дворе Тампля забряцали оружием, послышался цокот копыт, заскрежетали колеса пушек, потому что Конвент счел «благоразумным» вооружиться ими, отправляя на эшафот единственного человека! В девять часов раздался барабанный бой, затрубили трубы. Карета ждала осужденного. Зеленая, запряженная двумя лошадьми, она принадлежала министру Клавьеру. Король сел в нее вместе с исповедником, затем два представителя муниципалитета уселись на козлах. Дверцы закрыли, и печальный кортеж тронулся с места. На своем посту де Бац даже не чувствовал холода. Не отрываясь от подзорной трубы, он рассматривал толпу, которая становилась все плотнее, выискивая знакомые лица. Он отлично видел Питу, который встал в оцепление, готовясь сыграть роль «оборвавшегося звена», чтобы пропустить короля и тех, кто будет его спасать. Барон увидел Дево и Лагиша. На своей стороне бульвара он заметил юного Лезардьера и его брата, но больше никого не было. Где же все остальные? Кортей и еще пять человек должны ждать в Малых конюшнях. Но где же те, кто ночью в заброшенной выработке поклялся победить или умереть? Тревога барона росла. При каждом движении толпы он надеялся увидеть появившуюся группу, но никого не было. Ни единого человека! А издалека уже слышался зловещий рокот барабанов. — Куда же подевались? Чем заняты? — проговорил де Бац сквозь зубы. — Не могут же они все оказаться трусами! Он все искал в подзорную трубу знакомые лица, условные знаки. Тщетно! Барон вглядывался в окна зданий, стоявших вдоль бульвара. В это утро там запретили открывать окна. У окон сгрудились люди, и одно лицо неожиданно привлекло внимание де Баца. Человек стоял у окна один, и де Бац его отлично разглядел. Это был его враг, граф д'Антрэг! Но что он там делает? Что вынудило графа оказаться здесь? И тут де Баца осенило. Его предали. Один из агентов графа проник в ряды его сторонников. Только это могло произойти. Этот человек, во всеуслышание объявляя себя роялистом, всегда ненавидел короля и еще больше королеву. Д'Антрэг был роялистом, но на свой лад. Ему требовался король, который подчинялся бы аристократии, парламенту, король-марионетка! Тревога на мгновение уступила место ненависти, но лишь на короткое мгновение. Де Бац по-прежнему видел лишь Питу, Дево, Лагиша и братьев Лезардьеров. А рокот барабанов приближался… Над смолкнувшей толпой раздались возгласы ужаса. Эти люди только сейчас осознали, что принимают участие в страшном преступлении — убийстве короля. Раньше виновного в оскорблении его величества привязывали за руки и за ноги к четверке лошадей и разрывали на части. И именно государя, отменившего такое варварство, отправляли на смерть. Это молчание… Может быть, хватит лишь одного возгласа, чтобы оно превратилось в неповиновение, в отказ совершить убийство? — Господь справедливый! — воззвал де Бац, но ни одного звука не сорвалось с его губ. — Господь справедливый и милосердный, помоги мне спасти этого человека, которого ты благословил! Дробь барабанов, снова дробь барабанов! Из тумана, который начал рассеиваться, уже показалось начало кортежа. Впереди ехали жандармы верхом, за ними шли гренадеры Национальной гвардии в треуголках с султаном из конского волоса и белыми кожаными ремнями крест-накрест на груди. За ними везли пушки, они катились с адским грохотом. Далее следовали барабанщики, а за ними зеленая карета, которую плотным кольцом окружали солдаты. Стекла были подняты и запотели, так что рассмотреть тех, кто находился внутри, не представлялось возможным. Но де Бац отлично знал, что внутри король, которого собираются казнить… За каретой гарцевал на лошади Сантер. Громкий, звенящий голос барона прорезал секундную тишину. — Вперед, друзья мои! Все, кто хочет спасти короля, за мной! Де Бац выхватил шпагу и бросился в толпу, которая на мгновение расступилась. Но это было всего лишь мгновение. Страх сковал людей. Толпа шевельнулась, снова сомкнулась, и де Бац оказался отброшенным к стене здания на углу улицы Луны. Ему пришлось отбиваться от двух мрачных типов с саблями. — Спасайтесь! — крикнул Жан Лауре, о существовании которой он попросту забыл в эти минуты. Один из его противников упал, насаженный на шпагу, как на вертел. Второй замешкался, сообразив, что остался лицом к лицу с опасным противником. Не желая пропустить ни минуты из горестного спектакля, толпа не обращала на них внимания. Но тут де Бац заметил солдат, пробивающихся к нему. И тогда он побежал, петляя словно заяц по знакомым улицам и переулкам хорошо знакомого ему квартала. Очень скоро шум погони за его спиной стих, и Жан прислонился к стене, чтобы отдышаться, вложить шпагу в ножны. И только тогда он заметил, что его настигли Лаура и Шарль де Лезардьер, бежавшие следом. Они тоже пытались отдышаться после такого отчаянного бега. Первым заговорил молодой человек: — Кто мог предать нас? — еле выговорил он. — Неужели среди нас оказался человек настолько бесчестный… — Нам придется смириться с этой мыслью, мой мальчик. Но я обязательно узнаю, кто оказался предателем. И поверьте мне, он за это заплатит! Где ваш брат? — Он отправился предупредить Кортея. — Но был ли Кортей в Малых конюшнях? — Да, вместе со своими друзьями. Мы проходили там утром на пути к бульвару Сен-Дени. Что мы теперь будем делать? — Что будете делать вы, я не знаю. А я отправляюсь на площадь Революции. Дюмурье ведь пообещал вашему отцу, что помешает казни? — Да, это так. — Генерал должен понимать, что для этого ему понадобятся войска, а лучшего места, чем площадь Революции, для них не найти. Это моя последняя надежда. Кортеж движется очень медленно. Мы сейчас на улице Нотр-Дам-де-Виктуар. Если пройти через Пале-Руаяль, то я окажусь там намного раньше их. — Мы окажемся там! — поправил его молодой человек. — Нам с братом поручено позаботиться об аббате де Фирмоне. Если… дело доведут до конца, мы должны отвезти его к господину де Малербу, который живет на Университетской улице. Людям из Тампля известен адрес аббата, и он не может вернуться к себе на улицу Бак… Возможно, мисс Адамс могла бы взять фиакр и вернуться в Шаронну? Если будет сражение или… другое зрелище, это все не для глаз дамы. — К чему лишние слова, я все равно пойду с вами, — запротестовала Лаура. — Вы оба можете не обращать на меня внимания. Я просто буду следовать за вами. Они отправились в путь, но очень скоро стало очевидно, что дойти до места им не удастся. Около Пале-Руаяль все улицы были перекрыты и охранялись. Живший там герцог Орлеанский, приложивший руку к убийству своего брата, вероятно, опасался за свою жизнь и за жизнь своих близких, а также за свое имущество. Сейчас народ безмолвствовал, но трудно было предсказать, как люди поведут себя потом. Тогда де Бац, Шарль де Лезардьер и Лаура дошли до улицы Кольбер, чтобы потом спуститься к улице Пти-Шан. Добравшись до улицы Гайон, они выяснили, что дальше пути нет. Все соседние улицы были перекрыты, потому что кортеж должен был проследовать через Вандомскую площадь. В оглушающей тишине они снова услышали грохот орудийных колес, монотонный бой барабанов и цокот копыт. Траурный кортеж медленно, неторопливо полз вперед, неумолимый, как сама судьба… — Если я вас пропущу, — сказал им молодой солдат, стоявший в карауле, — вас арестуют в конце улицы, а меня расстреляют. Никто не может выйти на Вандомскую площадь. В пареньке не было ни высокомерия, ни наглости. Он говорил здраво и рассудительно, понимая всю тщетность усилий де Баца. Де Бац кивнул в ответ и отошел в сторону — к дому, который был, вероятно, пуст. Грохот барабанов начал удалиться, и Жан мысленно следил за зеленой каретой, ставшей недосягаемой. Вандомская площадь… Улица Сент-Оноре… Тюильри… А вот и площадь, запруженная народом. Де Бац хорошо все это представлял. — А где поставили эшафот? — неожиданно спросил он молодого солдата. — Перед мебельным складам, как для воров? — Нет, — ему ответил пожилой солдат, с любопытством рассматривавший барона, — Эшафот возвели между въездом на Елисейские Поля и цоколем, на котором стояла конная статуя его деда Людовика XV… — Вот оно что! Раздался странный звук, напоминавший громкий вздох сотен людей. Потом все смолкло. — Дюмурье! — прошептал де Бац. — Что делает Дюмурье? — Генерал? — Старик услышал его. — Он вчера уехал. — Уехал?! Еще один предатель! Еще один трус, не способный сразиться с крикунами, чьи окровавленные когти вонзились во французское королевство! Надежды больше не осталось… Король погибнет! Вдалеке, в тумане, который начал немного рассеиваться, снова забили барабаны, но ритм ударов стал другим… В нем появилось что-то яростное, безумное… Потом выстрелила пушка. Один раз… Другой… Третий… Старый солдат снял треуголку, товарищи последовали его примеру. — Все кончено, — сказал он, и голос его дрогнул, а по щеке скатилась слеза. Сраженный де Бац рухнул на колени. Он не плакал, но его бледное как мел лицо застыло, словно маска скорби. Лезардьер и Лаура опустились на колени позади него. — Вы что, собрались молиться прямо на улице? — запаниковал третий солдат, до этой минуты не произнесший ни единого слова. — И ты, Осбер, надевай-ка треуголку! Я-то могу понять, что старому солдату тяжело, но если кто увидит… Покачав головой, пожилой солдат надел шляпу, но де Бац и его спутники продолжали молиться. Произнесенные глубоким бархатным голосом барона слова поминальной молитвы «De profundis» обретали удивительный резонанс. Он закончил, оглядел ошеломленных солдат и громко крикнул: — Мессиры! Король умер! Да здравствует король! Да здравствует Людовик XVII! Было чуть больше половины одиннадцатого. А в башне Тампля три женщины в глубоком трауре — королева, принцесса и Мадам Елизавета — преклонили колени перед восьмилетним мальчиком, как они сделали бы это в Версале. Он стал тридцать восьмым королем Франции. Малыш, который, как только миновала торжественная минута, бросился к ним, чтобы оплакать своего отца, как это сделал бы любой ребенок. Де Бац, Лаура и де Лезардьер отправились снова к Пале-Руаялю. Шарль предложил отправиться к господину де Малербу, чтобы убедиться, что аббат де Фирмон там. — А потом мы с братом отвезем его к нам в Шуази-ле-Руа. У нас он сможет спрятаться. Моя мать очень больна, и отец захотел остаться с ней. — Я знаю, поэтому мы его и не ждали, — вежливо ответил барон. — Передайте ему выражение моего почтения. А нам необходимо вернуться и успокоить Мари. С вами я свяжусь позже нашим условленным способом. Фиакр, который вез Лауру и Жана в Шаронну, ехал по необычно тихому Парижу. Возможно, в кабачках собрались толпы бесноватых, которые выпивали за то, что они называли своей победой. Но по улицам торопливо, опустив головы, шли люди, они не разговаривали, словно чувствуя, что тень убийства монарха легла и на них… Всюду царил страх, слишком ужасным оказалось совершенное преступление… Лаура и де Бац тоже молчали. Молодая женщина едва осмеливалась дышать, понимая, что любое слово может ранить сидящего рядом с ней человека. С него как будто заживо содрали кожу! Когда барон только что крикнул: «Да здравствует Людовик XVII», она почувствовала облегчение. Лаура боялась, что охваченный отчаянием Жан вонзит себе шпагу в грудь. Но, возможно, опасность еще не миновала. Что он станет делать, когда окажется один, в тишине своего кабинета? Но Лаура в своих мыслях опережала события — до спокойствия было далеко. В доме в Шаронне все оказалось перевернуто вверх дном, как будто там пронесся ураган. Мари, бледная и неподвижная, лежала на кушетке. Ее приводила в чувство горничная, а Бире-Тиссо расставлял по местам мебель. Перед одним из окон в луже крови лежало бездыханное тело. — Это я его убил,