Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Кровавая месса (Игры в любовь и смерть 2)

Дата публикации: 30.06.2014
Тип: Текстовые документы DOC
Размер: 1.59 Мбайт
Идентификатор документа: -40725054_312573396
Файлы этого типа можно открыть с помощью программы:
Microsoft Word из пакета Microsoft Office
Для скачивания файла Вам необходимо подтвердить, что Вы не робот

Предпросмотр документа

Не то что нужно?


Вернуться к поиску
Содержание документа
Жюльетта БенцониКровавая месса

Серия: Игры в любовь и смерть – 2



OCR Валерия, Вычитка LitPortal

Кровавая месса:
Эксмо-Пресс; Москва; 2001; ISBN 5-04-007098-5
Перевод: Ирина Ю. Крупичева

Аннотация

Анна-Лаура де Понталек исчезла в вихре бурных событий Французской революции. Все считают ее умершей, но она жива, просто сменила имя. Теперь ее зовут Лаура Адамс. Единственным смыслом жизни этой молодой женщины становится месть бывшему мужу – человеку, который повинен во всех ее несчастьях. Однако Лаура не может оставаться равнодушной к тому, что происходит вокруг. Страдания и гибель королевской семьи, кровавая власть террора заставляют ее вступить в борьбу за попранные идеалы добра и милосердия вместе с человеком, которого она имела неосторожность полюбить…
Жюльетта БенцониКровавая месса

О боги, покарайте тех, кто кровь людей с восторгом проливает…
Вольтер

Часть IРЫЦАРИ КОРОЛЕВЫ

Глава IКЕТТЕРИНГЭМ-ХОЛЛ

Если бы не желтый, холодный, пробирающий до костей туман, знакомый запах горящего угля и тины, Жан де Бац, сошедший с корабля на пристани у башни, вполне мог усомниться, что оказался в Лондоне. Все так переменилось… Англичане, всегда такие чопорные, надменные, с недоверием относившиеся ко всем приезжающим из Франции, на этот раз проявили неожиданное гостеприимство и сочувствие. Даже въедливые чиновники из министерства по делам иностранцев, с которыми пришлось иметь дело на таможне, отнеслись почти с сыновней нежностью к пожилой чете эмигрантов, графу и графине де Сен-Жеран, которых барон де Бац привез на своем корабле из Булони.
Их беззащитность и очевидное отчаяние тронули барона, но это было вполне естественно; однако то, что британские служащие проявили к ним такое внимание, граничило с чудом. Графа и графиню необычайно вежливо попросили назвать свое имя и положение. Есть ли у них в Англии друзья или родственники, у которых они могли бы остановиться? Если таковых нет, то им укажут адреса комитетов по приему эмигрантов, основанных людьми благородного происхождения или богатыми буржуа. Там им могут предоставить кров, пищу, одежду и даже деньги на первое время. Оказалось, что дочь и внуков графа и графини приютил лорд Шеффилд в своем имении в Сассексе, поэтому супругов Сен-Жеран там уже ждали. Но пожилые люди были очень тронуты теплым приемом, на который они никак не могли рассчитывать. К тому же таможенники выразили им сочувствие в связи с постигшей их тяжелой утратой.
К де Бацу они обратились с теми же словами, и барон не сумел скрыть своего удивления. После начала революции он не в первый раз посещал Англию, где у него были друзья, но чиновники проявили такую любезность впервые.
–О какой утрате вы говорите, господа?– поинтересовался он.
Таможенник, склонившийся в учтивом поклоне, тут же выпрямился и бросил на де Баца возмущенный взгляд:
–Я имею в виду смерть вашего короля, сэр! Мне представлялось, что его ужасная кончина не могла оставить вас равнодушным!
–Гибель нашего монарха принесла мне больше горя, чем вы можете вообразить. Но я не предполагал, что казнь французского короля заставит англичан нам сочувствовать.
–Это доказывает только одно, сэр,– вы совершенно нас не знаете. Англичане очень добросердечны. Вы скоро убедитесь в том, что вся Англия потрясена смертью Людовика XVI. Это же варварство! А варварства мы не одобряем. К счастью, мои соотечественники не способны ни на что подобное. Вот ваш паспорт, сэр.– Таможенник вернул де Бацу документы.
Гасконское чувство юмора едва не сыграло с бароном злую шутку. Ему захотелось напомнить этому добродетельному человеку, что немногим больше ста лет назад именно Англия подала дурной пример, когда Кромвель приказал казнить Карла I. Но де Бац счел более благоразумным не вступать в полемику: в его положении язвить не пристало. Если английские чиновники превратились в ангелов-хранителей, этим следовало воспользоваться. Вполне вероятно, что долго это не продлится.
Выйдя из здания таможни, барон нанял кеб. Он усадил в него пожилых супругов, несколько сбитых с толку, пожелал им удачи, дал кучеру адрес лорда Шеффилда и поцеловал руку графини, небрежным жестом отметая изъявления благодарности. Поклонившись, де Бац отошел в сторону, и спустя минуту кеб скрылся в тумане, укрывшем город плотным ватным покрывалом.
Барон мог больше не волноваться о судьбе своих попутчиков. Он уже собирался подозвать другой экипаж, когда его внимание привлек огромный плакат. Под заголовком Война! Война с Францией! размещался призыв смести с лица земли народ, чьи руки в крови, расправиться с людьми, которые осмелились казнить своего монарха. Призыв был обращен к правительству Питта. Решительно, в английском королевстве что-то изменилось…
Де Бац окончательно в этом убедился, когда заговорил с кучером, который вез его в Холборн, в городской дом леди Аткинс. Возница заверил своего седока, что почти весь город в трауре.
–Когда горожане узнали эту ужасную новость, они буквально рвали газеты друг у друга из рук. Особенно Морнинг кроникл, где писали о дьявольском поступке вашего Конвента и об убийстве Людовика XVI, которому нет оправданий…
–Эй, полегче! Этот Конвент никогда не был моим!
–И я вас с этим поздравляю, сэр. Французы, конечно, никогда не были нам братьями, но разве наши короли не родственники? Ведь в письмах они всегда называли один другого брат мой. Наш Георг III был очень шокирован, когда узнал о преступлении французов. Я бы даже сказал, что он был напуган. Король издал указ о глубоком трауре и приказал временно закрыть королевский театр. Вся Англия скорбит вместе с ним, вы сами в этом убедитесь, сэр. Вы увидите, что на каждом перекрестке продают портреты вашего несчастного Людовика и картины с изображением его мученической смерти. Как это все страшно! Король казнен, и тысячи несчастных вынуждены бежать из страны, чтобы их не постигла та же участь.
Де Бацу пришло в голову, что ему попался самый болтливый кучер во всей Англии, и все-таки от этого разговора барону стало легче. Жан, правда, никогда не любил англичан; но его глубоко тронуло их отношение к казни Людовика XVI, которую сам он так тяжело переживал. Кроме того, теплый прием, оказанный беженцам, вселял в его душу надежду на успех дальнейшей борьбы. Де Бац не сомневался, что получит любую необходимую помощь, если ему удастся вызволить королевскую семью, и особенно Людовика XVII, из тюрьмы. Барону не терпелось снова ринуться в бой: он боялся, что часы узников Тампля сочтены.
Неудобства путешествия, качка зимнего моря смогли победить угрюмое отчаяние. После провалившейся попытки спасти Людовика XVI по дороге на эшафот и смерти несчастного монарха Жан де Бац погрузился в угрюмое отчаяние. По дороге в Булонь под яростными порывами ледяного северного ветра он снова и снова переживал ярость, негодование, боль и желание немедленно отомстить. Его предали. Он знал, кто это сделал и почему, и испытывал непреодолимое желание немедленно броситься на поиски – мерзавца, убить его ударом шпаги и получить жестокое, кровавое удовлетворение. Однако у Жана де Баца было слишком развито чувство долга и ответственности. Всему свое время, он еще сведет счеты с негодяем, но прежде всего История, которая требует от него действий, если он, Жан де Бац, хочет написать ее по-своему… Сейчас ему необходимо встретиться с Анной-Лаурой де Понталек, вернее с Лаурой Адамс, и ее спутником Анжем Питу. Маркиза и журналист уже должны были добраться до Лондона, и они наверняка ждут его у Шарлотты Аткинс.
Сам де Бац добирался в Англию через Булонь, где у него стояли на якоре два корабля с проверенной командой. Там же ему принадлежали два склада, где в случае необходимости можно было спрятать товары и эмигрантов. Лаура и Питу выехали в дилижансе в Сен-Мало, откуда планировали добраться до острова Джерси и отплыть в Англию на одном из кораблей матери Лауры, Марии де Лодрен. Это был сложный маршрут, но зато он не привлекал ненужного внимания. Ведь в подоле платья Лауры был зашит самый знаменитый из драгоценных камней того времени – большой голубой бриллиант Людовика XIV. Де Бац рассчитывал его продать и при помощи полученных денег спасти Марию-Антуанетту, маленького Людовика XVII, его сестру и Мадам Елизавету.
Пока они ехали к дому леди Аткинс, кучер перешел от рассуждений на политические темы к непредсказуемости человеческой натуры, что, возможно, представляло немалый интерес, но барон, погруженный в свои мысли, ничего не слышал. Когда лошадь остановилась, возница как раз заканчивал свой монолог:
–…вот я и говорю, что ничего другого не остается, как начать войну с этими дикарями! Вы согласны со мной, сэр?
–Да, абсолютно,– машинально ответил де Бац.
Расплатившись, барон вышел из экипажа, поднялся по ступеням крыльца с колоннами в ионическом стиле и увидел высокого, сухопарого мужчину в плотном плаще, который Стоял у дверей особняка Шарлотты и ожидал, когда ему откроют. Из-под плаща виднелись худые ноги в туфлях с серебряными пряжками, шляпа мужчины, сдвинутая на ухо, выглядела вполне современно, хотя волосы были причесаны на дореволюционный манер. Длинный крючковатый нос, агрессивный подбородок и крупный рот довершали картину.
Появление барона отвлекло незнакомца от ожидания, которое определенно затянулось.
–Такое впечатление, что дома никого нет,– обратился он к де Бацу, чуть улыбнувшись. И барон, отличавшийся великолепной памятью, сразу же вспомнил этого человека. Невозможно было забыть это лицо, напоминавшее маску из итальянской комедии:
–Пельтье!– воскликнул он.– Жан-Габриэль Пельтье! Я и не подозревал, что вы в Лондоне.
Память Пельтье оказалась ничуть не хуже, чем у де Баца:
–Неужели вы тоже решили отправиться в изгнание, мой дорогой барон?
Де Бац пожал плечами:
–Мне кажется, я никогда не был вам особенно дорог, и не понимаю, почему в Англии ваше отношение ко мне должно измениться. А эмигрировать я не собирался. Я всего лишь приехал с визитом к леди Аткинс.
–Неужели и вы нуждаетесь в деньгах? Брови де Баца от удивления взлетели вверх:
–А вы, как я вижу, не перестали мерить людей на свой аршин. Нет, деньги мне не нужны.
–Вам повезло. Жизнь здесь невероятно дорога…
–В Париже она еще дороже. Давно ли вы приехали?
–Я уехал 21 сентября, когда Францию объявили единой и нераздельной Республикой, хотя Мирабо всегда говорил; что она должна быть монархией даже с точки зрения географии. Поняв, что дело плохо, я взял ноги в руки и помчался на побережье. Там мне повезло встретить герцога Шуазеля-Стенвиля. Именно он помог мне перебраться через Ла-Манш.
–И чем же вы теперь занимаетесь?
–Что может делать старый писака, кроме как марать бумагу в ожидании славы? После приезда сюда я сумел опубликовать мои Парижские зарисовки под названием Последние дни Парижа.
–И что же вы описывали?
–Как – что?
–Ужасы 10 августа, массовые убийства в сентябре…
–Вы при этом присутствовали?
–Н-нет, но я собрал свидетельства очевидцев, которые потрясли местную публику.
–Я в этом не сомневаюсь,– с иронической усмешкой заметил де Бац.– Так, значит, вы отказались от издания Деяний апостолов? А ведь ваша газета пользовалась определенным успехом.
Первый номер Деяний апостолов вышел в октябре 1789 года. Это было странное издание. Его авторы считали себя контрреволюционерами, но с одинаковой яростью обрушивались и на сторонников революции, и на королевскую семью, обвиняя Людовика XVI в том, что он позволил событиям развиваться именно в таком направлении. Первыми редакторами газеты стали граф де Ривароль и Жан-Габриэль Пельтье, сын богатого буржуа из Нанта, сделавшего себе состояние на торговле рабами. Потом к ним присоединились и другие авторы. Пельтье громко вздохнул.
–Все наши апостолы разлетелись кто куда. Конец был неминуем. Ривароль теперь в Гамбурге, кое-кто здесь…
–Неужели вам не хватило людей? У Христа было всего лишь двенадцать апостолов, а для вашей газеты писали человек сорок.
–Без Ривароля я ничего не могу делать. Но это не мешает мне сражаться с кровопийцами, захватившими Францию, которые…
–Избавьте меня от ваших речей! Что толку кричать на всех перекрестках, если вы так далеки от нашего несчастного королевства. Надо действовать.
–А вы, стало быть, собираетесь действовать?– Разумеется.
–Что ж, помогай вам бог.– С этими словами Пельтье снова постучал в дверь массивным бронзовым молотком.
–Судя по всему, дом пуст,– заметил де Бац.
Он был скорее раздражен, чем разочарован, но ему пришлось в очередной раз убедиться в непредсказуемости событий. Не успел он закончить фразу, как дверь приоткрылась, и показалась всклокоченная голова человека в очках, снимавшего большой грязный фартук.
–Давно ли вы ждете, господа?– осведомился он с тревогой.
–Не меньше часа!– рявкнул в ответ Пельтье.– И кто вы такой, собственно? Где Блант?
–Меня зовут Сматс, я сторож. Я как раз спустился в погреб и не слышал, как вы стучали.
–Нетрудно догадаться, чем вы там занимались! Итак, вашей госпожи нет дома?
–В конце года миледи всегда уезжает в Норфолк,– заявил Сматс и не преминул ехидно добавить:.– Вы должны бы это знать, сэр, если принадлежите к числу друзей миледи.– Разумеется, мне это известно, но…
–Минутку,– прервал его де Бац.– Давно ли уехала леди Аткинс?
–Как обычно, за два дня до Рождества, сэр.
–Скажите, с тех пор никто не спрашивал миледи? Сюда должна была приехать молодая белокурая женщина, американка, в сопровождении джентльмена?
Глаза Сматса, прикрытые очками, стали круглыми от удивления:
–Я никого не видел. Правда, я заступил на службу только позавчера. Миледи была так добра, что позволила мне уехать на похороны родственника в Корнуолл…
–А кто сторожил дом вместо вас?– продолжал расспрашивать де Бац, намеренно вертя в пальцах серебряную монету так, чтобы сторож ее видел.
–Том Уэллер, один из лакеев, которому доверяет сэр Эдвард. Но он тоже уехал в Кеттерингэм-холл.
–Том вам ничего не сказал?
–А зачем ему мне говорить? Если кто-то и приходил, то Том уже доложил об этом леди Аткинс. Могу ли я еще быть чем-нибудь вам полезен, сэр?– Сторож покосился на серебряную монету, которая тут же оказалась в его ладони.
–Нет, спасибо. Я сам поеду туда.
Не обращая больше никакого внимания на журналиста, де Бац развернулся и пошел вниз по лестнице, направляясь к экипажу – кучер, к счастью, решил его подождать. Но Пельтье не отставал ни на шаг.
–Вы в самом деле собираетесь отправиться в Кеттерингэм-холл?
–Естественно.
–Сегодня ехать уже поздно… Вам есть где остановиться на ночь?
–Вне всякого сомнения.
–Могу ли я узнать, где это?– сохраняя на лице приветливую улыбку, продолжал допытываться Пельтье.
Де Бац, стоя одной ногой на подножке, повернулся к нему:
–Я помню о том, что вы журналист, но все же вы излишне любопытны.
–Профессиональная болезнь,– отозвался Пельтье с деланным смущением.– И потом, мне не совсем понятно, зачем превращать адрес гостиницы в государственную тайну.
Барону стало ясно, что избавиться от назойливого журналиста едва ли удастся, хотя этот любопытный писака был последним из тех, с кем ему захотелось бы обсудить детали своего маршрута.
–Ну что ж, если вам это так интересно… – вздохнул он.– Я решил остановиться в гостинице Саблоньер в Лейчестерфилдсе…
–У старого доброго господина де ла Саблоньера! Он дает приют всем эмигрантам с деньгами. Отличная кухня, хорошие комнаты… Все как в старой доброй Франции.
–Я бы удивился, если бы вы этого не знали.
–Как же мне этого не знать? Ведь именно там я и живу!
–Кто бы мог подумать… В таком случае садитесь, я вас подвезу.
Пельтье не заставил себя упрашивать. Пока де Бац передавал кучеру багаж, журналист поторопился усесться в экипаж и со вздохом наслаждения вытянул ноги. Пельтье редко пользовался кебом, поскольку ему постоянно приходилось экономить, и предложение де Баца оказалось как нельзя кстати.
Решив отблагодарить барона, журналист принялся рассказывать о том, как живется эмигрантам в Англии, и в его рассказе оказалось немало интересного.
–После страшных событий последнего лета здесь можно встретить все слои французского общества. Если в 1789-м из Франции уехала только часть высшей знати, следуя примеру Полиньяков и графа д'Артуа, то теперь вы можете встретить и дворян рангом пониже, и бывших революционеров из Национального собрания, и священников. Всех охватила паника. Даже госпожа де Сталь здесь! Но мне кажется куда более серьезным то, что из Франции бежали мясники, булочники, сапожники, актеры, каменотесы, трубочисты, кузнецы… Впрочем, об этих я не тревожусь: они всегда найдут себе работу. Куда большую жалость вызывает потерявшая состояние герцогиня или придворный, пребывающий в нужде… Но вы, кажется, совсем меня не слушаете, барон?
–Что вы, как можно!– легко солгал де Бац.– Мне просто не хочется вступать в дискуссию. Прошу вас, не сердитесь. Смотрите, мы уже приехали!
Впереди показалось здание гостиницы, и спустя несколько мгновений экипаж остановился.
–Вот вы и дома!– Барон нагнулся, чтобы открыть дверцу.
–А вы? Разве вы не останетесь здесь?– Журналист не мог прийти в себя от изумления.
–Мне необходимо выполнить еще одно поручение,– с самой любезной улыбкой заявил барон.– Мы увидимся позже.
Пельтье ничего не оставалось, как выйти из экипажа. А он так надеялся обрести в лице барона щедрого покровителя хотя бы на то время, пока они доберутся до поместья леди Аткинс…
С тяжелым вздохом Пельтье ступил на тротуар и обернулся.
–Заказать для вас комнату?– спросил он, отчаянно пытаясь быть полезным.– И ужин?
–Комнату закажите, но вот насчет ужина я не уверен,– все так же любезно ответил барон.– Возможно, мне придется задержаться.
–Но могу ли я, по крайней мере, отнести ваш багаж?
Де Бацу трудно было притворяться терпеливым, когда в том не было большой необходимости, и теперь учтивая беседа с прилипалой начала его раздражать. Он давно понял, что желание журналиста услужить вовсе не бескорыстно, и достал из кошелька гинею.
–Благодарю вас, но в этом бауле находится предмет, который я должен передать. А вот вы вполне можете попросить, чтобы вам принесли пару бутылок бордоского вина. Выпейте их, если я не вернусь к ужину.
Барон прекрасно знал, что на золотую монету можно было заказать куда больше, чем две бутылки вина, но решил пощадить самолюбие журналиста. Пельтье с готовностью принял деньги. Экипаж отъехал от гостиницы, и полчаса спустя де Бац со спокойной душой пересел в почтовую карету, отправлявшуюся из Лондона на северо-восток. То, что он собирался рассказать своему другу леди Аткинс, не предназначалось для длинных ушей журналиста с неустойчивыми политическими взглядами.
Предоставив кучеру возможность везти его к месту назначения, Жан де Бац закутался в накидку, поудобнее устроился на сиденье, надвинул шляпу на глаза и заснул спокойным сном, словно лежал в собственной постели…
Барон ехал всю ночь. Понадобилось три раза сменить лошадей, чтобы добраться от туманных берегов Темзы до берегов Яра, оказавшись в сотне миль от столицы. Дороги в Норфолке были ничуть не лучше, чем на севере Франции, и это не придавало прелести путешествию. Лишь в одиннадцатом часу утра карета наконец въехала в ограду Кеттерингэм-холла – просторного дворца эпохи королевы Анны, не слишком красивого, но дающего ясное представление о богатстве того, кто его строил.
Крупный землевладелец сэр Эдвард Аткинс поддерживал дом в неукоснительном порядке, хотя сам никогда не жил в Норфолке, этом краю земледельцев, где поля уходят до самого горизонта, а фермы больше похожи на поместья. Домом пользовалась его очаровательная супруга. Они с сэром Эдвардом жили отдельно.
Леди Аткинс в прошлом была актрисой театра Друри-Лейн. Ее огненно-рыжие волосы и необыкновенная красота ирландки снискали ей всеобщую любовь и принесли успех – как, впрочем, и ее талант. Она играла самые яркие роли в репертуаре, но ее судьба отличалась от судьбы Нелл Гвин – еще одной рыжеволосой прелестницы, гордости театра Святой Екатерины.
Нелл Гвин начинала с того, что торговала в театре апельсинами во время антрактов. Позже она поднялась на сцену, а оттуда попала в постель короля Карла II, где и приобрела титул герцогини. В отличие от Нелл, Шарлотта Уолпол, будущая леди Аткинс, происходила из хорошей семьи. Она была незаконнорожденной, но признанной дочерью Томаса Уолпола, близкого родственника бывшего премьер-министра, и госпожи Дюдеффан. Девушка получила хорошее воспитание и образование, прежде нем стала королевой сцены.
Выйдя замуж за сэра Эдварда Аткинса, Шарлотта предпочла высший свет свету рампы, что позволило ей сопровождать мужа в его путешествиях. Она побывала в Версале, была представлена королеве Франции, и этот день стал для нее самым ярким воспоминанием. С тех пор леди Аткинс была безгранично предана Марии-Антуанетте, королева стала для нее образцом во всем. Леди Аткинс очень расстраивалась, что не может занять место при дворе, который буквально завораживал ее. Предоставив мужу возможность продолжать путешествие в одиночестве, она поселилась в Версале, познакомилась со знаменитой Жюли Полиньяк и стала частой гостьей в ее салоне. Затем леди Аткинс переехала в Париж, поближе к дворцу Тюильри и к своему идолу.
Но Шарлотта была англичанкой, поэтому, как только началась революция, ей пришлось вернуться в Англию – тем более что и муж требовал ее возвращения. И теперь леди Аткинс издалека пристально следила за событиями в Париже. Она широко открыла двери своего дома для друзей-эмигрантов, тайно лелея надежду, что когда-нибудь и королева Франции будет искать у нее приюта.
Де Бац познакомился с леди Аткинс еще во время ее первого приезда в Париж, но их отношения стали ближе после кровавых потрясений, которые пришлось пережить Франции. Барон знал, что может полностью на нее рассчитывать. Уже несколько раз корабли барона высаживали на английский берег в Саутуолде или Лоустофте несчастных эмигрантов, и щедрая женщина всегда заботилась о них. Постепенно вокруг нее собрался кружок преданных ей друзей-французов, из рассказов которых она по крупицам собирала сведения о Марии-Антуанетте. Человек, приезжающий в Кеттерингэм-холл, мог не сомневаться, что всегда встретит там нескольких эмигрантов, пережидающих в уголке у камина худшие времена.
Де Бац уже несколько раз бывал в замке и уверенно постучал в дверь кованым молотком. Ему навстречу вышел Брент, мажордом, и приветствовал его с той долей энтузиазма, которую можно ждать от английских слуг – чуть более низкий поклон, сдержанная улыбка и вежливые слова:
–Приезд господина барона большая радость для нас, несмотря на тяжелые времена. Миледи будет счастлива.
Эта маленькая речь была произнесена тоном торжественной грусти, и тут барон заметил, что мажордом одет в черное и что в доме Шарлотты Аткинс траур. В вестибюле, на виду у каждого входящего, между двумя рыцарскими доспехами висел портрет Людовика XVI, увитый черной траурной гирляндой и освещенный свечами двух массивных канделябров. Казалось, рыцари прошлого опираются мечами о постамент, охраняя монарха. В этом было что-то мистическое.
В вестибюле царил леденящий холод – в огромном камине не разжигали огня, сочтя, вероятно, его блеск слишком веселым при подобных обстоятельствах. Де Баца это не удивило: англичане всегда полагали, что холод в комнате и сквозняки идут только на пользу здоровью, и для них жара начиналась с девятнадцати градусов тепла. И хотя барона тронуло такое отношение к смерти его обожаемого монарха, он, сын солнечной Гаскони, с тоской вспомнил о каминах в собственном доме. Путешествуя в тумане и сырости, Жан порядком промерз.
Барон с нетерпением ждал возвращения мажордома, но перед ним предстала сама Шарлотта Аткинс. Ее волосы принесли немного света в мрачный темный вестибюль.
–Неужели вы здесь!– тепло воскликнула она.– Ах, друг мой, вы даже не можете представить, как порадовали меня вашим приездом. Я тронута до глубины души тем, что вам захотелось оплакать эту утрату вместе со мной…
Шарлотта протянула ему обе руки и сделала два шага навстречу. Барон вздрогнул. Черное платье с белым муслиновым воротником и манжетами явилось точной копией того, что, по рассказам, сейчас носила в Тампле Мария-Антуанетта. Прическа под кружевным чепцом, рост, фигура и даже черты лица – все напоминало ему королеву. Жану на мгновение показалось, что перед ним предстала его несчастная повелительница. Правда, Шарлотта Аткинс была немного моложе, и глаза ее сияли, тогда как в очах королевы тревога и горе погасили огонь. Но, очевидно, их сходство усилилось бы, если присыпать Шарлотте волосы пудрой: поговаривали, что королева поседела…
Неожиданно для себя барон почтительно поклонился и поцеловал протянутые руки.
–Мне некогда проливать слезы, леди Шарлотта. Мой король умер… В какой-то момент мне показалось, что я схожу с ума. Но его наследник жив, и только о нем я должен теперь думать и тревожиться.
–Вы правы, но разве не следует в первую очередь спасти мать наследника? Именно Марии-Антуанетте грозит наибольшая опасность! Но нам не стоит оставаться здесь. Вы проголодались, я знаю. Сию секунду позвонят к завтраку.
И в самом деле в глубинах замка зазвонил колокол. Молодая женщина взяла барона под руку и повела его в гостиную, где в десять часов утра подавали завтрак – первую и самую важную трапезу дня. Де Бацу были знакомы и обстановка, и церемониал, поэтому, войдя в гостиную, он ничему не удивился. Здесь все было так, как принято в богатых английских домах,– портреты предков на стенах, бильярдный стол, пианино, книги и журналы. Но посреди этого стояли чайные столики с расставленными на них чайниками, корзинками с хлебом разного сорта, горшочками со сливками, сахаром, вареньем, блюдами с ветчиной, яйцами, колбасой и горшочками с овсяной кашей. Все рассаживались, как кому удобно, вокруг разных столиков, это позволяло поговорить с тем, с кем хотелось, и приходить к завтраку в любое время. Поскольку в замке всегда присутствовали гости, час завтрака был временем свободы. После еды можно было выйти на прогулку, почитать, помузицировать или просто вернуться в свою комнату.
Шарлотта Аткинс поприветствовала собравшихся в гостиной людей высоким певучим голосом и собиралась уже позвать лакея, чтобы тот обслужил барона. Но тут один из мужчин оставил свою тарелку с омлетом, вскочил и бросился к де Бацу с распростертыми объятиями:
–Мой дорогой Жан! Какая удача встретить тебя здесь! Ты наконец решил присоединиться к нам?
–Нет. Я здесь проездом. Позже я вернусь в Париж.
–Ты смелый человек. В Париже сейчас, должно быть, ужасно, и что ты сможешь сделать там один? Тебе следовало бы остаться здесь, с нами…
–Я не настолько одинок, как ты себе это представляешь. И потом у меня в Париже дела. Но что делаешь здесь ты?
–Ничего. Просто живу… и смертельно скучаю.
В это де Бац охотно поверил. Клод-Луи де ля Шатр, граф де Нанес, генерал-лейтенант королевской армии, принадлежал к разряду людей деятельных. Барон относился к нему с симпатией, несмотря на то, что в свое время этот дворянин был приближенным брата короля графа Прованского. Де ля Шатр оказался скомпрометированным в деле Фавра – тогда злоумышленники собирались похитить короля и посадить на престол его брата. Графу пришлось бежать, поскольку брат короля, руководивший заговором, отдал Фавра в руки правосудия и даже не попытался ему помочь. Это случилось в 1790 году, и несчастный маркиз де Фавра не смог даже умереть как подобает дворянину: его просто вздернули, будто обыкновенного воришку, на Гревской площади. Ля Шатр бежал, оставив во Франции жену и многочисленных любовниц…
Необходимо заметить, что граф женился по глупости на дочери Бонтана, лакея Людовика XVI, оказавшейся настоящей мегерой. Впрочем, де ля Шатр и не пытался с ней поладить, потому что довольно быстро влюбился в очаровательную графиню де Бофор, жену эмигранта. Госпожа де ля Шатр, которой донесли о неверности мужа, воспользовалась случаем и потребовала раздельного проживания до развода, который после падения монархии стал возможен. Не теряя времени даром, госпожа де ля Шатр начала процесс против госпожи де Бофор, пытаясь вернуть себе участок земли, который граф подарил своей любовнице. Каково же было всеобщее удивление, когда выяснилось, что эта красавица обладает не меньшей склонностью к сутяжничеству, чем законная супруга графа.
Между прочим, барон де Бац сыграл в атом деле свою роль. За год до происходящих событий он по просьбе графа нашел для госпожи де Бофор управляющего, некоего Люлье. До революции этот человек был всего лишь ловким маклером с улицы Вандом, а теперь он занимал важный пост прокурора-синдика. Скрываясь за республиканской вывеской, Люлье отлично и честно управлял собственностью многих эмигрантов, среди которых был и де ля Шатр. Что, впрочем, не мешало Люлье всячески доказывать свою верность революции. Он, например, согласился заплатить дополнительный гонорар четверым палачам, убивавшим несчастных дворян в сентябре, за то, что они проработали два дня подряд.
Расстроенный вид друга разочаровал де Баца.
–Так ты приехал скучать к леди Шарлотте? Полагаю, здесь не слишком весело…
–Я скучаю только в Лондоне. У леди Шарлотты – никогда!– пылко возразил граф, целуя руку хозяйки дома.
–И все же тебе придется скоро туда вернуться. Нам нужны люди. Я слышал, что вы с Монлозье довольно близко знакомы с Премьер-министром Питтом. Надо будет подготовить англичан к тому, чтобы они приняли юного Людовика XVII.
–И королеву тоже, не правда ли?– вмешалась в разговор леди Аткинс.– Ей грозит наибольшая опасность, ее надо спасать в первую очередь.
–Я неудачно выразился, сударыня. Разумеется, мне следовало сказать, что Англия должна принять всю королевскую семью. Ля Шатр, я на тебя рассчитываю! Вдобавок ты один из тех редких эмигрантов, кто остался при деньгах. Это может пригодиться…
–Я тоже богата,– напомнила барону Шарлотта.– И я готова отдать все мое состояние ради королевы… и членов ее семьи.
–Мне это известно, дорогая Шарлотта. Но пока я хотел бы только позавтракать. Я умираю от голода,– с улыбкой добавил де Бац.
–Господь всемогущий! Граф, нам с вами нет прощения! Мы держим бедного барона на ногах… Садитесь же, сударь, садитесь. Я сейчас сама вам все принесу.
Усадив де Баца за соседний столик, Шарлотта принесла ему завтрак и сама присела рядом, а ля Шатр вернулся к прерванной трапезе.
С чашкой чая в руке леди Аткинс спросила:
–Друг мой, расскажите же мне, чем я могу быть вам полезной. Чтобы пересечь пролив в такую погоду, у вас должны были быть очень веские основания.
–Вы правы. Я предполагал встретить у вас молодую американку, мою знакомую. Она везет для меня… сокровище.
Магия этого слова, как всегда, подействовала безотказно.
–Сокровище? И вы доверили такое важное дело женщине?!– прошептала Шарлотта Аткинс, в ее голосе послышались нотки разочарования.
–Да, и считаю, что это было единственным мудрым решением. В подоле платья Лауры Адамс зашит большой голубой бриллиант Людовика XIV. Он был украден вместе с другими драгоценностями по приказу Дантона и, вероятно, министра Ролана для того, чтобы подкупить пруссаков. Впоследствии орден Золотого руна Людовика XV, главным украшением которого и был этот бриллиант, передали герцогу Брауншвейгскому в качестве платы за то, что тот не поведет свои войска на Париж.
–У герцогини Девонширской об этом поговаривали. Так, значит, это правда?
–Чистая правда. Мне удалось уговорить герцога отдать мне этот орден, но теперь, не буду скрывать от вас, я очень встревожен. Лаура Адамс В сопровождении моего друга Питу уже должна была появиться в вашем доме. Я дал им ваш адрес, чтобы мы могли встретиться в безопасном месте…
–Вы были в моем лондонском доме?
–Я направился туда сразу же, как только сошел с корабля. Там их не видели. Впрочем, ваш сторож не слишком охотно открывает двери… Мне пришло в голову, что они сочли дом пустым и решились отправиться к вам в замок.
–Как вы думаете, по какой дороге они могли поехать?
–А разве здесь не одна дорога? Как бы то ни было, они выехали из Парижа на неделю раньше меня – через Сен-Мало, где у Лауры есть связи, и остров Джерси. Меня задержала поломка на корабле, не считая недомогания госпожи Сен-Жеран, которую я привез в Англию вместе с мужем. Даже если море было неспокойным, Лаура и Питу давно должны были быть здесь.
Шарлотта Аткинс взяла чайник, чтобы налить гостю еще чая. К этому времени они с Бацем остались одни в огромной. гостиной – заметив, что хозяйка и барон увлечены серьезным разговором; де ля Шатр и трое других эмигрантов ушли.
–Это долгий и опасный путь,– заметила Шарлотта.– Как знать, не случилось ли с ними чего-то по дороге в Лондон? Кстати, почему вы не дали им ваш адрес в гостинице Саблоньер?
–Я не забыл об этом. Однако они должны были отправиться туда только в том случае, если бы не нашли вас ни в лондонском доме, ни в замке. Гостиница прекрасная, с этим я спорить не стану, но она просто кишит шпионами всех мастей. С Лаурой и Питу могло произойти все, что угодно, и я очень беспокоюсь.
–Я вас понимаю. И что вы намерены делать теперь?
–Разумеется, я не собираюсь нежиться в вашем очаровательном доме, моя дорогая, пока моим друзьям грозит опасность. Я поеду им навстречу. Должно быть, с ними все-таки что-то случилось.
–Но это неразумно! Задержка в пути еще не означает, что случилась беда. Вы рискуете разминуться с ними по дороге.
–Но я не могу оставаться здесь и ничего не делать. Сегодня ночью во время прилива я отправлюсь на корабле на остров Джерси – по крайней мере, можно будет выяснить, останавливались ли они там. Мой дорогой друг,– добавил де Бац, вставая,– я благодарю вас за восхитительные минуты, которые вы подарили мне. А теперь прикажите, пожалуйста, подать мою карету.
На глаза Шарлотты навернулись слезы. Визит барона значил для нее так много! Но это оказалась всего лишь минутная встреча – де Бац приехал только ради того, чтобы разузнать о судьбе двух совершенно незнакомых ей людей.
–Послушайте, не уезжайте так быстро!– в отчаянии воскликнула она.– Подождите меня! Я уже приказала уложить мои вещи…
–Ваши вещи? Но для чего?
–Я как раз собиралась уезжать, а увидев вас, подумала, что лучшего спутника мне не найти. Ваше появление стало ответом на мучившие меня вопросы. Я хочу отправиться в Париж, потому что я хочу помочь спасти королеву! И это дело не терпит отлагательств.
–Дорогая, об этом даже речи не может быть. Я же сказал вам, что отправляюсь на Джерси, а не в Париж. А потом, если судьба будет ко мне благосклонна и мы с Лаурой наконец встретимся, я вернусь в Лондон и отправлюсь прямиком к Уильяму Грею, ювелиру с Бонд-стрит.
–Отлично. В таком случае я поеду следом за вами в Лондон и буду ждать от вас известий. Но если вы все же не найдете ваш бриллиант…
–Я его не найду только в том случае, если Лаура Адамс и Анж Питу убиты или утонули,– неожиданно резко ответил де Бац.– Никакого другого объяснения их исчезновению просто не может быть!
–Хорошо-хорошо, только не сердитесь. Это всего лишь гипотеза. Я просто хотела напомнить вам, что в этом случае вы можете рассчитывать на мое состояние. Оно все к услугам королевы!
Де Бац, тронутый такой преданностью, улыбнулся ей:
–Простите меня. Я знаю, насколько у вас щедрая душа. Но все же не забывайте, что у вас есть сын…
–Мой сын унаследует состояние своего отца. Но вот что мне пришло в голову… Почему бы вам не взять у меня денег вне зависимости от того, получится ли у вас сделка с Уильямом Греем или нет? Если бриллиант потерян, я вам дам необходимую сумму и вернусь во Францию вместе с вами.
–Нет, Шарлотта! Париж становится все опаснее. И если Англия объявит войну Франции, то англичанам там не будет места. Я непременно обращусь к вам в случае необходимости,
но не стоит пока тратить ваше состояние. У меня есть еще деньги и орден Золотого руна – правда, без главного бриллианта. Я обещаю навестить вас сразу же, как только снова приеду в Лондон.
Двадцать минут спустя де Бац уехал из Кеттерингэм-холла – к огромному разочарованию де ля Шатра. После завтрака граф закрылся в своей комнате и строчил письма жене, Люлье и обожаемой любовнице, разлуку с которой очень болезненно переносил. Он изо всех сил старался уговорить графиню де Бофор присоединиться к нему. С его точки зрения, ей давно пора было это сделать. Неужели этот судебный процесс вам приятнее, чем жизнь рядом со мной?– писал граф.– Я на все готов ради вас, я женюсь на вас, как только получу развод…
Де ля Шатр собирался отправить эти письма с бароном, но его чернила еще не успели высохнуть, когда шорох колес кареты по песчаным аллеям парка сообщил ему, что гонец уже уехал…
Вернувшись в Лондон, де Бац сказал кучеру, что оставляет карету за собой, и попросил сменить лошадей, пока он зайдет в гостиницу Саблоньер. Благодарение богу, Пельтье там не оказалось. В отеле Жан выяснил, что там никто не видел молодую пару, и распорядился, чтобы Лауру и Питу задержали до его возвращения, если они все-таки появятся. Успокоенный на этот счет, барон приказал везти его в порт. Там он отыскал капитана одного из принадлежащих ему кораблей и дал необходимые указания. Гримо должен был дожидаться своего хозяина в лондонском порту, держа Мари-Жанну наготове – на случай, если им придется немедленно отплыть в Париж.
Покончив с делами, де Бац решил доехать до Портсмута, а оттуда отправиться на остров Джерси – обычным маршрутом, по которому плавали корабли, осуществлявшие связь между англо-нормандскими островами и Британским королевством. Он был уверен, что таким образом не разминется с Лаурой и Питу, если они все-таки продолжают свой путь в Лондон.
Барон всегда тщательно прорабатывал все свои планы и еще в Париже назвал несколько кабачков, где они могли бы отдохнуть по дороге из Портсмута в Лондон. Однако, проделав весь путь до побережья, Жан де Бац выяснил, что никто из трактирщиков молодую пару не видел. Не заметили их и на почтовых станциях.
Время шло, надежды барона таяли, а тревога росла с каждой минутой. Он беспокоился в первую очередь о Лауре и Питу, а не о голубом бриллианте. Кто знает, что с ними случилось? Правда, море было удивительно спокойным для начала февраля, но госпожа де Лодрен могла неожиданно задержать дочь у себя и отказаться отпустить ее с Питу. Дело в том, что одно время все считали Лауру погибшей, и мать могла не пожелать подвергать ее новым опасностям. Естественно, для одного Питу Мария де Лодрен не станет снаряжать корабль, и тому придется воспользоваться услугами какого-нибудь ненадежного перевозчика. В голове барона ясно звучали слова предсказателя, который однажды посулил страшную участь обладателю голубого бриллианта, поэтому Жан де Бац живо представлял себе всевозможные катастрофы и несчастья.
В Портсмуте барон сел на корабль, плывущий до Джерси, и по дороге разговорился с капитаном. Оказалось, что население острова растет не по дням, а по часам: за счет эмигрантов из Франции, и среди них особенно много священников. Это католическое нашествие начало создавать проблемы для лорда Белира, губернатора острова, убежденного протестанта. Он не желал, чтобы управляемая им территория оказалась во власти папизма. Некоторые богатые эмигранты покупали поместья или строили на острове дома, и губернатор, принимая у себя этих людей, обязан был предоставить им возможность исповедовать свою религию. Это происходило к огромному удовольствию солдат гарнизона, состоявшего практически из одних ирландцев. Кроме всего прочего, Джерси стал убежищем для доблестных молодых дворян, примкнувших к принцу Буйонскому. Принц организовал здесь нечто вроде почтового ящика между Англией и Францией, рассчитывая позже предоставить его в распоряжение графа д'Артуа. Услышав об этом, барон приободрился: подобное положение вещей могло сослужить ему неплохую службу. Однако среди множества эмигрантов капитан не заметил молодую пару, которую описал ему де Бац…
Когда де Бац сошел на берег острова, дул холодный северный ветер, но утро выдалось необыкновенно красивым. Неяркое зимнее солнце играло в прятки с легкими облаками всех оттенков серого на ясной лазури высокого неба. Несмотря на морозец, в маленьком городке Сент-Элье, спрятавшемся в круглой нише у подножия высоких гор, окруженном с трех сторон зеленеющими холмами, чувствовалось приближение весны. Городок был типично английским со своими небольшими разноцветными домиками и ярко раскрашенными вывесками, проржавевшими от морского ветра. Замок Елизаветы с мощными стенами защищал его со стороны моря.
Корабль флота его величества Георга III, пришвартовавшийся в гавани среди рыбацких суденышек, казался крупной уткой, окруженной своим выводком. На набережных царило оживление, кругом велось строительство – возводились дома для эмигрантов, которые собирались остаться на острове. У Джерси была своеобразная история, он всегда давал приют изгнанникам; именно здесь скрывались сыновья казненного Кромвелем Карла I и их сторонники. И теперь Сент-Элье принимал с тем же радушием французов, вынужденных уезжать с родной земли.
Де Бац сошел на берег в глубокой задумчивости. С этого острова видны берега Франции, которая так и не сумела подчинить его себе. Но теперь здесь столько французских священников и дворян, почему бы именно острову Джерси не стать прибежищем для юного короля?
Когда барон направлялся к таверне Лондон, которую он указал Питу в качестве возможной остановки, в его неугомонном мозгу уже созревал дерзкий план. На Джерси будет намного легче собрать армию отважных солдат, необходимую для того, чтобы вернуть трон…
У пристани с одномачтового парусного судна сходили на берег пассажиры – две пожилые женщины, которым помогали матросы, священник и два молодых человека со скудными пожитками. Эти люди казались истинным воплощением несчастья, и де Бац машинально снял шляпу и поклонился им.
Переступив через порог таверны, барон оглядел зал – и едва сдержал крик радости. За одним из столов сидел человек, чьи соломенные волосы он сразу же узнал. Это был Анж Питу, но он был один, и ничего – ни оставленная чашка, ни брошенная на лавку шаль – не указывало на то, что рядом с ним недавно сидел кто-то еще.
–Счастлив видеть вас, друг мой!– воскликнул де Бац, подходя к Питу.– Я уже начал отчаиваться.
Молодой человек пил что-то из фаянсовой чашки. При звуках знакомого голоса он вздрогнул, поднял синие глаза, расширившиеся от изумления, и, отставив чашку в сторону, с облегчением вздохнул.
–Ваше счастье не сравнится с моим, барон! Каким чудом вы оказались здесь?
–Все очень просто. Я не встретил вас ни в Лондоне, ни в Норфолке, поэтому отправился вам навстречу. А где же Лаура?
Журналист неопределенно махнул рукой.– Осталась там… в Канкале. Но не тревожьтесь,– добавил он шепотом,– бриллиант у меня с собой.
Де Бац пристальнее вгляделся в лицо своего друга, и оно показалось ему странным. Под деланным равнодушием Питу явно скрывалось страдание.
–В Канкале?– изумился барон.– Но как вы там оказались, если должны были ехать через Сен-Мало?
Рядом с их столом появилась хорошенькая служанка – круглое свежее личико, накрахмаленный чепчик, белоснежный фартук – и улыбнулась де Бацу. Барон ответил ей приветливой улыбкой.
–Что вам принести, сэр? Вы наверняка проголодались с дороги.
–Вы угадали. У вас есть кофе?
–Разумеется! Вы попали в лучшую таверну на острове. У нас кормят не хуже, чем в доме губернатора!
–Тогда принесите мне кофе, хлеб, ветчину и немного вашего восхитительного масла, которое пахнет фиалками.
Когда девушка отошла, барон сразу перестал улыбаться.
–Вернемся к нашему разговору. Так каким образом вы оказались в Канкале?
–Дело в том, что в Сен-Мало нас ожидал сюрприз. Прибыв туда, мы сразу же отправились в дом госпожи де Лодрен. Нам открыла служанка, которая была горничной маркизы де Понталек до того, как она стала Лаурой Адамс. Разумеется, девушка тут же узнала свою госпожу и перепугалась не на шутку, потому что приняла ее за привидение. Мы хотели войти в дом, но служанка испугалась еще больше. Нам пришлось увести ее в таверну неподалеку, чтобы она нам все рассказала. Я полагаю, вам, барон, ни за что не догадаться, почему мы не смогли воспользоваться гостеприимством госпожи де Лодрен…
–Сегодня я не слишком настроен разгадывать загадки. Но все же попытаюсь. Очевидно, эта дама была тяжело больна, и служанка испугалась, что появление воскресшей из мертвых дочери ее убьет?
Питу не смог удержаться от смеха.
–Если бы! Я же говорил, что вам не угадать. Госпожа де Лодрен не только совершенно здорова, она к тому же просто купается в счастье! Она только что вышла замуж за собственного зятя.
–Что вы сказали?
–Вы все правильно расслышали. Госпожа де Лодрен, полагая, что ее дочь мертва и похоронена, не устояла перед чарами маркиза де Понталека. Они поженились совсем недавно.
Де Бац молчал, не находя слов. Он сделал глоток обжигающего кофе и только потом спросил:
–А как восприняла это Лаура?
–Разумеется, она была потрясена. Лаура выбежала из таверны, я бросился следом за ней, и мне удалось ее догнать у самого порога отчего дома. Юная Бина, служанка, тоже прибежала туда. Нам вдвоем с трудом удалось уговорить Лауру вернуться в таверну,– она во что бы то ни стало хотела ворваться в дом, объявить о том, что она жива, и рассказать о преступлениях де Понталека. Вы можете себе представить, что бы из этого вышло! По словам Бины – а я склонен ей верить,– Лаура не прожила бы долго.
–Прискорбный несчастный случай? Что ж, зная маркиза де Понталека, я бы ничему не удивился. Но разве мать Лауры не могла бы воспротивиться этому?
–Насколько мне известно, она никогда не испытывала к дочери очень нежных чувств. И потом, мне кажется, что она ослеплена любовью. Всегда опасно, когда женщина выходит замуж за человека намного моложе ее. Я уверен, что она не поверила бы ни единому слову Лауры, а маркиз вообще принялся бы все отрицать. Возможно, он и в самом деле считал ее мертвой.
–Все может быть. Он однажды встретился с ней в замке Анс и не узнал. Каким же образом вам все-таки удалось убедить Лауру не возвращаться домой и не добиваться справедливости?
–Я напомнил ей, что нам поручено очень важное дело и, раз уж так случилось, лучше оставить выяснение семейных отношений на потом. Но перед нами возникла проблема – как добраться до Джерси. Ведь мы не могли больше рассчитывать на помощь госпожи де Лодрен. И Лаура нашла решение.
–В Канкале?
–Да. Возможно, вы помните Жоэля Жуана, доверенного человека маркиза де Понталека. Я с ним познакомился в Клубе друзей свободы в самом начале революции…
–Как же я могу его забыть?– Де Бац пожал плечами.– Ведь именно благодаря ему мы в свое время узнали, что происходит на улице Бельшас, и смогли спасти несчастную женщину от ее собственного мужа.
–Простите меня! Я так измучился, что мысли путаются у меня в голове. Дело в том, что, когда Жуан вез Анну-Лауру де Понталек с похорон маленькой дочери, он рассказал ей о намерении мужа убить ее и просил не возвращаться в Париж. Но молодая женщина стояла на своем, и тогда Жуан сказал ей, что она всегда сможет найти убежище в Канкале, где у него есть домик. За ним присматривает соседка, очень добрая женщина. Жуан также добавил, что, если госпоже маркизе будет грозить опасность, он всегда сумеет переправить ее оттуда на остров Джерси.
Итак, мы отправились в Канкаль. Надо признаться, к моему огромному облегчению: воздух Сен-Мало показался мне нездоровым…
–Охотно вам верю. И что же произошло в Канкале?
–Мы поехали туда в повозке торговца устрицами, страшно гордого тем, что он везет солдата Национальной гвардии и хорошенькую женщину. Он нам и показал дом Нанон Генек, которая оказалась не только соседкой, но и двоюродной сестрой Жуана. Канкаль находится всего в четырех лье от Сен-Мало – это абсолютно дикое место. Там всего три дома, включая и тот, что принадлежит Жуану.
–Нанон Генек хорошо приняла вас?
–Представьте, мы встретили там самого Жуана! Но он так изменился, что сначала мы его не узнали.
Питу помолчал, вспоминая, как открылась дверь и перед ними предстало некое подобие человека, заросшее грязными черными волосами. Мужчина был в порванных штанах, старых сабо и давно не стиранной блузе. Один рукав ее был пустым… Впрочем, видел он хорошо, потому что сразу узнал посетителей. Со страшным рычанием, похожим на сдавленное рыдание, Жуан хотел было закрыть дверь, но Питу оказался проворнее и успел просунуть ногу в щель…
–Не прогоняй нас, Жуан! Ты нам нужен.
Наконец Жоэль их впустил, по-прежнему не говоря ни слова. Сам он уселся у очага, мрачно уставившись на горящие угли.
–И что было дальше?– нетерпеливо спросил де Бац.
–Позже Жуан рассказал мне, что при Вальми потерял руку и надежду на славу. Он бы предпочел умереть, но его выходили, вылечили и отправили домой. И вот он вернулся в это убежище, которое предназначал для своей госпожи, и стал жить там, как дикарь, почти как животное… Если его дом и содержится в чистоте, то только благодаря Нанон, которая убирает там, когда Жуан ей позволяет.
–Я отлично его Помню. Такой сильный мужчина! Такая жажда жизни! Представляю, как ему было тяжело. Но если он хотел лишить себя жизни, что же его остановило?
–Можно лелеять мысли о свободе, равенстве и братстве и при этом оставаться христианином. Для Жуана самоубийство – это преступление, которому нет прощения. Поэтому он остался жить… Наш приезд потряс его. В том состоянии, в котором он пребывает, меньше всего на свете ему хотелось увидеть Лауру.
–Жуан все еще любит ее?
–Я в этом не сомневаюсь: по-моему, его любовь стала еще сильнее, именно поэтому он был так смущен; Но Лаура взяла все в свои руки с большой решимостью и нежностью. Они проговорили больше двух часов, пока ходили взад и вперед по тропинке над морем. Я остался в доме и сменил свой костюм солдата Национальной гвардии на штатское платье. Вне всякого сомнения, Лаура сказала Жуану то, что он хотел от нее услышать. Когда они вернулись, его глаза снова засветились.
Лаура сказала мне, что Жуан договорится о том, чтобы меня переправили на Джерси. Я запротестовал, сказал, что никуда не поеду без нее, но Лаура была непреклонна. Нет, я остаюсь,– заявила она.– Для успеха нашего дела я больше не нужна, а Жоэль нуждается во мне. Я должна вытащить его из этого состояния, в котором он живет после своего ранения.
–Вы не пытались ее переубедить?
–Нет, я почувствовал, что это ни к чему не приведет. Лаура распорола подпушку платья, отдала мне бриллиант и сказала, что я могу заехать за ней на обратном пути.
Де Бац с облегчением вздохнул.
–Уф! Слушая вас, я уж было подумал, что Лаура решила остаться в этом местечке, чтобы при первой же возможности вернуться в Сен-Мало. Что для лошади четыре лье?
–Я тоже об этом подумал, но был не прав. Лаура просто чувствует себя обязанной Жуану. Ведь он пытался открыть ей глаза, спасти от мужа и от нее самой. Я не стал с ней спорить и, признаться, был только рад, что ей не придется плыть на корабле в такую погоду: когда мы приехали в Канкаль, море разбушевалось не на шутку. Мне пришлось переждать несколько дней, пока Жуан не сказал мне, что все готово…
–Значит, вы отправились в путь только вчера вечером?
–Да, около десяти часов. Один рыбак на своей лодке довез меня до английского парусника, и уже на нем я доплыл до Джерси.
Впервые с момента встречи де Бац улыбнулся своему верному помощнику. Он больше не тревожился: благодарение господу, Лаура не утонула и не погибла от руки бандита, и это обрадовало его больше, чем он мог ожидать…
–Итак, все отлично. Теперь вы передадите мне камень, и я вернусь в Англию тем же судном, на котором приплыл сюда. Вам ведь не хочется ехать со мной в Лондон, верно?– с неожиданной мягкостью спросил барон.
Лицо Питу просветлело, глаза заблестели; де Бац читал по ним, как по открытой книге.
–Я… Если я вам не нужен…
–Не больше, чем Лаура, раз камень оказался за пределами Франции. И разве вы не предупредили своих друзей, что вернетесь?
–Предупредил. В любом случае я должен заехать в Канкаль – ведь я оставил там мою форму солдата Национальной гвардии и должен ее забрать.
–Ну разумеется!
Барон расхохотался и подозвал служанку, чтобы узнать насчет комнат. Его корабль отплывал только на следующее утро. Что же касается Питу, то он должен был подождать, пока какое-нибудь английское судно отважится показаться у берегов Бретани.
День, который де Бац провел на острове, он посвятил визитам. Прежде всего Он отправился в Сент-Обэн к принцу Буйонскому, нашедшему убежище в поместье, которое в свое время приобрел для него его приемный отец принц Тюрингский.
Принц Буйонский был довольно забавным персонажем. Он был уроженцем Джерси, и звали его Филипп Довернь. Он был сыном Элизабет ле Гюйе, симпатичной девушки с острова, и простого лейтенанта английского флота, который, впрочем, претендовал на дальнее родство с крестоносцами. Его претензии, вероятно, показались старому герцогу весьма обоснованными, если он решил усыновить Филиппа и подтвердить это в своем завещании.
В душе моряк, как и его настоящий отец, молодой Филипп с явным удовольствием и врожденным изяществом нес обязанности, связанные с принадлежностью к известной семье. Человек умный и щедрый, обладающий душой рыцаря и чувствительным сердцем, он давал приют всем прибывшим на остров эмигрантам. Вместе с тем этот молодой мужчина, белокурый, голубоглазый, с крепкой фигурой настоящего бретонца, не отказывал себе и в любовных удовольствиях. Его похождения уже потеряли счет. У Филиппа был единственный недостаток: он слишком трепетно относился к своему титулу принца, ласкавшему ему слух, и создал собственный двор, подчинявшийся столь же строгому этикету, как некогда Версаль.
Принц с восторгом принял нежданного гостя, его энтузиазм растопил бы самое холодное сердце. Но выражение его лица стало торжественным, когда де Бац поделился своими планами. Барон сказал, что намерен попытаться вывезти членов королевской семьи из Тампля по одному, чтобы не повторять ошибки с бегством в Варенн. При этом особенно следовало позаботиться о юном Людовике XVII, на которого возлагают все свои надежды те, кого изгнали с французской земли. Согласится ли принц предоставить убежище маленькому королю и собрать вокруг него те силы, которые будут необходимы для возвращения трона?
Не успел де Бац закончить свою речь, как на глазах у принца Буйонского появились слезы. Он был слишком взволнован, чтобы говорить, поэтому просто обнял барона и поцеловал.
–Я был бы счастлив стать рыцарем короля, его защитником и самым преданным слугой. Никогда еще мне не предлагали ничего более достойного и прекрасного!
–Это я счастлив, ваше высочество! Я не сомневался в том, что вы откликнетесь на мое предложение. Но мы должны заранее оговорить одно: убежище должно быть предоставлено только королю – и никому другому. Граф Прованский, который называет себя теперь регентом Франции, ни в коем случае не должен жить вместе с Людовиком XVII. Только королева и Мадам Елизавета, если это возможно. А вы знаете, как ее величество ненавидит брата своего мужа…
Принц Буйонский не знал ничего, так как никогда не бывал при французском дворе. Но при упоминании о Марии-Антуанетте, о которой мечтали многие мужчины, его глаза заблестели. Он немедленно представил себе романтические отношения с королевой Франции, развивающиеся в лучших традициях куртуазной литературы…
–Я смогу защитить юного короля и ее величество от всего мира, клянусь своей честью! Вы останетесь у нас на какое-то время, барон?
–Нет, я завтра же отплываю в Лондон, а вот мой друг Питу возвращается во Францию через несколько дней. Если вашему высочеству необходимо передать письма в Бретань, ваш посланник найдёт его в таверне Лондон. Питу собирается выйти в море на одном из тех судов, которые мои несчастные соотечественники называют небесным спасением.
–Где он намерен высадиться?
–Около Канкаля.
–Я лично прослежу за этим. Ваш друг попадет туда, куда ему требуется!
Неделю спустя в безлунную штормовую ночь дозорный, проводивший на бретонском берегу все темное время суток, заметил корабль, осторожно продвигавшийся вдоль прибрежных скал. Послав сигнал и дождавшись с корабля ответа, дозорный побежал к домам, где в специальных укрытиях, в конюшнях, амбарах, на чердаках ждали люди, желавшие перебраться в Англию. После казни короля их становилось все больше…
Тем временем английская шхуна спустила на воду ялик с двумя матросами. Питу сел в него, и моряки направились к полосе прибоя. Анж заметил на берегу черные силуэты – женщину с ребенком на руках, двух священников, вооруженного до зубов мужчину и двух молоденьких девушек.
Питу спрыгнул на берег, но прежде чем уйти, взял у молодой женщины ребенка, чтобы мать смогла сесть в лодку. Малыш, укутанный в пеленки так, что виднелся только кончик носа, даже не проснулся. Возвращая его матери, Питу улыбнулся:
–Все будет хорошо, не сомневайтесь. Это прекрасный корабль.
–Я боюсь моря. Слишком сильно штормит…
–С волнами справятся моряки, а они на этом судне превосходные. Желаю вам удачи!
Питу остался стоять на берегу, глядя вслед удаляющемуся ялику, подпрыгивавшему на волнах. Сильный порыв ветра надул его плащ, как парус, и чуть было не сорвал с головы шляпу. Журналисту показалось, что волны стали выше, и он машинально перекрестился, обратившись с молитвой к Деве Марии, образ которой ему напомнила молодая женщина. Прошло совсем немного времени – и Питу уже не видел больше ничего, кроме силуэта шхуны с приспущенными парусами. Наконец – ему показалось, что прошла целая вечность,– на судне подняли паруса, и корабль-спаситель скрылся во мраке ночи.
Тут Питу понял, что совершенно замерз, и быстро пошел прочь от моря по тропинке, ведущей к дому Жуана. Ему не терпелось встретиться с Лаурой, увидеть улыбку в ее глубоких черных глазах, когда он расскажет ей, что все прошло хорошо и драгоценный голубой бриллиант Людовика XIV находится в безопасности в руках у барона. Питу хотелось как можно скорее увезти молодую женщину из Бретани, где ее постигло еще одно разочарование, еще одно несчастье.
Но напрасно Питу барабанил в дверь, кричал, звал. Ему никто не ответил. Лишь спустя некоторое время от дома напротив отделилась темная фигура и неторопливо приблизилась к нему.
Нанон Генек всегда спала мало, а в штормовые ночи и вовсе не смыкала глаз. Она молилась за тех несчастных, кто находился в эту минуту во власти моря. Когда ветер донес до слуха старухи чей-то голос, она надела тяжелый плащ из грубой шерстяной ткани и сабо, но фонарь не взяла: до дома Жуана было совсем близко.
–Что это вы так расстучались?– крикнула она молодому человеку, которого сразу увидела, несмотря на темень.– И кто вы такой?
–ЭТО же я, Анж Питу! Вы помните меня? Почему мне никто не открывает? Неужели никого нет дома?
–Никого дома и нет, верно.
–Но где же они тогда?
–Идемте со мной. У меня для вас письмо. И вы должны забрать вашу форму.
Нанон развернулась и направилась к своему дому, Питу последовал за ней. В его голове роились тучи вопросов, но он вдруг осознал, насколько устал и продрог и как отчаянно ему хочется оказаться у очага.
Сняв промокший плащ, Питу уселся на гранитной скамье у камина и с благодарностью принял из рук Нанон кружку с горячим сидром. Напиток обжигал горло, но Анж жадно выпил его, с наслаждением ощущая, как это жидкое пламя растекается по всему телу.
–Она уехала одна или Жуан куда-то сопровождает Лауру? Куда-то означало для Питу Сен-Мало. Лауре вполне могло прийти в голову вернуться в город.
–Мне кажется, они вместе уехали. Жоэль наконец вымылся, побрился и оделся по-человечески. Они взяли вещи, и он отдал мне ключи, как делал всегда. Да прочтите же письмо! Возможно, вы узнаете больше…
Нанон передала ему просто сложенный, незапечатанный листок бумаги. Ей всегда безгранично доверяли, и она никогда не читала чужие записки. Да и читать там наверняка было особенно нечего.
Простите меня за то, что мы вас не дождались,– писала Лаура.– У нас с Жуаном есть одно дело. Прошу вас, будьте нам другом и не ищите нас. Возвращайтесь в Париж. Когда-нибудь мы тоже туда вернемся, не сомневайтесь в этом…
С усталым вздохом Питу сложил письмо.
–Нетрудно догадаться, куда они отправились. Они брали повозку?
–Нет, они пошли пешком. Вон туда.– Нанон махнула рукой в сторону Сен-Мало.
–Ну конечно! Четыре лье, это пустяки… – пробормотал Питу, вспоминая, в какой рекордный срок они с Лаурой в свое время проделали путь от замка Анс до Пон-де-Сомвель. Лжеамериканка оказалась достаточно выносливой, несмотря на хрупкую внешность.
Вертя в пальцах письмо, словно пытаясь добыть из него еще хоть каплю информации, Питу почувствовал отчаяние. Возможно, только в эту минуту он понял, что любит Лауру. До сих пор ему казалось, что он относится к ней всего лишь по-дружески заботливо и что именно такими видятся их отношения окружающим. Анж заново пережил ту тревогу, которая терзала его сердце, пока Лаура была в руках у пруссаков, только на этот раз к ней примешивалась ревность. Лаура уехала с Жуаном! А Питу отлично знал о тех чувствах, которые Жуану внушала супруга маркиза де Понталека. Понятно, почему они не стали дожидаться его. Жуан и Лаура понимали, что Питу будет против любых их планов, которые они захотят осуществить в Сен-Мало или где-то еще. Итак, Лаура отвергла его защиту, его поддержку, и все ради того, чтобы пуститься в бессмысленную авантюру, да еще в сопровождении однорукого инвалида!
Нанон Генек поглядывала на своего ночного гостя поверх очков, но молчала, догадываясь, о чем он думает. Наконец Анж повернулся к ней:
–Не могли бы вы вернуть мне мою форму? Если позволите, я хотел бы переодеться…
Женщина принесла молодому человеку форму и указала на закуток, где Питу мог переодеться. Сама же она помешала угли под котелком с супом, который она приготовила еще накануне, достала ржаные лепешки, сало, поставила на стол тарелку и положила ложку.
–Четыре лье есть четыре лье!– заметила Нанон, когда Питу вернулся.– Вам лучше подкрепиться перед дорогой. Вы ведь собираетесь присоединиться к ним, правда?
–Нет. Она мне запретила. И все-таки мне придется отправиться в Сен-Мало – там я сяду в почтовую карету до Ренна, а оттуда поеду в Париж.
–Вы хотите ехать дилижансом? Но они ходят не каждый день…
–Что ж, подожду,– нахмурившись, ответил Питу. Внутренне он страшился этого ожидания и надеялся на него, поскольку на самом деле не знал, что ему следует предпринять.
Однако ждать журналисту не пришлось. Оказавшись в Сен-Мало, он выяснил, что дилижанс отправляется из Ренна на другой день. Так что до почтовой кареты, чтобы добраться до Ренна, ему оставалось всего два часа. Питу посидел в таверне на почтовой станции, прислушиваясь к обрывкам разговоров: ему пришлось собрать всю свою волю в кулак, чтобы не пуститься бродить вокруг особняка Лодренов. Он даже не позволил себе задать ни единого вопроса приветливой служанке, которую явно покорили его голубые глаза и печальный вид. Питу казалось, что Лаура Адамс, забыв о тех, кто ее любит, предпочла вновь стать Анной-Лаурой де Понталек… Ну что ж, ведь у него нет никакого права вмешиваться в ее жизнь.
На грани отчаяния Анж Питу сел в почтовую карету, а несколько часов спустя уже устраивался рядом с кучером дилижанса, который должен был через неделю привезти его в Париж. Питу предпочел бы более быстрый способ передвижения, лишь бы все эти бесчисленные остановки в пути не напоминали ему о Лауре. Но даже если не считать того, что путешествующий в одиночестве солдат Национальной гвардии наверняка вызвал бы подозрение, у него просто не было денег на такое дорогое удовольствие. В момент расставания они с Лаурой разделили пополам сумму, выделенную им де Бацем, и от этих денег у Питу осталось немного…

Глава IIТРЕВОГИ ГРАЖДАНИНА ЛЕПИТРА

Усевшись в глубокое кресло у камина в своей прелестной овальной гостиной, Мари Гранмезон следила за игрой пламени над краснеющими углями. Впервые за несколько недель она чувствовала себя спокойной, ее больше не мучили тревожные мысли, лишая сна и аппетита. Ее возлюбленный Жан был снова с нею! Но, благодарение господу, теперь ей нечего больше бояться – во всяком случае, на какое-то время. И этим временем Мари Гранмезон хотела насладиться сполна, понимая, что передышка не продлится долго: ведь ее возлюбленный не из тех, кто выходит из борьбы до ее окончания. Скоро или даже очень скоро де Бац снова уедет, и Мари останется наедине со своими страхами и тревогами…
Но это мгновение казалось удивительно спокойным. Жан был рядом с ней, в своем рабочем кабинете, занимался подсчетами, разбирал записки и газеты, скопившиеся за время его отсутствия. На улице морозило; ранним утром крупными хлопьями повалил снег, приглушая все звуки, и ватным покрывалом укрыл сад, крыши, черные пустые поля и разбитые дороги. Теперь повсюду, насколько хватало глаз, лежал изысканный белый ковер с узором из птичьих следов. Какое великолепное обрамление для уютного гнездышка,– подумала Мари, с наслаждением потягиваясь и вспоминая возвращение Жана.
Жан вернулся поздно, около полуночи, но Мари не спала. Тонкий слух молодой женщины различил негромкий звук открывшихся ворот, цокот копыт по еще сухому гравию. Потом раздался топот ног на лестнице – это Бире-Тиссо спешил встретить хозяина. Верный слуга почти не спал все это время: он плохо переносил те моменты, когда его хозяин пускался один на поиски опасных приключений. Но на этот раз де Бац остался непреклонным, заявив, что в Англию Бире-Тиссо не поедет. Его главная задача – защищать Мари, это особенно важно сейчас, после вторжения негодяев в их дом в день казни короля…
В мгновение ока Мари нашарила тапочки, накинула халат поверх ночной рубашки и птицей полетела навстречу де Бацу, плача от радости и облегчения. Наконец-то Жан вернулся!
Барон обнял ее, отругал за то, что она выходит в таком одеянии на мороз, поднял на руки и донес до спальни, бросив на ходу Бире-Тиссо:
–Приготовь мне что-нибудь поесть! Я умираю с голоду.
Разумеется, он хотел есть и пить, он продрог до костей, но каким же счастье было прижаться щекой к шелковистым кудрям Мари, почувствовать у своей груди биение ее сердца! С той самой минуты, как разбушевавшееся море буквально выбросило его корабль на берег Булони, Жан думал только о ней, о ее улыбке, о ее нежности, о ее теле. И когда Мари оказалась в его объятиях, ему оставалось только слиться с ней в счастливом забытьи, поглотившем разочарование, усталость, страдания. Только сейчас он почувствовал, как изголодался по ней.
Жан любил ее с неожиданной яростью, удивившей и очаровавшей Мари. Она поняла, как нужна ему, и это развеяло все сомнения, которые иногда ее посещали.
–Я просто животное,– признался он смущенно, когда все было кончено.– От меня ведь, наверное, за версту несет лошадиным потом и… козлом. Прости меня!
–Это все неважно, главное, что ты меня любишь. И знаешь, мне понравилось!– засмеялась Мари.– Могу ли я теперь напомнить тебе, что ты проголодался? И что поднос, который приготовил для тебя Бире, наверняка покрылся льдом?
–Не имеет значения! Скромность – одно из главных достоинств слуги, так что не стоит жаловаться на издержки.
Поднос и в самом деле стоял за дверью, но на нем не было горячих блюд. Бире-Тиссо приготовил для своего хозяина бутылку шампанского, паштет из кролика, сыр, хлеб и варенье. Вполне достаточно, чтобы утолить голод путника.
Де Бац поставил поднос на постель и наполнил два узких высоких бокала игристым золотым вином.
–М-мм, как вкусно!– оценила Мари, наслаждаясь шампанским и отпивая его маленькими глотками.
–Шампанское создано для радости, мой ангел, и особенно для любви. После него всегда хочется начать сначала, А так еще приятнее… – Он пролил несколько капель из бокала на обнаженную грудь молодой женщины и принялся собирать их губами. Но Мари с улыбкой отстранилась:
–Поешь сначала, а потом расскажи мне все. Ах, Жан, тебе не кажется, что стыдно быть такими счастливыми, когда другие так несчастны?
–Не вижу в этом ничего дурного. Насладимся мы этим моментом или нет – это ничего не изменит в судьбе тех, кто сейчас в опасности. И потом, кто знает, вполне возможно, что очень скоро опасность будет грозить и нам. Так что давай жить, пока живется!
Де Бац принялся за еду, и Мари с любовью наблюдала за ним. Он поглощал все подряд с отменным аппетитом путника, который провел много часов в седле.
–Ты удовлетворен результатом поездки?– наконец спросила она.
–В основном – да. Уильям Грей, ювелир с Бонд-стрит, позабыл свою обычную невозмутимость, как только увидел бриллиант. Он даже не стал торговаться. Я думаю, у него уже был на примете богатый покупатель.
–Английский королевский дом, я полагаю?
–Едва ли. Продать алмаз королю Англии значило бы рисковать слишком многим. Как бы то ни было, Грей мне сразу заплатил. Я мог получить всю сумму в добрых золотых английских гинеях, но я предпочел чеки в различных банках. Теперь мы, наконец, можем готовить побег августейших особ!
–О, я очень рада. Но ты ничего не говоришь о Лауре и Питу. Они едут следом за тобой в дилижансе из Булони?
Де Бац хмуро уставился на свою тарелку, словно это она была виновата в его неприятностях.
–Нет. Именно поэтому я и сказал, что не вполне доволен путешествием. Представь, я не виделся с Лаурой с тех пор, как мы расстались на этом пороге. Она осталась в Бретани, Питу привез бриллиант без нее. Мы встретились с ним на острове Джерси.
В светлых глазах Мари мелькнула тревога.
–Я надеюсь, с Лаурой не случилось несчастья?
–Нет, но она попала в весьма неприятную ситуацию. И крайне неожиданную…
Барон пересказал Мари то, что узнал от Питу в таверне Лондон, не забыв добавить, что Питу вернулся в Бретань, чтобы забрать Лауру и привезти ее обратно в Париж.– Какая страшная история!– вздохнула молодая женщина.– Этот Понталек кажется мне истинным воплощением дьявола. А мать нашей бедной Лауры, вероятно, просто сошла с ума!
Жан пожал плечами.
–Ты так считаешь? А я не вижу в этом браке ничего сверхъестественного. Давай разберемся спокойно. Бывшей госпоже де Лодрен только что исполнилось сорок, и как я слышал, она еще очень красива. После смерти мужа, которого она любила, мать Лауры пыталась заглушить боль потери, заняв место покойного супруга во главе империи морских перевозок. Эта женщина вспомнила о том, что она мать, только когда узнала о гибели единственного сына. Тебе ведь известно, что Себастьян погиб в схватке с пиратами. Ну, а дочь ее никогда не интересовала. Анной-Лаурой занимались слуги, добрая крестная, потом сестры в монастыре.
–Да, я это знаю. Госпожа де Лодрен даже не присутствовала на свадьбе дочери в Версале!
–Вот именно. Она практически не знала своего зятя – ведь свадьбой занималась сама королева. Вероятнее всего, она вообще никогда не встречалась с маркизом – до того самого момента, когда он переступил порог ее дома и сообщил ей о смерти Анны-Лауры и своем ранении в Сом-Турб. А если ты никогда не видела раньше маркиза де Понталека, то смею тебя заверить, что он очень красив. Кроме того, маркиз всего лет на восемь-девять моложе дамы своего сердца. Я думаю, что он без труда покорил эту одинокую душу, как пишут в романах. Говорят, что Жосс Понталек просто свел ее с ума!
Слушая Жана, Мари ходила по комнате, скрестив руки на груди. Внезапно она остановилась и повернулась к нему:
–Я понимаю, что Питу не мог заставить Лауру бросить того человека на взморье, но мне совсем не нравится, что он оставил ее с ним наедине. Ты уверен, что речь идет исключительно о неожиданном всплеске благородства и благодарности? Я бы на ее месте…
–Продолжай! Что бы ты сделала на ее месте?
–Я полагаю, что попыталась бы положить конец этой скандальной истории и спасти свою мать, пусть даже мы никогда не были с ней особенно близки. Ведь, став женой Понталека, госпожа де Лодрен подвергается огромной опасности, особенно если ей удалось сохранить свое весьма внушительное состояние. Но если Лаура решила броситься на помощь матери, ей тоже грозит страшная опасность!
–Да, я об этом думал. И Питу просто сгорал от нетерпения поскорее вернуться к Лауре… – Барон встал, обнял Мари и заставил ее сесть рядом с ним на кровать.– Но не тревожься. Лаура обещала ничего не предпринимать, не дождавшись его. Если они еще не вернулись в Париж, то не заставят себя слишком долго ждать, вот увидишь. Я абсолютно уверен в Питу – он слишком любит Лауру и пойдет на все, чтобы защитить ее. Даже от нее самой! Позвольте мне лучше заняться вами, моя прекрасная, нежная, очаровательная Мари…
И теперь, сидя в глубоком кресле у камина, Мари с наслаждением вспоминала мгновения их любви. Этих упоительных мгновений было много, после того как барон заставил ее уйти из театра и поселил в этом уединенном доме, записанном на имя ее брата. Хотя на самом деле дом принадлежал барону, как и многие другие, разбросанные по всему Парижу, Мари была королевой этого дома, любезно принимая тех, кого приказывал ей принимать де Бац. Правда, в доме в Шаронне бывали только искренне преданные королю люди, настоящие друзья.
Колокол, прозвонивший у ворот, прервал приятные размышления молодой женщины, и она удивленно подняла брови. Днем у них редко бывали гости – к де Бацу обычно приезжали поздно вечером, и для посетителей всегда были готовы комнаты для ночлега, если ворота Парижа закрывали раньше, чем они успевали вернуться.
Мари подошла к окну и увидела, как Бире-Тиссо открывает калитку. Вошедший человек не был ей знаком, и поэтому ее не удивило то, что он отправился прямо в кабинет к барону, минуя овальную гостиную.
Однако Мари Гранмезон была настоящей женщиной, а следовательно, была любопытна. Поэтому, услышав шаги лакея на каменных плитах вестибюля, она вышла ему навстречу.
–Кто это?– спросила Мари, не повышая голоса. Бире подошел к ней на цыпочках и прошептал:
–Приехал гражданин Лепитр. Он один из комиссаров Коммуны, которые следят за содержанием узников в Тампле. Только благодаря ему мисс Лаура и госпожа Клери в свое время смогли обосноваться в ротонде у стен монастыря. Я видел его раза два-три, а господин барон с ним хорошо знаком.
–Но, насколько мне известно, он никогда не приезжал сюда.
–Нет. И, вероятно, сейчас причина слишком серьезна, раз он решился на такой риск. Гражданин Лепитр сказал мне, что ему необходимо как можно скорее переговорить с господином бароном.
–По-видимому, действительно случилось что-то из ряда вон выходящее. Мне этот человек незнаком, но по его виду никак не скажешь, что он спокоен. Пока он шел по двору, он все время оглядывался, словно опасался слежки..
Бире-Тиссо тоже бросилось в глаза нервозное состояние Лепитра. Заметил это и барон, когда нежданный гость вошел к нему в кабинет. Отбросив в сторону перо, он быстро встал и пошел навстречу Лепитру.
–Вы?! Здесь? Что случилось, друг мой? Вы выглядите крайне встревоженным… Вы запыхались и, наверное, замерзли,– добавил де Бац, коснувшись ледяной руки посетителя.– За вами следили?
–Нет! Благодарение богу, за мной никто не следил. Я… прошу прощения за свой непрошеный визит, но меня вынудили обстоятельства.
–Садитесь же и отдохните немного. Я приглашаю вас пообедать с нами, а пока выпейте вот это.
Де Бац протянул Лепитру стакан с виноградной водкой, которую делали крестьяне в его родном Арманьяке и запас которой он всегда держал в своем доме. Лепитр принял стакан с выражением искренней признательности, выпил его содержимое одним глотком, но поперхнулся и с трудом прокашлялся.
–Благодарю вас. Это очень хорошо… но очень крепко!
–Этот напиток нельзя пить залпом,– пояснил барон, наливая Лепитру еще.– Погрейте немного стакан в ладонях и расскажите мне, что привело вас сюда.
Лепитр немного помолчал, явно не зная, как начать, и наконец выпалил, собравшись с духом:
–Готовится заговор по спасению королевской семьи, и я принимаю в нем участие!
Брови барона стремительно взлетели вверх от изумления:
–Но как же получилось, что в нем не участвую я?
–Ходят слухи, что после неудачной попытки спасти короля по дороге на эшафот вы бежали в Англию…
–Я ездил в Англию,– сухо поправил своего собеседника барон.– Я никуда не убегал. Это не мой стиль, и тем, кто со мной знаком, это отлично известно. Кто стоит во главе заговора?
–Шевалье де Жарже и Тулан.
–Тулан? Ваш коллега, комиссар из Тампля? Странно… Насколько мне известно, он один из самых непримиримых и всегда очень сурово обращался с пленниками.
Лепитр пожал плечами.
–Как бы то ни было, именно ему, судя по всему, доверилась королева.
И Лепитр рассказал о том, как две недели назад, 2 февраля 1793 года, Тулан явился в дом шевалье де Жарже. У шевалье были веские причины не доверять своему посетителю, но тот уверял, что его послала вдова Людовика XVI. В доказательство он предъявил записку, написанную рукой Марии-Антуанетты.
В том, что королева обратилась к шевалье за помощью, не было ничего необычного или странного. Де Жарже был военным высокого ранга. Он стал маршалом в 1791 году и был беззаветно предан монархии, что и доказал неоднократно. Благодаря женитьбе на Луизе Кельпе де Лаборд, одной из двенадцати первых горничных королевы, следившей за драгоценностями и деньгами – а это произошло еще в 1779 году,– он стал своим человеком в Версале.
Таким образом, король и королева имели возможность часто видеть шевалье и оценить его по достоинству.
Умный, образованный, находчивый, беззаветно преданный престолу, де Жарже умело сочетал глубокое уважение к высочайшим особам с искренностью, не боясь говорить то, что другие не осмеливались. Людовик XVI доверял ему многие поручения. После неудачного бегства в Варенн шевалье стал тайным посредником между королевой и молодым депутатом Барнавом, одним из основателей Якобинского клуба. Барнав сопровождал королевскую семью из Варенна в Париж и не устоял перед обаянием Марии-Антуанетты. Между ними завязалась переписка. Барнав опускал свои послания в карманы камзола шевалье де Жарже, а королева забирала их и оставляла взамен свои письма. Впрочем, этот эпистолярный роман ни к чему не привел. Заметив, что королева не склонна разделить его убеждения, Барнав вернулся к себе на родину в Гренобль.
Позже королева, запертая во дворце Тюильри, еще не раз использовала шевалье в качестве почтальона. Он отвозил ее письма австрийскому посланнику графу Мерси-Аржанто в Брюссель. Поэтому не было ничего удивительного в том, что, потеряв мужа и чувствуя нависшую над ней опасность, Мария-Антуанетта обратилась к де Жарже.
Но Тулан! Это была совсем Другая история.
Этот тридцатидвухлетний уроженец Тулузы, еще не так давно торговавший книгами и нотами, перебравшись в Париж, стал одним из самых ярых сторонников революции. Наделенный живым умом, не чуждый иронии, он прославился зажигательными речами и активным участием в событиях 20 июня и особенно 10 августа. Он одним из первых ворвался в Тюильри.
Образованный и рассудительный, Тулан проявил себя непримиримым противником королевской власти и самого короля лично. Именно поэтому его и назначили охранять тирана в башне Тампля. И что же произошло потом? Тулан уверял де Жарже, что уже через два дня его ненависть к королевской семье сменилась глубоким восхищением пленниками, их приветливостью и чувством собственного достоинства, которое не изменило им даже при столь ужасных обстоятельствах.
Сохраняя внешнюю суровость и не предавая своих республиканских взглядов, Франсуа Тулан изменил свое отношение к королевской Семье, но не спешил делиться этим со своими коллегами. Смерть короля наполнила его душу глубокой печалью и страхом за судьбу трех женщин и маленького мальчика. Тогда-то в его голове и созрела идея: дать королевской семье возможность покинуть Францию, где ей все равно не суждено больше играть никакой роли. Разумеется, комиссар Тулан стал бы сражаться против любого, кто попытался бы вернуть трон Людовику XVII. Но сейчас суровый член Коммуны видел перед собой только несчастного ребенка, которому он хотел подарить свободу…
–Я знаю Тулана с того времени, как он поселился в Париже с женой Франсуазой,– продолжал свой рассказ Лепитр.– Несмотря на то, что мы жили в разных кварталах, я часто у него бывал, и мы стали членами одной Коммуны. Я был тогда преподавателем словесности, он торговал книгами, так что у нас нашлось много общего. Я рассказывал ему о моей школе для мальчиков, мы с наслаждением вели долгие разговоры на латыни, читали вслух произведения Пиндара и…
Догадавшись, что его собеседник сейчас разразится одной из своих длиннющих речей, пересыпанных цитатами, к которым он питал явную слабость, барон прервал его:
–Не будем отступать от темы, мой дорогой друг! Должен вам признаться, что мне все это известно. Ведь прежде чем допустить человека в наш круг, я узнаю о нем все. Расскажите мне лучше о том, что этот ваш Тулан предложил шевалье де Жарже.
–Он разработал план побега королевской семьи. Разумеется, шевалье долго делал вид, что не понимает, о чем идет речь. Но Тулан показал ему записку, написанную лично королевой, а шевалье отлично знает ее почерк. Кстати, в этой записке Мария-Антуанетта называет Тулана верным… После таких доказательств сомневаться уже невозможно, не так ли?– Вы правы. И что же дальше?
–Шевалье выдвинул свое требование. Он должен сам увидеться с королевой.
–Не слишком ли о многом он попросил?– нахмурился де Бац.– Шевалье, конечно, смелый человек, но подвергать себя такому риску…
–Это действительно большой риск и слишком смелое требование, но Тулану удалось его выполнить. Шевалье де Жарже вошел в Тампль вечером 7 февраля, переодетый фонарщиком, который появляется там каждый вечер со своей лестницей на плече. Привыкшие к этим постоянным визитам стражники пропускают его, даже не спрашивая пропуска.
–Отлично!– воскликнул де Бац.– Гениальная идея! Итак, шевалье видел королеву?
–Не только видел, но и успел обменяться с ней несколькими фразами, пока Тулан отвлекал внимание четы Тизон. Эти ужасные люди должны служить королевской семье, но на самом деле они просто подлые шпионы, полные ненависти и злобы. Королева боится их как огня! После визита в Тампль Тулан принес шевалье еще две записки, и сейчас уже готов окончательный план.
–Каков же он?
–Слушайте! В условленный день шевалье снова исполнит роль фонарщика. Он придет чуть раньше обычного и задержится подольше, чтобы стража успела смениться. Когда же на постах будут стоять люди вашего друга Кортея, де Жарже выведет из башни короля и его сестру, переодетых в лохмотья ребятишек фонарщика. Королева и Мадам Елизавета выйдут, переодевшись в форму стражников, которую мы им принесем по частям. У них будет обычный пропуск для стражи.
–А семейство Тизон? По-вашему, они все это время будут сидеть сложа руки?
–Их придется нейтрализовать,– прошептал Лепитр, и у него вдруг задрожал голос. Это обстоятельство неприятно поразило барона: Лепитру явно не слишком нравилась отведенная ему роль…
–А что будет потом, когда королевская семья выйдет из Тампля?
–Их отвезут в небольшой домик в Вожираре, которым владеет семья де Жарже. Там все переоденутся и на первом же корабле отправятся в Англию. Шевалье сделает все, что будет необходимо, но…
–Но что?
Лепитр понурился:
–Для исполнения этого плана нужны деньги, а их у нас нет. Де Жарже почти разорены, а Тулан небогат. Королева посоветовала обратиться к господину де Лаборду, бывшему откупщику…
Де Бац едва не подскочил в своем кресле:
–К Лаборду?! Ее величество не знает всей правды об этом человеке. Нельзя обращаться за помощью к тому, кто уже однажды отказался помочь королю – да и его братьям тоже. Этот господин просто-напросто не верит в восстановление монархии.
–Мы все трое об этом знаем, но необходимо как-то решить финансовый вопрос.
–И поэтому вы подумали обо мне?
–Господин барон, вы отлично знаете, что мы подумали о вас с самого начала, но вас не было в стране. Я понадеялся на удачу, отправившись к вам в дом сегодня утром…
–И правильно сделали,– рассмеялся де Бац.– Избавьтесь же от ваших страхов! Я сам встречусь с шевалье де Жарже и обо всем с ним поговорю. А сейчас мы отправимся обедать; еда поможет вам окончательно прийти в себя.
Преподаватель словесности поднял на него глаза; это был взгляд побитой собаки.
–Сознание того, что вы с нами,– уже большая помощь. Но я все же неспокоен.
–В подобных случаях трудно сохранять спокойствие. Но мне и в самом деле кажется, что вам не по себе. Какую роль отвели вам в этом плане?
–Я должен раздобыть форму, передать ее в Тампль и… заставить замолчать Тизонов!
–Что касается денег на покупку одежды, я их дам. Я собираюсь сообщить шевалье, что готов финансировать этот план. Очень важно не только вырвать наших дорогих узников из темницы, но и переправить их через Ла-Манш как можно скорее. Вас пугает, что Тизоны могут оказать сопротивление?
Лепитр заерзал в кресле, потирая руки, словно ему вдруг стало холодно. Потом он наконец выпалил:
–Дело не в этом! Вы знаете, я не убийца… и совсем не герой. Я простой скромный преподаватель. Я буквально умираю от страха!
Он так жалобно посмотрел на барона, что тот не смог удержаться от смеха.
–Ни за что вам не поверю! А кто спас госпожу Клери и мисс Адамс от этого ужасного Марино?
–Я просто не мог не помочь им. Что же касается Марино, то я всего лишь сообщил о нем вам. Я его не убивал…
–Верно, это я его убил. Но вы были среди нас, когда мы пытались спасти короля…
–Сердцем я был с вами, но я ничего не сделал. Я был так напуган, что утром 21 января остался дома.
–Вас не выпускали два жандарма, я знаю…
–Да нет же! Кроме нас с женой, в доме никого больше не было. Но никакая сила не могла меня заставить выйти из дома. Поэтому я предпочитаю предупредить вас, барон: чем ближе мы к реализации плана, тем мне становится все страшнее…
Это и в самом деле было крайне неприятно. Де Бацу вспомнилась строка из Ромео и Джульетты: Лишь страха твоего страшусь я. Лепитр наверняка знал ее, но не осмелился произнести вслух. При сложившихся обстоятельствах бывший преподаватель представлял собой самое слабое звено в цепи. Если он сорвется, то все их грандиозное предприятие будет провалено.
–И все же мне бы так хотелось вам помочь,– бормотал несчастный со слезами на глазах.– Поверьте, я сам себе противен, но я не могу справиться с собой!– Ну же, успокойтесь! Раз мне теперь все известно, мы можем облегчить вашу роль. Вы могли бы передать кому-нибудь форму?
–М-мог бы… Но…
–Что же касается Тизонов, я обговорю это с шевалье де Жарже. А теперь к столу! Вы слышите, колокол зовет нас.
Но оказалось, что Лепитр еще не выговорился до конца:
–Я чуть было не забыл! Тулан и шевалье рассчитывают на меня – я должен изготовить паспорта для королевской семьи. Ведь именно я председатель комитета, который их выдает…
Де Бац, уже почти на пороге, обернулся к нему. В его голосе зазвучало раздражение:
–И что же? Что в этом трудного? У вас все под рукой – | бланки, печати, необходимые подписи…
–Несомненно, но…
–Если вы боитесь, что у вас задрожит рука, пока вы будете их заполнять, принесите бумаги мне. Уж я сумею сделать их подлинными!
–В таком случае…
Губы Лепитра едва шевелились, он казался совершенно потерянным, и барон подумал, что придется либо постоянно следить за ним, либо вообще избавить его от участия в заговоре. Однако это решение – радикальное – его не устраивало. Лепитр оставался комиссаром в Тампле, в его руках были официальные бланки паспортов. Конечно, де Бац мог состряпать какие угодно документы, но кто защитит королевскую семью лучше ее врагов? Нет, Лепитра трудно, а может быть, и невозможно заменить… Придется за ним следить, но кому поручить это? Конечно, лучше всего подошел бы солдат Национальной гвардии Питу, которому форма открывала доступ всюду. Только вот где сейчас Питу и когда он вернется? Тулан и Жарже наверняка хотят привести план в исполнение как можно быстрее, и де Бац в этом был с ними абсолютно солидарен.
Оставалось одно: постараться успокоить Лепитра. Подходящий момент представился после обеда, когда благодушный, очарованный улыбкой Мари преподаватель решился признаться, что сочинил вместе с госпожой Клери романс. Его вдохновила смерть Людовика XVI. Свое творение он посвятил Людовику XVII и представил на суд королевы. Ободренный вниманием прелестной женщины, он достал из кармана листок и осмелился прочесть:
О чем ты плачешь, матушка?
Ты смотришь на меня
Глазами, полными печали.
Я вижу в них твою душу…
На глазах Лепитра снова появились слезы. Последний куплет, посвященный Мадам Елизавете, он прочел, отчаянно всхлипывая.
Чтобы дать гостю время прийти в себя, Мари с энтузиазмом зааплодировала и многозначительно взглянула на Жана, призывая его тоже выразить восторг.
–Прелестно!– воскликнула молодая женщина.– Сколько чувства в этих стихах, и как хорошо вы их прочли! Королева должна была испытать настоящее утешение, слушая их…
–Я надеюсь, потому что она меня поблагодарила. А когда я вернулся в Тампль спустя неделю, меня пригласили в комнату Мадам Елизаветы. О, если бы вы знали, какую ни с чем не сравнимую радость мне пришлось испытать. Я услышал мой романс в исполнении маленького короля, которому аккомпанировала на клавесине его сестра. Ах, какие минуты! Ее величество не смогла сдержать слез… Да что там, мы все плакали…
Де Бацу эта история показалась чересчур слащавой. Он уже решил было поинтересоваться, не плакали ли супруги Тизон вместе со всеми, но удержался от колкости. Надо было использовать чувства Лепитра, который пребывал на седьмом небе от похвал Мари. Наконец-то скромный учитель словесности пережил момент, когда им искренне восхищались.
–Дорогой друг,– мягко укорил его барон,– мне кажется, что вы подвергли себя слишком большой опасности, так неосторожно проявив свое душевное благородство. Но теперь для вас будет лучше держаться подальше от королевской семьи, быть немного строже по отношению к ним. Вы должны действовать исключительно в тени других. Было бы просто трагедией, если бы из-за вашей преданности наше дело сорвалось.
–Вы хотите, чтобы я перестал принимать в нем участие?– спросил Лепитр с ноткой надежды в голосе.
–Нет, я полагаю, что вас невозможно заменить. Но я хотел бы предложить вам следующее. Только прошу вас, не сочтите это за оскорбление – я ни в коем случае не ставлю под сомнение ваше бескорыстие. Короче говоря, я собираюсь передать вам достаточную сумму денег, чтобы после приведения плана в исполнение вы и госпожа Лепитр могли покинуть Францию и жить за ее пределами так, как вам будет удобно.
–Я должен эмигрировать? Но как же моя школа?
–Я боюсь, что рано или поздно вам все равно придется отказаться от преподавания. Поэтому следует продумать все заранее. Вы сможете открыть новую школу, например в Лондоне, для многочисленных детей-эмигрантов. А потом – я верю, что этот день наступит,– вы сможете вернуться в Париж, в вашу школу… Если, конечно, благодарный король не предложит вам возглавить королевский коллеж.
От таких перспектив у немного опьяневшего Лепитра голова пошла кругом. Он никогда не был красавцем – маленького роста, с круглым животом, чуть прихрамывающий на одну ногу. В нем не было ничего от Аполлона, но после слов де Баца его лицо стало почти прекрасным. А хозяин дома пустил в ход последний аргумент:
–По-моему, вам лучше всего уехать из страны одновременно с королевской семьей. Я сам за этим прослежу…
Когда Лепитр прощался, он был все еще во власти грез.
–Должна сказать вам, друг мой,– вздохнула Мари,– ваши слова преобразили его совершенно.
–На это Я и надеялся. Счастлив, что вы это заметили.
–А сначала он был таким грустным. Неужели вы и в самом деле хотите привлечь его к участию в вашем заговоре? Мне кажется, это слишком рискованно.
–Дорогая моя, речь шла о совсем другом заговоре. Когда Лепитр вошел в наш дом, я ничего о нем не знал. Но предложенный план показался мне интересным.
–И Лепитр – душа этого дела?
–О нет!– расхохотался де Бац.– Этого несчастного раздирают желание послужить королю и страх за собственную шкуру. Пока планы существуют только на бумаге, в нем бушуют силы льва, но как только их надо осуществлять, он становится труслив как заяц. Так что, мой ангел, я отправляюсь в Париж. И обязательно навещу монастырь.
Мари зябко закуталась в шаль насыщенного красного цвета, которую Жан привез ей в подарок из Лондона. Ей вдруг показалось, что в комнату ворвался морозный воздух улицы.
–Это означает, что я не увижу вас сегодня вечером? И, вероятно, еще несколько дней…
–Сегодня вечером я действительно не вернусь. Шевалье де Жарже живет довольно далеко, но его дом рядом с домом Балтазара Русселя. Я переночую у него. Поцелуйте меня, пока я еще вам нравлюсь. Боюсь, что через час я буду вызывать у вас отвращение…
Спустя час в потайном месте, которое он называл своей гримерной, Жан де Бац совершенно преобразился. В маленькой каморке в монастыре Святой Магдалины Тренельской у него хранились костюмы на все случаи жизни. Отказавшись от роли гражданина Агриколя или молчаливого водоноса из тупика Двух Мостов, он решил стать гражданином Гансом Мюллером – молодым эльзасцем, отчаянным республиканцем, приехавшим из родного Кольмара в Париж, чтобы оказаться в непосредственной близости от решающих событий.
Барон надел белокурый кудрявый парик, огромные очки, напоминавшие донышко бутылки, и засунул за щеки резиновые шарики, чтобы лицо казалось круглым. Потом он переоделся в поношенную, но добротную и теплую одежду – уроженец Юга, Жан всегда страдал от холода. Теперь его можно было принять и за слугу скромного буржуа, и за учителя. Ужасный немецкий акцент полностью изменил его голос. Барон отлично говорил по-немецки, по-английски и по-итальянски, но кроме того, он обладал удивительным даром – в его речи в нужный момент мог появиться любой акцент.
Барон не забыл про короткие сапоги, теплый плащ поверх карманьолы, потрепанную треуголку, которую он надвинул на самые брови, и массивную трость. Эта трость служила ему отличным оружием, поскольку в ней скрывался длинный и очень острый нож.
Экипировавшись таким образом, де Бац вышел на заснеженную улицу, стараясь держаться подальше от ее середины, где снег превратился в грязную жижу. Идти было далеко, но это не пугало барона – у него были крепкие ноги, позволявшие ему без труда покрывать большие расстояния. Когда он позвонил у дверей особняка де Жарже, уже почти совсем стемнело. Тусклые огни фонарей делали тени еще глубже и чернее. Дверь ему открыла пожилая служанка, и де Бац сказал, что он пришел к гражданину Жарже от гражданина Тулана. Женщина молча окинула его с ног до головы критическим взглядом и ушла, оставив барона одного в ледяном вестибюле. Буквально через мгновение распахнулась створка двойной двери в глубине коридора, и оттуда вышел мужчина с военной выправкой. Его суровое лицо говорило об уме и сдержанности. Изучающе оглядев посетителя, он пригласил его в маленькую гостиную, где было очень тепло благодаря плотным шторам и весело пляшущему огню в камине.
–В чем дело?– спросил шевалье.– Почему Тулан не пришел сам? И кто вы такой? Мне назвали фамилию Мюллер… Я верно расслышал?
–Да, я действительно так представился, но это всего лишь псевдоним. Я барон де Бац.
–Вы ничуть на него не похожи.
–В этом-то и соль!– засмеялся Жан.– А так вы меня узнаете?– Он снял парик и запотевшие очки.– Мне не хотелось бы при вас выплевывать резиновые шарики, от которых мои щеки стали такими круглыми…
Но генерал уже узнал его.
–Так намного лучше. Садитесь здесь и наденьте все это опять. В образе Мюллера вы будете в большей безопасности. Вы действительно видели Тулана?
–Нет. Но сегодня я встречался с Лепитром, который зашел ко мне наудачу, надеясь застать меня дома.
–Да, все думали, что вы эмигрировали. Что, кстати, было бы довольно разумно после вашей безрассудной попытки спасти короля. И все же, несмотря на все ее безрассудство, мне жаль, что вы не вспомнили обо мне, когда готовили ее.
–Зачем же, помилуй бог? Чтобы предатель, проваливший дело, прибавил еще одно имя к своему списку?
–Возможно, я смог бы вовремя его определить. Я неплохо знаю своих современников.
–Я тоже полагал, что разбираюсь в людях, но человек, к сожалению, уязвим. Но я пришел к вам не для того, чтобы обсуждать мою безрассудную попытку, которую, впрочем, все назвали бы героической, если бы она увенчалась успехом. Должен также добавить, что я вовсе не собирался эмигрировать. Я ездил в Англию, чтобы уладить финансовые вопросы. А вы очень нуждаетесь в деньгах, если верить словам Лепитра. Кстати, знаете ли вы, что он может оказаться самым слабым звеном в вашей цепочке? Он просто умирает от страха.
Де Жарже нахмурился:
–Я думаю, вы преувеличиваете. Разумеется, Лепитр не герой без страха и упрека, но он так предан королеве и ее детям… И этот скромный преподаватель словесности изо всех сил борется с весьма понятной человеческой слабостью. Я уверен, что Лепитр справится с собой. И потом, он нам необходим…
–Чтобы оформить паспорта?
–Да. Бумаги, которые может достать Лепитр, выдержат любую, самую серьезную проверку, чего не скажешь о фальшивых документах, как бы хорошо они ни были сделаны.
Де Бац не стал рассказывать о том, какие радужные перспективы он нарисовал перед преподавателем словесности. Для него было совершенно очевидно, что шевалье де Жарже – крепкий орешек. Он из тех людей, кто, однажды приняв решение, не остановится ни перед какими препятствиями и не примет никакой критики. Если шевалье избрал человека своим союзником, то эта персона обсуждению не подлежит. Барон счел за лучшее сменить тему разговора.
–Лепитр рассказал мне, что ваш план готов, но вы нуждаетесь в деньгах. Я готов дать вам столько, сколько потребуется. Я располагаю довольно внушительными резервами, предназначенными для спасения короля и его семьи, но я должен быть уверен, что деньги идут на благое дело. Скажите мне, почему вы так доверяете Тулану? Мне он известен как ярый республиканец, назначенный следить за узниками Тампля.
Де Жарже подошел к секретеру, выдвинул потайной ящичек, достал листок бумаги, сложенный множество раз, и тщательно расправил его.
–Тулон передал мне записку. Вот она. Вам знаком почерк королевы?
–Да. Это ее почерк,– подтвердил барон.
Его неожиданно охватило волнение. Он читал строки, написанные рукой Марии-Антуанетты: Вы можете доверять человеку, который передаст вам эту записку и будет говорить с вами от моего имени. Мы зовем его „Верный“. Его чувства мне известны, и за пять месяцев они не изменились. Но не доверяйте жене человека, который заперт здесь вместе с нами! Я не верю ни ей, ни ее мужу…
–Я полагаю, ее величество предупреждает вас о Тизонах? Я наслышан об этой супружеской паре. Говорят, они специально приставлены к королевской семье, чтобы шпионить за ней,– заметил де Бац.– Эти люди лживы и полны ненависти. Они – самое главное препятствие, которое необходимо преодолеть. Во всяком случае, именно их больше всего боится Лепитр. Вы поручили ему избавиться от них, если я не ошибаюсь? Так вот, я уверен, что он никогда с этим не справится.
–Я знаю, это серьезная проблема. Тем более что королева не хочет, чтобы Тизонам причинили зло.
–Мне говорили, что вам удалось побеседовать с ней?
–Да, прежде чем довериться Тулану, я поставил такое условие. Не могу вам передать, барон, какие чувства охватили меня, когда я увидел ее величество в такой убогой комнате! Мебель просто кошмарная, на потолке и стенах какие-то потеки… И, представьте, тюремщики сочли весьма забавным поставить на камин часы, изображающие колесо Фортуны! Какая насмешка судьбы!
Де Бац почувствовал, что под наплывом печальных воспоминаний доспехи шевалье дали трещину, и сразу вздохнул свободнее.
–Она изменилась?– мягко спросил он.
–И да, и нет. Королева по-прежнему очень красива, исполнена гордости, но ее волосы поседели, а на лице появились следы пережитых страданий.
–Необходимо сделать так, чтобы она больше не испытывала страданий!– горячо воскликнул де Бац.– Ее величество достаточно вынесла. Я в вашем распоряжении, генерал.
–От всего сердца благодарю вас.
–Вы посвятите меня в детали вашего плана?
–Да, разумеется. Не знаю, что говорил вам Лепитр… Детали нашего плана постоянно меняются, хотя в общем он Остался прежним. Королева и Мадам Елизавета должны будут переодеться стражниками и покинуть Тампль в сопровождении наших людей.
–Да, Лепитр мне об этом сказал. Кстати, я могу достать форму, если вы не знаете, как за это взяться.
–Я предполагал, что ее сошьют моя жена и госпожа Лепитр, но остаются еще шляпы…
–Вам нужно всего две. Самый простой вариант – пусть Тулан и Лепитр нечаянно забудут свои шляпы в комнате пленниц. Но не в один и тот же день, разумеется, а через какое-то время. Форму вы получите через три дня, вам останется только позаботиться, как перенести ее в Тампль.
–Думаю, с этим проблем не будет. Ее величество, выйдет первой в сопровождении Лепитра. На посту должны будут стоять наши люди, но в любом случае стражей Тампля бояться нечего. Достаточно показать пропуск – и часовой ее пропустит. Кроме того, муниципалы носят трехцветный шарф, который снимает все подозрения. Чуть позже Рикар…
–А это кто такой?– Двоюродный брат Тулана, он также предан нашему делу. Рикар сыграет роль фонарщика, который оставил в Тампле своего сынишку. Сынишкой будет принцесса Мария-Терезия, переодетая в лохмотья.
–А Мадам Елизавета?
–Она тоже переоденется в форму и выйдет последней, вместе с Туланом. Что касается маленького короля, то тут у нас возникла проблема. Он еще слишком Мал, любопытен и болтлив, чтобы сыграть свою роль. Но Тулан предложил интересную идею: мальчик настолько худенький и легкий, что Тюржи может вынести его в корзине с грязным бельем. Вы ведь знаете Тюржи?
–Разумеется! Я все время спрашивал себя, почему вы не упоминаете об этом верном слуге их величеств. Мне известно, что он последовал за ними в Тампль, чтобы следить за их пищей и предотвратить возможную попытку отравления. Идея Тулана мне кажется отличной, только ребенка, я думаю, лучше усыпить. Кстати, почему бы нам не усыпить и чету Тизон?
–Ничего не выйдет. Они едят по очереди внизу вместе с муниципалами.
–Проклятье! Но, может быть, они питают слабость к какому-нибудь вину или какому-нибудь особому кушанью?
Де Жарже задумался.
–Тизоны неравнодушны к испанскому табаку. Они просто без ума от него, и Тулан приносит им время от времени немного табака, чтобы их умаслить.
–Вот то, что нам требуется! Я вам передам испанский табак, приготовленный по моему собственному рецепту. Уверяю вас, они будут очень крепко спать. Таким образом мы сможем удовлетворить требование королевы, и кровь не прольется. Но вернемся к ее величеству. Почему вы решили, что она должна выйти из Тампля в сопровождении Лепитра, который может дрогнуть в любую минуту?
–Именно поэтому! Он не дрогнет, как вы изволили выразиться, потому что буквально обожествляет королеву, и ему будет стыдно при ней проявить слабость. Сила ее духа поддержит его.
–Согласен.– Де Бац воздержался от комментариев.– А что будет дальше?
–Я буду ждать всех в карете на улице Кордери.
–Одна карета на всех? Вы собираетесь повторить бегство в Варенн?
Впервые за весь вечер де Бац увидел улыбку на лице шевалье де Жарже.
–Вы в точности повторили слова королевы. Мне не хотелось бы их разлучать, но на это придется решиться. Я собираюсь нанять три кабриолета – один для королевы, ее сына и меня, второй для принцессы Марии-Терезии и Лепитра, а третий для Тулана и Мадам Елизаветы. Тюржи и Рикар на следующий день вернутся в Тампль, словно ничего не произошло.
–И куда же вы собираетесь ехать?
–Это еще не решено. Возможно, в Гавр: там мой друг сможет достать для нас корабль. И вот тогда нам может помешать нехватка денег…
Де Бац встал и подошел к зеркалу, висевшему над камином. Он поправил парик, очки и, убедившись, что его маскарад безупречен, повернулся к шевалье:
–Я вижу, что мне тоже придется поработать. Занимайтесь исключительно выходом из Тампля, а я возьму на себя все остальное – кареты, дороги, почтовые станции, корабль… Кстати, я полагаю, что Гавр нам не подходит. В ближайших к Парижу портах будет немедленно установлено строжайшее наблюдение, как только о побеге станет известно. Я бы предпочел добраться через Котантен до острова Джерси, где принц Буйонский готов принять августейшую семью.
–Это более долгий путь и более опасный,– заметил де Жарже.
–Но именно поэтому он и кажется мне предпочтительнее. Шевалье пожал плечами:
–Это еще надо будет обсудить. В любом случае мы должны рассказать обо всем участникам заговора. Когда мы в следующий раз соберемся в доме Лепитра…
–Опять он! Но этот человек умрет от страха еще до назначенного дня! Кстати, вы уже выбрали день?
–Я думаю, это произойдет в первых числах марта. Надо действовать быстро. Король умер, теперь вся ненависть обращена на королеву… Где я смогу вас найти, барон?
–Через несколько домов от вас живет мой друг Балтазар Руссель. Он всегда будет знать, где меня можно найти. Я собираюсь сегодня переночевать у него.
Де Жарже удивленно поднял брови:
–Уж не хотите ли вы посвятить кого-то в наши планы? В мягких карих глазах барона сверкнула сталь:
–Руссель был среди тех, кто рисковал жизнью в день казни короля. Он должен был сопровождать подставного Людовика XVI, отлично сознавая, что его могут схватить, но это позволит настоящему королю бежать. Если вы отказываетесь от его помощи, значит, я вам тоже не нужен.
–У меня нет выбора. Без вас мы, к сожалению, не можем обойтись.
–По меньшей мере честно!– усмехнулся де Бац.– Мы еще увидимся, господин де Жарже.
Жан вышел на темную улицу. Его вдруг охватило странное неприятное чувство, происхождение которого он не мог объяснить. Не то чтобы он не доверял Жарже. Шевалье был человеком прямым, настоящим рыцарем в духе Средневековья, презирающим опасность. Но его слабость таилась в том, что он и других людей считал скроенными на тот же манер. Де Бац снова пожалел о том, что Лепитру отвели такую важную роль в плане: форма, паспорта, собрания заговорщиков в его доме… И кроме всего прочего – ответственность за побег королевы! Это уж, право, слишком. Всю дорогу до дома Русселя де Бац не мог избавиться от тревоги.
Двадцатипятилетний Балтазар был самым приятным и веселым собеседником, которого только можно было представить. Он жил на широкую ногу благодаря состоянию, доставшемуся ему от отца. Руссель был молод, красив, любил женщин и хорошее вино, лошадей – и опасность. Де Бац полагал, что он стал заговорщиком в основном из-за страсти к приключениям, которых так не хватало в его жизни пресыщенного богатого буржуа. Руссель восхищался бароном, его умом и храбростью, был предан ему душой и телом. Помимо всего прочего, их связывала страсть к перевоплощениям. Руссель всегда одевался изысканно, вопреки уродливой моде, предложенной санкюлотами, но, если того требовали обстоятельства, охотно становился то лодочником, то мусорщиком.
Балтазар встретил де Баца с радостным удивлением, так как не знал о его возвращении.
–Я уже потерял надежду когда-нибудь вновь увидеть вас, барон. Я смертельно скучал! Париж теряет всю свою прелесть, когда вы его покидаете.
–Вы делаете мне сомнительный комплимент, мой друг. Не хотелось бы мне быть олицетворением нынешнего Парижа.
–Ерунда! Париж стал менее элегантным, не спорю, но зато какие бушуют страсти! Вы рискуете жизнью всякий раз, когда решаетесь выйти из дома.
–Вы даже не представляете, насколько вы правы.– Де Бац с блаженным вздохом опустился в уютное большое кресло у камина.– Один из ваших соседей задумал весьма рискованное, но совсем не глупое предприятие – вызволить королевскую семью из тюрьмы.
–Отличная новость! Вы в этом участвуете, значит, и я тоже! Держу пари, что сосед, о котором вы говорите, это господи де Жарже. У него такой холодный и мрачный вид, что в нем издалека узнаешь заговорщика…
–Можете держать пари, вы выиграете! Но шутки в сторону. В этом плане есть кое-что, что меня беспокоит.
–Рассказывайте. У нас достаточно времени. Ведь вы поужинаете со мной?
–И даже переночую, если это не причинит вам большого беспокойства. Возвращаться в Шаронну было бы слишком опасно.
–Еще одна приятная новость! Вы избалуете меня, барон! Я прикажу Топену приготовить комнату.
Дом Русселя был просторным, удобным и даже роскошным. Особняк некогда принадлежал знаменитой содержательнице элегантного борделя госпоже Гурдан, а среди девочек числилась очаровательная Жанна Бекю, ставшая впоследствии графиней Дюбарри и фавориткой короля Людовика XV. Учитывая непростые времена, Балтазар закрыл большую часть дома, оставив только квартиру из трех комнат, где де Бац любил бывать.
Друзья спокойно ужинали, обсуждая план Тулана-Жарже, когда раздался громкий, бесцеремонный стук в дверь и кто-то громко крикнул:
–Именем нации, открывайте!
Мужчины обменялись тревожными взглядами: Балтазар Руссель торопливо подошел к выходящему на улицу окну и распахнул его. У дома стояла группа вооруженных саблями секционеров.
–Что вам угодно?– поинтересовался молодой человек. Тот, кто казался главным, поднял голову:
–Вам было приказано открыть дверь! Чего вы ждете?
–Я хотел бы узнать, кто удостоил меня визитом,– невозмутимо ответил Балтазар.
–Вы прячете опасного преступника! Нам известно, что некий де Бац только что вернулся в Париж и скрывается у вас. Открывайте, иначе мы взломаем дверь!
–Я сам им открою,– внезапно решил де Бац.– Прикажите Топену спрятаться.
–Вы собираетесь сдаться?
–Ничего подобного! Я сыграю роль хорошего слуги, друг мой. Я Ганс Мюллер, ваш лакей из Эльзаса.
–Господи!– засмеялся Руссель.– Этого только не хватало!
Но барон уже сбежал по лестнице с факелом в руке и торопливо открывал многочисленные засовы.
–Вхотите, кражтане,– воскликнул он с сильным немецким акцентом.– Мы фам так раты! Не стоит домать тферь!
–А ты кто такой?– удивился бородач в трехцветном шарфе.
–Я Ганс Мюллер, из Кольмара, краштанин. Я работаю у краштанина Русселя…
–И ты говоришь, что вы нам рады?
–Фы ищете Паца, этого несчастного, который хотел спасти преступного короля? Токда я пофторяю – мы фам раты. Фхотите, я покажу торогу…
И барон любезно провел по всему Дому четырех мужчин, тараторя без умолку. Мюллер даже добился того, что ему показали ордер на арест, который он внимательно прочел.
Секционеры обыскали весь дом, но благодаря присутствию Ганса Мюллера ничего не разбили, не сломали и не украли. Руссель отнесся к их появлению совершенно равнодушно, наблюдая за обыском из удобного кресла. Он знал, что тайник позади книжного шкафа, где прятался Топен, этим людям ни за что не найти. Так оно и вышло.
Когда обыск закончился, Мюллер по приказу своего хозяина отправился на кухню и приготовил горячий пунш с корицей, который Руссель щедро предложил добрым гражданам. Ведь им, несчастным, пришлось выйти ночью в такой холод, чтобы исполнить свой долг. Секционеры были ему за это признательны.
–Ты, должно быть, нажил себе врагов, гражданин,– заметил их командир.– Кто-то составил на тебя ложный донос, чтобы причинить тебе неприятности.
' – О, теперь это случается очень часто,– вздохнул Балтазар.– Пожимая протянутую руку, никогда не знаешь наверняка, друг перед тобой или враг.
–Поверь мне, лучше вообще ни с кем за руку не здороваться. Спокойной ночи, гражданин! А нам пора возвращаться…
Секционеры ушли, а Бац и Руссель дали волю охватившему их веселью. Хотя на самом деле в этом ночном визите не было ничего приятного.
–Я вернулся в Париж только вчера вечером,– заметил барон.– Откуда им стало известно о моем возвращении?
–Надо бы это выяснить. Но я думаю, что всему виною страх, друг мой! Ужас – наш главный враг. Он портит тех, кого мы совсем недавно считали самыми надежными союзниками.
–Возможно, вы правы. И все же мне не верится, что человек, чью подпись я видел под ордером на арест, вдруг стал моим врагом. Это не в его интересах.
–Так кто же поставил свою подпись?
–Люлье, маклер с Вандомской улицы. Я его хорошо знаю. Он выручил не одного знатного молодого шалопая, оказавшегося на мели, да и не слишком молодым он тоже приходил на помощь. Люлье управляет имуществом эмигрантов. Я доверил ему защищать интересы госпожи де Бофор, дамы сердца моего друга ля Шатра. Я всегда был с ним в превосходных отношениях и не вижу теперь причины, почему бы он лично мог ополчиться против меня. А вы слишком молоды и слишком богаты, чтобы иметь с ним дела.
–Если это тот самый Люлье, что стал Прокурором-синдиком Коммуны, то можно не удивляться. Очевидно, новые обязанности заставили его иначе взглянуть на вещи.
–Мы это скоро выясним. Завтра же я отправлюсь к нему.
–В таком виде?
–Нет, разумеется. Я надеюсь, что вы одолжите мне костюм.
–Но это же безумие! Он немедленно прикажет вас арестовать!
–Вот мы и посмотрим. Полноте, друг мой, не стоит так тревожиться о своей одежде!– добродушно усмехнулся де Бац.– Вы ее еще увидите – я очень аккуратный человек.
Утром, сменив старую треуголку на новую круглую шляпу, а карманьолу на серый фрак, накинув сверху черный плащ, де Бац с тростью в руке тайком вышел из дома Русселя. Дойдя до площади, он нанял фиакр и приказал отвезти его в ратушу. Он мог бы дойти туда и пешком, но за ночь потеплело, снег начал таять, на улицах стало грязно. Кроме того, такому человеку, как он, не пристало являться в общественное место на своих двоих…

Глава IIIВСЕ УСЛОЖНЯЕТСЯ

Ратушу охранял отряд весьма подозрительных личностей с физиономиями головорезов. Де Бацу преградил путь взъерошенный, небритый человек, вооруженный до зубов, но барон лишь бросил ему мимоходом:
–Я должен немедленно увидеть гражданина Люлье по делу, интересующему Коммуну.
Это было произнесено ледяным тоном, не терпящим возражений, и громила только пробормотал что-то сквозь зубы и сделал Жану знак следовать за ним. Спустя минуту де Бац вошел в комнату, заваленную бумагами и заставленную шкафами и ящиками. Посреди кабинета, за огромным столом сидел человечек маленького роста, очень бледный, и резво подписывал бумаги, проглядев их перед этим опытным взглядом.
Когда на пороге появился элегантно одетый посетитель, которого он сразу узнал, Люлье едва усидел в своем кресле. Бывший маклер хотел было по привычке встать – он всегда приветствовал так своих клиентов,– но вовремя вспомнил о том, какую важную должность теперь занимает.
–Опять подписываете неизвестно что?– добродушно пожурил его де Бац.– Вы должны быть внимательнее, мой дорогой Люлье. Эта мания может стать опасной… Зачем, например, вы подписали ордер о моем аресте, а?
С видом оскорбленной добродетели прокурор-синдик воскликнул:
–Я подписал ордер о вашем аресте? Этого не может быть!
–Но мой друг Руссель рассказал мне, что именно этой бумагой потрясали вчера вечером те, кто ворвался к нему в дом.
–Но это невозможно, немыслимо! Ах, господин барон… то есть, я хотел сказать, гражданин Бац, должно быть, это какое-то недоразумение.
–Я тоже так думаю, поэтому вот так запросто и пришел к вам. Мне было бы крайне неприятно, если бы даже тень подозрения омрачила наши с вами отношения – прошлые, нынешние и, надеюсь, будущие. Кстати, есть ли у вас новости о гражданке Бофор? Как обстоят дела с ее процессом против гражданки ля Шатр?
–У меня появилась надежда. Так как гражданка ля Шатр хочет прибегнуть к процедуре развода, разрешенной Республикой, все должно устроиться. Я уверен, что стороны придут к взаимоприемлемому соглашению.
Как только они заговорили о делах, Люлье тут же превратился в любезного и ловкого маклера. Куда делся суровый революционер? Этот человек совершенно преобразился и очень естественно перешел к следующему вопросу:
–Но вы говорили о будущем, не так ли? У вас появились… м-мм… интересные идеи?
–Да,– понизив голос, ответил де Бац.– Недавно я выручил довольно крупную сумму денег и нуждаюсь в совете, как выгоднее ею распорядиться. Я слышал, что очень скоро будет не хватать продовольствия, мыла, свечей….
–Тс-с!– Люлье прижал палец к губам.– Здесь не следует говорить о подобных вещах!
–Друг мой, я беседую с вами там, где мне удалось вас найти. В конце концов, вы здесь хозяин и могли бы…
–Я буду рад дать вам совет, но поговорить мы должны в другом месте. Почему бы вам не заглянуть на днях вечерком ко мне домой? Там нас никто не потревожит. Ведь я так и не обзавелся ни женой, ни детьми и никогда никуда не выхожу.
–С радостью, мой дорогой Люлье! Вы живете все там же или успели переехать?
–Мой прежний дом был не подходящим для человека, занимающего такую должность. Теперь я живу в доме номер: пятнадцать по улице Людовика Великого. Вы будете там в безопасности… при любых обстоятельствах,– добавил Люлье и так выразительно посмотрел на барона, что тот улыбнулся.
–Я никогда в этом не сомневался,– негромко ответил он.– Но откуда же все-таки появился этот приказ о моем аресте?
–Даже если на нем стоит моя подпись, я тут ни при чем. И я постараюсь выяснить, кто за всем этим стоит.
Мужчины пожали друг другу руки, словно скрепляя договор, и де Бац вышел из ратуши. Налетевший ветер заставил его плотнее завернуться в плащ. Барон шел по улице, продолжая улыбаться. Он не только сумел отвести от себя большую опасность, но и заручился поддержкой в стане тех, кто властвовал теперь в Париже! Барон вернулся в свой уединенный особняк в Шаронне, пребывая в прекрасном настроении. Он решил, что день поистине удался, когда Бире-Тиссо объявил ему о приезде Анжа Питу и сказал, что журналист беседует с Мари в овальной гостиной.
–Надеюсь, мисс Адамс тоже с ним? Она, вероятно, поднялась в свою комнату…
–Нет, господин барон. Господин Питу приехал один.
–Один?
Радость предыдущих минут померкла так быстро, что это даже испугало барона. Но он не стал задумываться над такой неожиданной реакцией: прежде всего нужно было выяснить, почему Лаура не вернулась вместе с Питу.
Войдя в большую теплую гостиную, Жан увидел Питу, сидевшего у камина с Мари. Он был бледен, Мари держала его за руки, и на ее очаровательном личике отражалась та же печаль, что и на лице журналиста. Де Бац почувствовал, что кровь отлила у него от щек.
–Где она?– спросил он прямо.– Она, по крайней мере… жива?
–Жива,– ответила Мари.– Только никто не знает, где сейчас Лаура. Но Питу сам вам все расскажет.
Анж протянул барону последнюю записку Лауры.
–Когда я добрался до Канкаля, то дом был уже пуст. Нанон Генек, соседка, дала мне это.
–Господь всемогущий!– воскликнул де Бац, пробежав короткие строчки.– Я должен был догадаться, что она затевает нечто подобное, когда увидел вас на острове Джерси одного! Вы пытались ее найти?
–Она этого не хотела,– печально пожал плечами Питу.– И должен признаться, что мне легко было послушаться ее. Я чувствовал себя таким усталым, таким отчаявшимся… Теперь я сердит на себя. Из-за моей душевной слабости Лаура сейчас одна. Разве может ее защитить однорукий инвалид?
–А по-моему, вы поступили правильно. Мы с вами служим слишком важному делу, и ваше время слишком драгоценно, чтобы тратить его на поиски женщины, которая мне кажется совершенно безумной!
–Не будьте к ней так суровы, Жан!– взмолилась Мари.– Подумайте о том, что должна была почувствовать бедняжка, узнав, что Понталек соблазнил ее мать!
–У вас слишком живое воображение,– буркнул де Бац.– Я признаю, что это стало для Лауры потрясением, но она совершенно теряет разум, стоит только рядом с ней появиться Понталеку, и способна на любые безумства. В замке Анс я наблюдал за ней. У меня не было никаких сомнений, что Лаура все еще любит его. А последние события только подтверждают это!
–Не так просто понять женщину, подобную Лауре,– вступилась за подругу Мари.– И я не думаю, что ее заставила поступить так любовь к мужу. Я бы скорее подумала, что Лаура хочет отомстить или, может быть, защитить свою мать, открыть ей глаза…
–Они с матерью никогда не были близки. К тому же если мать Лауры влюблена, то у нее появится только одно желание – как можно скорее избавиться от дочери. Но даже если Мария де Лодрен выгонит де Понталека, тогда Лаура снова станет Анной-Лаурой, а значит – предметом ненависти маркиза.
–Нет,– возразила Мари.– Я ей верю. В записке Лаура пишет, что вернется, и я думаю, что теперь нам остается только ждать и молиться. Питу, тот человек, что сопровождает ее, он надежен?
–Жоэль Жуан? Очень надежен, несмотря на то, что он молочный брат Жосса де Понталека и был его доверенным лицом. Я хорошо знаю его, и мне известно, насколько сильна его Любовь к Лауре. Он отдаст свою жизнь ради ее спасения. Жоэль когда-то был силачом, но теперь у него осталась только одна рука. С ним теперь будет легче справиться. Если Жоэль попадет в руки де Понталека, тот не оставит его в живых. Маркиз слишком мстителен. А если Жоэль погибнет, то и у Лауры останется не так уж много шансов выжить…
–Пожалуй, вы правы,– вздохнул де Бац.– Но при сложившихся обстоятельствах я не могу никого послать в Сен-Мало. У нас очень много дел здесь. Где Дево?
–Он у вас в кабинете расшифровывает письма.
–Идемте к нему, Питу, и я расскажу вам о том, что узнал от шевалье де Жарже.
План по спасению королевской семьи в его теперешнем варианте не вызвал ни малейшего энтузиазма ни у Мишеля Дево, верного секретаря барона, ни у Питу. Если планы Тулана и шевалье им показались достаточно смелыми и интересными, то поведение Лепитра произвело на них самое дурное впечатление.
–Такой ненадежный человек может только все испортить,– объявил Мишель Дево.– Чтобы привести в исполнение такой план, нельзя допустить ни одной ошибки. Лепитр славный человек и, несомненно, преисполнен благих намерений, но он трус. Бессмысленно рассчитывать на неожиданный прилив мужества. Мы не должны принимать в этом участие, барон!
В голосе молодого человека прозвучал упрек, и де Бац особенно остро ощутил это, потому что слова Мишеля выражали его собственные мысли.
–Я, пожалуй, ограничусь тем, что приму участие в одном из этих пресловутых собраний, дам им денег и подготовлю отъезд беглецов из Франции. Но действовать я буду по-своему. Даже речи не может быть о том, чтобы они все ехали вместе и в одном направлении!
–Вы правы, но вполне вероятно, что у нас не будет времени подготовиться. Вы только что вернулись из Лондона, и вам еще не успели рассказать, как быстро меняется обстановка в Париже. Я боюсь, что охрана королевы будет усилена. Мы получили сообщение из Германии. Как только туда дошла весть о смерти короля, его брат, граф Прованский, продемонстрировал свое глубокое горе и оделся в траур. Но прежде он объявил себя регентом Франции и получил благословение рейнских принцев, хотя так и не дождался его от австрийского императора. Император требует, чтобы регентшей стала Мария-Антуанетта, его сестра, и заявляет о своих требованиях в полный голос. Так как австрийские войска стоят у границ Франции, народ в Париже очень серьезно воспринимает его слова. Все настроены против австриячки. Ваши отважные заговорщики рассказали о том, что головорезы каждый день собираются под окнами тюрьмы и требуют смерти вдовы Капет?
–Нет, об этой детали они не упоминали,– пробормотал помрачневший де Бац.– Вы правы, необходимо действовать быстро.
–Но это еще не все! Есть и другие желающие получить права регента. Например, жирондисты. Они проголосовали за смерть короля, чтобы от него избавиться, а теперь мечтают установить в стране конституционную монархию, которая снилась им со времен Законодательного собрания. Жирондисты хотят посадить на престол принца, как они называют Людовика XVII, а править станет совет регентства, в который они намерены войти.
–А знаете, я бы подписался под этим проектом. Он представляется мне наименьшим из зол.– Де Бац смотрел на носки своих сапог.– Но я не. допущу, чтобы они отправили на эшафот малолетнего короля. И все же,– он взглянул прямо в лицо Дево,– из сказанного вами ясно, что внутри Конвента произошел раскол. Можно попробовать этим воспользоваться.
–Что вы намерены делать?
–Я? Ничего. Но вот гражданин Агриколь снова появится в кабачке Бегущая свинья и встретится со своей старой подругой вязальщицей Лали. Необходимо узнать, что происходит у якобинцев, и прощупать настроение народа в Париже.
–Вас интересует настроение народа?– язвительно произнес Дево.– Народ начинает дохнуть с голода. Это не улучшает его настроения…
Гражданин Агриколь вспомнил слова Дево, когда недалеко от своего любимого кабачка наткнулся на толпу женщин, осадивших булочную, вернее булочника. Тот был явно напуган и пытался защитить от разорения свою лавочку. Но ни его призывы успокоиться, ни его полные слез глаза, ни мольбы его перепуганной насмерть жены не достигали слуха разъяренных женщин. Они обзывали булочника эксплуататором, опорой аристократов и были настроены весьма воинственно. Несчастный надрывался от крика, пытаясь объяснить, что ему не привезли муку, а без нее хлеба не напечешь, но это был глас вопиющего в пустыне. Очень скоро самые ярые – но отнюдь не самые несчастные, которые просто стояли в сторонке и молча плакали,– схватили булочника и поволокли его к ближайшему фонарю с явным намерением повесить.
Гражданин Агриколь счел необходимым наконец вмешаться.
–Гражданки! Гражданки!– зычным голосом воззвал он, надеясь, что никто из собравшихся не слышал раньше, как обычно говорит гражданин Агриколь.– Что вы творите?! Разве так ведут себя те; кто должен быть образцом поведения женщины-республиканки?
Здоровенная палка, которую он держал в руке, очень помогла ему пробраться в первый ряд и оказаться рядом с булочником. В своем не слишком опрятном костюме санкюлота – засаленная карманьола и старая шляпа с огромной кокардой,– заросший бородой, с подложенным животом, де Бац, хотя и был среднего роста, выглядел весьма внушительно. Разбушевавшиеся мегеры машинально отступили назад, но одна из женщин набросилась на него:
–Тебе что, больше всех надо? Образец женщины-республиканки хочет есть!
–Но ты-то, по крайней мере, не производишь впечатление умирающей от недоедания. Ты такая кругленькая и аппетитная!– Гражданин Агриколь оценивающе оглядел свою собеседницу и улыбнулся, демонстрируя пожелтевшие и почерневшие зубы.
Женщина и вправду была тучной, но не обиделась, а определенно оценила шутку. Ее подруги расхохотались.
–Да я не о себе беспокоюсь,– сказала она уже не так агрессивно.– Мне-то самой немного надо, но вот остальные… У них дети плачут от голода!
–И ты в самом деле веришь, что они насытятся, как только вы вздернете на фонаре этого беднягу?
–Зато это послужит примером остальным.
–Примером чего? Неужели ты думаешь, что он из злого умысла закрыл свою лавку? Если булочник перестанет продавать хлеб, на что он будет жить? Он же занимается этим не из любви к искусству, это очень тяжелый труд.
Женщина запнулась, удивленно глядя на старика.
–Как это ты сказал? Из любви к чему?
–Я хотел сказать, ради удовольствия.– Де Бацу стало смешно, и все же он готов был надавать себе оплеух за такую оплошность. Очень умно швыряться подобными выражениями перед толпой разъяренных фурий!– Так говорят в моей провинции,– поспешил добавить он.
Барон уже забыл о булочнике, который все это время стоял рядом с ним, трясясь от страха, но тот сам напомнил о себе:
–Послушай, гражданин, мой труд приносит мне и удовольствие тоже. Я люблю печь хлеб и всегда страдаю, когда у меня нет муки.
Эти слова были встречены гулом одобрения. Но, к несчастью, в эту минуту одна из женщин, обыскивавших булочную, появилась на пороге, потрясая мешочком с мукой величиной с небольшую дыню.
–А из этого ты можешь испечь хлеб? Или ты предпочитаешь оставить эту муку себе? Ах ты вор, проходимец!
В новом приступе ярости женщины бросились на булочника. Де Бацу пришлось отступить – он не решился воспользоваться своей дубиной, чтобы не навлечь на себя подозрений. Булочник понял, что его часы сочтены, он уже стоял на неизвестно откуда взявшейся лестнице, пока кто-то побежал за веревкой. Еще несколько минут – и его повесят. Бедняга рыдал так, что мог разжалобить и камни, но разъяренные женщины не испытывали к нему сочувствия.
В эту минуту вдруг раздался суровый женский голос. Заговорила высокая женщина лет сорока пяти с ясными, но какими-то безжизненными глазами. Одета она была как любая женщина из народа – седые волосы убраны под белый чепец, в кармане большого голубого передника большой клубок шерсти.
–Кто-нибудь из вас умеет печь хлеб?– спросила она.
Головы собравшихся повернулись к ней. Лали Брике, вязальщицу, хорошо знали в квартале – она отлично вязала и не пропускала ни одного собрания Якобинского клуба или Конвента. Поговаривали, что она в дружеских отношениях с самим Робеспьером – недаром тот всегда приветливо кивал ей, проходя мимо. Кроме всего прочего, Лали производила на всех впечатление своей холодностью, спокойствием и неподвижным лицом, на котором никогда не отражалось никаких чувств. Возможно, она действительно ничего не чувствовала с тех пор, как потеряла мужа и дочь. Водился за ней только один грешок – Лали любила как следует выпить. Но в этом она была не одинока, это во-первых, а во-вторых, вязальщица никогда не теряла контроля над собой.
–Почему ты об этом спрашиваешь, Лали?– спросила одна из женщин.– Ты же знаешь, что мы этого не умеем, иначе не пришли бы сюда.
–И вы хотите убить булочника?
–Да, потому что он припрятал муки для себя.
–А ты бы как поступила на его месте? Ведь у него жена и двое ребятишек. Того, что вы нашли, хватит всего на одну булку.
–Может быть, и так, но он все равно должен был ее отдать. А раз муки больше нет, булочник нам ни к чему. Мы можем его повесить.
Лали подняла на говорившую большие серые холодные глаза:
–Ты просто дура, Эуфимия! Если тебе нужна мука, так сходи за ней к гражданину Юло на улицу Де-Порт. Семьей он не обзавелся, да и сердце у него просто каменное, зато у него всего в достатке. В его погребе есть все… Повесьте лучше Юло, чем этого бедолагу.
–Конечно, может, оно и так,– женщина опасливо посмотрела на Лали,– да только он член Коммуны и у него длинные руки.
–У тебя они не короче, если ты берешься лишать жизни невинного человека!
Эти слова прозвучали в полном молчании. Забыв о булочнике, умиравшем от страха на своей лестнице, женщины собрались в кружок и принялись обсуждать ситуацию. Они решили освободить булочника и навестить господина Юло. Одна из женщин бросила несчастному:
–Иди разогревай свою печь. Мы принесем тебе все, что нужно!
Булочник рванул к себе, словно заяц от своры борзых, женщины направились на поиски следующей жертвы, так что Лали и гражданин Агриколь остались в одиночестве.
–Браво, моя дорогая!– не удержался от похвалы барон.– Я знаю, что вам это приходится делать не впервые, но всякий раз вы меня восхищаете. Гражданина Юло ожидают весьма неприятные четверть часа.
–Поверьте мне, он это заслужил! Трудно найти большего скупердяя и эгоиста,– совсем другим голосом ответила графиня Евлалия де Сент-Альферин.
Эта женщина изображала из себя вязальщицу с тех пор, как революционер Шабо изнасиловал и убил ее шестнадцатилетнюю дочь. Теперь единственной целью ее жизни было выследить негодяя и отомстить ему.
Однако это превращение длилось всего лишь минуту, и Лали Брике снова вышла на сцену:
–Не хочешь ли промочить горло, гражданин Агриколь? Я бы с удовольствием чего-нибудь выпила!
Взявшись под руки, сообщники неспешным шагом направились к Бегущей свинье, где Ружье, хозяин кабачка, всегда с удовольствием принимал их.
–В Конвенте дела идут плохо,– рассказывала Лали по дороге.– И у якобинцев котел вот-вот взорвется. Снова началась борьба между якобинцами и сторонниками Робеспьера, Марата и Дантона. Последние обвиняют якобинцев в скрытом монархизме, а те в свою очередь обвиняют своих противников в желании установить террор и подавить всяческие свободы. Они едины лишь в одном – в критике Конвента, который, по их мнению, неспособен управлять страной. Конечно, проще всего было объявить об аннексии герцогства Де-Пон на Рейне, графства Ницца и княжества Монако, не представляя толком, что там происходит на самом деле. А ведь Рейнская армия отступает. Генерал Дюмурье пока удерживает Бельгию, но на него вот-вот объявят охоту. Говорят, генерал собирается передать Бельгию Австрии и перейти на сторону врага.
–В надежде на то, что королева, если она станет регентшей, сделает его герцогом?– ехидно спросил де Бац.– Или Дюмурье собирается перейти на сторону регента, который сам возвел себя в этот ранг?
–Все может быть. В любом случае это очень плохо для королевы.
Громкие крики не дали Лали договорить. Вооруженные саблями санкюлоты в сопровождении женщин, больше напоминающих гарпий, шли в сторону Тампля, оглашая улицы неистовым ревом:
–Смерть австриячке! Смерть волчице и ее волчатам!
–И вот так каждый день,– мрачно сказала Лали.– Ее обвиняют во всеобщем обнищании и считают виновницей поражений, которые армия терпит от ее соотечественников.
–Но королева теперь француженка!
–Бросьте, Бац, кто вам поверит? Вы же сами в это не верите. Она никогда не была француженкой – и сейчас ею не станет.
–Но это необходимо ради ее сына!
–Вы полагаете, что она надеется увидеть его на престоле? При нынешнем положении вещей остается только гадать, сколько дней страже Тампля удастся сдерживать толпы безумцев, осаждающих стены старого монастыря.
–Вы правы, нужно торопиться. У нас есть план, чтобы спасти всю семью.
–И он уже готов к исполнению, этот ваш план?
–Он не мой, но идея кажется мне подходящей.
–Что ж, в таком случае вы должны действовать быстро, очень быстро. Кстати, если у вас есть роль для меня, я готова.
–Я в этом не сомневался. Но вы и без того оказываете нам бесценную помощь. На своем месте вы незаменимы.
Они пришли в кабачок и там, попивая вино из запасов Ружье, которые он держал для любимых клиентов, поболтали о том о сем, не затрагивая главного. При взгляде на эту пожилую пару с такими революционными взглядами никому не пришло бы в голову, что за столиком в Бегущей свинье сидят настоящие заговорщики-роялисты. Они выпили по стаканчику за здоровье нации, потом еще и еще, а в это время в нескольких кварталах от них женщины с удовольствием разбирали запасы гражданина Юло, полумертвого от страха…
Расставшись со своей подругой Лали, де Бац отправился: домой в глубокой задумчивости. Это состояние не оставило его и на следующий день, когда он пришел на собрание заговорщиков в дом гражданина Лепитра.
Место было выбрано удачно. Улица, а вернее тупик, где учитель словесности открыл свой пансион для мальчиков, была местом пустынным, уединенным, окруженным со всех сторон садами разоренных теперь монастырей, откуда не доносилось ни единого звука, кроме кошачьего мяуканья. Там вряд ли появились бы секционеры или муниципалы, не любившие рисковать, особенно по ночам. Правда, и самим конспираторам добираться до дома Лепитра было довольно далеко.
Тулан де Бацу понравился. Он тоже был выходцем с Юга, только из Тулузы. Открытый взгляд, провансальский акцент и добродушие, напоминавшее Питу, придавали его облику неповторимое обаяние. Таких людей барон любил. Мужчины мгновенно нашли общий язык. Для Тулана барон де Бац был своего рода героем.
–Раз вы с нами,– сказал он барону,– наши шансы на успех увеличиваются. Господин де Жарже сказал, что вы готовы помочь нам деньгами?
–Да. Я могу представить вам необходимую сумму.– Де Бац вынул из кармана кошелек, полный золота.– Мой секретарь уже отправился в Котантен, чтобы там снарядить корабль, на котором наш юный король сможет переправиться на Джерси. Я буду его сопровождать. В свою очередь королева…
–Ее величество не согласится расстаться с сыном,– оборвал его де Жарже. Ему явно не понравилось, что недавно появившийся де Бац берет на себя руководство операцией.– И потом, мы договорились о том, что их величества сядут на корабль в Гавре и прямо отправятся в Англию.
–Необходимо объяснить королеве, что разлука необходима для успешного побега. Король может ехать со своей теткой, Мадам Елизаветой, но только не с матерью. Этот мальчик – надежда Франции. Мы не можем рисковать, отправляя его с королевой, против которой все ополчились, которую ненавидит столько людей. Причем ненавидят куда сильнее, чем Людовика XVI. Ребенка спрятать легче, чем женщину, чье лицо известно всем. На острове Джерси принц Буйонский собирает силы и ждет. В любом случае юный Людовик XVII будет там в большей безопасности, чем в Англии.
Для королевы я разработал другой маршрут бегства и отправил одного из моих друзей подготовить другой корабль. Позднее ее величество сможет присоединиться к сыну. Я все сказал. Если вас это не устраивает, я выхожу из игры.
–Барон прав,– немедленно вмешался Тулан.– Его вариант лучше, и я его полностью поддерживаю.– Он обернулся к де Бацу: – Вы сумеете все подготовить к сроку? Мы остановились на 7 марта. Вечером этого дня в Тампле будем дежурить мы с Лепитром, и среди стражи будут люди, симпатизирующие королеве.
–Итак, через десять дней. Что ж, мне это кажется разумным. Остается выяснить, чем мы располагаем на данный момент. Что с формой?
–Одну уже по частям передали узникам. Остается второй комплект, который должен отнести Лепитр.
–Форма еще не закончена,– торопливо заговорил Лепитр.– Ее не так просто сшить, а еще труднее пронести под носом у стражи. Сложнее всего со шляпами…
Тулан нахмурился.
–Я уже забыл свою у Мадам Елизаветы. Почему ты медлишь?
–Я пытался на днях, но Тизонша не сводила с меня взгляда, как только я появился у пленников.
–Отлично, я сам этим займусь,– решил Тулан.– А где паспорта?
–Тут совсем другая история!– Преподаватель нервничал все больше.– С тех пор как Англия объявила нам войну, мы нумеруем паспорта. Даже мне сложно их вынести. И потом, в последнее время мне кажется, что за мной следят…
–Разве я не просил вас принести мне чистые бланки?– раздраженно поинтересовался де Бац.– Я уже говорил вам, что сумею их заполнить. Мы посмотрим, что можно сделать с номерами.
–Да… Да… Правда… Хорошо, я попробую на следующей неделе.
–Почему на следующей неделе?
–Потому что в паспортном отделе есть один человек, который внушает мне опасения. На следующей неделе его не будет.
Кулак Баца с грохотом опустился на стол, за которым сидели четверо мужчин. Пламя свечей задрожало.
–Прекратите! Вы умираете от страха, Лепитр, и ваш страх, представляет опасность для нас всех. Скажите прямо: вы намерены или нет выполнить вашу часть работы?
–Я никогда не говорил, что не хочу делать того, о чем меня просили,– выкрикнул преподаватель странным высоким голосом.– И я понимаю, как мы все рискуем. Именно поэтому я принимаю все меры предосторожности. Королева знает, как я ей предан. Разве она не прислала мне свой локон, а также локоны маленького принца и принцессы, которые я теперь ношу в этом кольце?
Лепитр вытянул вперед дрожащую руку с кольцом, где в оправе под стеклом были изящно уложены прядки разных оттенков.
–Она поблагодарила вас слишком рано,– отрезал де Бац.– И я вынужден напомнить, что сам предложил вам убежище за границей и деньги.
Но господин Лепитр ничего не слышал. Он пустился в пространные рассуждения о том, как много хорошего он сделал для узников Тампля. Барон скоро перестал его слушать, он уже составил свое мнение. Человек, который когда-то так блестяще помог Лауре и госпоже Клери, буквально спас их, исчерпал все запасы мужества. Теперь он целиком находился во власти страха.
Барон не стал больше спорить. Выходя от Лепитра, он пожал руку Тулану и Жарже.
–У вас теперь есть деньги. Что касается того, что я обещал вам, все будет готово вовремя. Я могу даже подготовить кареты. Но я полагаю, что мы должны действовать так, как будто Лепитра просто не существует.
–Он нам необходим!– нахмурился шевалье.– Вы забываете о том, что только он и Тулан могут бывать в Тампле каждый день. Я признаю, что Лепитр сейчас переживает моменты паники, как это всегда бывает перед решительной схваткой. Но я не сомневаюсь, что, когда настанет решающий час, он сделает все, что от него требуется.
–Да услышит вас бог!
Но сам де Бац в это больше не верил и оказался прав. К 7 марта форма не была готова полностью, из четырех паспортов оформили только два, а Лепитр слег с лихорадкой, вызванной не столько простудой, сколько страхом. Де Бацу, пришедшему воочию убедиться в его состоянии, Лепитр поклялся, что это злосчастное стечение обстоятельств и что не стоит отчаиваться. Надо только перенести время побега и подготовиться получше в связи с тем, что в Тампле усилили охрану и выйти оттуда стало намного сложнее.
Де Бац мрачно выслушал Лепитра, понимая, что спорить бесполезно. Между тем нужно было спешить: последние события усугубили положение узников. Депутаты-монтаньяры обвиняли депутатов-жирондистов в желании восстановить монархию – пусть конституционную, но все же монархию. А народ Парижа, подстрекаемый с двух сторон, собирался разобраться с Конвентом, который он считал бесполезным.
Покинув больного, де Бац отправился к своему старому другу Ленуару, бывшему генерал-лейтенанту королевской полиции. Этому умному, предусмотрительному человеку удалось сохранить прежние связи, так что он до сих пор оставался наиболее информированным человеком в Париже. В его доме скопилось огромное количество досье и документов, и Ленуар знал многое о многих. Ленуар принял де Баца в просторной комнате, служившей ему и кабинетом, и библиотекой, где хозяин дома проводил большую часть времени. Ироничная улыбка и живой блеск в глазах за стеклами очков не изменились. Де Бацу сразу же был предложен стаканчик доброго бургундского вина.
–Итак, мой дорогой барон, вы все-таки вернулись из Англии.
–Только не говорите мне, что вы об этом не знали. Я полагаю, что у вас глаза и уши повсюду.
–Это не совсем так, но о приятных мне людях я стараюсь узнавать как можно больше. Как поживает очаровательная Мари? Она, вероятно, была рада видеть вас.
–В отличие от многих других, поспешивших занести меня в список эмигрантов, Мари во мне не сомневалась. Но должен признаться, что со дня моего приезда меня не покидает странное ощущение. Мне кажется, что я отсутствовал годы. В этой стране все меняется невероятно быстро!
–Видимо, в этом и состоит ее очарование…
–Не знаю, не знаю. Я почему-то не способен это очарование оценить. Я уехал из города, где люди были потрясены, совершенным злодеянием, а по возвращении увидел горожан, готовых разорвать в клочья депутатов Конвента, которым они совсем недавно отдали власть с таким энтузиазмом.
–Толпа, как всегда, позволяет собой манипулировать. Члены Конвента решили устроить склоку между собой. Но этого следовало ожидать: парижане вечно борются с провинциалами. Особенно с жирондистами.
–Странные парижане! Робеспьер родился в Аррасе, Дантон в Арси-сюр-Об, Марат из Нефшателя, а Эбер из Алансона.
–У жирондистов та же история, друг мой. Бриссо, их основатель, родом из Шартра, Верньо из Лиможа, Петион, бывший мэр Парижа, из провинции Бос. Но эти люди нашли общий язык. И теперь два клана ведут борьбу за власть. Дантон устроил настоящую склоку: во всех поражениях на фронтах он обвинил жирондистов, предателей родины, и разослал повсюду своих комиссаров, чтобы народ знал, что происходит. И все словно сошли с ума! Но нашим монтаньярам этого показалось мало. По их мнению, народ слишком вяло откликнулся на первую новость, и они нашли еще один способ его разогреть. Робеспьер и Дантон создали революционный трибунал, призванный судить внутренних врагов, чтобы солдаты на позициях чувствовали себя спокойно.
–Революционный трибунал?
–Да. Чтобы положить конец своеволию преступников и врагов общего дела. Так выразился художник Давид, выражая пожелания секции Лувра. Это означает, что теперь никто не может чувствовать себя спокойно в Париже – да и во всей Франции. С трибуналом шутки плохи: у этого монстра наверняка появится потомство.
–Боже милосердный! К чему мы идем?
–Нас ждут еще более суровые времена. Сначала, разумеется, разделаются с жирондистами, а потом примутся за меня, за вас, за королеву…
–Чтобы королева предстала перед революционным трибуналом? Но это немыслимо!
–Отчего же? И судьи будут суровы, уверяю вас. Ее величество не сможет рассчитывать на то уважение, которое испытывали к покойному королю. Ее ненавидят, и этой несчастной предстоит Голгофа, если…
–Если ее не спасти. Вы полагаете, что я об этом не думал?
–Я знаю, что вы об этом думаете. Только вам и под силу совершить это. Но вам нужны верные помощники, люди, способные идти до конца.
–Я знаю. Я только что получил неплохой урок. Ленуар встал с кресла и принялся мерить шагами комнату,
заложив одну руку за спину. Наконец он остановился перед де Бацем:
–Значит, это правда? Ходят слухи о заговоре.
У де Баца не было причин скрывать правду от старого друга.
–Заговор действительно существует. Я, можно сказать, принимаю в нем самое непосредственное участие и даже финансирую его…
Ленуар усмехнулся:
–Стало быть, голубой бриллиант вы продали удачно?
–Я доволен. Что же касается проекта, то его до сих пор не осуществили по вине одного человека. Он был преисполнен благих намерений, но накануне решающего числа от страха предпочел слечь в постель.
–Вы не должны больше иметь с ним дела! Вспомните о своих прошлых ошибках. Я повторяю, что вы должны быть уверены во всех участниках, как в самом себе.
–Вы пытаетесь напомнить мне о Леметре, которого я в свое время так неосторожно ввел в дом?
–Разумеется! Разве можно быть уверенным, что в ряды ваших сторонников не затесался еще один шпион графа д'Антрэга?
У де Баца вырвался нетерпеливый жест.
–Прошу вас, не надо снова говорить мне об этом! Я повел себя неразумно, поддавшись чувству симпатии, и теперь не перестаю себя упрекать. Если бы я не ввел в круг заговорщиков этого Леметра, мой король, возможно, был бы сейчас жив и свободен!
–Не упрекайте себя. Вы в любом случае невероятно рисковали, и судьба, увы, оказалась не на вашей стороне. Но сейчас вас ожидает не менее трудная задача. Исключительно поэтому я и напоминаю вам о том, что граф д'Антрэг жив и из своего убежища в Мендризио продолжает руководить своими агентами. К сожалению, о них нам практически ничего не известно, а между тем эти люди готовы на все, только бы не дать королеве возможности оказаться на свободе. В особенности пока маленький король с ней.
–Вы имеете в виду вопрос регентства?– нахмурился де Бац.
–Разумеется! Ведь брат покойного короля, граф Прованский, уже объявил себя регентом. И ему совершенно не нужна конкуренция австрийских сил, тем более что на его стороне всего лишь горстка немецких принцев. Если королева исчезнет, а ребенок умрет от болезни или по другой причине, граф Прованский в ту же минуту станет Людовиком XVIII и соберет вокруг себя все роялистские силы. Не сомневайтесь: агенты д'Антрэга здесь не для того, чтобы помочь Марии-Антуанетте бежать.
–Знаете ли вы, где сейчас находится Леметр?
–Нет, он бесследно исчез после казни короля. Скорее всего этот человек прячется где-то в провинции. Однако я уверен, что в скором времени Пьер-Жак Леметр появится снова…
–Париж велик!– вздохнул барон.– Но я помню, как после провала моей попытки спасти короля вы упоминали о кабачке, где собираются люди д'Антрэга и где иногда появляется и он сам под именем Марко Филиберти. Правда, вы не захотели сказать мне, как называется этот кабачок, считая, что я немедленно брошусь туда и навлеку неприятности на свою голову. Но теперь мне было бы полезно узнать, как он называется.
Ленуар колебался недолго:
–На самом деле таких кабачков два – Прокоп и Виноградная лоза на улице Лантерн.
–Тот самый Прокоп, где собираются Дантон, Марат, Камиль и Демулен?
–Именно так! Где можно спрятаться надежнее, чем среди врагов? Да я бы и не назвал их врагами. Люди д'Антрэга поддерживают с ними тайные отношения. Я знаю, что шевалье де Поммель и Дюверн де Прайль там бывают частенько. И все же я не рекомендовал бы вам идти туда самому. Вы их главный противник, и они слишком хорошо вас знают! Что же касается Виноградной лозы, это настоящий разбойничий притон, и туда я вам просто не советую соваться.
Де Бац помолчал, размышляя над тем, что только что услышал. Потом он встал и протянул руку своему старому другу.
–В кабачок Прокоп я, пожалуй, отправлю Питу, пусть покрутится там. Благодарю вас за помощь, мой дорогой Ленуар. Я тем более ценю ее, что вы франкмасон и не должны особенно любить королеву.
–Вы полагаете, мне следовало затаить обиду на ее величество? Действительно, в самый разгар дела с бриллиантовым колье она заподозрила меня в предвзятости, и благодаря ей я из генерал-лейтенанта полиции превратился в библиотекаря. Но, говоря по совести, я и сам был рад выйти из этого весьма щекотливого дела. И пусть я масон, но меня не могли оставить равнодушным страдания, которые королеве пришлось пережить, и особенно те, что ее ожидают. Если я сумею помочь вам ее спасти, я вам помогу.
–А маленький король?
–Бедное дитя! Я сомневаюсь, что он когда-либо взойдет на престол. У него так много врагов… Но и его мне хотелось бы уберечь от печальной участи. Однако вернемся к нашему разговору о кабачках. Головорезов нанимают в основном в Виноградной лозе.
–Я отправлюсь туда сам, но переоденусь и загримируюсь. Скажите мне, друг мой, а вы не собираетесь уехать из страны?
–Зачем мне уезжать, да и куда я поеду? Что за перспектива – умирать с голода на берегу неизвестной реки? Нет, мне хорошо в моем доме. Я уже в таком возрасте, когда люди боятся немногого. Кроме того, я ведь очень любопытен – мне так нравится наблюдать события и людей. Так что пока мои друзья нуждаются во мне…
Выйдя из дома Ленуара, де Бац отправился на поиски Питу, чтобы поручить ему побывать в кафе Прокоп, но не нашел его.
–Он где-то стоит на страже, только вот не знаю где,– сообщила барону квартирная хозяйка журналиста, сорокалетняя толстушка, не скрывавшая своих нежных чувств к постояльцу.– Но он должен очень скоро вернуться. Теперь гражданин Питу почти никуда не выходит,– добавила женщина с лукавой улыбкой, намекая на то, что домашние радости наконец взяли верх над другими развлечениями.
Де Бац и в самом деле давно не видел Питу, но ему и в голову не приходило связывать отсутствие журналиста с романом – да еще с подобной женщиной.
Поскольку Питу должен был скоро вернуться, де Бац решил подождать на улице, заинтересовавшись расположенной по соседству лавочкой книготорговца. У витрины с книгами барон и увидел Питу, который явно не торопился вернуться домой. Де Бац встал с ним рядом.
–Куда же вы пропали, друг мой?– заговорил де Бац, подходя.– У меня для вас есть поручение,– заговорил он.– Мне хотелось бы, чтобы вы пошли…
–Я не могу никуда идти,– оборвал его молодой человек, не отрывая взгляда от разложенных за стеклом книг.– Солдат Национальной гвардии, если он не на службе, должен днем и ночью находиться дома. В любое время к нему могут явиться с проверкой. Таков приказ Гара, нового министра внутренних дел. Он отдал его после провалившейся на днях попытки окружения Конвента. Нас пока еще не арестовали, но очень похоже, что к тому идет!
–Почему вы не дали мне знать? Вы могли хотя бы прислать записку. Я уже начал волноваться…
–О, я собирался сообщить вам обо всем на днях, но… Не буду от вас скрывать: появилась одна проблема, которая мучает меня последнее время. Я намерен подать в отставку!
–Вы сошли с ума?! Вы же подпишете себе приговор! Вас и так упрекают за частые отлучки, а если вы подадите в отставку, то окажетесь под прямым подозрением.
–Я знаю,– процедил сквозь зубы Питу, по-прежнему не глядя на барона.– Но я не могу больше жить, как солдат в казарме! Мне нужен воздух.
Де Бац помолчал, потом он взял Питу за локоть и повел вдоль улицы. Насильно оторванный от созерцания изящных переплетов, Анж упорно смотрел на носки своих отлично начищенных солдатских ботинок.
–Полагаю, вы бы предпочли подышать соленым воздухом, не так ли?– предположил барон.– И не где-нибудь, а скажем, в Бретани?
–Да,– ответил молодой человек после недолгого колебания.– Не сердитесь на меня, но я могу думать только о ней. Она одна, лицом к лицу с этим бандитом де Понталеком, и ее некому защитить. Это сводит меня с ума! Я перестал спать!
Де Бац сильнее сжал локоть своего молодого друга. Его голос зазвучал теплее:
–Неужели вы полагаете, что я не думаю об этом? Если бы события не приняли такой плохой оборот, я первым посоветовал бы вам выбросить вашу форму на помойку и отправиться в Ренн. Возможно, я бы и сам поехал с вами,– добавил барон со вздохом, и этот вздох заставил Питу посмотреть ему в лицо.
–Вы? Но зачем же ехать вам? Да, вы в свое время спасли ее от смерти и держали у себя из жалости. Но значит для вас Лаура не больше, чем пешка в вашей игре!
Глядя в синие, полные упрека глаза Питу, де Бац заставил себя улыбнуться:
–Вы не представляете, как много значит для меня Лаура. И потом, мы с ней заключили соглашение… Имейте терпение, Питу! Сейчас все наши усилия должны быть направлены на достижение одной цели, и вам она известна. Мне необходимо, чтобы вы оставались на своем посту, вы можете очень нам пригодиться. А потом… – Барон неопределенно махнул рукой, и Питу истолковал его жест по-своему:
–Если не погибнем, то сможем отправляться, куда захотим?
–Именно так! А сейчас возвращайтесь к себе: ваша хозяйка ждет вас с нетерпением.
–Ах, эта!– Питу пожал плечами.– Если бы она не умела так хорошо готовить и не содержала дом в такой чистоте, я бы уже давно переехал. Но вы не сказали, как обстоят дела с вашим последним проектом.
–Все впустую! Благодаря одному субъекту, который не смог справиться со своим страхом. До скорой встречи, Питу! Дайте о себе знать Мари.
Хотя за дом в Шаронне заплатил де Бац, он был записан на имя Мари. И на ее имя поступала вся корреспонденция, только письма, предназначенные барону, были сложены чуть по-другому. Кроме квартиры на улице Менар, опечатанной после казни Людовика XVI, у де Баца не было официального места жительства, что не мешало ему владеть многими другими домами под вымышленным именем. Кроме того, к его услугам были и дома некоторых друзей, всегда готовых предоставить ему крышу над головой. Но совершенно очевидно, что его настоящий дом был в Шаронне, рядом с Мари.
Вернувшись туда в тот же день, барон с удивлением увидел во дворе дорожную карету, заляпанную грязью, из которой Бире-Тиссо и Блэз Папийон, пятнадцатилетний лакей, выгружали багаж.
–Кто к нам приехал?– поинтересовался де Бац.
–Госпожа Меельмюнстер из Дельфта,– сообщил Бире-Тиссо и почему-то весело подмигнул. В это время кучер снимал с запяток огромный сундук с чисто символической помощью Блэза. Де Бац с огорчением подумал, что все его слуги скроены по одной мерке.– Это подруга мадам, тоже актриса. Они когда-то выступали на одной сцене.
–Не знаю такой! Эта дама, как я погляжу, намерена надолго поселиться у нас?
–Вот об этом мне ничего не известно, господин барон,– ответил Бире-Тиссо тоном вышколенного слуги из хорошего дома.– Но я уверен, что господин барон скоро сам все узнает. Дамы уединились в овальной гостиной.
Оставив кучера и Блэза возиться с остальным багажом, Бире-Тиссо вошел вместе с хозяином в дом, помог ему снять плащ и шляпу и открыл перед ним дверь в гостиную. Мари и в самом деле была там, а ее собеседницу де Бац сначала не узнал, потому что дама сидела к нему спиной. Но, увидев каскад рыжих локонов на темно-коричневом бархатном платье с манжетами из мехельнских кружев, услышав голос с явным британским акцентом, он воскликнул:
–Моя дорогая Шарлотта! Каким чудом вы здесь оказались?
Дама обернулась с радостным восклицанием, быстро встала и торопливо пошла навстречу барону, протягивая ему обе руки, как и при их встрече в Кеттерингэм-холле.
–Друг мой! Господи, какое счастье видеть вас вновь! Вы даже не можете представить себе, насколько бесконечным показалось мне это путешествие.
Де Бац поцеловал обе руки и подвел Шарлотту к Мари.
–Охотно вам верю. Но к чему этот маскарад? Мне доложили, что прибыла дама из Дельфта, и назвали имя, которого я не сумел запомнить.
–Я сама с трудом его запомнила!– рассмеялась Шарлотта Аткинс.– Но англичанка теперь может попасть в Париж только через Голландию. С тех пор как господин Питт объявил войну вашему правительству, стало невозможно получить паспорт для поездки во Францию. Но даже если бы этот паспорт у меня был, он пригодился бы мне только для того, чтобы, оказавшись на другом берегу пролива, сразу же отправиться в тюрьму. К счастью, в Голландии у меня есть добрые друзья. Они дали мне все, в чем я нуждалась,– документы, карету, верного кучера, и таким образом я превратилась в добропорядочную голландскую даму.
–Вы не перестаете меня удивлять! Но все же, скажите мне, почему вы так стремились приехать сюда? Я надеюсь, вы не сомневаетесь в том, что вы всегда желанная гостья в моем доме. Но зачем было подвергать себя такому риску?
–О, это совсем просто,– все с той же улыбкой ответила леди Аткинс.– Я приехала, чтобы спасти королеву и маленького короля.
Она произнесла это с таким убеждением, что де Бац не смог удержаться от улыбки. Можно было подумать, что это действительно совсем просто!
–Уже несколько недель мы только и делаем, что составляем планы, пытаемся что-то предпринять и терпим поражение за поражением. А вы…
–Но у меня есть золото – и отличная идея!
–Золото? Как вам удалось его провезти?
–Очень просто. Этот огромный сундук, с которым мучаются ваши люди, имеет двойное дно, которое довольно трудно обнаружить. И там полно золота.
–Не могу сказать, что мы испытываем нехватку средств,– признался де Бац,– но в такого рода делах чем их больше, тем лучше. И что же у вас за идея?
Прежде чем ответить, Шарлотта подошла к большому зеркалу в стиле Регентства, висевшему над консолью, посмотрелась в него не без удовольствия, потом повернулась к барону и Мари и спросила:
–Как вы меня находите?
–Вы… очень красивы,– с некоторой растерянностью ответила Мари.
–Не в этом дело! Мне всегда говорили, что я очень похожа на королеву. У меня тот же рост, такая же посадка головы, даже в чертах лица есть определенное сходство. Да, я помню, что у меня волосы рыжие, а ее величество блондинка, но волосы можно осветлить…
–Господи!– воскликнула Мари, поняв суть замысла.– Уж не собираетесь ли вы занять место королевы?
–Разумеется, Шарлотта собирается это сделать,– прошептал де Бац с восхищением, которое он даже не пытался скрыть.– Это пример истинной преданности, друг мой. Ведь, заняв место королевы, вы страшно рискуете.
–В деле спасения королевы нельзя обойтись без риска,– добродушно сказала леди Аткинс.– Когда обман раскроется, возможно, мне удастся купить себе свободу. Я ведь очень богата, вы не забыли? Ну, а если предложение о выкупе не будет принято, может быть, вы найдете средство избавить меня от эшафота.
–Последнее время мне плохо удаются такого рода авантюры,– с горечью заметил де Бац.– Но… в любом случае я не думаю, что ваш план можно будет осуществить. Если верить тому, что мне говорили, королева очень изменилась. Ее волосы поседели, а глаза утратили цвет от пролитых слез. Кроме того…
–Кроме того, я актриса, и притом хорошая! Держу пари, что мне удастся обмануть ее тюремщиков хотя бы на несколько часов. Выигранное время позволит ей бежать.
–Но ради чего вы идете на это?– с изумлением воскликнула Мари.– Вы молоды, красивы, богаты, любимы, у вас есть сын!
–Скажем, что из любви к риску,– усмехнулась леди Аткинс, но внезапно голос ее изменился.– Что же до всего остального, то я не так любима, как вам кажется. И не думаю, что меня будет недоставать сыну, над которым трясется его отец. Не за горами возраст, который унесет все то, что я вижу сейчас в зеркале, и в моей жизни ничего не останется. Наконец, я бы очень хотела, чтобы мне позволили сыграть эту роль… самую прекрасную роль в моей карьере. И если дело кончится этой вашей гильотиной, то я, по крайней мере, получу возможность умереть на сцене. Ведь эшафот – это всего лишь театр под открытым небом! Хорошо или плохо, но на нем играют одну-единственную сцену, и исполнителя никогда не вызовут на бис, пусть даже он и сыграл свою роль божественно…
Не отходя от зеркала, актриса с гордостью рассматривала свое отражение, в котором появилось теперь некоторое величие. Очень медленно она поднесла свою красивую ухоженную руку к изящной шее, словно проверяя ее сопротивляемость железу, и улыбнулась:
–Да… Мне кажется, я отлично сыграю эту роль! Вместо ответа Жан де Бац подошел к Шарлотте и поцеловал ей руку с огромным уважением.
–Если наш собственный план не удастся, мы можем попробовать, Шарлотта. Но только в том случае, если у нас не будет выхода!
–Необходимо придумать что-то другое!– воскликнула Мари, ее глаза были полны слез.– Сама мысль о подобной жертве мне невыносима!
–Если такова цена свободы для этой восхитительной женщины, я уверена, что и вы бы согласились ее заплатить,– сказала леди Аткинс.– Во-первых, потому что вы и сами актриса, а во-вторых… Не печальтесь обо мне, Мари. Вы, по крайней мере, будете знать, что я умру счастливой.
На следующее утро Мари получила письмо от Русселя, предназначенное на самом деле для барона. В нем было еще одно письмо, на этот раз от Люлье, который исполнил свое обещание: Имя человека, сообщившего полиции о вашем приезде,– Луи-Гийом Арман. Он один из тех, кто готов на все, но не способен ни к чему и шпионит ради собственного удовольствия. Мы поговорим о нем с вами при встрече, но пока не приходите ко мне. Это опасно. Что же касается Армана, то он узнал вас, когда увидел несколько дней назад на почтовой станции в Аббевиле. Я отправил его в тюрьму за нанесение оскорбления магистрату и ложный донос на добропорядочного гражданина Русселя. Но так как он всегда играл роль подсадной утки и следил за другими заключенными, его скоро выпустят. Берегитесь! Этот человек вас ненавидит.
Де Бацу незачем было перечитывать дважды этот листок без подписи, и он бросил его в пламя камина. Он лучше Люлье знал этого самого Армана, который служил когда-то в драгунском полку, а потом в королевской жандармерии. Как только началась, революция, Арман дезертировал и расцвел пышным цветом, словно сорняк на куче навоза. Он стал провокатором. Арман участвовал в деле с фальшивыми ассигнациями и в решающий момент выдал своих сообщников, многие из которых были отправлены на гильотину. Его самого, разумеется, оправдали. Потом Армана частенько видели в Пале-Рояле, где он проигрывал доставшиеся ему иудины серебряники.
Де Бац, не знавший этих подробностей, встретил Армана в салоне у графини де Сент-Амарант. У него оказалось приятное лицо, он проповедовал вполне роялистские взгляды. Барону этот человек показался искренним, и он пригласил Армана к себе на улицу Менар. Там Арман познакомился с Мари, и она имела несчастье пробудить в нем мрачную, грубую страсть. Как раз в это время Бенуа д'Анже, который был в курсе дела о фальшивых ассигнациях, рассказал подробности барону. Вернувшись в тот день домой, де Бац застал там Армана, который пытался насильно поцеловать Мари. Барон выбросил мерзавца на улицу. С тех пор он его не встречал.
Больше всего тревожило Жана то, что этот негодяй явно научился гримироваться и принимать облик разных людей. Если Арман видел его в Аббевиле, как же ему самому удалось остаться неузнанным? Барон решил, что впредь нужно быть осмотрительнее и как следует заботиться о безопасности Мари.

Глава IVУЖИН У ТАЛЬМА

Следующее собрание заговорщиков состоялось в доме де Жарже. Было решено избавиться наконец от Лепитра и отказаться от плана освобождения всей королевской семьи. Все согласились с тем, что сначала нужно помочь бежать королеве: было совершенно очевидно, что именно ей угрожает наибольшая опасность.
В течение нескольких дней заговорщики верили в успех своего нового плана. Поддавшись уговорам золовки и дочери, Мария-Антуанетта согласилась бежать одна… Но вечером накануне побега заболел маленький Людовик – пребывание в средневековой башне подорвало его здоровье. Всю ночь мать и тетка провели у его изголовья. Когда наступило утро, королева поняла, что никогда не сможет купить свою свободу ценой разлуки с сыном. Она знала, что окруженному заботами сестры и тетки мальчику будет хорошо, но сердце ее навсегда осталось бы здесь, в Тампле. Королева написала записку шевалье де Жарже, и он показал ее барону.
Это была лишь прекрасная мечта,– писала Мария-Антуанетта.– Вы лишний раз доказали, насколько преданы мне. Я бесконечно доверяю вам, но не могу воспользоваться вашим предложением, если мне придется оставить детей. И поверьте мне, я об этом не жалею.
Де Бац вернул записку шевалье, заметив, что руки де Жарже дрожат от волнения.
–И вы собираетесь на этом успокоиться? Вы не будете продолжать борьбу?– спросил барон.
–Нет, мы должны бороться, но я не представляю себе, как обойтись без Лепитра.
–Он наконец выздоровел, этот несчастный?– с презрением поинтересовался де Бац.
–Лепитр в отчаянии. Он страшно сердит на себя за то, что струсил. А последние события только усугубили его страх.
–Я давал ему возможность навсегда избавиться от страха, выехав из страны вместе с королевской семьей. Я даже пообещал ему небольшое состояние. Но этот глупец не пожелал понять, что если он не найдет в себе сил поступать как подобает мужчине в течение нескольких недель, то обречет себя на жизнь в страхе в течение всего того времени, что продержится у власти это правительство. Если, разумеется, он не кончит жизнь на эшафоте. Что вы намерены теперь делать?
–Я собираюсь уехать. Ее величество передала мне через Тулана последнее, что король успел отдать ей перед смертью,– его печать с гербом Франции, обручальное кольцо и маленький пакетик с волосами дофина, принцессы, Мадам Елизаветы и самой королевы, с которым он не расставался с тех пор, как его разлучили с семьей. Я должен отвезти все это в Брюссель и передать графу Ферзену.
Барон нахмурился.
–Ферзену? Почему именно ему?
–Потому что граф всегда поддерживал добрые отношения с графом д'Артуа, которого ценит королева, и не слишком жаловал графа Прованского. Кроме того; мы с ним хорошо знакомы. Я повезу также письма королевы и Мадам Елизаветы. Но в мое отсутствие вы; как и прежде, можете рассчитывать на Тулана.
Жан де Бац молчал. Он не имел ничего против шведа, если не считать того, что имя Ферзена слишком часто связывали с именем королевы. Дело дошло до того, что граф Прованский осмелился потребовать от парижского парламента признания королевских детей незаконнорожденными. Если быть честным до конца, то Жан видел в этом поручении лишь предлог, чтобы сообщить Ферзену новости и, возможно, обратиться к нему за помощью. А ведь куда проще было послать шевалье де Жарже прямиком в Гамм к графу д'Артуа…
–Что ж, мне остается только пожелать вам доброго пути.– Де Бац поднялся.– Госпожа де Жарже едет с вами?
–Нет. Моя жена очень соскучилась по нашей дочери, которая живет сейчас с ее родителями в Ливри. Так что она отправится туда. А что собираетесь делать вы, барон?
–О! Я, как и Тулан, такой же упрямый южанин.
–Вы намерены продолжать?– Глаза де Жарже вспыхнули.
–Разумеется! Я признаю, что невозможно вывезти всю королевскую семью из Тампля сразу, но я не собираюсь отказываться от попыток освободить королеву и Людовика XVII. Этот мальчик – надежда Франции, даже если страна не отдает себе в этом отчета. А вам я желаю счастливого пути. Да помогут вам господь и святой Христофор! Если госпоже, де Жарже понадобится помощь, скажите ей, чтобы она обратилась к вашему соседу Русселю. Он всегда знает, где меня можно найти.
Барон был недоволен. Эта история с кольцом и печатью ему не нравилась. Желание королевы вывезти из Франции свои сокровища казалось ему вполне естественным – их необходимо было оградить от варварства санкюлотов. Но доверять эти вещи Ферзену, который никогда не был особенно дружен с Людовиком XVI, чтобы потом передать их легкомысленному д'Артуа… Такая перспектива не пришлась де Бацу по вкусу. Он считал, что существует гораздо более надежные люди, которые могли бы сохранить сокровища королевы, чтобы впоследствии передать новому законному владельцу – королю.
У Марии-Антуанетты была старшая сестра Мария-Елизавета, женщина очень набожная и мудрая. Она посвятила свою жизнь богу и стала аббатиссой монастыря в Инсбруке. Королева могла бы подумать и о ней. Но нет, совершенно явно, что ее сердце и помыслы устремлены только к Акселю Ферзену, а не к набожной сестре. Впрочем, самым главным оставалось то, что он, барон де Бац, будет знать, где искать реликвии, когда настанет время.
Тем временем обстановка в городе становилась все хуже. Как и опасался де Бац, революционный трибунал под председательством Монтане очень быстро сумел посеять в сердцах страх, и не прошло и нескольких месяцев, как этот страх сменился ужасом. Некий Фукье-Тенвиль большинством голосов был избран общественным обвинителем. Почти мгновенно выяснилось, что ни подлинного правосудия, ни жалости от этого человека ждать не приходится, тем более что он никогда не получал юридического образования.
Пока Конвент занимался созданием этого монстра – революционного трибунала, который вскоре должен был стать главным орудием террора,– в Вандее вспыхнуло восстание. Поводом для бунта стало недовольство жителей всеобщей воинской повинностью, но на самом деле восставшие решили свести счеты с теми, кто осмелился казнить короля и отрицал бога. Впервые в истории крестьяне пришли к своим господам и попросили их возглавить мятеж. Под ружье встали сто тысяч человек, они изгоняли со своих земель представителей Республики, которую считали делом рук сатаны.
На границах дела обстояли немногим лучше. Дюмурье, пригрозивший развернуть свои войска против Коммуны, пойти на Париж и вернуть трон Людовику XVII, проиграл в битве при Неервиндене принцу Кобургскому. После поражения эти двое очень быстро нашли общий язык. И когда Конвент прислал своих комиссаров к Дюмурье, чтобы потребовать у него отчета, тот просто-напросто сдал гонцов австрийцам.
Но вопреки всему и несмотря ни на что, в самом Париже светская жизнь не прекращалась. Ее героями стали видные политические деятели, послы и представители театральных кругов. И все это при небывалой дороговизне продуктов, мыла и свечей. Голод и лишения, как всегда, обрушились на бедняков, пока не коснулись тех, кто мог заплатить. Одной из самых богатых женщин Парижа считалась танцовщица Жюли Каро, супруга знаменитого актера-трагика Тальма. Она не изменила привычке принимать друзей в своем очаровательном особняке, стоящем вдалеке от дороги, в конце тенистой аллеи. Среди завсегдатаев ее салона были самые отъявленные революционеры, но приходили сюда и жирондисты, над головой которых в последнее время начали сгущаться тучи. У Тальма был хлебосольный дом, На стол подавали по нескольку раз за вечер, потому что невозможно было предугадать, когда явится очередная партия гостей, которые запросто заглянули на обед или на ужин. Этот расточительный образ жизни вполне подходил Жюли, которая могла позволить себе тратить весьма внушительные суммы.
Еще совсем недавно, когда Жюли блистала на сцене парижской оперы, злые языки называли ее особой весьма расчетливой. Она никогда не отказывалась принимать знаки внимания поклонников, и несколько любовных романов принесли ей неплохие дивиденды. Среди ее поклонников было немало аристократов, что не мешало Жюли во весь голос заявлять о своей приверженности новым идеям. Эта царица танца и королева удовольствий крепко держалась за свои республиканские взгляды и всегда со страстью защищала их.
За два года до описываемых событий Жюли вышла замуж за известного актера-трагика Тальма, покинула сцену и стала хозяйкой очень популярного салона.
Тальма придерживался еще более радикальных взглядов, чем его жена, особенно когда дело касалось искусства. Вместе со своим другом художником Давидом он настоял на том, чтобы во всех пьесах, в которых он играл, герои были одеты в костюмы, соответствующие эпохе. Именно новые идеи Тальма стали причиной раскола труппы театра Комеди Франсез в 1791 году. Он и несколько его товарищей создали свой собственный театр, который получил название Театр Нации. Тальма очень любил римские трагедии и в тоге Цезаря выглядел настолько величественным, что зрители поневоле задавались вопросом, действительно ли великий Тальма – сын простого дантиста?
Через несколько дней после свадьбы Жюли, которая была старше своего супруга на семь лет, родила ему близнецов. Мальчиков назвали Кастор и Поллукс, в лучших традициях современников Виргилия и Горация.
На смену суровой зиме пришел апрель, прохладный, но солнечный. Как-то вечером де Бац, сдвинув шляпу на ухо и небрежно помахивая тростью, неторопливым шагом направлялся к особняку семейства Тальма. Он познакомился с трагиком около двух лет назад в кафе Корацца – барона представил депутат-священник Жюльен Тулузский, большой поклонник Жюли Каро и завсегдатай ее вечеров. Де Бац и Тальма понравились друг другу, потому что у них оказались одинаковые литературные вкусы. Жан, любивший театр, восхищался игрой Тальма, а еще больше его попытками смахнуть пыль с репертуара французской театральной сцены и освободить ее от рутины. К тому же они оба часто бывали в Англии, где у них остались друзья, и оба высоко ценили Шекспира.
В свое время молодой Франсуа-Жозеф Тальма, окончив школу, отправился в Лондон к своему отцу, хирургу-дантисту, чтобы научиться ремеслу. Но вид челюстей жителей английской столицы только лишний раз убедил молодого человека в том, что его истинное призвание – это театр. Свою карьеру Тальма начал во Франции и очень быстро стал одним из самых известных актеров. Для де Баца общение с этим образованным человеком, не лишенным чувства юмора, являлось некой отдушиной в его полной опасностей жизни заговорщика, о которой актер даже не подозревал.
Зная о республиканских взглядах Жюли, которые ее супруг полностью разделял, де Бац старался никоим образом не посвящать Тальма в свою тайную деятельность. И этим вечером он шел на ужин к другу, просто чтобы немного расслабиться, насладиться игрой ума, выпить хорошего вина и вкусно поесть, обсуждая все сразу и ничего конкретно. Барон отлично понимал, что встретит там не менее полудюжины жирондистов и это позволит ему узнать последние новости из Конвента.
Де Бац уже вошел во двор элегантного особняка, когда заметил, что сам хозяин дома идет впереди него. Он уже было собрался окликнуть Тальма, когда тот, опасливо покосившись на освещенные окна дома, словно опасаясь, что его могут увидеть, быстро свернул налево к кухне. Заинтригованный Жан на цыпочках подошел к низкому окну и заглянул внутрь, но стекла запотели, и барон ничего не смог разглядеть. Недолго думая, он толкнул дверь и вошел в кухню.
При виде открывшейся перед ним сцены де Бац улыбнулся. Крупная, полнотелая женщина с седыми волосами, выбивающимися из-под белоснежного чепца, только что сняла с трагика плащ и усаживала его в кресло поближе к камину. На огне кипел котелок, распространяя головокружительный аромат.
–Это куриный бульон, мой цыпленочек,– проворковала кухарка как раз в тот момент, когда де Бац появился на пороге.– Сейчас я вам налью полную чашку… А вам что здесь нужно?
Последняя фраза определенно относилась к барону. Тот улыбнулся, снял шляпу и поклонился.
–Я хотел бы поговорить с господином Тальма,– сказал он, не боясь, что ему напомнят о правилах революционного этикета в этой сверкающей чистотой кухне с начищенными медными кастрюлями и сковородами, бело-голубой фаянсовой посудой и отполированными старинными шкафами. Здесь все напоминало о прежнем режиме и старых добрых мирных временах.– Я увидел, что господин Тальма идет впереди меня, и решил его догнать.
–Ни на минуту не могут оставить человека в покое!– проворчала кухарка.– Ну что за люди, а? Он приходит сюда после репетиций, чтобы отдохнуть и побыть в одиночестве, а не толкаться в этой толпе, что осаждает его сутки напролет. В этом доме только я забочусь о его здоровье!
–Тогда прошу простить меня за то, что я ворвался к вам. Я немедленно уйду…
–Не стоит, мой дорогой барон!– со смехом остановил его Тальма.– У Кунегонды только вид свирепый, но она не кусается. А я в действительности иногда захожу сюда в поисках покоя. Именно в этом кресле я, как правило, учу роли. Садитесь рядом со мной и выпейте вина.
–А почему бы ему тоже не выпить чашку бульона?– вмешалась Кунегонда, очарованная улыбкой де Баца и приветливым взглядом его карих глаз.
–Отличная мысль! Сегодня вечером совсем не жарко,– с готовностью согласился де Бац.– И ваш бульон так хорошо пахнет!
Не прошло и минуты, как мужчины получили по чашке восхитительного куриного бульона, который даже умирающего поставил бы на ноги. Какое-то время Жан молчал, наслаждаясь покоем и тишиной. Кунегонда явно была на своей кухне полновластной хозяйкой – даже ее кровать стояла здесь же, как это бывает в деревнях. В глубине комнаты находилась массивная дверь, выходившая в другое помещение. Там стоял гвалт, все время сновали слуги с подносами, компотницами и корзинками с хлебом, предназначенными для гостей. Шум из столовой доносился даже в убежище Кунегонды.
–Судя по всему, сегодня у вас собралась целая толпа, мой друг,– заметил де Бац, принимая вторую чашку бульона из рук кухарки.
–Как будто вы не знаете, что это повторяется почти каждый вечер. Но должен признать, что сегодня, пожалуй, гостей больше, чем обычно. Дело в том, что в Конвенте дела наших друзей-жирондистов совсем плохи. Я слышал, что идет речь о создании некоего Комитета общественного спасения, который отберет у Конвента даже ту незначительную власть, которой он пока располагает. Боюсь, что сегодня вечером в моем доме собрались все, кто выступает против этой блестящей идеи, потому-то я и решил укрыться здесь.
–И правильно сделали, мой цыпленочек!– кивнула головой кухарка.– Пусть госпожа Жюли ими занимается. Она это обожает.
–Комитет общественного спасения?– задумчиво повторил де Бац.– Это значит, что у Франции появится многоголовый хозяин, напоминающий Лернейскую гидру или Венецианский совет десяти.
–Венеция – тоже республика,– пожав плечами, вздохнул Тальма.– Но это светлейшая республика, и нашей до нее очень далеко.
–Уже существует Комитет общественной безопасности, который действует против частных лиц и не докладывает об этом Конвенту. А чем займется новый комитет? Тем же самым, я полагаю, только действовать он будет против Конвента. И кто же, интересно, предложил эту новую машину подавления?
–Я не могу сказать точно, но угадать не так уж и сложно. Мне кажется, что за этим проектом стоят Марат, Дантон и Эбер. Если хотите узнать побольше, ступайте в дом – там вам мигом обо всем расскажут.
Тальма не успел договорить, как дверь распахнулась. В кухню вошла сама госпожа Тальма, или прекрасная Жюли, как называли ее друзья, закутанная в шаль поверх красного атласного платья, оттенявшего ее темные волосы. Хозяйка дома на самом деле вовсе не была красивой – ее портила излишняя худоба. Она казалась костлявой, очень откровенное декольте открывало глубокие впадины над ключицами. И, конечно, следовало бы сказать гражданка Тальма, потому что вместе с ней в этот уютный уголок ворвались новые правила поведения.
–Я так и думала, что ты здесь!– воскликнула она.– Сегодня вечером все так взволнованы, а ты сидишь у огня и попиваешь свой бульон, как старый крестьянин, вернувшийся с поля! А ты, гражданин Бац, как сюда попал?
–Мы пришли вместе,– ответил де Бац и встал, намереваясь поцеловать ручку хозяйки дома. Но та демонстративно спрятала руки за спину.
–Иногда мне действительно хочется быть старым крестьянином и возвращаться с поля домой,– проворчал Тальма.– Да, собственно, я такой и есть! Я вспахиваю поля великой театральной классики и иногда нуждаюсь в отдыхе.
–А разве я отдыхаю? Я отдаю все свои силы нашим друзьям – и свободе!
–Согласен, свободе других, но только не моей! И в любом случае куда утомительнее работать головой, чем ногами. А ты ведь теперь даже не танцуешь.
–Ты собираешься меня в этом упрекать?!
–Дорогая моя,– вмешался де Бац, который всегда терпеть не мог роль третьего лишнего во время семейных сцен,– я готов последовать за тобой сию же секунду. Но, может быть, мы дадим возможность немного отдохнуть хозяину дома? У него выдался такой трудный день…
–Ни в коем случае! Он тоже должен идти. Там собрались все наши друзья – Кондорсе, Верньо, Бриссо, Ролан… Скоро должен приехать Давид и, возможно, госпожа Ролан.
–Женщина в твоем королевстве? Да еще такая женщина? Вот так новость!– засмеялся Тальма.
И в самом деле, дамы редко осмеливались появляться в салоне бывшей звезды оперы, явно отдававшей предпочтение обществу мужчин. В этом случае Жюли могла не сомневаться, что будет играть главную роль.
–Не будь глупцом! Я никогда не отказываюсь от общества дам, напротив. Просто некоторые выскочки почему-то считают мой дом недостойным их присутствия. К счастью, не все придерживаются такого мнения. Сегодня, например, нас собирается посетить мисс Адамс.
Де Бац, допивавший бульон, подавился и закашлялся.
–Мисс Адамс?– переспросил он, когда к нему вернулась способность говорить: Кунегонда изо всех сил стукнула его по спине, словно выбивала ковер.– Что еще за мисс Адамс?
–Лаура Адамс,– любезно ответила Жюли, которая умела быть очаровательной.– Это молодая американка, которой я сдала один из моих домов. Она родом из Бостона, но в Париж приехала из Бретани, где ей пришлось улаживать семейные дела. Она приходилась родственницей бедному адмиралу Джону Поль-Джонсу, которого мы потеряли в прошлом году…
Это казалось Жану невероятным, но сомнений быть не могло: в конце концов, он сам выдумал эту Лауру Адамс – племянницу знаменитого адмирала.
–Буду счастлив с ней познакомиться!– воскликнул барон.– У меня много друзей среди живущих в Париже американцев, и если эта женщина окажется приятной…
–Приятной? Да она просто очаровательна!– сказал Тальма.– Я видел ее всего один раз, когда она приезжала подписывать договор об аренде, но она нас обворожила – и Жюли, и меня.
–Сгораю от желания присоединиться к сонму обожателей,– улыбнулся Жан, но его глаза оставались холодными.
–Так идемте же!– Жюли властно взяла его под руку.
Тальма пришлось оставить своё кресло у камина, но возможность снова встретиться с красивой американкой несколько улучшила его настроение. А де Бац все никак не мог поверить, что перед ним предстанет именно та женщина, которую он создал прошлым летом словно по мановению волшебной палочки.
Но это и в самом деле оказалась его Лаура, в легком платье из атласа цвета слоновой кости и верхней кофточке, так называемом пьеро нежного зеленого оттенка с длинными рукавами и манжетами из органди. Сидя на небольшом диванчике с бокалом шампанского в руке, Лаура Адамс весело разговаривала с очень красивым молодым человеком, которого де Бац знал в лицо, как, впрочем, и весь Париж. Это был известный тенор Жан Эллевью, от которого женщины буквально сходили с ума – и не без причины. Певец обладал сложением Адониса, великолепными золотистыми волосами, правильными чертами лица, обворожительной улыбкой и невероятно синими глазами, взгляд которых завораживал. Эллевью дружил с Мари, и в те времена, когда молодая женщина еще выступала на сцене в Итальянской опере, они часто играли в одних и тех же спектаклях.
Когда де Бац вошел в гостиную, ему показалось, что известный сердцеед испытывает свои чары на Лауре, и это сразу же испортило ему настроение. Поэтому, когда Жюли подвела его к молодой женщине, чтобы представить, он ограничился сухим кивком и довольно холодно произнес:
–О, я уже имел честь встречать мисс Адамс! У нас есть общие друзья, но я полагал, что она уже вернулась в Соединенные Штаты.
Если Жан хотел поставить Лауру в неловкое положение, то ему это не удалось. Ее глаза заблестели, щеки вспыхнули румянцем – но не от стыда, а от удовольствия.
–Как вы строги со мной, дорогой барон!– воскликнула она по-английски и протянула ему руку для поцелуя.– Вы же отлично знаете, что я вовсе не собиралась возвращаться в страну, где мне нечего делать. Как поживает Мари?
–Хорошо. Я и не думал, что вы еще помните о ней… вообще о нас.
–У меня великолепная память. Я как раз собиралась навестить ее. Но я совсем недавно в Париже и едва успела устроиться.
–Вам следовало бы говорить по-французски,– вмешался Тальма, сам отлично владевший языком Шекспира.– Зачем привлекать к себе излишнее внимание? Кстати, если судить по тому шуму, что доносится из столовой, все гости уже там. Почему вы не присоединились к ним?
–Именно потому, что они слишком много кричат!– ответил тенор с легкой гримасой.– И я был счастлив поговорить немного с мисс Лаурой. Тем более что я не смогу остаться ужинать, поскольку должен вернуться в театр. Как жаль, что вы испортили мне последние мгновения перед уходом…
–Не стоит ни о чем сожалеть!– рассмеялась Лаура.– Лучше навестите меня. Я живу на улице Монблан, номер сорок четыре,– добавила она, не сводя глаз с де Баца.– Я еще не устроилась как следует, поэтому никуда не выхожу.
–От такого приглашения я ни за что не откажусь!– воскликнул Эллевью.
Барон ограничился лишь суховатым поклоном.
–Могу я сопровождать вас к столу, мисс?– спросил он.– Прошу прощения, но я зашла всего лишь на минуту к госпоже Тальма. Здесь и в самом деле так шумно, а я ничего не понимаю во французской политике. Если позволите, я хотела бы уехать.
Прекрасная Жюли не стала ее удерживать – самой ей не терпелось оказаться за столом, где под устрицы и другие морские закуски шел жаркий спор об этом новом Комитете общественного спасения, у которого явно было не слишком много сторонников. Доверив Лауру мужу и поручив ему усадить молодую женщину в экипаж, она подала де Бацу руку, украшенную широкими золотыми браслетами, и отправилась с ним в зал, где проходило пиршество.
–Вы непременно должны высказаться, барон! Нам необходимо мнение стороннего наблюдателя.
–Неужели вы и вправду считаете меня таковым?– нахмурился де Бац.– Я гасконец, моя дорогая, а гасконцы никогда не стоят в стороне от схватки. У нас считают делом чести принять какую-то сторону и защищать ее до конца. Боюсь, я только внесу лишнюю сумятицу…
–А вдруг это меня развлечет? Так, значит, вы никогда не меняете убеждений?
–Никогда! Так поступали еще мои предки. Девиз моей семьи In omni modo fidelis! А это значит…
–Верен всегда и во всем! Звучит красиво… Но мы с вами совершенно забыли о новом гражданском кодексе и болтаем так, словно оказались в Версале.
Де Бац склонился перед хозяйкой дома в шутливом поклоне:
–Окажешь ли ты мне честь, гражданка Тальма, и позволишь ли сопровождать тебя на республиканскую пирушку?
Жюли рассмеялась, и они вместе вошли в столовую.
Тем временем Тальма проводил Лауру до маленького элегантного кабриолета, который она оставила в конце аллеи, где стояли экипажи остальных гостей. С козел спрыгнул кучер, чтобы открыть перед ней дверцу. Лаура подала руку Тальма, и тот почтительно поцеловал ее.
–Мы возвращаемся, Жуан!– сказала она кучеру.
Когда кабриолет отъехал, Тальма торопливо зашагал в сторону кухни, где его ждала верная Кунегонда. У него в доме было и в самом деле слишком шумно, а он не хотел сорвать себе голос, пытаясь перекричать гостей. Кстати, о голосе… Тальма вспомнил, что почувствовал легкую хрипотцу, когда читал монолог из Карла IX. Войдя на кухню, он попросил Кунегонду приготовить ему гоголь-моголь.
–Сию секунду, мой ягненочек,– тут же отозвалась старая кухарка.– Ничто так не помогает сохранить голос!
Те, кто собрался в элегантной столовой Жюли вокруг длинного стола, украшенного цветами и канделябрами, где розовые свечи тоже, кажется, роняли восковые слезы, весьма вероятно тоже нуждались в старом, добром средстве для голоса, потому что все старались перекричать друг друга. После того как вниманию Конвента был предложен проект создания Комитета общественного спасения, страсти не утихали. Вот и сейчас каждый пытался высказать свою точку зрения хозяйке дома.
–Я им сказал, что их проект опасен!– гремел Бюзо.– Потому что таким образом группка привилегированных лиц получает те же права, что и Национальное собрание. Этот будущий комитет будет обладать законодательным правом, и написанные им законы никто не сможет отменить. На что Марат ответил мне…
Дальше де Бац не слушал. Он молчал, хотя его громовому голосу повиновались солдаты во время сражений. Все его мысли были заняты Лаурой. Он сердился на нее и радовался, что она жива. И эта радость оказалась настолько сильной, настолько искренней, что удивила самого Жана. Как давно Лаура в Париже? И каким образом она оказалась в этом салоне – такая элегантная, надушенная, причесанная? Ведь здесь ей совершенно было нечего делать… Или ей просто нравится пользоваться статусом богатой иностранки? Дом в таком районе, пусть даже снятый внаем, стоил дорого, экипаж и платья тоже. А на шее и запястьях Лауры он увидел потрясающие камеи в оправе из сверкающих бриллиантов. Кто все это оплачивает? Вне всякого сомнения, мужчина. Но кто именно? Впервые в своей жизни Жан испытал странное чувство, горькое и в высшей степени неприятное, которому он никак не мог подобрать определения. Впрочем, любая женщина подсказала бы ему, что это ревность, хотя барон вряд ли легко бы с этим согласился.
Несмотря на жаркие дискуссии за столом, Жюли обратила внимание на странное поведение своего гостя.
–Что с тобой случилось, гражданин? Ты молчишь, ничего не ешь, не пьешь… У тебя такой вид, словно ты пребываешь вдалеке от нас. Тебя не интересует наш разговор?
–Напротив, мне очень интересно. Более того, меня эта ситуация чрезвычайно беспокоит. Я боюсь, что твоим… нашим друзьям грозит большая опасность. На площадях и в кафе уже поговаривают о том, что Робеспьер, Дантон, Марат и другие хотят избавиться от жирондистов.
–Это ясно, но жирондисты сумеют себя защитить,– пылко возразила Жюли.– И Тальма будет с ними! Да, кстати, а где же он?
–Кажется, он отправился провожать мисс Адамс.
–Что-то он задерживается! Это совершенно неприлично – гости его ждут, должен приехать Давид… Если Тальма его не встретит, он будет очень недоволен.
Жюли казалась искренне обеспокоенной, и де Бац ее хорошо понимал. Он лишь мельком видел творца Клятвы Горациев и Клятвы в зале для игры в мяч, но ему хватило и этой мимолетной встречи, чтобы заметить гордость, граничащую с высокомерием, и мстительный характер. С этим человеком явно нелегко было иметь дело. И хотя Давид был близким другом семьи Тальма и вдохновителем его костюмной революции, это ничего не меняло. При каждом визите его должен был ожидать достойный прием.
–Успокойся,– сказал барон.– Я схожу за твоим мужем.
Это было очень удобным предлогом, чтобы незаметно покинуть шумный дом. Проходя через вестибюль, барон взял шляпу, плащ и трость и отправился на кухню. Именно там он, как и ожидал, и нашел великого трагика – тот сидел в кресле с шалью на плечах и с наслаждением ел гоголь-моголь. Появление де Баца заставило Тальма вопросительно поднять брови:
–Она меня ищет?
–Да. Жюли сказала, что Давид должен появиться с минуты на минуту и что, если вы лично его не встретите…
–Господи, я о нем совершенно забыл! Давид – мой друг, я восхищаюсь его великим талантом, но было бы куда легче, если бы он не считал себя Юпитером. Придется идти!– добавил он, возвращая шаль и чашку Кунегонде.
–Я, с вашего позволения, не вернусь. Я зашел на минутку: у меня дела с Ле Культе, которого вы знаете. Передайте мои извинения вашей очаровательной супруге и поторопитесь. Долг вас зовет! Надеюсь, мы с вами скоро увидимся.
Барон пошел прочь, а несчастный Тальма, тяжело вздыхая, побрел к ярко освещенному дому. И вовремя! Когда де Бац проходил по аллее, навстречу ему попался мужчина, двигавшийся с торжественностью римского патриция. Он высоко нес свою красивую голову, которую несколько портили излишне пухлые губы. Длинный нос и внушительный подбородок придавали его лицу брезгливое выражение. Холодные глаза смотрели пристально и высокомерно, но взгляд художника лишь мельком скользнул по фигуре Жана, словно мимо него проползла букашка, не заслуживавшая внимания.
Ответив Давиду не менее презрительным взглядом, барон демонстративно пожал плечами, надеясь, что художник потребует объяснений. Хорошая ссора, а может быть, и славная дуэль исправили бы настроение Жана. Впрочем, он сразу понял, что перед ним лишь подделка под благородного римлянина. Давид явно никогда не держал в руках ничего, кроме кисти, хотя барон не мог не признать, что порой в его работах мелькала искра гениальности. Было бы досадно лишить искусство Франции такого человека. Спустя минуту барон уже сел на лошадь и пустил ее галопом, стремясь оказаться как можно дальше от дома Тальма.
Однако далеко он не уехал. Элегантная улица Монблан располагалась совсем близко, а де Бац понимал, что не уснет, пока не выяснит все до конца с бывшей маркизой де Понталек. Не прошло и нескольких минут, как он уже стоял перед дверью ее дома.
Особняк с небольшим садиком поражал скромными размерами, особенно по сравнению с монументальным дворцом Неккера, расположившимся по соседству. С другой стороны от дома Лауры стоял дом, в котором умер Мирабо. Сразу после смерти улицу назвали его именем, а дом украсила мемориальная доска из черного мрамора, на которой по просьбе Тальма поэт Шенье попросил выгравировать следующие строки:

Душа Мирабо здесь отошла в мир иной.
Плачьте, свободные люди! Тираны, трепещите!

Времена изменились, как и образ трибуна в глазах народа. Мемориальную доску сняли, а улицу назвали в честь альпийского пика, в чистоте которого можно было не сомневаться – чего нельзя было сказать о Мирабо.
Что же касается жилища мисс Адамс, то оно выглядело совсем простым. Единственным украшением двухэтажного строения были лепные карнизы вокруг окон и маска над дверью; во дворе с трудом поместились бы две кареты. У ворот висел большой колокол, в который де Бац и позвонил, не слезая с седла.
Несколько минут ожидания, потом по плитам двора раздались шаги, и наконец весьма нелюбезный голос осведомился, кто это явился в такое время.
–Еще не так поздно,– сухо ответил барон.– И мисс Адамс, которую я совсем недавно видел на ужине у Тальма и которая только что вернулась, наверняка сможет меня принять.
–Возможно, вы правы, но вы так и не назвали своего имени.
Барон соскочил с лошади.
–Жан де Бац,– представился он, не желая упоминать свой титул.– Что-то подсказывает мне, что мисс Адамс ждет моего визита…
Доказательство своей правоты он получил мгновенно. Калитка распахнулась, и перед ним предстал высокий и сильный мужчина с одной рукой, одетый в строгий костюм мажордома. В единственной руке он держал внушительных размеров кочергу, которая наверняка служила ему достойным оружием. Его серые глаза холодно глядели на нежданного гостя.
–Мисс Адамс и в самом деле ждет вас,– медленно сказал он.
Жан сразу сообразил, с кем имеет дело.
–Вы Жоэль Жуан, верно? Питу мне о вас рассказывал.
–Этот человек – наш друг. Входите же, а я займусь вашей лошадью. Мисс Адамс в музыкальном салоне, вторая дверь слева в вестибюле.
Де Бац без труда нашел музыкальный салон, тихонько постучал и вошел в комнату, которая была обязана своим названием огромной позолоченной арфе, стоящей возле табурета, обитого зеленым шелком. Над дверью лепные музыкальные инструменты были собраны в букеты и перевязаны лентами. Лаура сидела на низенькой скамеечке у камина, опершись подбородком на руки. Она была одета в домашнее платье из белой шерсти, простое, словно наряд послушницы. Она не встала, чтобы встретить гостя, а лишь кивком головы указала ему на большое уютное кресло напротив:
–Садитесь здесь. Нам сейчас принесут кофе.
Но де Бац не спешил садиться. Некоторое время он молча разглядывал комнату – маленькую, но очаровательную, украшенную деревянной резьбой нежно-зеленого цвета с легкой позолотой, с тяжелыми бархатными портьерами цвета слоновой кости и затянутой шелком мебелью.
–Вы хорошо устроились,– наконец сурово заметил он.– И кто же за это платит?
От намеренного оскорбления глубокие черные глаза вспыхнули, но Лаура не дрогнула.
–Я плачу за все сама. Вы ведь в моем доме, не так ли?
–Вы разбогатели?
–Это слишком громкое слово. Скажем так – я вернула себе некоторое имущество. Но если вы все же сядете в это кресло у огня и перестанете ходить по комнате и разглядывать каждую вещь, как оценщик перед аукционом, то я смогу объяснить вам то, чего вы, возможно, не понимаете.
Жан решился наконец взглянуть на молодую женщину. Лаура не опустила глаз, и его удивила суровость ее взгляда, учитывая ту легкость, с которой она произносила слова. Барон медленно подошел к креслу и сел. В это мгновение вошла Бина с подносом, на котором стояли чашки и кофейник. Она поставила все на небольшой столик между бароном и Лаурой.
Де Бац с интересом разглядывал служанку.
–Если я не ошибаюсь, эта юная особа была вашей… Я хотел сказать, была горничной госпожи де Понталек?
–Вы не ошибаетесь. Это и в самом деле Бина. Она на этот раз, надеюсь, окончательно, приняла мою сторону. Спасибо, Бина, я разолью сама,– сказала Лаура, вставая.
В воздухе распространился божественный аромат отличного кофе. Первую чашку барон выпил с видимым удовольствием.
–Так объясните же мне все, наконец!– вздохнул он.– Я действительно уже ничего не понимаю.
–О, моя история совсем проста. Скажем так, мне очень повезло. Но сначала расскажите мне, как поживает Питу. Надеюсь, он смог вернуться в Париж и без проблем добрался до вас.
На этот раз барон не смог удержаться от улыбки. Ему было трудно понять, раздражает его эта женщина или очаровывает.
–Хорошо, что вы начали с него. Другая бы на вашем месте поинтересовалась судьбой голубого бриллианта.
–Бриллиант – всего лишь камень, а у Питу золотое сердце. Это не имеет цены.
–Могу вас успокоить, все прошло хорошо. Питу вернулся на свою службу, но он практически не может выходить из дома. И потом, он очень несчастен…
–Надеюсь, не из-за меня?
–А из-за кого же еще? Мне стоило, немалого труда удержать его от возвращения в Бретань. Он был убежден, что вам там грозит постоянная опасность.
Лаура некоторое время молча смотрела в огонь, а когда заговорила, голос ее звучал как-то странно. Слишком ровно и спокойно.
–Пока будет жив Жосс де Понталек, мне всегда будет угрожать опасность. Но, в конце концов, это всего лишь правила игры. Я ненавижу его с той же силой, с какой когда-то любила. Либо он, либо я, нам двоим нет места на этой земле.
–Из-за того, что он женился на вашей матери?
–Нет. Из-за того, что он ее убил. А теперь выслушайте меня.
Когда Лаура расставалась с Питу в Канкале и уверяла его, что остается лишь затем, чтобы вырвать Жуана из ада, в котором тот живет после страшного ранения и краха своих надежд, она говорила совершенно искренне. Но как только корабль, увозивший ее друга на остров Джерси, скрылся из вида, молодая женщина поняла, что ее остановило и другое. Всем своим существом она противилась браку матери и Жосса де Понталека. Лаура никогда не была близка с матерью и теперь не сердилась на нее, а боялась за ее жизнь. Она помнила, каким очаровательным может быть маркиз де Понталек, когда это ему выгодно, и знала, что он никогда ничего не делает просто так. А на этот раз его цель была очевидна. Он вознамерился завладеть имуществом Лодренов, которое осталось в целости и сохранности, потому что новая маркиза де Понталек за последние годы ни разу не покидала Францию. Поместья, торговый дом – все было в ее руках. Лаура понимала, что для Жосса оказалось совсем нетрудно соблазнить женщину, ничего не видевшую в жизни, кроме тяжелой работы, которую она взвалила на свои плечи, чтобы забыть о печали, овладевшей ею после смерти любимого мужа, а потом и гибели сына.
На следующий день после отъезда Питу Лаура обратилась к Жуану:
–Я должна вернуться в Сен-Мало. Вы поедете со мной?
–Я пойду туда, куда пойдете вы. Впрочем, я не сомневался, что вы мне это предложите.
И они уехали на повозке торговца устрицами, того самого, что привез Лауру и Питу в Канкаль. В Сен-Мало Лаура сразу зарегистрировала свой американский паспорт. Предлогом для пребывания во Франции мисс Адамс, дочери свободных Соединенных Штатов Америки, стал поиск бретонских корней, о которых ей рассказывали еще в Бостоне, когда она была ребенком. А поскольку ее сопровождал герой битвы при Вальми, местные власти ни в чем не заподозрили молодую американку.
Лаура и Жуан поселились в таверне Веселая треска, расположенной поблизости от дома де Лодренов. Лаура не боялась, что ее кто-нибудь узнает: детство она провела в Ля-Лодренэ и в Комере, а потом ее увезли в Париж, где она вышла замуж за Жосса де Понталека.
–Окна комнаты Лауры выходили на улицу, так что она могла постоянно наблюдать за дверью родительского дома. Первые два дня из особняка практически никто не выходил, но потом Жоэль Жуан, у которого не было причин прятаться, сумел перехватить Бину и привести девушку к ее бывшей хозяйке. Это не составило для него никакого труда. Юная бретонка уже давно была влюблена в него. Около года она ничего не знала о его судьбе, а когда увидела на улице, пусть и без одной руки, то радости ее не было границ. Да, Бина отлично знала о тех чувствах, что Жуан питал к ее хозяйке, но девушка всегда была непритязательной и довольствовалась малым. Ей хватало и того, что она живет рядом с ним, надеясь, что когда-нибудь он заметит, насколько она очаровательна. Бина думала, что Жоэль погиб, поэтому, когда он предстал, живехонький, перед ней, она готова была последовать за ним на край света. Пусть ей предстояло всего лишь дойти до таверны и поговорить с мисс Адамс, это все равно было для нее счастьем.
Рассказ Бины встревожил Лауру. Оказалось, что накануне, когда Мария возвращалась одна из Ля-Лодренэ, ее легкую коляску остановили какие-то бандиты. Не слишком церемонясь, они выволокли женщину из экипажа и посоветовали ей побыстрее убраться из города, если она не хочет посмотреть, как два ее корабля, пришвартованные в гавани, все склады и городской дом погибнут в огне.
–Госпожа Мария не из пугливых; да вы и сами это знаете, мадемуазель Анна-Лаура.– Бина никак не могла привыкнуть называть молодую женщину иначе.– Но когда вернулся господин маркиз, он устроил настоящую истерику. Кричал, что опасность слишком велика, и убеждал госпожу на время отойти от дел, поручив все добрейшему господину Беде. Вы его знаете – он являлся правой рукой госпожи после смерти вашего батюшки.
–И моя мать согласилась?– удивилась Лаура, которой эта история с нападением кое-что напомнила.– Это на нее совсем не похоже.
–Я думаю, госпожа и в самом деле перепугалась. И потом, господин маркиз твердо стоял на своем. Он говорил, что либо отвезет госпожу на остров Джерси, либо бросит ее здесь одну и уедет к брату короля графу Прованскому, который сейчас в Германии, чтобы послужить доброму делу. Господин маркиз заверил госпожу, что если она согласится, то он будет часто приезжать к ней на остров Джерси. Он еще добавил, что тогда ему не придется беспокоиться о той, кто для него дороже всех сокровищ мира…
–Скажи-ка мне, Бина,– вмешался Жуан,– откуда ты так много знаешь? Полагаю, что ты не забыла свою привычку подслушивать под дверью и подсматривать в замочные скважины!
–Когда любишь людей, они тебе интересны,– запротестовала обиженная девушка.
–Сейчас эта привычка нам на руку,– твердо сказала Лаура.– Продолжай, Бина.
–Ну… Больше-то мне особо рассказывать нечего. Прошлой ночью они оба покинули дом и ушли пешком, чтобы сесть на корабль, который господин маркиз приказал для них приготовить. Только вот не знаю где.
–То есть как не знаешь?!– рявкнул Жуан.
–А ты решил, что они взяли и все мне выложили!– воскликнула Бина.– Скажи спасибо, что я знаю хотя бы это!
Весть о бегстве матери поразила Лауру. Как она могла так поддаться влиянию Понталека, покорно соглашаясь на любые его решения? Как могла бросить все, что составляло смысл ее жизни? Неужели Мария не понимала, что, хотя остров Джерси совсем рядом, она все равно станет эмигранткой, чье имущество автоматически по закону подлежит конфискации? И еще более непонятной была игра, которую вел де Понталек. Он так жаждал богатства, но каким образом он намеревался прибрать его к рукам? Разумеется, работяга Эрве Беде, отлично знавший все, что происходило в торговом доме де Лодренов, был воплощением честности и мог вполне успешно вести дела в ее отсутствие. Но что-то в этом плане ускользало от понимания Лауры… Возможно, Понталек – она даже не могла больше называть бывшего мужа по имени – как-то связан с новыми властями? Де Бац давно рассказал ей о том, что граф Прованский поддерживает тайные связи с некоторыми депутатами Конвента. Недаром Мария-Антуанетта называла его Каином! Агенты этого пронырливого лиса, готового на все, даже на преступление, только бы завладеть короной, наверняка не обделяют своим вниманием новую власть. А уж в том, что Понталек способен на любое преступление, она не сомневалась…
–Что будем делать?– спросил Жоэль, когда Бина вернулась в дом.– Поплывем на Джерси?
–Да, конечно. Я должна увидеться с матерью, но, полагаю, это потребует некоторой подготовки.
–Тогда, возможно, нам следует вернуться в Канкаль? Оттуда нам легче будет добраться до Джерси, чем отсюда.
–Вне всякого сомнения. Отправимся завтра с утра.
–А почему не прямо сейчас?
–Я хочу попытаться поговорить с господином Беде. Когда я была ребенком, он очень по-доброму ко мне относился. Кстати, именно он занимался выплатой моего приданого. И я надеюсь, что он поможет мне разобраться в ситуации.
–А если он вас узнает?
–Он умеет хранить секреты лучше, чем Бина. Я ему полностью доверяю.
Но где-то в небесных скрижалях было записано, что Лауре не суждено увидеться с господином Беде и уехать в Канкаль. В ту самую минуту, когда она выходила из таверны, чтобы отправиться в порт, на улице показался странный кортеж. Любопытные толпились вокруг двух рыбаков, которые несли чье-то завернутое в одеяло тело на наспех сколоченных носилках. Толпа остановилась у дома Лодренов, и один из муниципалов, сопровождавших кортеж, постучал в дверь. Неясное предчувствие заставило Лауру кинуться в толпу. Жуан последовал за ней.
–Что происходит?– властно спросил он.– Это госпожа… то есть, я хотел сказать, гражданка Лодрен. Рыбак из Ротенеф нашел ее на скалах. Он подумал, что ее принесло приливом.
–Она мертва?– безжизненным голосом спросила Лаура.
–Нет… Но лучше бы ей было умереть! И как она оказалась там, мокрая, в разорванной одежде?
–Лодренша хотела бежать, но ей это не удалось!– раздался злорадный голос из толпы.
–Бежать? Да это на нее совсем не похоже! Это не женщина, кремень, настоящая бретонка! Ее надо было убить, чтобы она забыла о своей торговле, кораблях и о своих людях!
–Кстати, а где ее новый муж?
Именно этот вопрос задавала себе Лаура и боялась, что слишком хорошо знает ответ. Внезапно она приняла решение. Дверь особняка наконец отворилась, и на пороге показались испуганная Бина и еще несколько слуг. Лаура бросилась следом за носилками, прежде чем Жуан успел ее удержать.
–Я иду туда!– бросила она, не оборачиваясь.– Впусти меня, Бина!
Перепуганная девушка стояла с открытым ртом, но тут вмешалась ее мать, которая много лет прислуживала Марии де Лодрен.
–А вы кто такая? Откуда вы знаете мою дочь?
Матюрина была крепким орешком и переняла манеры своей хозяйки. Случалось и так, что верная горничная говорила куда более резко, а ее манеры были еще более властными, чем у ее госпожи.
–Перестань, Матюрина,– сухо оборвала ее Лаура.– Не говори, что ты меня не узнала! Бина и та меня узнала, а ты куда умнее своей дочери. И ради всего святого, не кричи!
В этот момент луч бледного весеннего солнца проник на узкую улицу и озарил лицо молодой женщины. Матюрина охнула, отступила назад и перекрестилась.
–Господь всемогущий! Это невозможно! Мадемуазель…
–Никаких имен!– прошептал Жоэль Жуан.– Идем в дом, там и поговорим.
Он властно отогнал всех любопытных, которые собирались пробраться следом за носилками в дом. Процессия направилась к величественной лестнице из резного дерева, которую венчала носовая фигура с корабля Фортуна, очищенная от морской соли и блестевшая от воска. Отец Анны-Лауры установил ее здесь как символ счастливой судьбы и богатства.
Бина шла впереди и открывала двери людям, которые несли госпожу де Лодрен. За ними шли Лаура, Матюрина и старые слуги, которые посматривали на молодую госпожу с радостью и опаской, стараясь держаться от нее на некотором расстоянии, словно она была неземным существом, вернувшимся с того света. Все молчали. Были слышны только звуки шагов по паркету и стоны Марии, которую несли в ее спальню.
Устройство комнаты было суровым, величественным, но совершенно не женственным – Мария де Лодрен, став судовладельцем, довольствовалась тем, что просто заняла спальню мужа. Стараясь не глядеть по сторонам, Лаура щедро отблагодарила мужчин, которые принесли ее мать. Одним из них и был тот рыбак, что нашел Марию на берегу. Мужчины покраснели от удовольствия, когда она дала им немного золота и горячо поблагодарила их, отлично зная, что эти люди спасли ее мать из старой морской солидарности, а не ради наживы.
Потом Лаура вернулась к постели матери. Матюрина и Бина, уложив хозяйку, большими ножницами разрезали на ней порванную и мокрую одежду. У Марии де Лодрен, должно быть, было множество переломов, потому что, несмотря на обморок, она все время стонала и дышала с трудом.
Внешне новая госпожа де Понталек ничем не была похожа на свою дочь. Брюнетка, маленького роста, хрупкого сложения, она при этом обладала врожденной гордостью и сильной волей, что позволяло ей справляться с самыми упрямыми капитанами. Все знали, что Мария де Лодрен умна и справедлива, но если она принимала решение, заставить ее изменить его не представлялось возможным. Несмотря на то, что лицо Марии приобрело суровое выражение из-за привычки распоряжаться, оно сохранило следы красоты, которая расцветает под испанским солнцем, а не среди бретонских туманов. Именно от нее Лаура унаследовала большие черные глаза, такие глубокие и выразительные.
–Что же могло произойти?– все причитала Матюрина, смывая засохшую кровь с многочисленных ран.– А этот прекрасный господин, его где носит?
Вспомнив, кто помогает ей, она подняла на Лауру печальный взгляд.
–Прошу прощения, мадемуазель Анна-Лаура, мне, наверное, не следовало этого говорить…
–Почему? Из-за того лишь, что этот человек был моим мужем, прежде чем стать мужем моей матери? Вы не сможете сказать о нем и сотой доли того плохого, что могла бы сказать я. Я от всей души надеюсь, что он утонул. По всей вероятности, произошло кораблекрушение…
–Море волновалось этой ночью, но не слишком сильно,– раздался голос доктора, которого привел слуга.– И Тюдаль, рыбак, который нашел мадам де Понталек, не видел ни каких следов кораблекрушения. А это по меньшей мере странно, не так ли? Ну что ж, посмотрим, что мы имеем…
Лаура хорошо знала доктора Пельрэна, который лечил членов семьи Лодрен еще до ее появления на свет. Это был старый корабельный врач, он много плавал, много видел и многое запомнил. Из своих путешествий Пельрэн привез обширные познания, которые сослужили ему хорошую службу, когда в тридцать лет он был списан с корабля из-за ранения колена, сделавшего его хромым.
Доктор снял плащ и начал осматривать пациентку, бол не обращая ни на кого внимания. Его короткие, но очень. пальцы пробегали по телу пострадавшей. Чем дольше длился осмотр, тем мрачнее становилось его лицо.
–У нее множественные переломы, но хуже всего то, что вдавлена грудная клетка. Из-за этого она так тяжело и шумно дышит. Может быть, к лучшему, что она без сознания. Я могу только накачать ее опиумом и поставить на место сломанные кости ног. Больше я ничем не в силах ей помочь.
–Вы хотите сказать, что моя мать умрет?
При этих словах доктор Пельрэн поднял голову и в замешательстве посмотрел на юное лицо по другую сторону кровати.
–Малышка Анна-Лаура!– наконец воскликнул он.– Так вы не погибли?!
–Как видите, нет.
–Но ведь именно за вашего мужа госпожа де Лодрен вышла замуж несколько недель назад. Говорили, что вас казнили перед тюрьмой Форс вместе с несчастной принцессой Ламбаль.
–И все-таки я жива… Но я сделала все, чтобы меня сочли мертвой. Особенно это относилось к господину де Понталеку. Он приложил столько усилий к тому, чтобы остаться вдовцом, что я решила доставить ему это удовольствие,– горько пошутила молодая женщина.– Разумеется, я и подумать не могла о том, что он воспользуется случаем и женится на моей матери!
–Он в самом деле пытался вас убить?
–И не однажды.
Доктор Пельрэн пожал плечами.
–Это меня не удивляет. Понталек – дурной человек, во всяком случае, я его всегда таковым считал. Но… в нем столько обаяния, что, несмотря на все мои попытки отговорить вашу мать от этого брака, она осталась глуха к моим словам. Вы же знаете, какой она бывала, если что-то вобьет себе в голову! Кстати, а где же ее супруг?
–Мне известно лишь то, что они вместе с моей матерью отплыли ночью на Джерси,– ответила Лаура.– Возможно, он утонул.
–Вы в это верите? Лаура тяжело вздохнула.
–Хотелось бы верить всей душой, но…
–Я тоже в этом сомневаюсь. Нет сведений ни об одном кораблекрушении в районе между Сен-Мало и Канкалем.
–Тогда скажите мне, как она могла очутиться на берегу в таком состоянии?
Доктор задумчиво покачал головой и снова принялся за работу; Лаура отошла от кровати, чтобы не мешать ему.
Почти целый час ни звука не раздавалось из-за тяжелых пурпурных бархатных занавесок. Иногда Мария тихо стонала, но глаза ее оставались закрытыми, а дыхание становилось все слабее. Когда все было закончено и пациентка перевязана, Пельрэн подошел к Лауре.
–Вы приехали сюда, чтобы официально известить всех о вашем воскрешении?
–Пока еще не знаю. До этого момента я жила под вымышленным именем и пользовалась придуманной биографией.
–Тогда вот вам мой совет – сохраните их. И заставьте ваших слуг молчать.
–За кого вы нас принимаете, доктор?– возмутилась Матюрина.
–Я говорил не о вас.– Пельрэн добродушно похлопал ее по плечу.– Но мадемуазель Анне-Лауре угрожает серьезная опасность… Как вас теперь зовут?
–Я Лаура Адамс, из Бостона, штат Массачусетс.
–Американка? Неплохая идея. Вот и оставайтесь ею до тех пор, пока мы не будем уверены в смерти Понталека.
–Пожалуй, я так и сделаю. Но я останусь здесь до конца,– добавила она, глядя на мать.
–Тогда – двери на замок, моя дорогая девочка! Я не думаю, что это затянется. Утром я снова вас навещу.
–Анна-Лаура…
Голос звучал тихо, но ему удалось прорваться сквозь тревожный сон, в который погрузилась Лаура после полуночи. Она выпрямилась в своем кресле, стоящем у кровати матери, и увидела, что Мария смотрит на нее, чуть повернув голову на подушке. Лаура мгновенно вскочила и опустилась на колени у постели..
–Матушка!– прошептала она, не чувствуя, что слезы текут у нее по щекам.– Вы меня узнали?
–Мать… всегда узнает… своего ребенка. Даже… такая мать… как я. Мне… хочется… пить…
На столике у кровати в медном чайничке осталось немного липового чая. Лаура добавила в него ложку меда и, подсунув руку под подушку, приподняла больную. Мать показалась ей совсем легкой.
Мария сделала несколько глотков, потом откинулась назад.
–Вы чувствуете себя лучше?
–Нет… Каждый глоток воздуха… дается мне с трудом. У меня… мало времени, дитя мое. Я… слышала ваш разговор… с доктором… но не могла говорить. Теперь я понимаю, что… вышла замуж… за преступника.
–Но где он теперь? Вы потерпели крушение?
–Я… я так не думаю. На корабле мне стало плохо… он дал мне что-то выпить… Очнулась я уже в воде. К счастью, я умею плавать. Мне под руку попалась какая-то доска… за нее я и ухватилась. Было темно… Я ничего не видела… Море разбушевалось, волны становились все выше… Одна из них… и швырнула меня… на камни. О, какая боль! Мне стало… нестерпимо больно… И больше… я ничего… не помню…
–Рыбак нашел вас в Ротенефе. Он вас узнал. Он позвал на помощь, и вас на носилках принесли сюда. Но не было никаких следов кораблекрушения. И никто не знает, где теперь Понталек.
–Он… должен быть… на Джерси. Это монстр, Анна-Лаура! И я… отдала… вас… ему…
–Я найду его, матушка! Я отомщу за нас обеих!
–Не думайте о мести, дитя мое. Подумайте лучше о своей жизни! Выслушайте меня… О боже, дай мне еще немного сил!.. Так вот перед этим… странным браком… я приняла меры предосторожности. Я… кое-что продала… и приобрела золото. Я спрятала все в Комере. Навестите Конана ле Кальве, он отдаст вам все, что я сумела сберечь… на черный день. Я чувствовала, что этот день наступит… Берите все и уезжайте! Не ищите его… Он… всегда окажется сильнее.
–Нет! Ни за что! Клянусь вам, он заплатит за все!
Лаура почти кричала, и ее громкий голос привлек Бину и Матюрину, которых она отправила немного отдохнуть. Вбежав в комнату, они увидели молодую женщину на коленях у кровати матери, которая сжимала ее пальцы в немой мольбе. Служанки остановились на пороге.
–Нет,– еле слышно выдохнула Мария де Лодрен,– пусть его накажет бог. Я скоро умру… и я… не требую… мести…
Лаура увидела в темных глазах матери, так похожих на ее собственные, отчаянную просьбу, и у нее сжалось сердце.
–Боже мой, матушка, неужели вы все еще его любите? После всего, что он с вами сделал?
–Простите, дитя мое… Но… это правда. Мне кажется… что я все еще… люблю его…
–Это были ее последние слова,– со вздохом закончила Лаура.– Рассказ потребовал от моей матери неимоверного напряжения сил. Она задыхалась; незадолго перед приходом доктора Пельрэна у нее горлом хлынула кровь. Конец наступил очень быстро. И я поняла, что мне жаль ее, что моя печаль больше, чем я могла предположить.
Молодая женщина словно заново переживала последние минуты рядом с умирающей матерью, которую она так мало знала.
Де Бац помолчал немного, отдавая дань уважения ее горю, потом негромко спросил:
–И вы сразу же уехали?
–Нет. Пока она оставалась в доме, я не могла уехать: нужно было позаботиться о похоронах. Признаться, я была в растерянности: в Сен-Мало не осталось ни церкви, ни священника, достойного своего сана… И тогда Матюрина передала мне последнюю волю моей матери. Ее завещание меня удивило, но оно было в духе Марии де Лодрен. Так как она не смогла похоронить своего сына Себастьяна, погибшего в Индийском океане, мать завещала, чтобы ее тело опустили в море без всяких церемоний, как тело простого матроса… Жуан отправился в порт вместе с господином Беде, и все было мгновенно улажено. Глубокой ночью рыбацкая лодка вывезла тело моей матери в море. На борту был и священник, переодетый матросом… А на следующее утро я поехала в Комер.
–И вскоре вернулись в Париж. Но ответьте мне, почему вы не приехали прямо к нам? Если бы я вас не встретил сегодня вечером у Тальма, как долго мы бы ничего не знали о вашем возвращении?
–Клянусь, я навестила бы вас очень скоро! Я собиралась в Шаронну на днях. Во-первых, чтобы обнять Мари, а во-вторых, чтобы доверить вам свое небольшое состояние…
Барон рассмеялся.
–Никогда еще женщины не осаждали меня просьбами взять у них деньги! Сначала это предложила мне леди Аткинс, у которой мы должны были встретиться с вами в Лондоне. Она появилась у нас с грудой английского золота, горя желанием спасти королеву. А сегодня вы…
–Прошу вас, помогите мне!– взмолилась Лаура.– Я доверяю только вам.
Де Бац встал и нагнулся к ней, опершись руками о подлокотники кресла, в котором она сидела.
–Тогда зачем все эти уловки?– негромко спросил он своим бархатным, ласкающим голосом.– Почему вы не приехали прямо ко мне?
Он стоял так близко, что Лаура ощутила исходящий от него запах лаванды, кожи и светлого табака. Но она не могла признаться Жану, что ей все труднее становилось находиться в его доме, быть свидетельницей его любви к Мари. Когда она увидела барона у Тальма, ее сердце пропустило удар, а потом запело от радости. Но Жан все повторял свой вопрос, и Лаура смущенно засмеялась, почувствовав себя абсолютной дурочкой.
–Я же вернулась не одна. Я привезла с собой Жуана и Бину. Не могла же я так вас стеснить…
–Это неудачный предлог. Мой дом достаточно велик.
–Ну, хорошо. Все дело в том, что я теперь веду другую войну. Я поклялась покончить с Понталеком и не имею права впутывать вас в это.
–Предлог еще хуже! Неужели вы забыли, что однажды я его уже чуть не убил на дуэли? И что он, будучи агентом графа Прованского, принадлежит к числу моих личных врагов? И могли ли вы не вспомнить о нашем уговоре?
Это было уже слишком. Лаура резким жестом оттолкнула от себя барона и поднялась.
–Я ничего не забыла! Но поскольку теперь у меня появилась новая цель, я забираю у вас право распоряжаться моей жизнью, которое когда-то дала вам. Именно поэтому я решила жить отдельно. Само небо предоставило мне возможность расквитаться с моим врагом. Господин Беде, которому известны все мои секреты, дал мне письмо к своему другу, нотариусу в Париже. Именно он нашел для меня этот дом и познакомил с Жюли Каро. Мы понравились друг другу, а это очень важно для осуществления моего плана.
На мгновение опешив от неожиданной атаки Лауры, де Бац отошел в сторону и прислонился к консоли, сложив руки на груди. Он рассматривал молодую женщину, такую красивую, с великолепными пепельными волосами, свободно распущенными по плечам. Жану вдруг пришло в голову, что Понталека можно понять. Маркиз пытался избавиться от застенчивой, незаметной, серенькой жены, в которой он видел лишь досадное препятствие на пути к богатству. От такой женщины, какой маркиза стала сейчас, Жосс де Понталек потерял бы голову. Когда Анна-Лаура де Понталек получила другое имя и превратилась в свободную американку, это невероятным образом изменило ее. Она расцвела. Элегантная, уверенная в себе, Лаура вполне владела своими чувствами и твердо знала, чего хочет.
Услышав, что Лаура требует вернуть ей право распоряжаться собственной жизнью, де Бац улыбнулся своей странной улыбкой, обнажавшей крепкие белые зубы, но оставлявшей холодными глаза. Он так пристально смотрел на молодую женщину, что она потупилась.
–Я и не собирался посылать вас на смерть,– негромко сказал барон.– Я лишь хотел помочь вам преодолеть то состояние, в котором вы пребывали. Итак, наш договор утратил свою силу… Но не думаете ли вы, что мы все же могли бы работать вместе?
Ответ последовал немедленно:
–Я именно об этом и прошу! Я сняла этот дом лишь для того, чтобы у вас в Париже было лишнее убежище. Ведь ваш дом на улице Менар опечатан, а вы этот квартал… так любите.
Де Бац иронически изогнул бровь, взял Лауру за руку и поцеловал ее ладонь.
–Стало быть, вы сняли этот дом, чтобы принимать меня? В самом деле? Но ведь не меня одного, не правда ли? Я полагаю, что вы оставите немного места для… Эллевью, например?
Выражение нежности на лице Лауры сменилось гневом. Она покраснела и вырвала руку.
–За кого вы меня принимаете?!
–За соблазнительную молодую женщину, которой доставляет удовольствие успех у мужчин, что вполне естественно. Что же касается нашего тенора, то его все считают очаровательным. Вы непременно должны послушать его в спектакле Алексис или Дезертир. Перед ним невозможно устоять. Во всяком случае, так утверждают дамы…
–Я его слышала и устояла!
–Но мне показалось, что вы были так благосклонны к нему там, у Тальма. И вы его пригласили…
–Во что вы вмешиваетесь? Неужели я лишена права иметь друзей? Я нахожу его талантливым певцом и интересным собеседником, но не более того.
Де Бац издал такой вздох, что наверняка погасил бы все свечи на хрустальной люстре, висевшей над их головами, если бы они были зажжены.
–Какое облегчение слышать это! И не меняйте своего мнения, прошу вас. Иначе вы рискуете ввязаться в ненужную и даже опасную авантюру.
–Опасную?– Лаура пожала плечами.– Откуда вы это взяли?
–Опасность исходит с улицы Луа. Там живет его любовница Клотильда Мафлеруа, танцовщица из оперы. Она очень красива, но невероятно ревнива и мстительна. Эта женщина сходит с ума по своему любовнику, она вполне способна отправить соперницу на эшафот.
–Мне кажется, вы преувеличиваете.
–Ни капельки! Если вы питаете слабость к этому молодому человеку, берегитесь Клотильды. И к тому же мне бы не хотелось, чтобы такая достойная женщина, как вы, играла роль прикрытия.
–Как я должна это понимать?
–Видите ли, моя дорогая, Эллевью влюблен в одну юную даму, которая немного на вас похожа и с которой я знаком. Это Эмилия де Сент-Амарант. Она жена Сартина, сына последнего генерал-лейтенанта полиции. До сентябрьских казней она и ее мать работали в шикарном игорном доме в Пале-Рояле, принадлежавшем некому господину Окану. Он преданный защитник дам де Сент-Амарант. После начала беспорядков они удалились в Сюси, в имение, также принадлежащее Окану. Мне рассказали, что Эллевью частенько туда наведывается. Правда, тайком, после спектакля. Так что одно из двух – либо он пытается, ухаживая за другой женщиной, перенести на нее гнев Клотильды, либо он надеется, соблазнив вас, забыть утонченную Эмилию. Во всяком случае, я вас предупредил!
–Боже, как приятно было слышать все то, что вы мне наговорили,– прошептала Лаура.– Вы любите разочаровывать женщин, не так ли? Там, где вы прошли, иллюзиям больше нет места…
Барон засмеялся, потом взял лицо молодой женщины в ладони и нежно поцеловал в губы.
–Вы мне слишком дороги, чтобы я позволял вам общаться с людьми, вас не достойными…
Не успела Лаура ответить, де Бац исчез, словно его и не было.

Глава VСАПОЖНИК ПО ИМЕНИ СИМОН

14 июня 1793 года на площадке четвертого этажа башни Тампля солдат Национальной гвардии, впервые занявший этот пост, с удивлением оглядывался по сторонам. Часовому казалось, что он попал в потусторонний мир. Но именно здесь жили королева, принцессы и маленький король. Солдат принадлежал к секции Лепелетье. Там его знали под именем Форже. Это был Жан де Бац.
Уже два часа кряду он шагал взад и вперед, положив ружье на плечо, у высоких и узких стеклянных дверей. Белые гофрированные занавески были задернуты и скрывали от него узников. Эти двери отделяли лестницу от прихожей и ее от всех остальных комнат. Ждать оставалось недолго. Вот-вот Форже должен был сменить часового, дежурившего в прихожей. Ожидая своей очереди, он не терял времени даром, запоминая необходимые детали – ширину лестницы, количество стражников, размещенных по всей высоте башни. Барон с досадой отметил про себя, что их стало больше, чем при жизни Людовика XVI. Король доживал свои последние дни, Когда Паллуа, разрушитель Бастилии, воздвиг вокруг старой главной башни монастыря-крепости шестиметровую стену с одной-единственной дверцей, ведущей внутрь.
Барон знал, что первый этаж башни занимают муниципалы, посланные Коммуной следить за пленниками. Они сменялись каждые четыре-пять часов, так как наблюдение должно было вестись непрерывно, днем и ночью. На втором этаже расположились солдаты Национальной гвардии, офицеры занимали угловую башенку. Третий этаж, где когда-то был заключен король со своим верным Клери, теперь пустовал, так как Клери покинул Тампль спустя месяц после казни своего господина. И наконец, на четвертом этаже жили остальные члены королевской семьи – под постоянным присмотром супругов Тизон. Ни для кого не являлось секретом, что эта пара – самые мерзкие шпионы, испытывающие дикую ненависть к своим подопечным.
Так на что же мог рассчитывать де Бац при сложившихся обстоятельствах? Как это ни покажется странным, на многое.
Главным эвеном разработанного им плана стал его друг Кортей, бакалейщик, который когда-то согласился играть главную роль в похищении короля. Кортей в душе был роялистом и не менял своих убеждений. Он очень рано вошел в Национальную гвардию и благодаря своей воле, чувству справедливости и доброжелательному отношению к людям стал отличным командиром, которого уважали и слушались. Кортей командовал секцией улицы Лепелетье, которой доверили охрану Тампля. Они с де Бацем были старыми друзьями, и именно Кортей внес его в список гвардейцев под именем Форже. Новоявленный солдат Национальной гвардии выглядел настоящим чучелом с длинными усами и белобрысыми волосами, заплетенными в косичку. После зачисления в гвардию Форже с особым рвением выполнял все поручения. Так что барону де Бацу не слишком часто приходилось заглядывать в Шаронну.
Совершенно особым, но не менее ценным звеном плана был гражданин Мишони, бывший продавец прохладительных напитков. Он проявил такую преданность Коммуне, что ему доверили пост управляющего тюрьмами. Чтобы его персонаж выглядел еще более убедительным, он хвастался, что лично присутствовал на всех заседаниях так называемых трибуналов, по приказанию которых людей убивали в сентябре. Ему было пятьдесят восемь лет – на двадцать лет больше, чем его другу Кортею,– и под маской рьяного санкюлота он скрывал свои монархические убеждения и… невероятную жадность к деньгам. Де Бац познакомился с ним у Кортея и понял, что может рассчитывать на него даже больше, чем на бакалейщика.
Имея в своем распоряжении таких людей, барон рассчитывал добиться цели. Несмотря на суровость порядков в Тампле и на то, что Тулан теперь вынужден был скрываться, бегство королевской семьи представлялось ему возможным. Необходимо было только выбрать вечер, когда Кортей и его люди, многие из которых разделяли взгляды своего командира, будут дежурить в Тампле одновременно с Мишони. Управляющий тюрьмами носил еще и титул комиссара, что позволяло ему частенько наведываться в Тампль, не вызывая ни у кого подозрений.
В этот день де Бац вышел из мрачной башни, окрыленный надеждой и снедаемый яростью. Ему все-таки удалось увидеть пленников. Он наблюдал, как королева в траурном черном платье, по-прежнему величественная и прекрасная, но с поседевшими волосами, заставляет читать маленького короля. Мальчик показался барону бледненьким и худым. Мадам Елизавета и ее племянница, закатав рукава, прилежно стирали в тазике тонкое белье, и это потрясло де Баца. Эти молодые женщины не видели в своей жизни ничего, кроме роскошных королевских дворцов, им прислуживали толпы слуг, но они приняли этот страшный поворот колеса фортуны со смирением и покорностью божьей воле. Принцесса Мария-Терезия засмеялась чему-то, и барон вспомнил о Лауре, которая с памятной встречи в Тюильри питала к девочке искреннюю нежность, нежность матери к своему потерянному ребенку…
В течение последних двух месяцев де Бац редко виделся и с Лаурой, и с Мари. Он прилежно исполнял роль солдата Национальной гвардии Форже, что позволяло ему находиться в самом центре заговора. Кортей поселил его в комнатенке рядом со своей лавкой, и оттуда барон продолжал ткать свою паутину, которая вскоре должна была охватить весь Париж. Благодаря большому количеству денег он быстро нашел сочувствующих и даже сообщников в самых различных кругах, начиная с полиции и кончая Коммуной и Конвентом. Не следовало забывать и о молодых дворянах, сгоравших от желания доказать свою преданность престолу. Де Бац очень умело держал всех этих людей на расстоянии друг от друга, за редким исключением, ни один из заговорщиков ничего не знал об остальных.
После неудачной попытки спасти короля де Бац не раз задавал себе вопрос – правильно ли он поступил, когда собрал в заброшенной шахте пятьсот человек? Ведь среди такой толпы легко было затеряться шпиону и предателю. Он спокойно мог ограничиться двадцатью своими единомышленниками. Но тогда барона просто застали врасплох. Никто не мог представить, что казнь состоится так быстро после вынесения приговора…
На этот раз Жан решил действовать очень осторожно, точечными ударами, что требовало минимального количества участников.
Тем временем его подрывная деятельность против Конвента начинала приносить свои плоды. 31 мая Люлье – прокурор-синдик Коммуны и друг барона – пламенной речью заставил присутствующих ополчиться на жирондистов. Собственно, жирондисты были людьми весьма умеренных взглядов, но де Бац не мог им простить, что они проголосовали за смерть короля.
Задача Люлье оказалась не из сложных: незадолго до этого генерал Дюмурье, принадлежавший к жирондистам, окончательно перешел на сторону врагов революции и сдал австрийцам комиссаров Коммуны, присланных к нему с проверкой.
В то же самое время в пригородах действовали умелые ораторы, среди которых были Дантон и Марат, игравшие, не подозревая об этом, на руку барону. В результате толпы разъяренных людей ринулись на штурм Конвента, разместившегося во дворце Тюильри. Жирондисты, преследуемые со всех сторон, бросились в провинции, чтобы поднять тревогу среди сочувствующих им. Между тем по Парижу прокатилась волна арестов. В частности, была взята под стражу и помещена в тюрьму Аббе молодая и очаровательная госпожа Ролан. Барон не любил, когда арестовывали женщин, но именно госпожа Ролан слишком часто повторяла, что ей доставит ни с чем не сравнимое удовольствие наблюдать за тем, как королева будет спускаться все ниже и ниже в ад оскорблений и унижений.
Де Бац знал, как влияют женщины на симпатии или антипатии мужчин. Красивая, образованная, умная, Манон Ролан находилась в самом центре политического олимпа: ее муж, который был намного старше ее, руководил министерством внутренних дел. Манон Ролан завораживала жирондистов; многие из них были влюблены в нее. Она казалась самой себе музой революции, и в ее салоне много говорили о добродетели, о справедливости, о свободе, о стоицизме и Плутархе. Манон Ролан всегда оставалась искренним и непримиримым врагом монархии, даже конституционной. Ее устроило бы только идеальное правительство, состоящее из кристально честных и преданных революции людей. Правительству надлежало следить за добродетелью и достоинством народа, который, по словам госпожи Ролан, был груб, жесток, необразован и любовался мучениями тех, кто был отдан ему на растерзание.
Де Бац признавал истинное значение госпожи Ролан и, хотя она ему никогда не нравилась, не мог не относиться к ней с уважением. Эта женщина пыталась играть, проиграла, и теперь ей оставалось только дожидаться процесса. Приговор мог быть только один. Ей предстояло подставить свою очаровательную головку на эшафот под нож гильотины, установленной на площади Революции, прямо напротив гротескной статуи Свободы из папье-маше. Эта статуя была водружена на пьедестал, оставшийся от конной статуи Людовика XV. Почти ежедневно Комитет общественного спасения и революционный трибунал отправляли на смерть свои жертвы. Они намеревались возвести террор в ранг правительственной политики. Что ж, тем хуже для тех, кто, пусть даже из самых лучших побуждений, помогал им в этом…
Когда его смена в Тампле кончилась, де Бац отправился в свою секцию Лепелетье. В строю он оказался рядом с Питу, которого Кортей затребовал из секции Лувра как образцового солдата. Но только когда их распустили по домам и они наконец оказались наедине, компаньоны смогли поговорить без помех.
–Ну, что?– спросил Питу, когда они уселись за столик в маленьком кабачке, где почти не было посетителей.– Каковы результаты?
–Все нормально. Нам остается только утрясти кое-какие детали и ждать того времени, когда мы окажемся в Тампле вместе с Мишони. А как у вас идут дела с малышкой Тизон?
Де Бацу при помощи Люлье удалось выяснить, что Коммуна держит под надзором молодую девушку, считая это гарантией верности ее родителей. Содержали ее всего-навсего в старой квартире семейства Тизон, а приглядывали за ней их друг Бурдон и его жена. Этот же самый Бурдон и нашел Тизонам место в Тампле. Барон выяснил, что Бурдоны люди чистые и никто не может усомниться в их гражданской благонадежности, однако папаша Бурдон любит хорошее вино, в последнее время ставшее редкостью, особенно для людей небогатых, и хороший табак. А его супруга, слегка покраснев, призналась в слабости к ликерам и конфетам-пралине.
Следуя советам барона, Питу познакомился с папашей Бурдоном в кабачке, завел с ним разговор, дал понять, что у него есть дядя-бакалейщик, и добился-таки приглашения в дом Бурдонов. Несколько дней спустя он появился на пороге с двумя бутылками бургундского из подвалов барона и мешочком пралине из запасов торгового дома Кортея. Молодой солдат Национальной гвардии повел себя очень уважительно по отношению к дамам, тайком бросал восхищенные взгляды на Пьеретту, которая и в самом деле была очаровательна, и дождался приглашения заходить еще.
Через две недели Питу уже был другом дома. Бурдоны даже обмолвились как-то, что считают его отличной партией для Пьеретты. Но не они были ее родителями, и только Тизоны могли решать подобные вопросы. Впрочем, учитывая вздорный характер супругов и их ярость от того, что им не разрешают видеться с дочерью, Бурдоны решили пока не сообщать им о посещениях гражданина Питу. Они еще успеют все обсудить, когда будет покончено с волчицей и ее волчатами!
Услышав вопрос барона, Питу пожал плечами и скорчил гримасу:
–Можно сказать, что в этом отношении все в порядке. Но не буду скрывать от вас: мне бы не хотелось, чтобы мои визиты к ним затянулись. Девушка довольно мила, и я не хочу сеять в ее головке напрасные мечты. Впрочем, я ничего для этого не делаю, а веду себя как добрый старший братец. Зато жена папаши Бурдона, кажется, решила, что я хожу к ним только ради ее прелестей!
–А разве это не так?
–Вы смеетесь надо мной? У нее растут усы!
–Бедный Питу! Но осталось недолго; потерпите еще несколько дней, и вы сможете отправиться к родственникам в провинцию, которые с нетерпением ждут вас. Вам ведь известен наш план?
–Я знаю его наизусть!– заверил барона журналист.– В назначенный день я повезу супругов Бурдон и Пьеретту поесть мороженого и сделать кое-какие покупки в Пале-Рояле. Так как это самое людное место в Париже, нам с Пьереттой будет нетрудно потеряться. Затем к нам подойдут два гвардейца, арестуют нас и отведут в спокойное место, где мы с Пьереттой проведем всю ночь. На рассвете мы сбежим, но прежде один из наших отправится в Тампль и заявит, что Пьеретта исчезла. Ее родители придут в ужас и покинут башню. Их не будет достаточно долго, чтобы вы могли вывести всю королевскую семью. А кстати, куда вы собираетесь их отвезти?
–Узников будут ждать три кареты – одна на улице Тампль и две на улице Шарло. Королева поедет ко мне в Шаронну, а маленького короля Руссель отвезет в замок, который принадлежит Турзелям. Оттуда его переправят на остров Джерси. Я сам буду сопровождать короля, но сначала отправлю его мать в Голландию к ее сестре Марии Кристине. С ней поедут леди Аткинс и мой друг Ружвиль, с которым вы, кажется, еще незнакомы.
–Тот самый шевалье, что влюблен в Марию-Антуанетту? Так, значит, он не эмигрировал? А по Парижу ходили слухи…
–Эти слухи распространяли наши люди. Когда начался суд над королем, Ружвиля посадили в тюрьму Мадлонетт. Это Мишони сумел вытащить его оттуда. С тех пор он скрывается в Вожираре у своей подруги Софи Дютийель, актрисы. И сгорает от желания быть полезным королеве.
–Остаются принцесса и Мадам Елизавета…
–Они поедут к Лауре в сопровождении маркиза де Лагиша и пробудут в ее доме несколько дней, пока не уляжется шум. Затем они отправятся в Англию через Булонь, где у меня все подготовлено, и поселятся в Кеттерингэм-холле. Леди Аткинс тоже скоро туда вернется.
–Ваш план прекрасен, но вам не кажется, что королева захочет быть рядом с сыном?
–Безусловно, захочет, но я надеюсь, что мне удастся ее убедить. Королю Людовику XVII всего восемь лет, и его необходимо защитить. Он не должен стать заложником государственных интересов Австрии. Остров Джерси неприступен, там его будут защищать и французы и англичане. Если наш план благополучно осуществится, его мать через некоторое время присоединится к нему и станет регентшей.
–Но мальчик еще слишком мал, чтобы жить одному среди мужчин,– неожиданно возразил Питу.
–Госпожа де Турзель и ее дочь Полина также отправятся на Джерси. И разумеется, Мадам Елизавета и Мария-Терезия смогут поехать туда, как только пожелают.
–Ну что ж, вы все продумали,– вздохнул Питу.– Но какова моя роль во всем этом? Я-то что буду делать? Останусь в Париже и стану зятем Тизонов? Прекрасная перспектива!
–Только в том случае, если вы сами этого хотите,– засмеялся де Бац.– Я вам предлагаю дожидаться моего возвращения в Шаронне, играя в карты с Мари и ее двумя телохранителями, Дево и Бире-Тиссо. У Мари нет причин уезжать. И поверьте мне, она будет счастлива, когда избавится наконец от необходимости каждый вечер принимать гостей. По-моему, ее самое горячее желание – это увидеть отъезд леди Аткинс в направлении лондонских туманов.
–Дамы плохо ладят между собой? Я не могу в это поверить. Мари – идеальная хозяйка дома, такая милая, такая любезная, такая гостеприимная…
–Все это так, но англичанка оказалась настоящим завоевателем. Домик в Шаронне не сравнишь с ее английским дворцом. Ей здесь тесно, и она все время дает это понять. Кроме того, леди Аткинс не терпится побежать в Тампль, броситься к ногам королевы и умолять ее величество позволить ей занять ее место.
–Но такое самопожертвование заслуживает уважения, вам не кажется?
–Безусловно. Но, поразмыслив, я отказался от этого замысла. Какой бы хорошей актрисой ни была Шарлотта, у нее ничего не получится. Королева слишком изменилась. В ней появилось что-то… Это не сыграешь. И потом, ее величество не желает покидать своих детей.
Сказав, что Мари мечтает об отъезде леди Аткинс в Англию, де Бац выразился слишком мягко. Несмотря на присущее ей терпение и доброе сердце, Мари чувствовала, что держится из последних сил. Ей даже приходило в голову уехать из этого дома, который она привыкла считать своим, и снова вернуться на улицу Менар. Англичанка, казалось, присутствовала всюду, во все вмешивалась и всегда находила предлог перевести разговор на предмет ее обожания – Марию-Антуанетту. Она только о королеве и говорила, играла на арфе мелодии, которые нравились ее величеству, снова и снова пересказывала Мари события того незабываемого дня, когда она в Версале в первый раз увидела королеву. К тому же де Бац теперь почти не появлялся в Шаронне, но даже в эти редкие моменты Мари и Жану не удавалось побыть наедине. Шарлотта немедленно набрасывалась на барона с вопросом, когда же ее наконец поведут в Тампль, и не желала слушать никакие отговорки.
Однажды она заявила, что не находит себе места в Шаронне, и пожелала переселиться поближе к башне, где страдала ее королева. Зная, что рядом с Тамплем живет друг барона адвокат Ив Кормье, она, недолго думая, отправилась к нему и попросила пристанища. Однако адвокат, предупрежденный де Бацем, был вежлив, но непреклонен. Он не может иметь чести принять у себя леди Аткинс, потому что его жена слаба здоровьем. Госпожа Кормье иногда впадает в истерику и отличается болезненной ревностью. Она не выносит присутствия в доме никакой посторонней женщины, кроме пожилой камеристки, которая ее воспитала. Сообщив все это, адвокат заверил Шарлотту, что он останется искренне преданным делу спасения королевы.
Как-то вечером, заглянув лишь ненадолго в свою секцию, солдат Национальной гвардии Форже отправился к старому монастырю Святой Магдалины Тренельской. Когда стемнело, из ворот заброшенной обители вышел барон де Бац и прогулочным шагом направился к своему дому в Шаронне. Он сообщил своим домашним новость – похищение королевской семьи должно состояться 21 июня. Мари ахнула, испытывая одновременно радость и тревогу, а Шарлотта Аткинс сначала разразилась громкими рыданиями, а потом обратилась к небесам с истовой молитвой о помощи заговорщикам.
Эта ночь была для Мари упоительной. Наконец-то ее возлюбленный принадлежал только ей! И он любил ее с такой страстью, что не нужны были никакие слова. Молодая женщина и так поняла, как Жану ее не хватало. Казалось, он никак не может насытиться ею.
Когда Жан наконец заснул, Мари вдруг стало грустно, она долго рассматривала его лицо – лицо человека, который был смыслом ее жизни. Как это часто случается с людьми действия, сну никогда не удавалось завладеть бароном полностью. Легкое подрагивание уголков губ или напряженная складка между бровями выдавали его готовность проснуться при малейшем шорохе и схватиться за шпагу, которая всегда висела у его изголовья.
Мари чувствовала, что пройдет еще множество дней, прежде чем повторится эта ночь любви. Она понимала, что Жан не принадлежит только ей, но он не принадлежал и самому себе. Это прекрасное, могучее тело, это гордое и благородное сердце целиком принадлежали только королю – пусть даже им был всего лишь восьмилетний мальчик. И с этим приходилось мириться Попытаться остановить де Баца, не дать ему идти выбранной им дорогой значило потерять его навсегда. А Мари знала, что готова на все – на разлуку, лишения, страдания,– только бы вновь ощутить радость оттого, что его сердце бьется рядом, что его дыхание смешивается с ее дыханием.
Очень осторожно Мари попыталась встать, чтобы успеть привести себя в порядок, пока он не проснулся. Она так поступала всегда, зная, что Жану нравится по утрам видеть ее свежей, очаровательной, надушенной, с блестящими шелковистыми волосами, перевязанными светлой атласной лентой. Но на этот раз он не дал ей даже шевельнуться. Инстинктивно его руки еще крепче обняли Мари.
–Не уходи!– прошептал Жан, не открывая глаз.– Останься со мной подольше…
С радостным вздохом она прижалась к нему. До рассвета было еще далеко. Во всяком случае, ей так хотелось в это верить…
Тем временем Питу отправился к Лауре, чтобы объяснить ей ее задачу и предупредить о назначенном дне. В последнее время ему практически не удавалось остаться с Лаурой наедине: ревнивый и подозрительный Жоэль Жуан не отходил от них ни на шаг. От крепкой дружбы, связавшей когда-то двух молодых людей, не осталось и следа. С тех пор как Жуан снова встретил Лауру и помог ей найти мать, он вел себя так, словно молодая женщина стала его собственностью. Это просто бросалось в глаза. Его ревность обрушивалась на любого мало-мальски прилично одетого мужчину, который навещал Лауру в ее доме на улице Монблан. Молодой женщине неоднократно приходилось делать ему замечания. Но Жуан с какой-то особенной интонацией произносил всего одну фразу: Я не хочу, чтобы вам снова причинили боль! – и Лаура снова прощала его. Она понимала, что без нее вокруг этого человека образуется пустота.
В этот вечер Питу тоже пришлось вести с Жоэлем такие долгие переговоры, как будто речь шла о сдаче осажденного города. В конце концов он рассердился:
–Ты становишься просто невыносимым, дружище! Если так пойдет и дальше, то скоро к этому дому невозможно будет подойти, если не выбросить заранее белый флаг. Ты хоть помнишь, что мы друзья?
–Мы действительно когда-то были Друзьями. Но с тех пор, как ты перешел на сторону врага…
–Я перешел на сторону врага? Да ты бредишь, бедный мой Жоэль!
–Но это же очевидно. Ты больше не республиканец.
Питу задохнулся от удивления:
–А ты им остаешься? Республика лишила тебя руки и ничего не дала взамен, даже минимальной пенсии!
–Была война, а на войне всякое случается. Потеря руки не повлияла на мой образ мыслей. Я продолжаю считать, что свобода, равенство и братство – это самые прекрасные слова во французском языке…
–При условии, если их не повторяют на каждом шагу. Я тоже когда-то приветствовал свободу и равенство, но с тех пор мне пришлось увидеть слишком много ужасных сцен. Отрубание голов, например, не кажется мне верным способом установить равенство. Республика кровопийц меня не интересует. Кстати, ты забываешь, что и мисс Лаура чуть не стала ее жертвой.
–Она едва не стала жертвой Понталека, этого проклятого пса! От него я и в самом деле должен ее освободить. Я уверен, что рано или поздно Лаура начнет разделять мои мысли. Ей понравится будущее, в котором не останется ни королей, ни аристократов, ни…
–…Ни препятствий между сыном егеря и дворянкой де Лодрен, бывшей маркизой де Понталек?– подсказал Питу, который начал понимать, что происходит.
Но Жуан не был готов признаться в своих намерениях.
–Не говори глупостей,– пробурчал он.– Я знаю, что, несмотря на произошедшую революцию, Лаура все равно остается для меня недостижимой мечтой. Но я только не хочу, чтобы ее снова подвергали опасности, вовлекая в очередной заговор.
Эти слова встревожили Питу.
–Кто говорит о заговоре?– сухо поинтересовался он.
–Разве не ты?– парировал Жуан со странной улыбкой.– Есть еще этот проклятый барон де Бац, пославший ее в Англию с опаснейшим поручением. Мне бы очень хотелось, чтобы его ноги здесь больше не было!
–Ты забываешь, что по дороге в Лондон Лаура находилась под моей защитой и, если бы не ты, она не стала бы подвергаться новым опасностям. Что с тобой происходит, Жуан? Ты больше не способен отличить ложь от правды? Ты ведь был таким умным человеком! Барон де Бац спас Лауру от страшной смерти. Если бы не он, ее постигла бы участь принцессы Ламбаль, заживо разорванной толпой. Я-то это знаю. Я был там, пока ты на границе сражался за свои идеи. Не тебе учить меня или ее! А пока поди и доложи Лауре о моем приходе.
–Что тебе от нее надо?
–Это тебя не касается!
Жуан наверняка продолжил бы препираться с Питу, если бы в вестибюль не вошла сама Лаура, возвращаясь из сада, где она срезала цветы. При виде друга ее лицо просветлело.
–Питу! Наконец-то вы решились навестить меня! Я уже начала беспокоиться. Ни от кого нет никаких известий…
–Теперь вы убедились, что никогда не стоит отчаиваться. У меня было много дел,– небрежно сказал Питу, невольно поглядывая в сторону Жуана.– Мне необходимо с вами поговорить. Не могли бы мы пройтись по саду? На воздухе так хорошо…
–Даже лучше, чем вы можете себе представить! Я только что оттуда, но с удовольствием вернусь,– ответила Лаура, передавая цветы Жуану.– Мы можем посидеть в тени деревьев. Жоэль, попросите Бину принести нам охлажденного вина.
–Я сам принесу.
–Не стоит,– поторопился отказаться от его услуг Питу.– Благодарю вас, Лаура, но мне не хочется пить, и потом, у меня мигрень…
–Тогда никакого вина! Идемте же,– Лаура взяла Питу под руку,– на воздухе вам станет лучше.
Они неторопливо прошли несколько шагов по песчаной дорожке и сели на каменную скамью под деревьями. Только там Лаура спросила, вглядевшись в встревоженное лицо Питу:
–Это просто визит вежливости или вы хотели что-то мне сообщить?
–Я должен был вам сообщить важные новости, но теперь, право, пребываю в затруднении…
–Почему же? Что-нибудь случилось?
–Меня беспокоит Жуан. Сначала он не хотел меня пускать, потом заявил, что ненавидит де Баца и что его самое заветное желание – чтобы вы больше никогда не встречались ни с ним, ни со мной.
–Какая глупость!– воскликнула Лаура, вдруг покраснев до корней волос.– Должна признать, что Жуан и меня беспокоит. Совсем недавно мне пришлось послать его извиниться перед Эллевью, которого он на днях буквально вышвырнул из дома.
–В самом деле? Надеюсь, это произошло не из-за недостатка республиканских идей у прославленного тенора?
–Республиканские идеи? Нет, ничего подобного. Просто Жуан считает Эллевью развратником, недостойным чести переступать порог порядочного дома… Если говорить откровенно, Жуан терпимо относится только к женщинам.
–Так я и думал. Жуан в вас влюблен, и Отелло просто мальчик в сравнении с ним. В этом не было бы ничего дурного, но его ревность может оказаться опасной для нашего дела, ради которого, собственно, я к вам и пришел. Жуан знает о том, что говорил вам барон при последней вашей встрече?
–Разумеется, нет. Слова де Баца предназначались только для меня, и мне в голову не могло прийти делиться ими с кем-либо еще. Так вас послал барон?
–Да. Речь идет об очень важном событии, в котором вам отводится определенная роль. Вы знаете, какая именно?
–Я полагаю, что должна буду кого-то принять у себя. Это верно?
–Да, вы должны были предоставить комнаты двум женщинам. Но должен вас откровенно предупредить: я посоветую барону поискать для них другое убежище. Учитывая присутствие Жуана, ваш дом стал ненадежным. Знаете ли вы о том, что он мечтает обратить вас в свою веру, привить вам революционные идеи? Жоэль Жуан полагает, что только так вы сможете жить если не счастливо, то хотя бы спокойно…
–Да, я давно об этом подозреваю,– рассмеялась Лаура.– Жуан заговорил со мной об этом впервые, когда мы возвращались из Бретани. Неужели он все еще на что-то надеется? Мне казалось, что он уже достаточно хорошо меня узнал, чтобы понимать, что я с трудом меняю свои убеждения. Я сразу сказала ему и с тех пор повторяла не раз, что нынешний режим приводит меня в ужас. Вот вчера, например, меня навещала Жюли Тальма. Жюли разделяет идеи республиканцев, но она плакала, рассказывая о судьбе своих друзей-жирондистов и о том, что им грозит смерть. Я тогда же снова сказала Жуану, что навсегда останусь роялисткой. Но вы говорили о двух женщинах? Кто же они? Неужели…
Питу понял, что Лаура подумала о королеве.
–Нет, не она, а ее дочь и золовка. Но вы должны понять меня: после разговора с вашим мажордомом я обязан предупредить барона.
Но Лаура не слушала его.
–Мария-Терезия… – выдохнула она, и на глаза ее навернулись слезы.– Она приедет в мой дом, будет рядом со мной… О боже!
Но Питу безжалостно разрушил ее надежды:
–Не рассчитывайте больше на это. Я бы с радостью привез ее к вам, но только не в этот дом, где отъявленный революционер диктует свои порядки. Забудьте о том, что я вам сказал!
Питу поднялся, отвесил холодный поклон Лауре, что было совершенно не в его привычках, и собрался уходить, но она схватила его за рукав:
–Сжальтесь надо мной, Питу, останьтесь! Дайте мне время прийти в себя. Лишь мгновение назад я была так счастлива…
–Барон также полагал, что вы будете рады этому известию, но теперь придется все еще раз как следует продумать. Де Бац никогда не позволит этим несчастным женщинам, уже так много пережившим, рисковать снова.
–Кто их должен был привезти? Сам барон?
–Нет, маркиз де Лагиш! Теперь вы понимаете, какова ситуация?
Слезы на глазах Лауры мгновенно высохли. Она тоже встала, горделиво выпрямившись, и вдруг показалась Питу очень величественной в своем простом платье из белого муслина.
–Не говорите ничего де Бацу,– попросила она.– Клянусь вам памятью моей дочери, что принцессы будут здесь в полной безопасности. Я лучше прогоню Жуана!
–Вот этого делать ни в коем случае не следует. Он будет мстить.
–Пожалуй, вы правы… Тогда я придумаю что-нибудь еще. Вы ведь знаете, как я привязана к Марии-Терезии. Я готова пожертвовать всем ради этой девочки. Боже, как мне хочется увидеть ее здесь, в моем саду… Не лишайте меня этого счастья, Питу! Прошу вас, я клянусь, что не подведу барона.
Лаура умоляюще сложила руки на груди, устремив на Питу огромные бездонные черные глаза. Анж давно понял, что перед этим взглядом ему не устоять, но он не мог забыть о бароне и о своей преданности делу спасения королевской семьи. Ведь когда-то давно, в Тюильри, он поклялся в верности самой Марии-Антуанетте…
–Я вам верю,– негромко ответил Питу.– И сделаю все, что в моих силах, чтобы вас не лишили этой радости. Но не требуйте от меня невозможного. Я не имею права промолчать и ничего не сказать де Бацу. Решение должен принять он.
–Я постараюсь послать куда-нибудь Жуана. Прошу вас, вступитесь за меня перед бароном! Я бы предпочла скорее умереть, чем…
–Не стоит так говорить,– улыбнулся Питу.– Вы нам еще нужны.
Он поцеловал Лауре руку и повернулся, чтобы уйти, но она вновь удержала его:
–Вы можете мне сказать, на какой день назначено это… событие?
–На вечер 21 июня.
Верный своему слову, Питу все рассказал де Бацу. Барон внимательно выслушал его, подумал немного и объявил:
–Я сам займусь Жуаном.
–Что вы собираетесь делать?
–Исключить его из активной жизни… на некоторое время. Когда наша дорогая Лаура и принцессы будут за пределами Франции и я буду спокоен за их безопасность, его выпустят на свободу.
–А вы не боитесь, что он может сбежать?
–Это бы меня крайне удивило. Кроме того, мне нужен дом мисс Лауры Адамс. Нам не хватает времени, чтобы приготовить другое убежище. Я бы, конечно, мог отправить принцесс из Парижа в провинцию к американскому посланнику и моему другу губернатору Моррису. Но он сходит с ума при виде любой хорошенькой женщины и вполне способен начать ухаживать за сестрой Людовика XVI. И потом, я уверен, что Мадам Елизавета не согласится Оставаться в доме, где каждый вечер устраивают праздники.
–Но это было бы отличным прикрытием,– задумчиво произнес Питу.
–В этом вы правы, но Мадам Елизавета способна вернуться вместе с племянницей обратно в Тампль, если для них не найдется места в монастыре…
21 июня Жоэль Жуан, которого Лаура послала за покупками, внезапно исчез. Лауру заранее об этом предупредили, поэтому она не стала его искать, а лишь испытала чувство огромного облегчения. Теперь ее ничто не будет отвлекать от ожидания чудесного события, которое ей предстоит пережить с наступлением сумерек.
В этот день летнего равноденствия было холодно и сыро. Луна в последней четверти появлялась только к утру и не могла помешать заговорщикам. К шести часам вечера тридцать человек под командованием Кортея вышли из секции Лепелетье. Тридцать похожих друг на друга фигур с ружьями на плечах стройной колонной шли по бульвару по направлению к Тамплю. Собирался дождь, поэтому солдатам приказали надеть форменные накидки поверх синих мундиров с белыми ремнями, что было на руку заговорщикам.
Жан де Бац – или вернее солдат Национальной гвардии Форже – шел вместе со своими товарищами. Он старался ни о чем не думать, сознавая, что должен сыграть свою роль как можно лучше. И все же, когда они проходили мимо ворот Сен-Дени, Жан не смог удержаться и взглянул на угловой дом на улице Луны. Барон снова вспомнил тот день пять месяцев назад, когда он стоял с подзорной трубой в воротах этого дома и тщетно искал в толпе знакомые лица. Потом появилась зеленая карета, в которой короля везли к эшафоту. Жан вновь услышал тот страшный рокот барабанов и свой собственный крик. Он призвал тогда замерших от ужаса людей спасти своего монарха, человека доброго и справедливого, виноватого только в том, что не позволил стрелять в свой народ… И с прежней силой в его душе вспыхнули ярость и отчаяние. Но на этот раз у него все должно получиться!
Под веселую дробь барабана гвардейцы шли вдоль бульвара. Прохожие приветливо поглядывали на них, мальчишки пытались пристроиться к колонне и прошагать рядом хоть несколько шагов. Наконец они подошли к башне Тампля, и начались обычные формальности. Сверху спустился караул, бесстрастному с виду Кортею сообщили пароль. Пока уходили те, чья смена закончилась, часть пришедших расположилась в зале на втором этаже, остальные поднялись наверх. В этот момент появился Мишони, пожал руку Кортею и поприветствовал остальных. Управляющий тюрьмами улыбался – все шло на удивление гладко.
Внезапно раздались отчаянные крики, рыдания, топот ног – Тизоны узнали о том, что их дочь исчезла. Супруги сбежали вниз по лестнице; казалось, они сошли с ума. Жена плакала, захлебываясь слезами, муж требовал, чтобы их отпустили искать их бедную Пьеретту. Тизонов постарались успокоить, но ничего не помогало. Наконец Мишони с досадой произнес:
–Идите, но возвращайтесь поскорее, иначе придется и вас искать. Пропустите их!
Стражники, не принимавшие участия в заговоре, с удивлением смотрели на Кортея и Мишони. Откуда вдруг такая снисходительность? Впрочем, репутация обоих не вызывала у них никаких сомнений. Кругом было так тихо и спокойно, а в помещении для стражи – так душно и жарко… Стражники с удовольствием отправились бы пропустить по стаканчику в одну из таверн, во множестве открывшихся вокруг Тампля. В конце концов, кому они могли понадобиться ночью? Посоветовавшись, несколько стражников решили попросить разрешения выйти. Им его охотно дали.
Время шло. В полночь де Бац и те, кто тоже участвовал в заговоре, должны были подняться к женщинам и надеть на них накидки, выданные сегодня вечером. Маленького короля де Бац решил вынести сам, прижав его к себе, спрятав под широкой накидкой. Людовик XVII даже для своего возраста был маленьким и легким, а в башне и днем было не слишком светло…
Оставалось еще одно препятствие в лице некоего Симона, но от него решили избавиться попозже. Этому бывшему башмачнику лет пятидесяти всегда не везло. Башмачник из него вышел никудышный, тогда он решил стать ресторатором и открыл харчевню, но и она не приносила никакого дохода. В довершение ко всему он овдовел и остался с дочерью на руках.. Неудачи озлобили Симона; во всех своих бедах он был склонен винить господ, которые притесняют простой народ и наживаются за счет бедняков. Симон ненавидел королевскую власть и увидел в революции возможность как следует устроиться в жизни.
А потом впервые в жизни Симону повезло. Ему удалось снять квартирку – которую с трудом можно было так назвать, поскольку она состояла из одной комнаты и двух закутков без окон,– в двух шагах от квартала, где обитали Дантон, Марат, Фабр д'Эглантин и некоторые другие республиканцы. Он завел с ними дружбу, и вскоре его новые друзья дали ему пост комиссара Коммуны, который должен был заниматься в основном Тамплем. Это позволяло Симону, по его же собственным словам, наслаждаться в течение всего дня унижением австриячки, еще двух гарпий и волчонка. Под защитой Марата и Робеспьера Симон чувствовал себя неприкосновенным и беззастенчиво этим пользовался.
Солдаты, несущие караул в Тампле, Симона не любили, а Кортей и Мишони его ненавидели и презирали. Де Бац знал, что в день побега Симона необходимо удалить, и в одиннадцать часов это было сделано. Симону принесли записку от Марата, чей почерк был ему хорошо известен. Марат просил Симона немедленно прийти для решения очень серьезного вопроса.
Симон колебался не больше минуты. В этот вечер в тюрьме царили покой и тишина, кроме того, он всегда мог рассчитывать на Кортея и Мишони: уж они-то и муху не пропустят.
–Меня вызывает Марат,– сообщил он Мишони.– Думаю, это ненадолго; я очень скоро вернусь.
Узнав, что Симон удалился, де Бац вздохнул с облегчением: до квартала Одеон путь неблизкий, они должны были успеть.
К полуночи заговорщики начали собираться. Де Бац и двое других, которые должны были стоять на лестнице, надели свои накидки.
–Все готовы?– спросил Кортей.– Тогда вперед! Маленькая группа вышла из стен кордегардии и начала подниматься по темной каменной лестнице, но внезапно снизу раздались крики:
–Стойте! Стойте! Всем оставаться на своих местах!
Кортей выругался сквозь зубы – голос принадлежал Симону, который зачем-то вернулся и, задыхаясь, карабкался по лестнице.
–Стоять!– едва удалось выговорить ему.– Надо провести перекличку твоих людей.
–Зачем?– удивился Кортей.– Что случилось?
–В Тампле измена! Мишони оказался предателем. А тебе что надо?
Последние слова относились к де Бацу. Побледневший как смерть барон, все планы которого рухнули по вине этого убогого шпиона, потянулся за пистолетом. Кортей, сообразив, в чем дело, встал между ним и Симоном.
–Ему от тебя ничего не нужно. Просто Мишони его земляк.– Потом Кортей обратился к Жану: – Успокойся, парень. Должно быть, произошла ошибка. Все уладится…
–Меня бы это удивило,– проскрипел Симон.– Мишони должен немедленно явиться в ратушу и дать объяснения. Он наверху?
–Да, гражданин Мишони наверху,– спокойно ответил Кортей. Он сам сгорал от желания свернуть шею проклятому башмачнику, но в башне уже поднялась тревога. Если убить Симона, то дело кончится полной катастрофой.
–Отлично, я иду к нему. А ты проведи перекличку.
–Я не вижу для этого причины, но если тебе это доставит удовольствие…
Кортей спокойно провел перекличку, потому что принцессы еще не поменялись местами с гвардейцами. Никто не подал виду, и когда Кортей выкликнул: Форже! – де Бац спокойно ответил:
–Я!
Удовлетворенный Симон поднялся наверх вместе с четырьмя муниципалами. Чуть позже они вернулись, ведя с собой совершенно невозмутимого Мишони.
–Это какая-то чушь,– обратился он к Кортею.– Назвать меня предателем! Меня, который столько раз доказал свою верность революции!
–Это наверняка ошибка…
–Разумеется! Они обо мне еще услышат!
–А где Симон?
–Конечно же, наверху! Башмачник занял мое место… Уму непостижимо! Но клянусь тебе, он долго на нем не усидит!
Муниципалам, очевидно, показалось, что Мишони слишком много болтает, и они увели его. Кортей многозначительно взглянул на де Баца, призывая его к терпению и мужеству.
–Хорошо, инцидент исчерпан. Надо все же сменить наших товарищей наверху:
В этой фразе скрывался заметный только одному де Бацу вопрос – сможет ли он пробыть некоторое время наедине с Симоном и не убить его? Де Бац кивком головы дал понять, что все в порядке, он согласен, и снова пошел вверх по лестнице.
На четвертом этаже было все спокойно. Произошла смена караула, отстоявшие свою смену спустились вниз. Форже поставили у стеклянных дверей, перед которыми, словно тигр в клетке, вышагивал Симон.
Де Бац отлично понимал, какое отчаяние владеет сейчас тремя женщинами за этой стеклянной дверью. Какое ужасное разочарование! Он с отвращением смотрел на всклокоченного низкорослого человечка с толстыми губами и глазами навыкате. И все же надо было попытаться выяснить, что произошло.
–Какая удача, гражданин Симон, что тебе удалось разоблачить заговор,– заметил барон.
–Что ты сказал?– Башмачник был несколько глуховат и плохо понимал собеседника, если не смотрел ему в лицо.
–Что тебе по-настоящему повезло! Ты раскрыл заговор!– заорал де Бац гнусавым голосом, которым говорил всегда, когда изображал Форже.
Симон хмуро посмотрел на него, едва сдерживая гнев.
–Нет никакого везения. Просто люди знают: если они обращаются ко мне, то говорят с настоящим патриотом и порядочным человеком.
–Это точно! Но как же все вышло-то?
–Тебя это не касается! Стой на часах и перестань орать!; У меня от тебя голова трещит.
У де Баца чесались руки, так ему хотелось разделаться с мерзавцем, но он терпеливо отстоял положенные часы. В секцию Лепелетье солдаты вернулись на рассвете. Шли они уже не так дисциплинированно, горячо обсуждая ночное происшествие.
Де Бацу удалось подойти к Кортею:
–Что с нашими друзьями, которые ждали на улице?– негромко спросил он.
–Их предупредили. Я сделал обход с семью солдатами, в которых уверен, и убедился, что в квартале все тихо. Мы поделили обязанности, а потом вернулись.
Продолжая идти, де Бац обернулся на башню. В красных отблесках занимающейся зари, предвещавшей ветреный день, она показалась ему еще более зловещей, чем обычно.
–Не смотри,– прошептал Кортей.– От этого теряешь храбрость. И все-таки мне бы очень хотелось узнать, кто и каким образом предупредил Симона.
–Я этим займусь,– также шепотом ответил де Бац.
Жан знал, что не успокоится до тех пор, пока не узнает, что помешало осуществить столь хорошо продуманный план. Но в данный момент его больше всего волновала судьба Мишони. Де Бац пообещал себе, что обязательно зайдет в ратушу к Люлье, как только снимет с себя форму солдата Национальной гвардии. А потом вернется к себе в Шаронну, немного отдохнет и все обдумает. Барон не сомневался: те, кто ждал его дома, так же как и Лаура в своем домике на улице Монблан, уже знают, что заговор провалился. Не требовалось большого воображения, чтобы представить себе, насколько они разочарованы.
На этот раз Жан переоделся и снял грим на кухне в доме Кортея, где, к счастью, было несколько выходов. Друзья уже собирались подкрепиться кофе, хлебом и ветчиной, когда дверь распахнулась и на пороге появился сам Мишони, избавив барона от необходимости лишний раз рисковать. Управляющего тюрьмами встретили с радостью и облегчением.
–Мы уже думали, что тебя того и гляди повезут на эшафот!– воскликнул Кортей, наливая ему кофе.
–Я и сам в это было поверил. Но знаете, друзья мои, я защищался как лев. Когда меня привели в ратушу, я облил этого Симона грязью с головы до ног. Я сказал, что он напился, как всегда, и ему всюду мерещатся заговорщики. Он настолько отвратительный тип, что у него нигде нет друзей. А еще мне повезло, что мэр Паш слег в постель с тяжелейшей простудой.
–С кем же вы говорили?– спросил де Бац. Лицо Мишони расплылось в улыбке.
–Представьте себе, с гражданином прокурором-синдиком Люлье!– слащаво произнес он.– Очаровательный человек! Такой понимающий… И у меня не создалось впечатления, что он уважает Симона. Можно сказать, что ваша организация отлично работает, барон. Мои поздравления!
–Я не уверен, что заслужил их. В данном случае нам действительно просто повезло, что Люлье страдает бессонницей и предпочитает проводить в кабинете большую часть времени.
–А пока не мешало бы выяснить, почему наш башмачник вдруг стал ясновидящим…
–Не беспокойтесь, мы все скоро узнаем.
Как Люлье не покидал надолго свой кабинет, так и Симон почти никогда не выходил из башни Тампля и крайне редко появлялся у себя дома. Его завораживал недавно полученный им титул комиссара. После той ночи, когда он сыграл куда более важную роль, чем сам думал, Симон и вовсе переселился в Тампль. Все необходимое приносила ему Мари-Жанна – женщина, на которой он женился, поселившись в квартале Одеон. Лишь иногда Симон позволял себе выпить вина в одной из таверн: лето было в разгаре, и жара начала изводить Париж. Однако уходил он только после того, как тщательно проверял порядок в крепости.
Кабачков вокруг бывшего монастыря было множество, но Симон отдавал предпочтение Срезанному колосу на бульваре Тампль. Там подавали вино из Сюрена, которое ему очень нравилось. Кроме того, хозяин заведения, некий Герен, тоже был родом из Труа, как и башмачник. А главное, жена кабатчика Фаншон, хорошенькая пухлая блондинка лет сорока со странными холодными глазами, тоже очень нравилась Симону. Фаншон говорила редко, и это молчание окутывало ее тайной, что тоже производило на Симона большое впечатление. Собственно, он приходил в кабачок ради нее, но Фаншон только услаждала его взор. На большее Симон не решался – ему не хватало храбрости. Смельчаки, которые отваживались приблизиться к Фаншон, давно выяснили, что она умеет отчаянно царапаться.
С тех пор как Тампль стал его домом, Симон бывал в кабачке каждый вечер, проводил там ровно час и уходил всегда в половине десятого. Он намеренно давал понять, что его пост очень важен и что без него Тампль превратился бы просто в проходной двор. Разумеется, все в кабачке знали о той роли, которую он сыграл в разоблачении заговора,– Симон помешал сбежать тем, кого он любезно величал шлюхами. Правда, башмачник ни разу не обмолвился о том, откуда он узнал о существовании этого заговора.
Как-то вечером, в привычный час, Симон допил свое вино, попрощался с посетителями и отправился обратно в Тампль. Весь день над городом ходили тучи, предвещая грозу, но лишь погремело несколько раз, а дождь так и не пошел. Наступила ночь, темная и душная. Под деревьями бульвара было чуть-чуть свежее. Симон остановился передохнуть, прежде чем свернуть в черный проем улицы Шарло. Он снял свой красный колпак, вытер вспотевший лоб рукавом рубахи… и в следующее мгновение оказался на земле, уткнувшись носом в пыль. Чьи-то пальцы железной хваткой сжали ему горло. Человек, которого он не мог видеть, всей своей тяжестью прижимал его к земле.
–Ну что, Симон?– произнес у его уха глубокий звучный голос, которого он никогда раньше не слышал.– Ты все еще похваляешься своими подвигами? Только ты никогда не говоришь всей правды, а мне хотелось бы узнать побольше. Кто предупредил тебя ночью 21 июня?
Полузадушенный башмачник едва смог пробулькать что-то нечленораздельное. Тогда де Бац чуть ослабил пальцы одной руки, другой крепко прижимая голову мужчины к земле. Симон вздохнул, закашлялся… и громко застонал, ощутив на разгоряченной шее прикосновение холодного лезвия ножа.
–Я не знаю… – наконец решился сказать он.– Ко мне подошел какой-то человек, сунул в руку записку и сказал, что я должен немедленно вернуться в Тампль.
–И что было в записке?
–Там было сказано, что Мишони предатель!
–И все?
–Да… Ай!
Кончик ножа вонзился ему в шею.
–Ты лжешь!– отчетливо произнес человек, чьи колени упирались башмачнику в спину, причиняя боль,– Так что же произошло той ночью? Говори, или я перережу тебе горло! Но только не одним ударом, как столь любимая тобой гильотина… Я буду резать медленно, потихоньку…
Симона затрясло от ужаса. На бульваре не было ни души, он оказался один во власти этого дьявола, который намеревался его убить.
–Я же уже сказал, гражданин…
–Я не чувствую себя гражданином и терпеть не могу, когда меня так называют. Так ты будешь говорить правду?
–Но я говорю правду! Мне действительно передали записку, и тот человек сказал, что ночью должны выпустить пленниц и что Мишони взялся за это, так как ему пообещали много денег…
–Какая же добрая душа рассказала тебе обо всем?
–Я не знаю!
–Не притворяйся! Я уверен, что он – твой знакомый, иначе ты тут же поволок бы его в Коммуну и сдал. Ведь это могла быть ловушка. Ты бы ни за что не поверил чужому человеку. Как его имя, говори!
Лезвие глубже вонзилось в шею. Симон почувствовал, как по ней потекла кровь.
–Его зовут… Сурда! Он мой земляк.
–Ах, Сурда! Лейтенант полиции из Труа? Верно?
–Он им больше не является,– простонал Симон.– Теперь Сурда живет в Париже…
–Где?
–Н-не знаю…
–Нет, ты знаешь. Этот отважный человек наверняка сказал тебе, где ты можешь его найти в случае необходимости. Так где же проживает этот осведомленный гражданин? Давай, вспоминай!
–Он… живет… в Шайо. Улица Кер-Волан, 634.
–Ну вот видишь! И еще один нескромный вопрос… Этот Сурда ведь роялист, не так ли? Впрочем, плохой роялист, раз служит графу Прованскому, но все же роялист, так? Как ты с ним познакомился?
–В Труа у нас были с ним дела…
–Когда он служил в полиции, а ты был сыном мясника? Иногда такие люди ладят! Что ж, спокойной тебе ночи, Симон. Но послушай доброго совета: не вставай сразу. Досчитай до ста и не оглядывайся. Я могу всадить этот нож тебе в спину с весьма значительного расстояния!
Симон послушно начал считать, а де Бац поднялся и бесшумно, словно кошка, скрылся в тени каштанов. Отойдя как можно дальше, он оглянулся и посмотрел на свою жертву. Симон отчаянно выкрикнул: Сто! – вскочил и бросился в темноту улицы Шарло.
Итак, де Бац узнал чрезвычайно важные вещи; ему теперь незачем было встречаться с Ленуаром. Ему были хорошо известны роялисты, которые служили графу Прованскому и всей душой ненавидели королеву и маленького короля. Они были готовы на все, чтобы расправиться с ними. Раз в дело вмешался Никола Сурда, де Бац понял, что всем руководит граф д'Антрэг. Но каким образом паук из Мендризио и его приспешники смогли с такой легкостью разрушить его план? Вот это теперь предстояло выяснить де Бацу.
Неторопливо идя к дому Русселя, Жан спрашивал себя, не будет ли проще самому отправиться в Швейцарию и вызвать на дуэль человека, которого он так ненавидел. Убьешь гадину – избавишься от яда…
Но до Швейцарии было неблизко, а де Бац не мог терять время на долгое и опасное путешествие. Он был нужен в Париже.


Часть IIМАРИ

Глава VIВОДЫ ПАССИ

Симон рассказал де Бацу правду, но не всю. Бывший башмачник умолчал о том, что на следующий день после великого события он облачился в свой новый мундир – синий на ярко-красной подкладке,– водрузил на голову фригийский колпак, этот головной убор истинного патриота, и отправился к человеку, при упоминании имени которого дрожал весь Париж.
Симон пошел к великому Робеспьеру.
В то время Робеспьер жил в семье плотника Мориса Дюпле, искренне преданной ему. Одна из дочерей Дюпле, Элеонора, любила Робеспьера и считалась его невестой. А мать изо всех сил окружала заботой Неподкупного, буквально сторожила его – настолько она боялась, что великий человек покинет семейство. Этой женщине даже удалось уговорить Робеспьера отправить в Аррас его сестру Шарлотту; причем Максимилиан без обиняков заявил сестре, что ее присутствие в доме нежелательно.
Все это объясняет, почему Симону не сразу удалось добиться приема, несмотря на его вид санкюлота. Но он все еще находился под впечатлением от произошедшего и так громко кричал, что ему в конце концов разрешили подняться по узенькой лестнице в святая святых. Симон прошел через умывальную и оказался в небольшой комнате с окном, выходившим на столярную мастерскую. Обстановка была скудной: постель, закрытая старым пологом, сшитым из старого платья госпожи Дюпле, грубо сколоченный стол, несколько соломенных стульев и полка с книгами. Зато все сверкало совершенно особенной чистотой.
Робеспьер принял башмачника в полосатом камзоле, рыжие волосы его были напудрены – единственная роскошь, которую позволял себе Неподкупный,– и стянуты сзади бархатной лентой. У ног хозяина лежал его датский дог Браунт.
Визит длился недолго. Ровно столько времени, сколько потребовалось, чтобы выслушать рассказ Симона о том, что произошло накануне в Тампле. Суровый взгляд за круглыми стеклами очков в стальной оправе не смягчился – Робеспьер не поверил ни единому слову. Он едва не сказал комиссару-башмачнику, что ему все это привиделось, но тот говорил так громко и так напирал на свои чувства истинного патриота, что Робеспьер ограничился советом хранить молчание о происшествии.
–Если вы будете повсюду рассказывать об этом,– холодно проронил Робеспьер,– вы подадите другим контрреволюционерам мысль предпринять новые попытки.
Разочарованный Симон ушел и действительно не стал ничего рассказывать ни в Коммуне, ни даже в ограде Тампля. Но ему было так трудно удержать язык за зубами, когда он оказывался в Срезанном колосе в компании собутыльников! Читателю уже известно, как он любил невзначай обмолвиться о том, что именно благодаря ему удалось предотвратить катастрофу…
И все-таки этот визит не остался без последствий, о которых Симон не подозревал. Когда он ушел, Робеспьер обдумал то, что рассказал ему комиссар-башмачник. Правду он говорил или все выдумал, преувеличил или нет, но что-то все же произошло. И это что-то требовало внимания и немедленного принятия мер, о которых Неподкупный задумывался уже давно.
Не медля ни минуты, Робеспьер отправился к Шометту, который покровительствовал Симону, и получил все необходимые сведения о нем. Шометт заявил, что Симон заслуживает абсолютного доверия. К тому же его жена – образцовая женщина, отличная супруга и великолепная хозяйка, умеющая выхаживать больных и раненых.
Результатом рвения Симона и подозрительности Робеспьера стала сцена, которая разыгралась в Тампле вечером 3 июля…
Примерно около десяти часов вечера узниц буквально вы-; тащили из постелей комиссары Коммуны с трехцветными ко кардами на шляпах. Один из них дрожащим голосом зачитал принесенный с собой документ. Оказалось, что они явились по, приказанию Комитета общественного спасения и Коммуны, чтобы разлучить маленького Людовика с семьей. Мальчик! должен получить республиканское воспитание, которое эти женщины не могут ему дать…
Мария-Антуанетта широко открытыми глазами смотрела на стоявших перед ней мужчин и ничего не понимала. Это же невозможно! Отобрать у нее сына, такого маленького, такого хрупкого?
В конце концов королева все-таки поняла, что это не дурной сон.
–Никогда!– воскликнула она и, подбежав к кровати, где спал мальчик, загородила его собой.
Людовик проснулся, разбуженный шумом и светом. В отличие от королевы он сразу понял, что его хотят разлучить с матерью, сестрой и теткой, которые составляли весь его мир. Мальчик заплакал, обнял мать, и Мария-Антуанетта изо всех сил прижала его к груди.
В течение часа комиссары кричали, угрожали, а Мария-Антуанетта и Мадам Елизавета умоляли, упрашивали, уговаривали. Наконец один из комиссаров решил привести солдат, чтобы забрать ребенка силой. Лишь тогда, содрогаясь от рыданий, Мария-Антуанетта позволила своей дочери и золовке одеть Людовика. Она сама отдала плачущего сына людям, которые были способны на все. Теперь королева это поняла. Она нашла в себе силы только на то, чтобы спросить:
–Куда вы его увозите?
–Никуда мы его не увозим,– проворчал один из комиссаров.– Он будет находиться на третьем этаже, в комнатах, где жил его отец. Не беспокойся, гражданка, с ним будут хорошо обращаться…
–Он должен стать таким же, как и все остальные граждане,– заявил другой.– Нужно заставить мальчишку забыть о своем титуле.
Все было кончено. Когда мужчины ушли, уводя с собой плачущего мальчугана, сломленная горем королева упала на опустевшую кроватку сына и зарыдала. Только на следующий день она узнала, кого новые власти избрали воспитателем для мальчика. Симон, башмачник, ненавидящий королевскую семью, будет отныне заниматься ее ребенком! Один из стражников, проникшись жалостью к матери, шепотом сказал королеве, что жена Симона – добрая женщина, она вполне может позаботиться о ребенке. Но горе матери этим не утолить…
Первые несколько дней маленький Людовик был настолько безутешен, что Симон даже не решался выпускать его в сад, а Комитет общественного спасения направил к нему делегацию, чтобы посмотреть, что происходит. Однако прибывшие ревизоры увидели чистенького и хорошо одетого мальчика – разумеется, по моде санкюлотов,– который играл в шашки с Симоном. Комиссары доложили Комитету, что в Тампле все в порядке. Никому не было дела до того, что королева превратилась в проливающую горькие слезы тень.
О том, что маленького короля разлучили с матерью, де Бац узнал от Кортея, который по-прежнему пользовался полным доверием и мог в любое время бывать в Тампле. Барон сорвался впервые в жизни. Он крушил вещи в своем кабинете, а на него в немом изумлении смотрели Дево, Мари и леди Аткинс. Это был взрыв ярости настоящего гасконца – бурный, разрушительный, но короткий.
–Я убью этого Симона!– выкрикнул наконец де Бац и рухнул в кресло.
–Тебе это не удастся,– заметил Кортей.
Друзья, как и все остальные члены их группы, стали обращаться друг к другу на ты даже без посторонних. Обращение на вы, сорвавшееся случайно в ненужный момент, могло стать поводом для ареста или, во всяком случае, для недовольства окружающих.
–Ни Симон, ни Мари-Жанна не выходят из Тампля,– добавил Кортей.– Да они этого и не хотят. Эти люди вполне счастливы.
–Счастливы?!– рявкнул барон, готовый снова взорваться.
–Разумеется! Подумай только, сколько они заработают, практически ничего не делая. Симону назначили жалованье шесть тысяч ливров в год, а ей – четыре тысячи. В ассигнациях, конечно, но для них это золотое дно. И к тому же они живут теперь в комнатах, где недавно жил сам король!
–Но это все же не Версаль, не так ли?– сыронизировал Дево.
–Для них? Почти. После их жуткой квартирки на улице Кордельеров покои короля кажутся им верхом роскоши. У них кровать с пологом, кресла в стиле Людовика XV, небольшой секретер, ковер, гобелены… Кроме того, Симон может вдоволь напиваться своим любимым вином из Сюрена, и это ему ничего не стоит. Выпивку воспитателю короля приносят даром!
–А вот это уже интересно,– заметил несколько успокоившийся барон.
–Что ты намерен предпринять?
–Сейчас? Ничего. Время еще не пришло. Но Симон ничего не потеряет, если немного подождет. Клянусь честью, рано или поздно он отдаст мне моего маленького короля! А пока я должен заняться другими делами.
–И в первую очередь вы должны похитить у них королеву!– воскликнула леди Аткинс.– Я надеюсь, вы не отказались от этой мысли?
–Нет, но вы должны помнить, моя дорогая, что теперь мы столкнулись с той же проблемой, что до нас Тулан и шевалье де Жарже. Королева никогда не согласится уехать, оставив сына в руках Симона. Все надо начинать сначала, все придумывать заново. Кстати, я полагаю, Тизоны теперь зверствуют еще больше обычного?
–Тизонов больше нет,– мрачно ответил Кортей.– На другой день после того, как маленького короля разлучили с семьей, гражданка Тизон, выдавшая Тулана, Тюржи и многих других, сошла с ума. Я не шучу! Она бросилась к ногам королевы, плакала, кричала и просила прощения. То, что у матери отняли сына, стало для этой женщины чем-то вроде последней капли. У нее начались тяжелейшие нервные припадки, ее пришлось силой вывести из Тампля. Сейчас она в больнице, за ней присматривают.
–А ее муж?
–Гражданин. Тизон продолжает нести свою службу, но он тоже изменился. Кажется, он начал понимать, как страдает королева. Теперь Тизон прислуживает ей с куда большим уважением, потому что вспоминает о своей Пьеретте.
–Но доверять ему все-таки не стоит,– заметил барон.
–Возможно, вы правы,– задумчиво произнесла Мари.– Но может быть, и нет. Я полагаю, что настоящие страдания, подлинная боль одного человека передаются другому. Тизон видел, как его жена сошла с ума, как она оплакивала маленького принца, к которому, без сомнения, успела привязаться…
Лицо де Баца утратило напряженное выражение, и он улыбнулся Мари.
–Вы, мой ангел, найдете оправдание даже для самого дьявола!
–Несомненно, и с большей охотой, чем вы можете себе представить,– засмеялась молодая женщина.– Я всегда считала дьяволом вас…
Два дня спустя гражданин Агриколь и его подруга Лали взошли на борт барки – они направлялись в Пасси, чтобы подышать свежим деревенским воздухом и выпить несколько стаканов целебной воды. Своим приятелям из Бегущей свиньи гражданин Агриколь сообщил, что недавно вернулся из Невера, где его заинтересовало имущество эмигрантов. На этот раз гражданин Агриколь отсутствовал дольше обычного, и его встретили градом упреков: он совсем забросил свою подругу Лали Брике, бедняжка просто высохла с горя!
–Тебе еще повезло, что она сегодня здесь,– прошептал ему хозяин кабачка Ружье.– Последнее время Лали все больше дома сидит. Ты только посмотри на нее…
И в самом деле, Лали выглядела неважно: глаза за стеклами очков ввалились, лицо осунулось. Она не видела, как вошел ее друг, и даже не заметила, что спустила петлю на вязании. Лали с отсутствующим видом смотрела куда-то вдаль, поверх грязных занавесок.
–Я сейчас ее развеселю, не волнуйся,– заявил гражданин Агриколь и направился к столику.– Привет, Лали, что с тобой стряслось?
Женщина вздрогнула, но потом на ее суровом лице появилась слабая улыбка.
–Я думала о вас,– прошептала она, но сразу спохватилась и поспешила вернуться к тому вульгарному говору, которым пользовалась обычно: – Я уж все думы передумала. Неужто ты меня позабыл совсем?
–Ты же знаешь, что я не могу тебя забыть. Ты женщина моей жизни!– воскликнул с громким смехом Агриколь.– Я сейчас быстро приведу тебя в чувство! Для начала мы выпьем по стаканчику доброго винца. Доставай-ка свою лучшую бутылочку, Ружье, и подсаживайся к нам!
Перед таким приглашением кабатчик никогда не мог устоять. Пока он ходил в погреб за вином, де Бац сел на скамью рядом с Лали.
–Что с вами случилось, Евлалия? Вы больны?
–И да, и нет! Я не могу говорить об этом здесь… я задыхаюсь… Этот город все больше внушает мне ужас!
В ее серых глазах барон увидел настоящую тревогу.
–В таком случае мы еще поговорим об этом завтра. Завтра я тебя вывезу подышать свежим воздухом!– произнес он погромче, чтобы его слышал Ружье, который уже шел к столику с бутылкой и стаканами.– В этом городе становится чертовски жарко. Я только что из деревни, там совсем по-другому дышится.
–Ты собрался вернуться в Невер?
–Нет. Зачем ехать в такую даль? Мы отправимся погулять в Пасси. Я там знаю одного лекаря, он лечит водами и не похож на осла, как другие. Он тебе скажет, что надо делать.
–Вот и славно!– одобрил кабатчик.– Хорошая мысль. Ты прав, в городе настоящее пекло. Моя добрая женушка проводит полдня в баке с холодной водой, а вторую половину прячется в погребе. Правда, там она накачивается совсем не водой… Если бы я мог обойтись без ее стряпни, то с удовольствием отправил бы ее с вами вместе.
–Это можно будет сделать, но для начала надо повидать этого лекаря,– не моргнув глазом, ответил де Бац.– Я тебе с радостью услужу.
–Я всегда говорил, что ты мужик что надо!– Ружье хлопнул его по спине.
Итак, на следующее утро Агриколь и Лали отправились в Пасси. Ночью прошел дождь, стало легче дышать, и утром было почти прохладно. Народу на барке оказалось так много, что до самого Манта они говорили только о пустяках, глядя на Париж, проплывающий мимо них.
До начала революции небольшая, но красивая деревушка Пасси процветала благодаря тому, что стояла между Сеной и Булонским лесом неподалеку от замка Мюэтт, где часто останавливался королевский двор. Кроме того, лет десять назад там открыли целебные источники, весьма полезные при женском бесплодии, и Пасси стал модным местом. Сразу же неподалеку выросли несколько богатых особняков, игорный дом, бальный зал и даже кукольный театр, чтобы развлекать тех, кто приезжал сюда.
Но настали трудные времена. Особняки опустели, их владельцы либо уехали, либо погибли, как принцесса де Ламбаль, чей прелестный дом стоял тут же. Развлечений стало мало, однако приверженцы лечения на водах по-прежнему приезжали в Пасси. Только теперь они были и в самом деле больны, куда меньше шумели, и от былой элегантности не осталось и следа. Деревня снова стала тихой, спокойной и провинциальной. Агриколь и Лали сошли на берег и медленно побрели по дороге, ведущей к источникам. Неожиданно Лали остановилась несколько раз вздохнула полной грудью. Ее лицо стало спокойным и даже нежным.
–Господи, как же хорошо дышится! Вы чувствуете запах цветущей липы?
–Здесь есть небольшая таверна: Не хотите ли отдохнуть там немного, пока я посмотрю, сможет ли доктор Воллар вас принять?
Евлалия улыбнулась барону и взяла его под руку.
–Мне не нужен врач, мой дорогой Жан. Я страдаю от отвращения, от ужаса! Именно они лишают меня сна и аппетита. Иногда мне кажется, что я переоценила свои силы, превратившись в Лали Брике. Я даже не предполагала, что могу дойти до такого состояния! Я искренне надеюсь, что смогу и дальше быть вам полезной, но порой сомневаюсь в этом…
–Так что же все-таки происходит?
–Только не говорите мне, что вы не знаете, где теперь собираются те, кого называют вязальщицами Робеспьера! В Конвенте им стало неинтересно, а гильотина работает как часы. Теперь, чтобы быть в курсе событий, необходимо сидеть у самого эшафота. С тех пор как по всей стране идет охота на жирондистов, люди Дантона и Марата требуют от революционного трибунала все больше крови. О, это отвратительно!
–Вы и в самом деле вынуждены присутствовать при казнях, как и остальные вязальщицы? Разве ваш друг Робеспьер не может вас от этого оградить?
–Ну, во-первых, он пока не обладает всей полнотой власти. Они с Дантоном ненавидят друг друга, и Дантон только и ждет своего часа. Что же до необходимости сидеть рядом с эшафотом, то стоило мне только сказать, что я предпочитаю слушать речи в Конвенте, а не крики смерти, как на меня стали косо смотреть. Есть там одна, некая Фрозина Груэн. Она меня не любит, я это чувствую. Именно она сказала мне: Уж не из аристократок ли ты, мамаша Брике? Речи – это все пустое. Кровь – вот что главное! И настоящей патриотке должно нравиться, когда течет кровь тех, кто пил нашу на протяжении веков. Если я не вернусь на свое обычное место, она на меня донесет. А я не хочу умирать, пока не увижу, как Шабо взойдет на эшафот. Де Бац сорвал травинку и принялся ее задумчиво покусывать.
–Да, что и говорить, ваше положение вот-вот станет совершенно невыносимым. Но должен признаться, я думал, что у вас более крепкие нервы. Разве мы не вместе с вами присутствовали при казни тех, кто украл королевские драгоценности из мебельного склада?
–Это правда. Я нормально перенесла то зрелище, но этот ежедневный кровавый ритуал… Потоки крови… Вы только представьте себе: три дня назад казнили пятнадцатилетнего мальчика!
Голос Лали дрогнул, и она расплакалась. Не говоря ни слова, де Бац взял ее под руку, повел к таверне и усадил в укромной беседке из виноградных лоз. Оттуда было видно здание водной лечебницы, окруженной прекрасным парком, и блестящая лента Сены. К ним тут же подбежала служанка в короткой юбчонке и муслиновом чепчике с кокардой. Гражданин Агриколь потребовал охлажденного вина и что-нибудь перекусить для своей подруги, которая плохо себя почувствовала. Молодая девушка была очаровательна – она тут же засуетилась вокруг женщины, показавшейся ей такой грустной. А барон тем временем размышлял…
Выпив вина и съев все, что принесла расторопная служанка, Лали почувствовала себя лучше.
–Я думаю, вам лучше спокойно посидеть здесь и подождать меня,– заметил барон.– Должен сказать вам откровенно: мы приехали сюда, не только для того, чтобы подышать воздухом и полюбоваться природой. Я должен кое-что посмотреть в деревне, а вам здесь будет хорошо.
–Почему вы не сказали мне об этом раньше? Мне бы не хотелось быть вам помехой.
–Ни в коем случае! Разумеется, я мог бы приехать сюда и один, но мне показалось, что я могу соединить приятное с полезным. Вам и в самом деле нужна передышка. Здесь так красиво, вы сидите в тени и можете наблюдать за теми, кто приехал на воды. Это довольно забавно, вот увидите.
Барон едва успел договорить, как перед таверной появился мужчина средних лет, прилично одетый. Он явно только что выпил положенный стакан воды и предавался странному виду, упражнений: он шел маршевым шагом, напевая в такт песенку. Отсчитав пять шагов, мужчина останавливался, делал пируэт, проходил следующие пять шагов и снова выполнял пируэт.
–Это сумасшедший?– изумленно спросила Лали.
–Нет. Это способ лечения. Больным рекомендуют посильную зарядку после принятия термальных ванн. Именно это вы и наблюдали. До скорой встречи!
Де Бац ушел, поскольку был уверен, что Лали больше не хочется плакать.
Расстояние от термальных источников до улицы Кер-Волан, где, по словам Симона, жил Никола Сурда, оказалось довольно приличным. Поэтому де Бац пустился бежать и перешел на шаг, только Приблизившись к нужному месту. Два раза! ему приходилось спрашивать дорогу, и наконец он увидел тупик, перегороженный увитой плющом стеной. Место, как и вся деревушка Пасси, было очаровательным, а уютный домик, который занимал бывший полицейский из Труа, дышал покоем и тишиной.
Де Бац устроился среди деревьев в кустах и стал наблюдать. Он не собирался оставаться тут долго – барон просто хотел убедиться, что агент д'Антрэга действительно живет здесь. Барон решил, что завтра же установит постоянный пост наблюдения за домом. Так как Сурда поддерживал связь с Симоном, присматривавшим за Людовиком XVII, он становился интересным.
Барону не пришлось долго ждать. Окна были открыты, и очень скоро он заметил мощную фигуру Сурда, который даже выглянул в окно. У него было лицо человека, довольного жизнью. Разглядев агента, Жан собрался уже уходить, когда из дома вышел мужчина в круглой шляпе, в легком костюме из кремового тика в черную полоску и черных облегающих брюках, заправленных в низкие сапоги с отворотами. В петлице у него красовалась веточка резеды, в руках он держал легкую трость.
Мужчина направился в сторону виноградников. Проходя мимо кустов, он безразличным взглядом окинул бородатого санкюлота в огромном красном колпаке.
Пальцы барона крепче обхватили крепкую палку, с которой он не расставался, когда играл роль гражданина Агриколя. При умелом обращении эта тяжелая дубина становилась не менее грозным оружием, чем его верная трость-шпага. Жану отчаянно хотелось ею воспользоваться, но было совсем светло, дорога шла по открытой местности, на виноградниках работали люди. Иначе он с удовольствием повел бы себя как бандит с большой дороги и проломил череп этому элегантному прохожему, которым был не кто иной, как Жосс де Понталек!
Де Бац почувствовал, насколько живо в нем желание убить маркиза, впервые охватившее его еще год назад, когда они дрались на дуэли. И это желание стало ещё сильнее, когда Жан вспомнил, какую опасность этот человек представляет для Лауры. Барон знал, что молодая женщина над телом умершей матери поклялась отомстить негодяю, и не сомневался, что в случае прямого столкновения она проиграет. Следовало во что бы то ни стало помешать их встрече и попытаться выяснить, зачем де Понталек приехал в Париж. В том, что он поселился у Сурда, не было ничего удивительного: агент графа Прованского должен был отлично ладить с агентом графа д'Антрэга…
Де Бац пошел за Понталеком, на всякий случай держась на приличном расстоянии, чтобы маркиз не обнаружил слежку, хотя барон был на сто процентов уверен, что даже самый зоркий глаз не узнает барона де Баца в обличье гражданина Агриколя!
Следуя за Понталеком, Жан вернулся назад. Неужели маркиз идет к источникам? Его здоровье явно оставалось отменным и не требовало лечения минеральной водой… Но барону пришлось мириться с очевидным: Понталек направлялся как раз к источникам. Де Бац увидел, как он небрежной походкой вошел в павильон, и, колебавшись недолго, поспешил в таверну, где его ждала уже заскучавшая Лали.
–Идем, гражданка!– громко обратился к ней Агриколь.– Лекарь сказал мне, что ты должна выпить этой волшебной воды.
И он почти бегом потащил женщину к павильону.
–Неужели мне тоже придется проделывать все эти нелепые упражнения?– пыталась протестовать Лали.
–Да нет же… Женщины ведут себя иначе. Идемте быстрее!
К счастью, у источника, где две женщины в голубых фартуках раздавали стаканы с водой, оказалось немного народа, и барон быстро нашел Понталека. Маркиз стоял у колонны со стаканом воды в руке, но не пил. Он явно кого-то или чего-то ждал…
Оставив Лали у источника, где ей должны были налить воды, Жан скучающей походкой прошелся по павильону и оказался за спиной у маркиза. В павильоне было очень влажно, и аромат духов, овевавший прежних посетителей – богатых буржуа и придворных,– больше не перебивал запах железа, исходящий от минеральной воды. Теперь здесь толпились люди бедные, с трехцветными кокардами на красных колпаках и белых чепцах, и у них не находилось денег на дорогие благовония.
Прошло несколько томительных минут, и Понталек воскликнул с удовлетворением:
–Ах, наконец-то! Из полумрака выплыла фигура в синем одеянии с обязательным стаканом воды в руке. Де Бац заметил, что у этого человека в петлице тоже веточка резеды. Очевидно, это был условный знак, который позволил мужчинам завести беседу как двум старым знакомым.
Оторвавшись от созерцания резеды, Жан поднял глаза и едва сдержал возглас удивления. Рядом с Понталеком стоял Луи Давид, художник, друг Тальма, который с недавних пор заседал в Комитете общественного спасения. Де Бац замер на месте и прислушался.
–Есть ли новости?– спросил Давид, обменявшись с маркизом приветствиями.
–Да, благодаря гражданину Лекарпантье, чья власть теперь простирается не только на Котантен, но и на Канкаль и Сен-Мало. Мы познакомились с ним совсем недавно – благодаря драме, которая стоила жизни моей супруге и едва не стоила жизни мне…
–Так что же произошло?
–Нас заманили в ловушку. Мы получили предупреждение, что один из кораблей, принадлежавших моей жене, собирается тайно покинуть порт и отправиться на остров Джерси в распоряжение принца Буйонского. Чтобы выяснить, кто нас предал, мы с женой ближе к ночи поднялись на борт. Мы взяли с собой всего трех слуг, чтобы сохранить происходящее в строжайшей тайне. Но нас уже ждали. Как только выяснилось, кто мы, корабль немедленно снялся с якоря. Очевидно, план заговорщиков состоял в том, чтобы завладеть всем флотом Лодрен. Для осуществления этого плана нас следовало уничтожить. Моей бедной Марии дали какое-то зелье и бросили в море. Ее тело нашли на следующее утро. Меня постигла бы та же участь, если бы не посланный провидением рыбак. Я уже распрощался с жизнью, когда он заметил меня в открытом море, вытащил на свою лодку и отвез на берег. Разумеется, вернувшись в Сен-Мало, я сразу же подал жалобу гражданину Лекарпантье…
–Я сожалею о смерти вашей супруги, но рад, что вы остались целы и невредимы. Что вы намерены теперь делать?
–Взять в свои руки дела усопшей гражданки Понталек и служить Республике. Она торговала с Испанией, но эта торговля теперь невозможна в связи с положении в Европе. Остаются грузоперевозки, которые, кстати, стали довольно опасными, и китобойный промысел. Два наших корабля ушли весной к Новой Земле, а два других находятся в распоряжении правительства. Очень надеюсь, что оно предложит мне какую-нибудь сделку.
–Я этим займусь. Но какие же новости вы привезли?
–Вы, очевидно, уже слышали о попытке похищения королевской семьи?
–Да, так называемый заговор, раскрытый башмачником Симоном. Этому человеку нужно меньше пить! Когда о заговоре зашла речь на заседании Комитета, Робеспьер лишь пожал плечами и посоветовал хранить молчание.
–Он был не прав. Заговор на самом деле существовал. Я знаю наверняка, что в ту ночь в Сент-Энога около Динара пришвартовалось рыболовецкое судно, чтобы отвезти на Джерси ублюдка, который называет себя Людовиком XVII.
–Ублюдка?– удивился Давид.– Откуда вы это взяли?
–Это реальность, мой дорогой. Никто в окружении покойного короля не сомневался, что дофин на самом деле сын Ферзена. Это было настолько очевидно, что граф Прованский потребовал от парламента признания детей Марии-Антуанетты незаконнорожденными.
–Я об этом не слышал. Правда, я никогда не посещал этих людей. Но вернемся к вашему рыболовецкому судну. Как вы об этом узнали?
–В такого рода делах всегда находятся охотники поболтать, особенно после хорошей попойки. Когда Лекарпантье услышал о моих приключениях, он провел очень строгое расследование. У него свои методы, чтобы разговорить мерзавцев. Некий Плеван, рыбак, ему рассказал все, что тот хотел узнать. Оставалось только отправить его на гильотину.
Спрятавшись за колонной, де Бац сжал кулаки и закрыл глаза. Ему было искренне жаль этого славного человека, в чьей честности он не сомневался. Плеван оказался слишком простым и доверчивым, чтобы сопротивляться изощренным приемам этих одержимых… Барон решил, что надо будет позаботиться о его вдове, если они и ее не убили, и мысленно возблагодарил господа за то, что он именно в этот день привел его на воды в Пасси и позволил услышать столь важный разговор.
Теперь Жан знал, что эта часть бретонского берега не годится для переправки людей на Джерси, и если он хочет вывезти маленького короля из Франции, то ему придется поискать другие пути.
Внезапно в павильоне эхом прозвучало его собственное имя, и это вернуло барона к разговору Давида и де Понталека. Впрочем, Жан нисколько не удивился: они вытянули из бедного Плевана все, что представлялось возможным.
–Вы знаете этого человека?– спросил художник.
–Баца? О, да!– В голосе маркиза послышалось отвращение.– Но познакомились мы при весьма неблагоприятных обстоятельствах. Этот бандит пытался меня убить! Впрочем, он прибегнул к узаконенному способу убийства – дворяне называют это позорное сведение счетов дуэлями. Де Бац в то время направлялся к герцогу Брауншвейгскому, я поехал следом, чтобы ему помешать… Поверьте, это не человек, а сущий дьявол! Вы можете не сомневаться – он еще попытается спасти австриячку от заслуженного возмездия. Да и может ли быть иначе? Ведь он был ее любовником!
–И он тоже?– удивленно спросил Давид.
–Простая вы душа! Уверяю вас, у нее их было множество. Я ее отлично знаю!
–Мне кажется, вы ее не слишком жалуете.
–Я ее ненавижу! И не могу понять, чего ждет Комитет общественного спасения, почему не отправляет ее к муженьку, который давно заждался в аду. Кончится тем, что Бацу удастся ее освободить!
–Нет, не беспокойтесь, мы за этим проследим. Пока жива эта Мессалина, Республика в опасности. Видите ли, я ее тоже ненавижу и с нетерпением жду того дня, когда она поднимется по ступеням эшафота. Надеюсь, что и де Бац очень скоро предстанет перед судом… Кстати, почему бы вам самому не отправиться вместе со мной в Комитет и не заявить лично о том, что сказал Лекарпантье?
–Потому что он этого не хочет. Лекарпантье предпочитает, чтобы я оставался мирным судовладельцем, который служит Республике. Он говорит, что чем меньше обо мне будут знать, тем полезнее я буду для него. Вот почему Лекарпантье велел Мне обратиться к вам, как к человеку скрытному и не такому заметному, как остальные члены Комитета. Вы умеете молчать и знаете людей. Так подумайте же над моими словами. Де Баца и бывшую королеву необходимо как можно скорее отправить на эшафот – всем нам станет намного спокойнее. А теперь мне пора возвращаться.
–Вы едете в Бретань?
–Сегодня вечером или завтра утром. Я там буду ждать от вас новостей. Должен сказать, что есть спектакли, которые мне не хотелось бы пропустить…
–Вы их не пропустите. Спасибо за то, что вы исполнили свой гражданский долг. Мы сумеем вознаградить вас.
Понталек ушел первым. Давид постоял еще немного, опершись на колонну и теребя в пальцах веточку резеды, которую он вынул из петлицы. Де Бац воспользовался этим, чтобы выбраться из своего укрытия и отправиться на поиски Лали.
Подойдя к ней, барон заметил, что женщина явно не страдает от одиночества. Сидя на каменной скамье, Лали пристально что-то рассматривала, и когда де Бац остановился перед ней, закрывая обзор, она нетерпеливым жестом попросила его отодвинуться.
–Садись, гражданин Агриколь, мне ничего не видно.
–А что такого интересного ты увидела?– спросил барон, послушно садясь рядом.
–Посмотри сам!
Барон обернулся и увидел Шабо собственной персоной. Смертельный враг Лали стоял около источника и кокетничал с хорошенькой девушкой, которую Он со смехом пытался заставить выпить воды. Та хихикала и упрямо отказывалась. Девушка была очаровательной блондинкой, скорее всего простой работницей, но обладала врожденным изяществом. Было совершенно очевидно, что кокетка пробуждает в Шабо отнюдь не платонические чувства, потому что он вдруг отставил в сторону стакан, резким движением привлек девушку к себе и пустился обследовать прелестные округлости за украшенным цветами корсажем. От нахлынувшего желания лицо бывшего монаха, покраснело, а его взгляд явно испугал блондинку. Она оттолкнула Шабо и пустилась бежать к выходу. Естественно, он последовал за ней.
–Вот свинья!– проворчала Лали.– Вечный сатир! До каких пор он будет осквернять своим присутствием землю?!
Де Бац задумчиво посмотрел вслед парочке.
–Я полагаю, недолго. У меня есть планы на его счет…
–В самом деле?
–Да. Собственно, я подготовил большой проект, но никак не мог подобрать человека, с которого следует начать. Эта встреча стала для меня знаком. Первым станет Шабо!
–И что же ты собираешься предпринять?
–Я думаю, что для начала приглашу его обедать.
–Что?!
–Именно так! Теперь мне совершенно ясно, что Шабо – наилучшая кандидатура. Это именно тот червь, которого я намерен запустить в самое сердце Конвента! Он сходит с ума от любой юбки, недоволен своей судьбой, мечтает о роскоши и богатстве… Итак, решено: Шабо станет моим орудием. Остается только найти повод для приглашения.
Разговаривая, Лали и Агриколь направились к выходу, но Жан вдруг остановился.
–Ох, Лали, прости меня, я совсем забыл о твоих проблемах! Если хочешь, я на время отвезу тебя к одной моей подружке. Там ты будешь в безопасности и…
Лали быстро положила руку ему на локоть.
–Нет, забудь об этом. Я остаюсь на своем месте.
–Но…
–Никаких но! Ты хорошо сделал, что привез меня сюда. Вода пошла мне на пользу. И пейзаж тоже… Я увидела этого человека,– добавила она вполголоса,– и вспомнила о моем долге. Я должна продолжать, чего бы мне это ни стоило. Если я умру до того, как он…
–Не тревожься, он от меня не уйдет!
Им не хотелось дожидаться барки, и они решили поискать карету, но тут де Бац снова увидел Луи Давида. Стоя под кустом жимолости, художник буквально пожирал глазами красивую женщину, которая смотрела на него с испугом.
Женщина обращала на себя внимание: высокого роста, стройная, темные блестящие волосы перевязаны голубой шелковой лентой в тон пояса на платье, в больших черных глазах притаилась печаль, тонкие черты лица дышат аристократизмом. Черное платье, простое, но элегантное, подчеркивало изящество хрупкой фигуры. Женщина держала за руку девочку лет шести-семи, очень похожую на нее.
В одном можно было не сомневаться: если Давид буквально очарован встречей, то женщина напугана не на шутку.
–Да, если уж не повезет, так не повезет,– вздохнула Лали.– Бедняжка, наверное, и представить не могла, что встретит Давида здесь, в этом мирном уголке среди любителей минеральной воды!
–Вы ее знаете?– прошептал де Бац, которому всегда с трудом давалось необходимое ты в обращении к графине Евлалии де Сент-Альферин.
–Да. Это госпожа Шальгрен, дочь знаменитого художника Жозефа Берне.
–Шальгрен? Так её муж – известный архитектор?
–Да. И по меньшей мере лет на двадцать старше ее. Он совсем недавно эмигрировал, а Эмилия не захотела уехать с ним. Во-первых, потому что ей понравились новые идеи о равенстве и братстве, а во-вторых, потому что ей не хотелось покидать семью брата Карла, которого она очень любит. Она оставалась в Лувре до 10 августа – до штурма Тюильри,– а потом страх прогнал их всех оттуда. Но они явно недалеко уехали, раз Эмилия здесь.
–Откуда вам все это известно?
–Все вязание, мой друг, все вязание!– В глазах графини Евлалии вспыхнул прежний веселый огонек.– Вы же знаете, что благодаря связанным мною вещицам я приобрела некоторую известность. Мне заказывали вещи некоторые дамы из Лувра и в первую очередь госпожа Фанни Верне, жена Карла. Именно она и познакомила меня со своей золовкой, Эмилией Шальгрен.
–Но при чем же тут Давид? Эта молодая женщина явно не рада встрече с ним…
–Ее можно понять. Давид в нее влюблен, но она не отвечает ему взаимностью и боится его. Художник – человек грубый, вспыльчивый и обладает невероятной гордыней. Он не принимает отказа!
–Но, мне кажется, он женат…
–Женат, и у него двое детей. Но я слышала, что жена ушла от него, когда увидела страшные наброски, которые Давид сделал после массовых убийств в сентябре. Говорят, он был очень страстным зрителем.
Госпожа Шальгрен, которой явно было не по себе, оглядывалась по сторонам, пытаясь найти предлог, чтобы уйти. Ее взгляд упал на Лали, и она буквально бросилась к ней, ведя за собой малышку Франсуазу.
–Гражданка Брике? Какая удача! Я как раз собиралась на днях встретиться с вами. Моей маленькой Франсуазе понадобятся вязаные вещи к зиме, а вы так прекрасно вяжете!
–Я с большим удовольствием…
–Но будет лучше, если гражданка Брике придет к вам домой,– вмешался в разговор Давид.– Дайте ей ваш адрес!
Поняв, что, пытаясь избавиться от своего собеседника, она попалась в неожиданную ловушку, госпожа Шальгрен побледнела. Гражданин Агриколь решил прийти ей на помощь и громко расхохотался.
–Ну и денек сегодня выдался! А если у гражданки нет охоты давать тебе свой адресок, а? Вдруг ты явишься и закатишь у ней под окном серенаду, а ее мужу это совсем даже не понравится?
Художник смерил нахала презрительным взглядом:
–Это тебя не касается, гражданин! Разве ты меня знаешь?
–Не имею такой чести, но если ты окажешься аристократишкой, меня это не удивит. Они все такие. Как только увидят мало-мальски хорошенькую женщину, тут же начинают рядом вертеться!
Давид схватил обнаглевшего санкюлота за отвороты карманьолы.
–Протри глаза, папаша! Меня зовут Луи Давид, я член Комитета общественного спасения, и ты можешь очень дорого заплатить за то, что не научился Прилично себя вести. А теперь проваливай отсюда, пока не стало хуже!
–Да ладно! Кто бы ты ни был, гражданин Агриколь не боится никого, потому что он настоящий патриот и друг Марата. А Марат не даст своих друзей в обиду!
Пока они препирались, Лали знаком велела молодой женщине уйти. Когда Давид обернулся, госпожи Шальгрен и ее дочери нигде не было видно.
–Где она?– Художник грозно посмотрел на Лали, которая добродушно поглядывала на него поверх очков.
–Ты же видишь, гражданин. Она ушла…
–Куда?
–Туда,– ответила Лали и махнула в противоположном направлении.
–Ты знаешь ее адрес? Хорошенько подумай, прежде чем отвечать!
–А чего мне думать? Я никого не боюсь. Она мне не сказала, где живет, но это и неважно. Гражданка знает, где меня найти.
–И где же тебя можно найти, гражданка Брике?– Давид угрожающе нахмурился.
–Улица Кок, дом номер пять, или в кабачке Бегущая свинья. А еще в Комитете. Я редко пропускаю заседания, и гражданин Робеспьер меня хорошо знает. Я ему даже однажды жилет связала!
Услышав имя Робеспьера, Давид не стал настаивать. Он надел шляпу, развернулся и бросился бежать в том направлении, которое ему указала Лали.
–Мы только что нажили себе еще одного врага,– заметил де Бац, провожая его взглядом.
–В нашем нынешнем положении это не имеет большого значения. Я надеюсь, что у госпожи Шальгрен хватит здравого смысла, чтобы немедленно собрать свои вещи и уехать как можно дальше от этого человека…
Когда стемнело, де Бац в сопровождении Питу и Дево пришел к дому на улице Кер-Волан. Мужчины надели маски и вооружились до зубов. Барон не собирался оставлять Понталеку ни малейшего шанса. Речь больше не шла о дуэли – Жан просто хотел раздавить эту мразь. А если Сурда попытается помочь маркизу – что ж… Никогда не помешает лишить д'Антрэга еще одного агента!
К вечеру собралась гроза, парило, даже легкое дуновение ветра не шевелило листву на деревьях. Все замерло. В домах по соседству большинство окон были открыты, иногда желтый свет свечи выхватывал из темноты человека, читающего книгу, или женщину, пишущую письмо. Только особняк бывшего лейтенанта полиции был закрыт, словно сейф; сквозь ставни не пробивался ни один луч света.
–Вы уверены, что в доме кто-то есть, барон?– прошептал Питу.– Такое впечатление, что особняк пуст.
–Или эти люди боятся комаров.– Дево звонко шлепнул себя по щеке.– И я не стал бы их за это винить. Что будем делать?
–Перелезем через стену и войдем!– решил де Бац.– И вы, Мишель, продемонстрируете нам свое искусство обращения с капризными замками.
Поросшая плющом стена не представляла серьезной преграды. Мужчины спрыгнули в сад, и де Бац хотел пойти вперед, но Дево остановил его.
–Здесь наверняка есть задняя дверь для прислуги. Ее будет легче открыть, чем парадный вход.
Мишель оказался прав. Они нашли дверь, и ловкие пальцы секретаря с легкостью открыли ее без малейшего шума. Однако их ожидало разочарование: дом действительно оказался пуст. Более того, казалось, что здесь давно никто не бывал – на кресла и люстры были наброшены чехлы, повсюду лежала пыль.– Этого не может быть!– нахмурился де Бац.– Только сегодня утром я видел мужчину в окне, и этим мужчиной был Сурда! Я хорошо помню его еще по Законодательному собранию. Вы же знаете, что у меня отличная память на лица.
–А потом вы видели, как из дома вышел Понталек?– спросил Питу.
–Я даже шел за ним следом. Давайте осмотрим погреб!
Но и осмотр погреба ничего им не дал. Они увидели пустые бочки, груду пустых бутылок и несколько полных, но покрытых плотным слоем пыли.
–Я ничего не понимаю!– Барон вышел из себя.– Куда они подевались?!
Питу пожал плечами.
–Понталек, вероятно, уехал в Бретань. Вы же сами слышали, как он говорил об этом. Ну а Сурда мог поехать с ним или вернуться в Труа.
–В любом случае,– вмешался в разговор Дево, спустившийся сверху,– здесь явно ночевали. Две постели были застелены, и простыни на них смяты. Остается выяснить, кому принадлежит этот дом.
–Вряд ли нам ответят на этот вопрос в муниципалитете. Там заняты только тем, что продают старинные дворянские особняки как национальное достояние! А излишнее любопытство может вызвать подозрения,– сказал де Бац.
–Но бедный солдат Национальной гвардии, который ищет домик, принадлежавший когда-то его покойному дядюшке-садовнику, вряд ли вызовет подозрение,– заметил Питу.
–Вы можете попробовать,– согласился барон. Однако на следующее утро в Париже произошло событие,
заставившее их отложить все свои планы. 13 июля молодая нормандка заколола кинжалом Друга народа Марата в его собственной ванне. Ее звали Шарлотта Корде. Она приехала из Кана, где несколько недель подряд слушала, как жирондисты обвиняют Марата во всех своих бедах. Молодая и красивая девушка знала, что приносит себя в жертву, но она надеялась, что это позволит ее друзьям вернуться к власти…
В тот день и еще долго после этого Париж бурлил, как ведьмин котел. Девять молодых людей, покушавшиеся на жизнь депутата Леонарда Бурдона, почти точную копию Марата, сложили головы на эшафоте. Национальная гвардия была поднята по тревоге, хотя никто не знал, где находится враг. Так что Питу пришлось вернуться к своим обязанностям, а осторожный де Бац решил переждать у себя в Шаронне…

Глава VIIВИНО ШАРОННЫ

Бывали мгновения, когда Лаура спрашивала себя, имеет ли ее жизнь какой-то смысл. С той ночи, когда она до рассвета прождала, что вот-вот раздастся грохот колес и появится карета с принцессой, такие мгновения повторялись все чаще. Она питала глубокую нежность к Марии-Терезии, как к старшей сестре ее маленькой умершей Селины и не могла смириться с тем, что, может быть, никогда больше не увидит эту девочку. Иногда Лаура снова, как в тюрьме Форс, жаждала смерти. Она казалась молодой женщине избавлением и возможностью встретиться наконец со своей единственной дочерью.
Бина в ту ночь ждала гостей вместе со своей хозяйкой. С пылом, который удивил Лауру, молодая девушка отказалась уехать на несколько дней, хотя хозяйка предупредила ее о той опасности, которой она подвергает себя.
–И куда же мне ехать?– спросила тогда Бина.
–Ты могла бы вернуться в Сен-Мало, ведь твоя мать все еще присматривает за домом…
–И умереть там от скуки? Теперь вы моя семья, и я отправлюсь туда, где будете вы.
–Но мы обе рискуем попасть на эшафот, Бина!
–Может быть, и так, но дело того стоит,– заявила бретонка и добавила с блаженной улыбкой: – Прислуживать маленькой принцессе, пусть даже недолго, об этом можно только мечтать! И это такое приключение!
Да, в крови двадцатилетней Бины бушевала страсть к приключениям, ведь ее предками были моряки, плававшие на пиратских кораблях, и сильные женщины, привыкшие прямо смотреть в лицо опасностям.
Именно Бина нашла утром под дверью записку и поторопилась отнести ее хозяйке. На листке бумаги было всего два слова: Дело сорвалось – и никакой подписи. Разочарование оказалось таким жестоким, что хозяйка и служанка заплакали вместе, но Бина пришла в себя первой:
–То, что не вышло вчера, может получиться завтра,– сказала она, повторяя слова Цезаря Борджиа, хотя и не подозревала об этом.
Лауре как раз и не хватало такой вот оптимистичной веры в будущее, а в тот день, когда вернулся Жуан, она бы ей очень пригодилась. Жоэль появился на пороге хмурый, помятый, морщась от головной боли. В прихожей его встретила Бина.
–Можно узнать, где это ты пропадал, гражданин Жуан?– поинтересовалась она тоном супруги, заставшей мужа возвращающимся, крадучись, домой на рассвете.– Мы тебя прождали всю ночь!
–И она… тоже?– спросил Жуан, красноречиво посмотрев на потолок.
–Разумеется, она тоже! В наши времена, уж если кто ушел из дома надолго, сразу начинаешь тревожиться.
И тогда Жуан рассказал, как встретил в лавке Кортея, куда он пошел за покупками, своего старого приятеля, ветерана Вальми, которого удар штыка сделал хромым. Они поговорили, и, чтобы отпраздновать встречу и выпить за здоровье нации, бывший товарищ по оружию предложил пойти к Пале-Роялю, где кабачков было пруд пруди. Они зашли в кафе Февраль – то самое, где погиб депутат Лепелетье, убитый накануне казни Людовика XVI бывшим телохранителем свергнутого монарха.
По словам Вальпи, там любили собираться те, кто на собственной шкуре узнал, что такое проливать кровь за Республику.
И в самом деле, Вальпи встретил в кафе двух своих приятелей. Они выпили, каждый рассказал свою историю, вспоминая тот или иной эпизод из военной кампании, и в конце концов все напились так, что уже себя не помнили. Жуан проснулся утром в кафе прямо за мраморным столом, на котором еще стояли остатки пиршества. Напротив храпел его новый приятель Браншю. В кафе никого не было, кроме хозяина, умолявшего своих клиентов освободить помещение, чтобы можно было приступить к уборке. Жуан умылся у первой же колонки, и холодная вода прогнала остатки хмеля. Друзья расстались, несколько смущенные, но пообещали друг другу вскоре встретиться снова. Жуан вернулся в лавку Кортея, забрал свои покупки и отправился на улицу Монблан.
–Все это не так страшно,– добродушно улыбнулась Бина.– Если ты хорошо повеселился, не стоит об этом жалеть! Приведи себя в порядок, а потом пойдешь и извинишься перед мадемуазель Лаурой.
–Нет, я предпочитаю пойти сразу. Будь умницей, свари мне кофе. У меня голова трещит!
Лаура милостиво приняла извинения, потому что чувствовала себя немного виноватой. Жуан и не подозревал, что если бы побег удался, то он проснулся бы в доме Кортея в Берси. Там он находился бы под охраной все время, пока две принцессы скрывались бы в доме мисс Адамс. А по возвращении Жуан не нашел бы в доме своей хозяйки и служанки – заговорщики сделали бы все, чтобы Жуан поверил, что Лауру и Бину похитили…
Зная о том, что этот человек ее любит и предан ей всей душой, Лаура не могла отделаться от чувства стыда при мысли о том, что ему пришлось бы пережить. Но спасение дочери короля требовало такой жертвы, и Лаура с легкостью согласилась на нее. Ничто не имело для нее значения по сравнению со счастьем присматривать за принцессой и последовать за ней в изгнание. Ради этой мечты Лаура готова была отказаться и от своей мести, и от любви к Жану де Бацу… Но теперь грезы растаяли.
После провала столь хорошо продуманного плана молодая женщина словно оказалась в безвоздушном пространстве. Новостей она не получала, никто ее не навещал, даже Питу. Не приезжала и Жюли: супруги Тальма старались держаться как можно незаметнее после побега жирондистов.
Лишь изредка Лаура виделась с Мари Гранмезон – они иногда вместе ездили по магазинам, заходили в кафе, чтобы съесть мороженое и выпить кофе. Женщины болтали о пустяках, а потом Мари, охраняемая Бире-Тиссо, возвращалась в свой дом в Шаронне, который казался Лауре потерянным раем. Жизнь там была наполнена страстями и радостью, пусть даже барон редко появлялся дома. И все-таки порой там раздавался его теплый и веселый голос, который всегда заставлял сердце Лауры биться быстрее… Теперь она сердилась на себя за то, что выбрала уединение, предпочла поселиться в этом доме на улице Монблан, чтобы у Жана было лишнее убежище на случай опасности. Все равно де Бац появился у нее только один раз и, судя по всему, не собирался и впредь баловать ее своими визитами.
Как-то утром Лаура спустилась в свой маленький сад, где Жуан подрезал кусты самшита. Молодая женщина чувствовала, что после своего проступка он ее избегает, и попыталась разрядить обстановку. Некоторое время молча она следила за его работой, восхищаясь ловкостью, с которой он со всем управляется. Отсутствие одной руки ему определенно не мешало.
Жуан, казалось, не замечал присутствия хозяйки, и наконец Лаура вздохнула:
–Не отправиться ли нам в Бретань, Жуан? Мне хочется вернуться домой.
–У вас там больше нет дома,– заметил Жоэль, избегая смотреть на нее. Он знал, что на Лауре его любимое белое платье из линон-батиста, обнажавшее плечи и стройную шею.
–В Комере я всегда у себя дома,– возразила она.
–Возможно… Но что вы там будете делать? Молиться, плакать в часовне, смотреть, как над лесом бегут облака?
Лаура подняла обрезанную веточку самшита и провела ею по щеке.
–Может быть, это было бы не так уж и плохо… Мне часто кажется, что именно там мое место. Но сейчас я подумала о Сен-Мало. Только там я смогу найти Понталека. Он ведь считает себя единственным наследником моей матери и рано или поздно вернется туда. Маркиз не из тех людей, кто выпустит из рук состояние.
–Это я и сам давно знаю, но он теперь всего лишь эмигрант. Муниципалитет, должно быть, уже наложил лапу на судоходную компанию и все остальное. Зачем ему сейчас возвращаться в Сен-Мало? Только искать неприятностей на свою голову. Кстати, это относится и к вам… – Жуан неожиданно бросил работу и обернулся к Лауре.– Что происходит? Вам уже надоела парижская жизнь и ваши парижские друзья?
Господи, как же она была красива этим утром! Солнце золотило ее волосы, и Жуану вдруг безумно хотелось зарыться в них лицом. Атласные голубые ленты были завязаны так небрежно, что, казалось, шелковистые кудри, того и гляди, вырвутся на свободу…
Лаура отвела глаза. Она не могла вынести этот жадный взгляд.
–Вероятно, я скучаю оттого, что чувствую себя ненужной.
–Вы полагаете, что мне неизвестно, кому вы так стремитесь быть нужной? Этому Жану де Бацу, который давно забыл о вас и даже не появляется здесь! Скажите мне, кто он для вас?
Жуан зашел слишком далеко. Лаура вздрогнула, потому что он попал в самое больное место, и немедленно превратилась в надменную аристократку.
–Вы забываетесь, Жуан! Я не давала вам права судить моих друзей и тем более рассуждать о моих чувствах к ним. Не знаю, как насчет меня, но для вас жизнь в Париже уж точно не имеет смысла! Вам давно уже следовало бы вернуться в Канкаль!
Гнев заразителен. Лаура заметила, что Жоэль тоже рассердился, и ей даже показалось, что он готов ее ударить. Но под повелительным взглядом молодой женщины он взял себя в руки.
–Нет. Я останусь здесь. Я нужен вам.
–Я в этом теперь не уверена. Поговорим откровенно, Жуан. Вы прекрасно знаете, что я не разделяю ваших республиканских идей. Вы пролили кровь за эти идеи, поэтому я уважаю вашу точку зрения. Но не надейтесь когда-нибудь обратить меня в свою веру. Я была и останусь убежденной монархисткой.
–Как вы можете хранить верность монархии? Ведь король умер!
–Король никогда не умирает. Это закон династий. Людовик XVI умер, но Людовик XVII жив. Он еще дитя и нуждается в своей матери.
–Но вы же совсем недавно ненавидели ее!
–Не спорю, но не вы ли объяснили мне, что я ошибалась. Покончим с этим, Жуан. Давайте решим: если вы чувствуете себя неспособным служить мне, не вмешиваясь в мои дела, не пытаясь удалить моих друзей, не стараясь причинить им вред, вам следует вернуться в Бретань. Мне не нужен рядом человек, которому я не могу доверять!
Жуан вдруг стал похож на обиженного ребенка.
–Вы больше не доверяете мне?!
–Я этого не сказала. От вас одного зависит, не потеряли я доверие к вам. Вы должны дать мне слово…
–Что я не стану предпринимать ничего против ваших друзей, кем бы они ни были? Я даю вам слово, но…
–Никаких но, Жуан!
–Только одно. Если они совершат нечто такое, что заставит вас страдать, они будут иметь дело со мной. Я предан только вам и никому другому! Не стоит требовать от сторожевого пса, чтобы он занимался политикой. Он не роялист и не республиканец, он предан только своему хозяину. Если на хозяина напали, пес бросается на его защиту. А я именно такой пес. Вы понимаете меня?
Лаура некоторое время внимательно смотрела на него, потом улыбнулась и коснулась пальцами его руки.
–Спасибо, Жуан. В сущности, я в вас никогда не сомневалась. Но прошу вас, будьте полюбезнее с вашим старым другом Питу! Вы с ним плохо обращаетесь, а он этого не заслуживает.
Жуан нахмурился.
–Это совсем другое дело. Когда я познакомился с Питу, он с жаром защищал права человека и его свободы, а теперь…
–Питу не изменился. Изменилось все вокруг. Наш друг не может спокойно смотреть на то, как ни в чем не повинных людей убивают на улицах или бросают в тюрьмы, как трибунал фанатиков посылает на эшафот любого, кто скажет хоть слово в защиту несчастных. И потом, с Питу произошло то, чего он никак не мог ожидать. Он однажды говорил с королевой…
–Ну и что?
–Это сложно объяснить,– вздохнула Лаура.– В этой женщине есть нечто такое, что притягивает и не отпускает. Если крестьянин поговорит с ней несколько минут, он ощутит, что на его сапогах выросли золотые шпоры рыцаря: То, что сделали с королевой, бесчеловечно, жестоко, немыслимо! У нее отобрали сына и отдали его на воспитание тупому животному! Кто знает, не разлучат ли Марию-Антуанетту и с дочерью тоже? Мария-Терезия такая хорошенькая, такая славная… О, Жуан, невозможно не полюбить эту девочку, хоть однажды увидев ее!
–И вы ее полюбили?
–Да. Я посмотрела на нее и подумала, что точно так же выглядела бы Селина в ее возрасте. Такие вещи случаются в жизни, и я не перестаю тревожиться за нее и ее маленького брата.
–Вам следовало сказать мне об этом раньше,– пробормотал Жуан, снова принимаясь за работу.– Это позволило бы нам обоим избежать множества неприятностей…
Лаура не успела спросить у него, что, собственно, он имел в виду. Прибежала Бина и объявила, что гражданин Дево ждет ее в гостиной. Молодая женщина сразу забыла о Жуане и торопливо направилась в дом: она была уверена, что Мишель Дево привез новости от барона.
За то время, что Лаура прожила в доме де Баца, она успела подружиться с его секретарем. Мишелю Дево было двадцать восемь лет, он был вежлив, любезен, образован, владел всеми видами оружия, но был от природы миролюбив, любил пофилософствовать и обладал чувством юмора. Лаура искренне обрадовалась его визиту, но не удержалась от упрека:
–Вы совсем забыли меня, Мишель!
–Вы же видите, что это неправда. Ведь я здесь,– улыбнулся Дево и поцеловал ее руку.
–Вы приехали по собственной инициативе или по чьему – либо поручению?
–И то и другое. Вы приглашены на обед в воскресенье в полдень, и я решил лично привезти приглашение.
–Обед? Барон устраивает праздник? Но разве сейчас время для этого?
–Во-первых, гостей приглашает не он, а мадемуазель Гранмезон. Во-вторых, речь идет всего о нескольких друзьях, которых необходимо объединить с теми, кто таковыми не является. Насколько я понимаю, нужно ввести в наш круг одного человека, сохраняя при этом непринужденность. Итак, если вы согласны принять в этом участие, то я заеду за вами в десять. Не стоит просить вас принарядиться – вам ничего не надо делать, чтобы всегда быть блистательной. А теперь позвольте мне откланяться.
–Как, уже? Но вы же только что приехали!
–Поверьте, я искренне сожалею об этом, но Париж снова бурлит. Сегодня хоронят Марата – вы, я уверен, слышали грохот пушек,– и сопровождающий гроб кортеж не вызывает у меня доверия. Да что там, люди просто с цепи сорвались! Представляете, Робеспьер отказал Другу народа в праве покоиться в Пантеоне. Тогда его решили похоронить в Тюильри, перед зданием Конвента. Но прежде его сердце должно быть помещено в специальный сосуд, который затем прикрепят на своде зала заседаний Клуба кордельеров – ближайших единомышленников Марата. Говорят, что для его сердца нашли в бывшей королевской сокровищнице агатовую шкатулку, усыпанную драгоценными камнями. Народ оплакивает своего героя, так что для меня будет безопаснее вернуться засветло…
–Но Клуб кордельеров заседает в монастыре! Значит, сердце этого монстра – в церкви, а король – в общей могиле?!
–Маленькое кладбище Мадлен наверняка более святое место, чем этот монастырь, который господь давно покинул. Так я заеду за вами в воскресенье?
–Я буду рада.
–Да, чуть не забыл! Возьмите с собой небольшой багаж. Мари хочет, чтобы вы остались в Шаронне на несколько дней.
–Чтобы помочь ей выносить общество англичанки?– грустно улыбнулась Лаура.
–Нет. Леди Аткинс покинула нас три дня назад. Прошел слух, что королеву переведут в Консьержери, и леди Шарлотта нашла себе дом неподалеку. Барон ей в этом помог. Надо сказать, при ней наш небольшой прием в воскресенье не мог бы состояться. Целую ваши руки…
И Дево ушел, оставив Лауру теряться в догадках. Она не была настолько наивной, чтобы предположить, будто де Бац просто захотел развлечься после очередного провала. У барона наверняка должен быть какой-то тайный и, следовательно, опасный замысел. Но мысль о том, что у нее появилась возможность снова несколько дней дышать одним воздухом с Жаном, быть с ним рядом, наполнила радостью сердце молодой женщины. Это был просто подарок небес!
Лаура готовилась к визиту с особой тщательностью. Самым трудным оказалось уговорить Бину и Жуана остаться дома, потому что она не нуждалась в их услугах. Бина, куда более приверженная этикету, чем можно было подумать, возмутилась при одной только мысли о том, что знатная дама будет путешествовать без своей камеристки. А Жоэль Жуан разошелся настолько, что Лауре пришлось напомнить ему об их уговоре и о том, что она намерена вести такую жизнь, какую пожелает, и видеться с теми, с кем захочет.
Наступило воскресенье. Молодая женщина села в фиакр, в котором за ней приехал Дево, с приятным ощущением, будто она отправляется на каникулы. Кроме того, Лаура знала, что очень красива в своем платье из белого муслина, единственным украшением которого был букетик бледно-розовых роз в глубоком вырезе декольте. Капор из соломки ореолом окружал ее лицо и подчеркивал глубину черных глаз. Весь наряд казался простым, но был очень элегантным, и Дево не удержался от комплимента.
–Я боюсь, что вы будете самой красивой из всех приглашенных дам. Барон будет доволен, но я спрашиваю себя, не слишком ли вы соблазнительны? Ведь Шабо должны соблазнить не вы!
–Шабо?! Я не ослышалась?
–Не сомневайтесь, слух вас не подвел. Речь идет именно о Шабо.
–Но это же монстр, на чьих руках больше крови, чем у любого депутата Конвента! Тот самый зверь, который изнасиловал…
По рассказам де Баца и особенно Мари Лаура знала об ужасной судьбе Евлалии Сент-Альферин и ее дочери, и эта история потрясла ее. При мысли о встрече с мерзавцем ее охватило такое волнение, что Дево осмелился взять Лауру за руку.
–Именно так, дорогой друг, и я специально пораньше заехал за вами, чтобы подготовить вас к этой встрече. Слушайте меня внимательно. Шабо будет сегодня особым гостем Мари Гранмезон. Она устраивает обед для своих друзей, депутатов Конвента и банкиров, которых попросила привести с собой Шабо. О его похождениях все время трубят газеты, а женское любопытство – вещь вполне естественная. Де Бац, как ее любовник, будет присутствовать тоже. Это нормально. Но не забывайте, что для всех, кроме близких друзей, именно Мари является хозяйкой дома в Шаронне.
–Я слушаю, но не могу понять. Зачем этот обед? Почему именно Шабо?
–Потому что барон надеется подкупить его без особого труда и сделать своим агентом в Конвенте. Подробностей я не знаю, но де Бац собирается каким-то образом влиять через Шабо на представителей власти, чтобы привести их к краху. Поэтому он организует небольшой праздник. Вы и еще один американец – на этот раз настоящий – будете придавать обеду некоторую экзотику. Шабо, как выяснилось, обожает американцев, в них он видит отцов нашей революции. Кроме того, полковник Сван поддерживает великолепные отношения с нашим Конвентом благодаря своей экспортно-импортной компании. Сван снабжает Республику мясом и соленой рыбой, зерном и сухими овощами, не считая поставок для флота, китового жира, шкур, селитры, индиго и табака. Кроме того, Сван построил в Пасси винный завод, где делают ром, и успешно конкурирует с англичанами. А в прошлом году он открыл красильню… Словом, этот человек стал для Республики настоящим рогом изобилия.
–Но вряд ли полковник Сван занимается всем этим из бескорыстной любви к французам. И я что-то не слышала о том, чтобы Республика разбогатела.
–Но она и не так уж бедна! Сван щедро отпускает товар в кредит и довольствуется тем, что можно собрать в бывших королевских и дворянских замках,– мебелью, зеркалами, шелками, кружевами, картинами. Для него охотно раскрывают двери национального мебельного склада… Кстати, вполне возможно, что именно он владеет вашей обстановкой из дома с улицы Бельшас,– улыбнулся Дево.
–Это ужасно!– воскликнула Лаура. Слова Мишеля шокировали ее.
–Отчего же? Полковник всего лишь разумный деловой человек. Между прочим, барон его очень любит, тем более что у Свана связи повсюду, особенно в портах. Он знаком со многими капитанами кораблей и частенько служит посредником, когда нужно подкупить хозяев кораблей и провезти что-нибудь в Англию под носом у Питта. Вот вам только одна деталь: именно Сван вывез в Гамбург рубин из ордена Золотого руна, который вы наверняка помните, продал его, а потом выкупил и вернул Конвенту. Полковник Сван будет присутствовать на обеде, чтобы Шабо почувствовал себя как дома. Кроме того, барон надеется, что вы со Сваном подружитесь, поскольку он может быть вам полезен.
–Чтобы я стала другом торгаша?!
–А почему нет? Во-первых, он не более американец, чем вы. Полковник родом из Шотландии, его родители эмигрировали в Бостон, когда ему едва исполнилось одиннадцать лет. Во-вторых, Сван настоящий герой! Особенно для вас – женщины, родившейся в Бостоне, чей отец торговал чаем,– заметил Дево, улыбнувшись.– Я полагаю, вы никогда не слышали о знаменитом Чайном вечере, с которого началась война за независимость?
Лаура нахмурила брови, пытаясь вспомнить.
–Мне кажется, де Бац рассказывал мне эту историю, чтобы я лучше вошла в роль. Если я не ошибаюсь, речь шла об атаке лжеиндейцев на корабль с грузом чая. Это случилось после того, как торговцы Бостона отказались платить непомерный налог, которым англичане обложили этот товар…
–Вы правы. Так вот, Джеймс Сван был одним из тех индейцев. После этого он не переставал сражаться и кончил войну в звании полковника. Потом Сван неудачно вложил деньги, разорился и отправился во Францию. Сначала он жил в Гавре, затем в Руане, а в 1788 году переехал в Париж. Вот, собственно, и все, что вы должны о нем знать.
–Благодарю вас, но неужели вы и в самом деле полагаете, что мне удастся провести такого человека?
–Конечно,– расхохотался Дево.– Он знает о вас намного больше, чем вы сами. Ведь полковник был знаком еще с вашим отцом!
–И тем не менее…
–Прошу вас, не волнуйтесь. Вы же знаете, что барон ни когда не полагается на случай. И должен добавить, что ваш соотечественник сгорает от желания с вами познакомиться.
–Тем лучше! Но я не уверена, что готова разделить это желание.
Никогда еще Лаура не видела дом в Шаронне так празднично украшенным. Все окна сияли чисто вымытыми стеклами и были открыты, в саду благоухали цветы. Аромат жимолости и цветущих лип плыл в горячем воздухе, смешиваясь с заманчивыми запахами из кухни. Длинный стол поставили в беседке-ротонде, чьи высокие стеклянные двери позволяли разглядеть серебро и хрусталь на снежно-белой камчатной скатерти. И повсюду стояли цветы в вазах – особенно в овальной гостиной, которую Лаура так хорошо знала и где сейчас собралось множество гостей.
Мари встретила подругу на пороге, поцеловала, взяла под руку и повела со всеми знакомиться. Она улыбалась и была, как всегда, грациозной и элегантной в белом платье из муслина, очень похожем на платье Лауры, и все же невозможно было не догадаться, что Мари нервничает. Во всяком случае, легкий слой румян на побледневших щеках и другие ухищрения не могли обмануть Лауру.
Увы, ей не удалось задать ни единого вопроса ни себе, ни хозяйке дома – огромный костлявый детина с коротко подстриженными рыжими волосами заслонил от них остальных гостей.
–Мисс Адамс!– провозгласил он так громко, словно вел в атаку кавалерию.– Наконец-то вы здесь! Какая радость увидеть вас снова! Я надеюсь, вы меня не забыли?
Акцент, с которым были произнесены эти фразы, не позволил Лауре ошибиться. Она догадалась, кто этот человек, и поняла, что он готов играть отведенную ему роль. Улыбнувшись, Лаура протянула мужчине руку для поцелуя.
–Здравствуйте, полковник Сван,– приветливо произнесла она.– Я тоже счастлива вновь встретиться с вами. Разве вас можно забыть?
–Мари решила, что настало время вас соединить,– раздался веселый голос де Баца, подошедшего поздороваться.– А так как она принимает сегодня своих друзей…
Лаура была готова к встрече с ним, и все же ее сердце пропустило удар, когда тёплые губы коснулись ее пальцев. Когда Жан поднял голову, и его ореховые глаза встретились с ее черными, она не увидела в его взгляде ни следа привычной иронии. Барон смотрел на нее с восхищением, и было в его взгляде еще какое-то выражение, которого Лаура не смогла определить.
Но это продолжалось всего лишь мгновение. Де Бац сразу же отошел, предоставив Мари возможность представить Лауру друзьям, из которых мадемуазель Гранмезон на самом деле не знала никого, кроме банкира Бенуа д'Анже. К счастью, Мишель Дево предупредил Лауру, но она заметила и сама, что этот обед был лишь прелюдией к пьесе, написанной де Бацем; и все гости были в ней актерами, вольными или невольными. Этим, очевидно, и объяснялось беспокойство Мари.
Кроме Бенуа д'Анже, в Шаронну приехали еще три банкира – некий Жож и братья Фрей, австрийцы, привлеченные в Париж новыми идеями. Чтобы вырваться из-под ига тирана, они покинули Вену, увозя с собой свои миллионы – и сестру Леопольдину. Одевались братья очень строго, во все черное; мрачную картину оживляли только красные колпаки.
В Париже братья примкнули к Якобинскому клубу и объявили себя его опорой. У якобинцев с большим уважением относились к этим иностранцам, бросившим все, чтобы вести суровую жизнь республиканцев. Их сестра, голубоглазая блондинка шестнадцати лет, была настоящей красавицей.
Что же касается Жожа, то Лаура с удивлением узнала в нем одного из своих соседей по улице Монблан. Жож приветствовал ее с радостью, объявив, что очень рад возможности познакомиться наконец со своей очаровательной соседкой.
Были среди гостей и депутаты – Делоне, Базир и бывший священник Жюльен Тулузский. Жюльен привел с собой свою подругу, красавицу, госпожу де Бофор, из-за которой в Англии лил безутешные слезы де ля Шатр, но которая быстро забыла о нем в объятиях бывшего священника. С Делоне явилась очаровательная актриса Луиза Декуэн, с которой он явно отлично ладил. Оба депутата были женаты, но их уважаемые супруги остались в избирательных округах. Позже Лаура узнала, что все эти люди искренне преданы де Бацу – чего нельзя было сказать о трех других гостях.
Старый поэт Лагарпе, известный педагог и автор трагедий, был приглашен для того, чтобы придать некоторую респектабельность довольно вольному сборищу. Что же касается Шабо, Лаура уже знала, для чего его пригласили. Он пришел со своим другом Базиром, депутатом из Дижона. Впрочем, они были друзьями лишь с виду: Шабо считал Базира слишком вялым и неспособным защищать свои революционные убеждения.
Ради праздника Шабо привел себя в порядок – надел белую рубашку с высоким крахмальным воротником, белый галстук и нечто вроде редингота коричневого цвета. Бывший монах даже причесался: из-под красного колпака, от которого он не согласился бы отказаться ни при каких условиях, виднелись каштановые, с сединой волосы, слегка завитые.
Оказавшись с Шабо лицом к лицу, почувствовав на себе его холодный, оценивающий, бесстыдный взгляд, Лаура едва удержалась, чтобы не содрогнуться от омерзения. Ей в голову пришла ужасная мысль: а вдруг барон пригласил ее именно для того, чтобы она соблазнила этого монстра? Но молодая женщина быстро успокоилась. Шабо явно заинтересовался белокурой Леопольдиной Фрей. Поздравив Лауру с тем, что она принадлежит к нации, которая присутствовала при рождении Свободы, надежды всего человечества, он поторопился отойти к юной девушке.
–Этот человек, судя по всему, любит молоденьких,– прошептал барон на ухо Лауре.– Ваши двадцать лет должны казаться ему глубокой старостью!
Она не удержалась от смеха.
–Вы даже не можете себе представить, как я польщена этим! Признаться, я уже испугалась… – Чего же? Кабану не скармливают жемчуг!
–Но как же эта юная девушка?
–Должен сказать, это совсем не такая юная девушка, как вы могли вообразить… Займитесь лучше Сваном. Я очень надеюсь, что вы подружитесь.
Гости сели за стол. Шабо, посаженный по правую руку от Мари, зачарованно смотрел на серебряные приборы, сияющий хрусталь, белоснежную скатерть, цветы в вазах. Все в этом доме очаровывало его. Именно об этом он мечтал всю жизнь, но так и не смог получить. А Шабо чувствовал, что создан для жизни комфортабельной и блестящей. Сожалел он лишь об одном: Леопольдину усадили далеко от него. Он мог любоваться голубоглазой блондинкой, но не мог коснуться ее платья или вдохнуть аромат ее духов.
Как настоящая хозяйка дома, Мари всячески подчеркивала, что Шабо – почетный гость. Она любезно расспрашивала о его семье, и Шабо с удовольствием рассказывал о своей благочестивой матери и о ее замечательных детях, из которых он был самым способным. Раз начав, Шабо уже не мог остановиться:
–Я стал послушником, чтобы моя святая мать могла порадоваться. Но потом я презрел фанатизм священников и монахов и давал уроки не только католикам, но и протестантам. Вы можете себе представить, сколько мне пришлось вынести. Я был вынужден бежать из монастыря…
Стоило Шабо упомянуть об этом, как на прекрасные глаза Леопольдины навернулись слезы. Гости зааплодировали, поздравили героя, а Джуниус Фрей высокопарно заявил:
–Твои достоинства неисчислимы, гражданин Шабо! Какой бы высокий пост ни занимал человек, он должен считать за честь и счастье быть рядом с тобой. Я хотел бы, чтобы мы стали друзьями.
–Этим ты окажешь мне честь, гражданин Фрей,– ответил Шабо, не сводя взгляда с Леопольдины. На щеках девушки появился пленительный румянец, она опустила глаза позволив всем полюбоваться удивительно длинными ресницами.
Фрея дружно поддержали все присутствующие. Последовала череда изысканных блюд, сдобренных винами, которых Шабо никогда не доводилось пробовать. Атмосфера стала более спокойной и непринужденной, и почетный, гость окончательно расслабился, как это часто бывает после несколько затянувшегося хорошего обеда.
Вскоре все переместились в гостиную, где были поданы кофе и ликеры. В комнатах царила прохлада благодаря полотняным маркизам, защищавшим окна от прямых солнечных лучей. Все с удовольствием заняли места на удобных диванах и кушетках с мягкими шелковыми подушками. Шабо воспользовался этим, чтобы подойти к той, которая так заинтересовала его,– он счел, что наступил момент для решительного наступления.
Между тем гости продолжили непринужденную беседу, которую начали за столом.
–Вот это настоящая жизнь!– вздохнул Бенуа.– Приятный дом, добрые друзья, красивые женщины, восхитительная еда… Чего еще желать для счастья?
–Правительства, которое не сделает так, чтобы все эти изыски стали недоступными,– ответил Жюльен Тулузский, чьи финансовые возможности никоим образом не соответствовали ни его вкусам, ни тем более вкусам госпожи де Бофор, которую он держал за руку.
–Ты намекаешь на проект, представленный Конвенту четыре дня назад? Я слышал, что Фабр д'Эглантин предлагает опечатать кассы и офисы всех страховых компаний и банков,– вступил в разговор Делоне.– За спиной Фабра стоит Робеспьер, и, право же, можно подумать, что они хотят любыми средствами сделать Францию бедной. Никто не только не пытается вернуть деньги, которые напуганные революцией аристократы вывезли в Англию и в другие страны, но предпринимается еще и попытка захватить деньги французских банков.
Раздался тягучий голос полковника Свана:
–Вы забыли о войне! Каким образом вы хотите вернуть деньги, которые находятся в Англии? Питт будет противиться всеми силами.
–Питт, все время этот Питт!– сердито воскликнул Делоне.– Оставим это картонное пугало и поговорим о делах в нашей стране. Я не был в Конвенте 16-го числа, когда Фабр представил этот проект, и мне интересно, как же он преподнес свою идейку?
–Чёрт возьми,– пробормотал Шабо, слушавший очень внимательно,– я ничего об этом не знаю!
–Досадно,– констатировал Бенуа д'Анже,– это очень важно. Полагаю, что Фабр д'Эглантин пытается получить большую сумму денег.
–Чтобы человек Робеспьера пытался получить деньги?!– возмутился Шабо.– Ты бредишь, гражданин! Все знают, что Робеспьер неподкупен!
–Робеспьер – может быть, но не Фабр. Наш друг Базир, присутствующий здесь, хорошо его знает. Он помнит те времена, когда Фабр зарабатывал себе на жизнь, играя в плохоньких театрах и пытаясь рисовать миниатюры, не имея к этому никакого таланта.
–Зато он настоящий поэт! Разве Фабр не стал лауреатом Цветочного турнира в Тулузе и не получил золотой цветок шиповника? Насколько я знаю, это позволило ему добавить к своей фамилии еще и д'Эглантин.
–Я сам из Тулузы,– оборвал Шабо Жюльен,– и должен тебя заверить, что Фабр никогда не выигрывал Цветочного турнира. Впрочем, я признаю за ним некоторые таланты в стихосложении. Например, песенка Идет дождь, пастушка ему удалась. Но уже очень давно она ничего ему не приносит и Фабру вечно не хватает денег. Но вернемся к его проекту. Я не понимаю, какую прибыль он может ему принести.
–Это просто!– усмехнулся Бенуа.– Завтра все будет опечатано, и мы окажемся связанными по рукам и ногам. Но через два-три дня Фабр навестит нас всех по очереди и за приличную сумму предложит печати снять. Обойдя всех, он станет обладателем весьма приличного состояния!
–Боюсь, что все мы ему заплатим, чтобы иметь возможность продолжать вести дела,– вмешался Джуниус Фрей,– но мне претит давать взятку этому фигляру! Я бы предпочел заплатить любому, кто его опередит.
–А неплохо было бы подложить такую свинью Фабру,– вздохнул Лагарп, который сам был поэтом и от души презирал своего собрата по перу.– Но это будет нечестно.
–Не согласен с тобой!– Делоне выразительно пожал плечами.– Это всего лишь политика. Например, депутаты английского парламента имеют право зарабатывать деньги, используя то, что им известно. У нас же все отделываются красивыми словами и громкими фразами, а между тем некоторые депутаты под шумок собирают деньги в свой карман. И это в то время, когда совершенно исключительные люди, как, например, наш друг Шабо, живут практически в нищете и не могут соответствовать высокому рангу представителя народа. Что касается меня, я был бы просто счастлив, если бы кто-то сыграл с Фабром такую шутку и увел добычу у него из-под носа. Что ты об этом думаешь, Бац? Ты умеешь распоряжаться деньгами с умом, но почему-то молчишь.
Барон пожал плечами:
–Просто мне нечего сказать. Я вас слушаю, и мне этого достаточно. Вы говорите истинную правду, и я с вами согласен… но не поговорить ли нам о чем-нибудь другом? По-моему, наши прелестные дамы заскучали.
Анна-Мария де Бофор засмеялась и закрыла свой веер с ручкой из слоновой кости, на шелковом экране которого была изображена сцена из сельской жизни.
–Ни в коем случае, мой дорогой друг. И я говорю от имени всех дам. Мы не настолько глупы, чтобы дела нашей прекрасной страны и мужчин, которых мы любим, нас не интересовали. Я уверена, что даже самая юная среди нас согласна со мной. Не так ли, Леопольдина?
–Ты совершенно права, гражданка! Как дочь и сестра банкиров, я всегда интересовалась делами.– Ну, вот видите!– с торжеством воскликнула Анна-Мария де Бофор.
–А ведь в ее возрасте ей следовало бы интересоваться только любовью!
–Разумеется, я думаю и об этом… – Леопольдина смущенно потупилась.– Я всей душой надеюсь встретить того, кого я могла бы полюбить,– человека чувствительного и доброго, который заботился бы о моем счастье, как о своем собственном. Этот человек должен быть столь же щедрым и великодушным, как мои братья, чтобы позволить мне жить такой жизнью, к которой я привыкла…
–Значит, тебе не нравится рай в шалаше?
–Зачем же в шалаше, когда можно иметь поместье или особняк? Это было бы просто глупо.– Юное создание искоса взглянуло на Шабо, сидящего рядом.
–А главное, это было бы просто недостойно тебя!– пылко отозвался бывший монах.– Ты заслуживаешь самых красивых дворцов, гражданка!
–Но я не требую так много… Прежде всего я хочу, чтобы меня любили.
Еще секунда – и Шабо пустился бы в свои обычные разглагольствования. Чтобы не допустить этого, барон подал Мари знак, и она предложила всем прогуляться по саду.
Дневная жара начала спадать, большие липы давали густую тень. Мари вышла первой под руку с Лагарпом, который уже начал дуться, заметив, что всеобщее внимание привлек Шабо.
–Прочтите мне ваши последние стихи,– попросила его Мари.– Все эти разговоры о деньгах навевают на меня скуку. Мне просто необходимо услышать нечто прекрасное!
Старик расцвел, как роза на рассвете. Хотя он оценил и еду, и вино, обед показался ему крайне скучным. Зачем разговаривать о политике, когда рядом такие красивые женщины? Общество Мари вернуло ему хорошее настроение, и он долго читал ей свои стихи. Однако она слушала как-то безучастно, и наконец Лагарпу показалось, что его спутница вовсе не слушает его и думает о чем-то своем. На это он и пожаловался, инстинктивно вернувшись к прежнему вежливому обращению:
–Я вам неинтересен, сударыня, не так ли?
–Как вы могли такое подумать?! Простите меня, но я почему-то вдруг вспомнила о том, что вам пришлось пережить. Правда ли, что вы присутствовали на знаменитом ужине, когда Казотт сделал свои странные предсказания?
Старик нахмурился и некоторое время молчал.
–Я не очень люблю говорить об этом,– сказал он наконец, понизив голос,– но вы правы. Это было в 1788 году на ужине у принца де Бово. Все говорили о Вольтере, энциклопедистах, о войне за независимость в Америке и о том ветре свободы, которую она принесла во Францию. На ужине присутствовали члены академии, многие знатные дамы и господа. Пришел и Жак Казотт, которому его Влюбленный дьявол принес неслыханный успех. Все много выпили, и некоторые вслух мечтали о революции, как у американцев. И вот тогда Казотт, молчавший почти все время, сказал, что революция будет, но будет она совсем не такой, как ожидают.
–Казотт предсказал все то, что происходит сейчас, после падения королевской власти?
–Более того! Его предсказания были весьма конкретными. Кондорсе он предсказал, что тот умрет на полу своей камеры, выпив яд, чтобы не попасть в руки палача. А Шамфор, по его словам, с той же целью перережет себе вены двадцатью двумя ударами бритвы. Байи предстояло погибнуть на эшафоте, как и большинству его друзей-политиков. Герцогиня де Грамон рассмеялась, сказав, что это все касается только мужчин, а к женщинам не имеет никакого отношения. И Казотт ответил ей, что она отправится на эшафот в повозке палача с обрезанными волосами и связанными за спиной руками. Герцогиня побледнела, но быстро справилась с собой. Не представляю себе, какое преступление я могла бы совершить,– сказала она. Казотт ответил, что она будет так же невиновна, как и остальные жертвы. Надеюсь, вы не откажете мне хотя бы в исповеднике? – через силу улыбнулась герцогиня. И Казотт заявил: Последний, кто поднимется на эшафот со своим исповедником, будет король Франции! Герцогиня с рыданиями выбежала из столовой.
–Как страшно!– прошептала Мари.– А вам, господин Лагарп, он предсказал такую же судьбу?
–Нет, но мне, атеисту и старому распутнику, Казотт объявил, что я умру христианином.
–Я не осмеливаюсь спросить вас, так ли это… Лагарп очень по-доброму улыбнулся молодой женщине:
–Я полагаю, что не в моих силах ответить вам. Добавлю только, что Казотт предсказал и свою смерть на гильотине.
–Значит, он предвидел многочисленные жертвы?
–Да… Он сказал, что умрут все те, кто останется верен своим убеждениям, вере или просто здравому смыслу. Но я напугал вас… Прошу вас, простите меня.
–Не стоит извиняться. Я сама спросила вас об этом, потому что меня мучают дурные предчувствия… И последний вопрос. Известно ли, где сейчас находится Казотт?
–В тюрьме Аббе.
Мари вздрогнула.
–Давайте вернемся, вы не против? Они вернулись в дом, куда постепенно стали собираться и остальные гости. День клонился к вечеру, наступило время прощаться. Приглашенные рассаживались по своим каретам, любуясь великолепным закатом и обещая друг другу скоро встретиться снова. Де Бац, державшийся в тени весь день, с удовлетворением заметил, с каким пылом Шабо принял приглашение братьев Фрей вернуться в Париж с ними и Леопольдиной. Базир, выпивший больше чем следовало, отправился в Париж в обществе Бенуа. Делоне и его подруга увезли Лагарпа и Жожа, который тоже слишком налег на шамбертен. Жюльен и госпожа де Бофор уехали еще раньше.
Только один из гостей выглядел разочарованным. Джеймс Сван надеялся отвезти в Париж свою прелестную соотечественницу и очень огорчился, узнав, что она остается у Мари. Он попрощался с ней с такой грустью, что вызвал улыбку де Баца.
–Я полагаю, что у вас будет еще множество возможностей встретиться,– заметил барон, решив его утешить.– Я за этим прослежу…
Позже он сказал Лауре:
–Сван очень ценный человек, настоящий друг. Я искренне надеюсь, что у вас с ним наладятся хорошие отношения.
Молодая женщина не стала возражать: полковник ей очень понравился, В нем ощущалась врожденная сила и гениальность коммерсанта. Кроме того, она увидела под его внешней раскованностью человека тонкого, умеющего слушать и хранить молчание. Поэтому Лаура самым естественным тоном пригласила полковника навестить ее в доме на улице Монблан, куда она вернется через несколько дней. Лаура от души надеялась, что у Жуана не будет никаких причин оказать дурной прием этому сыну Свободы.
Бире-Тиссо закрыл ворота за последней каретой, и де Бац, не стесняясь присутствия Лауры, обнял Мари и поцеловал.
–Вы были восхитительны, мой ангел! Я никогда не смогу отблагодарить вас за этот прекрасный обед. Все наши гости уехали очарованными. Вы старались изо всех сил, и мы, кажется, достигли цели…
–Если вы довольны, то я счастлива,– нежно прошептала молодая женщина.
Однако Лауре показалось, что Мари обманывает барона. Она наблюдала за подругой почти весь день и не могла не заметить, что на самом деле Мари глубоко несчастна. Ее удивило только, что Жан этого не заметил. Впрочем, он был весь во власти охватившей его радости. Еще бы, ведь его план удался.
–Правда, вы отлично поработали. Шабо уехал вместе с Фреями – он явно поддался чарам Леопольдины,– заметил Дево.
–А когда он увидит их особняк, эти чары станут еще сильнее,– усмехнулся де Бац.– Особенно если Джуниус, как собирался, предложит ему пожить у них.– И как долго Леопольдина будет очаровывать его?– поинтересовалась Мари.
–До самой свадьбы. Мы с ее братьями решили, что Шабо женится на Леопольдине и окажется связанным по рукам и ногам.
Мари не удержалась от протестующего возгласа:
–Вы намерены выдать невинную девушку за это чудовище?! И ее братья не возражают?
Де Бац взял молодую женщину под руку и повел к дому.
–Я уже слышал это кое от кого.– Он с улыбкой обернулся к Лауре.– Но вы можете не тревожиться, мои милые дамы. Юная Леопольдина вовсе не сестра братьям Фрей. Она незаконнорожденная дочь австрийского императора, она воспитана весьма вольно. Эта девушка авантюристка по натуре; она знает толк в любовных играх и с удовольствием согласилась помогать нам. Что касается Фреев, то они мои давние сотрудники, и я в них абсолютно уверен. Это евреи-банкиры из Вены, перекрасившиеся в революционные цвета, чтобы делать деньги во Франции.
–Как вы познакомились с этими людьми, барон?– спросила Лаура.
–Благодаря одному другу, графу де Проли. Он венгр, очаровательный человек, незаконнорожденный сын знаменитого министра князя Кауница. Проли живет в парижском особняке братьев Фрей. Остальное вам известно.
–И вы собираетесь ввести Шабо в этот круг?
–Я его уже ввел. Теперь он должен там увязнуть. Не сомневаюсь, что Джуниус Фрей отлично с этим справится.
–Но разве такая игра не опасна? Этот человек может донести…
–Возможно и такое, но игра, как вы изволили выразиться, моя дорогая Лаура, стоит свеч. Шабо – тот самый червяк, которого я запущу в гнилое яблоко Конвента и комитетов. Я надеюсь, что он как следует поработает, чтобы его разрушить. Идемте, друзья мои, выпьем по последнему бокалу шампанского за этот прекрасный день и отправимся отдыхать. Мы это заслужили!
Однако барону отдохнуть не пришлось. Только Мари и Лаура вступили на лестницу, ведущую наверх, как у ворот раздался условный звон колокола – удар, два быстрых удара и еще один удар. Мари вздрогнула, словно испугалась чего-то.
–Кто может прийти в такой час?– нахмурившись, спросила она Жана.
–Только друг. Идите отдыхать, ангел мой, я присоединюсь к вам позже.
Женщины поднялись наверх, но успели увидеть незваных гостей. Это были Мишони и шевалье де Ружвиль.
Извинившись за поздний визит, Ружвиль объяснил, что они приехали достаточно давно, но им пришлось дожидаться, пока последняя карета не покинет дом де Баца.
–У Мишони очень важная новость,– сказал Ружвиль.– Мы решили, что поступаем правильно, приехав сюда. Ты должен об этом узнать как можно скорее, а летом люди, отправляющиеся за город, не привлекают к себе внимания.
Шевалье де Ружвиль был человеком небольшого роста, лет тридцати шести, с решительным лицом со следами оспы, густыми белокурыми волосами и живыми глазами. Барон давно знал его и любил за безудержную храбрость и щедрость. Он также знал, что Ружвиль был страстно влюблен в Марию-Антуанетту, несмотря на все его амурные похождения с хорошенькими актрисами.
Де Бац провел Мишони и Ружвиля в свой кабинет и велел принести закуски и вино. Еще он приказал Бире-Тиссо приготовить комнаты для гостей, потому что вернуться в город ночью они не могли.
–Так что же это за новость?– поинтересовался барон, когда его гости с заметным аппетитом принялись за еду.
–В полдень я был в кабачке Прокоп,– начал рассказ Мишони, вытирая рот.– Там я встретил Дантона и Демулена, и они сообщили мне, что через несколько дней королеву переведут в Консьержери.
–Мы это подозревали,– заметил барон, вспомнив о переезде леди Аткинс поближе к Консьержери.
–Это был всего лишь слух, каких много. Но на сей раз все решено. Меня предупредили об этом официально как главного инспектора тюрем.
–Ты понимаешь, что это значит?– вмешался Ружвиль.– Ее будут судить, а потом…
Ему не хватило духу произнести страшное слово, но внезапная бледность, разлившаяся по его лицу, сказала все вместо него. Барон понял, как страдает шевалье.
–Еще ничего не случилось.– Он постарался, чтобы его голос звучал убедительно.– Вполне возможно, что королеву будет легче освободить из Консьержери, чем из Тампля. Во-первых, нам не надо будет снова бороться с ее отказом уехать одной. Остается только выяснить, кто будет ее охранять и возможно ли подкупить этих людей.
–Я сообщу тебе все детали,– успокоил барона Мишони.– Но надо быть уверенными в сотрудничестве королевы. Если она будет предупреждена и даст свое согласие, тогда нам будет легче. Но в Консьержери Марии-Антуанетте некому будет довериться…
–Значит, необходимо, чтобы там появился человек, в котором она не сомневается. Например, ты, Ружвиль. Ее величество должна помнить, как 20 июня ты заслонил ее своим телом. Я не сомневаюсь, что королева тебя узнает.
Из мертвенно-бледного шевалье стал пурпурно-красным.
–Видеть ее, говорить с ней… Ради этого счастья я готов умереть!
–Чуть позже, если не возражаешь. Мишони, ты можешь войти в тюрьму в любой день. А что, если тебя будет сопровождать Ружвиль под видом, скажем, твоего помощника?
–Это опасно, но в нашем деле опасности повсюду. Разумеется, ему придется приходить не один раз, чтобы стража привыкла к нему. Только потом Ружвиль сможет войти в камеру, не вызывая подозрений. Это потребует некоторого терпения.
–Но это не должно занять слишком много времени,– твердо сказал шевалье.– Они могут назначить процесс очень скоро.
–Мы все продумаем. В любом случае Мишони об этом сообщат,– заметил барон.– И помните вот о чем: я решил учредить своеобразный приз. Миллион тому, кто спасет королеву!
–Миллион?– выдохнул Мишони.
–Да. Он будет твоим в тот день, когда Мария-Антуанетта покинет Францию. Если вы сделаете это вместе с Ружвилем, я разделю миллион между вами обоими.
Глаза главного инспектора тюрем заблестели. Де Бац догадался, что Мишони представил себе спокойную старость в достатке после пережитых опасностей.
Главный инспектор тюрем широко улыбнулся.
–Великолепно! У тебя уже есть план?
–Возможно. Я не перестаю думать об этом с тех пор, как в городе заговорили о возможном переводе ее величества в Консьержери. Ведь ты будешь присутствовать при этом?– обратился Жан к Мишони.
–Да, конечно. Я буду среди тех, кто приедет за ней в Тампль.
–Тогда почему бы нам не продумать другую операцию? Ладно, я еще поразмыслю об этом. Пока надо решить, что делать, если она все-таки окажется в Консьержери. Предположим, как-нибудь вечером ты приедешь туда с приказом, который я изготовлю. Приказ будет гласить, что узницу необходимо перевезти обратно в Тампль ввиду существования заговора с целью ее похищения. К этому времени Ружвиль уже встретится с королевой и передаст ей золото, предназначенное для подкупа того, кого она сочтет возможным подкупить.
–Согласен, но как предупредить об этом королеву, когда меня будут ей представлять?– вмешался шевалье.– Я не смогу ни поговорить с ней, ни передать записку, если за ней все время наблюдают.
Де Бац помедлил с ответом. Он размышлял, по привычке меряя шагами кабинет, и вдруг остановился перед вазой с цветами, стоящей на консоли. Это были крупные розовые гвоздики. Барон взял один цветок, долго смотрел на мощный зеленый, стебель и пушистую розовую шапку из изрезанных лепестков, а потом протянул гвоздику Ружвилю:
–Ты молод, тебе не запрещено быть кокетливым, и сейчас лето. Ты вполне можешь сунуть такой цветок в петлицу. Тонкая бумага, плотно свернутая, вполне поместится в чашечке цветка. Королева давно не видела цветов, и никто не заподозрит ничего предосудительного в том, что ты отдашь ей свою гвоздику. Тем более что сделаешь ты это под пристальным взглядом гордого санкюлота Мишони. Что ты на это скажешь?
Вместо ответа Ружвиль бросился де Бацу на шею и обнял его.

Глава VIIIДВЕ РОЗОВЫЕ ГВОЗДИКИ

Лаура и Мари взялись за ручки большой корзины со сливами, которые только что собрали, и понесли ее на кухню, где молодой Ролле уже два дня варил варенье. Урожай оказался отменным: жаркое, но не слишком сухое лето принесло свои плоды
Мари взяла сливу и надкусила ее.
–Они просто восхитительны в этом году,– сказала она.– И их так много, что едва ли мы сможем собрать и использовать все.
–Можно сложить излишки в бочонки и приготовить водку, как это делают у нас в Бретани,– предложила Лаура.
–Мне тоже знаком этот рецепт, но в прошлые годы мы кормили сливами всю округу. Дети приходили и собирали их. Мы посылали сливы в санаторий доктора Бельома, а владельцы виноградников присылали нам вино… Но теперь каждый живет за своим забором. Все боятся всех. Как грустно!
–Да, это ужасно. Но мне кажется, вас беспокоит что-то еще…
–Разумеется! Париж стал таким опасным, что нельзя спокойно выехать за покупками. Даже наш дом изменился. Когда-то здесь собирались заговорщики, которые хотели спасти короля. Это были верные друзья, с ними можно было говорить и шутить, ничего не опасаясь. Но с прошлого воскресенья мне кажется, будто дом надел маску, и даже воздух стал не таким чистым. Все эти люди, которых пришлось принимать…
–Я признаю, что красные колпаки вокруг вашего стола были не слишком уместны,– рассмеялась Лаура.– Но вы же знаете, с какой целью барон устроил этот праздник. Вы продемонстрировали нам, какая вы хорошая актриса. И де Бац был так счастлив!
–Да, он был счастлив, и я тоже. Он наконец снова позволил мне участвовать в его проекте, разделить с ним риск… Теперь так бывает нечасто,– добавила молодая женщина и отвернулась.
–Что вы хотите этим сказать?– мягко спросила Лаура.
–Раньше Жан работал здесь, обо всем мне рассказывал. А теперь я вижу его все реже и реже. Почти все свое время он проводит в Париже, и я не знаю, чем он там занимается. Вы же сами видели. Бац уехал в понедельник без всяких объяснений и даже не сказал, когда намерен вернуться. А я остаюсь здесь и умираю от страха за него! '
Они вошли в кухню, наполненную ароматом уже сваренного варенья. Блэз Папийон, мальчишка-лакей, поторопился избавить женщин от их ноши.
–Я думаю, что на сегодня достаточно,– сказал он.– Мы еще не справились с предыдущей корзиной.
Просторное помещение, сияющее медью кастрюль, мягкими переливами фаянса, было похоже на молчаливый улей. Две горничные, Маргарита и Николь, вынимали из слив косточки; Ролле, повар, священнодействовал у плиты.
–Первая порция готова,– улыбнулся он женщинам.– Не хотите ли попробовать?
С этими словами повар вылил на блюдце немного янтарной жидкости с ягодами. Варенье было очень горячим, но Мари и Лаура все-таки осторожно попробовали его.– Я думаю, господин барон будет доволен,– заметил Ролле.– Он очень любит сливовое варенье. Ему хватит на всю зиму.
Мари вдруг бросила ложку, прикрыла рот рукой и бросилась прочь из кухни. Изумленная Лаура поставила на стол тарелочку с вареньем и пошла за ней следом. Стук хлопнувшей на втором этаже двери дал ей понять, что Мари скрылась в своей спальне. Подойдя к лестнице, Лаура замешкалась. До нее донеслись отчаянные рыдания, и она поняла, что нарыв, который назревал все эти дни, наконец прорвался. Но позволит ли Мари, такая сдержанная и скромная, взглянуть на ее рану?..
После недолгого колебания Лаура вернулась на кухню и жестом позвала Николь. Они вместе вышли в прихожую. Рыдания в спальне не утихали.
–Что происходит, Николь?– спросила Лаура.– Я знаю, насколько вы преданы своей хозяйке, и не прошу вас выдавать секреты. Но с момента моего приезда я поняла, что с Мари что-то не так. Известна ли вам причина ее отчаяния? Может быть, господин барон стал менее… любезен с ней?
–Он? Да что вы, нет! Конечно, господин барон теперь не так часто бывает дома, но я уверена, что он по-прежнему влюблен в мадемуазель. Он так же нежен, и если проводит ночь здесь, то спит в ее спальне.
–Но чем же тогда объяснить ее горе? Мадемуазель говорила вам что-нибудь?
–Нет, ничего. Но я и сама вижу: с ней что-то происходит. Я попыталась выяснить, но мадемуазель не захотела ничего мне сказать. Тогда я поговорила об этом с Маргаритой, она все-таки постарше меня и знает мадемуазель дольше. Так вот, она считает, что все началось еще две недели назад, после одного визита.
–Визита? Кто же приезжал к мадемуазель Мари?
–Дама… Вернее, барышня, вся в черном и довольно красивая. Я ее, правда, сама не видела, я стирала.
–И вы не знаете ее имени?
–Никто не знает. Даже Бире-Тиссо, который открывал ей ворота. Он заметил только, что она приехала в фиакре.
–Но ведь у него нет привычки впускать неизвестно кого!
–Нет, но барышня позвонила так, как звонят друзья дома. Она сказала, что хочет поговорить с мадемуазель по поручению господина барона. И этот тугодум больше ни о чем ее не спросил! Ну, а когда эта женщина уехала, мадемуазель поднялась к себе и запретила ее беспокоить. Она не стала ужинать, а на следующее утро по ее лицу было видно, что она совсем не спала…
–И вы не спросили мадемуазель, что случилось?
–Ну как же, конечно, спросила! Только мадемуазель закрылась, словно раковина, и ничего не ответила. А когда Маргарита снова заговорила об этом, хозяйка рассердилась и запретила всем, включая Бире, говорить о визите господину барону.
–Спасибо, Николь. Я попытаюсь все же кое-что узнать. Лаура поднялась по лестнице, постучала в дверь спальни Мари и вошла, не дожидаясь приглашения. Молодая женщина лежала ничком на постели и все еще плакала, но уже не так отчаянно. Мари даже не обратила внимания на то, что ее подруга села рядом с ней.
–Мари, прошу вас, скажите мне, что причиняет вам такую боль,– негромко попросила Лаура.– Вы же знаете, что если высказать, что у тебя на душе, то становится легче. Неужели вы мне не доверяете?
Из-под массы спутанных блестящих локонов прозвучал ответ:
–О, что вы, я верю вам!
Мари вдруг села на постели. Ее лицо, всегда такое улыбчивое, было залито слезами.
–Вы единственная, кому я могу довериться, кроме моей старой Маргариты и Николь. Но прошу вас, не волнуйтесь обо мне. Просто забудьте об этом инциденте. Я, вероятно, слишком много требовала от своих нервов последнее время, и они не выдержали. Нервы комедиантки, вы же знаете…
–Не пытайтесь обмануть меня, Мари! Я действительно знаю вас достаточно. Вы очень сильная женщина; чтобы ваши нервы не выдержали, как вы говорите, нужна веская причина. И вы должны рассказать мне об этом, иначе, без помощи, вам долго не продержаться. Ведь вы уже несколько месяцев живете в постоянном напряжении: в день казни короля на вас напали в вашем собственном доме; потом мы все уехали в Англию, оставив вас совершенно одну. Конечно, де Бац вернулся, но вы сами сказали, что он проводит здесь совсем немного времени. Он все время ездит в Париж, появляется там в разном обличье и плетет свою паутину, чтобы запутать в ней Конвент. Жан рискует своей жизнью каждое мгновение, а вы постоянно тревожитесь о нем. В этом все дело, верно?
Мари попыталась улыбнуться и торопливо – слишком торопливо – ответила:
–О да, вы правы, все именно так…
Лаура нахмурилась, взяла руки Мари в свои, и заставила подругу посмотреть ей в глаза.
–Нет! Вы не говорите мне всей правды! Я подсказала вам отговорку, и вы тут же ухватились за нее. Но есть кое-что еще, Мари! Что-то другое мучает вас… с тех пор, как вас навестила молодая девушка в трауре.
Мари закрыла лицо руками, и Лаура поняла, что не ошиблась.
–Зачем, о зачем Николь и Маргарита все рассказали вам?!– сквозь слезы воскликнула Мари.
–Они поступили так, потому что любят вас. И вы можете доверять им – они способны вас защитить. Но от кого? Чего хотела от вас эта девушка? Кто она такая?
–Невеста Жана…
–Кто? Что это еще за история и откуда она ее выкопала?
–Увы, это правда. Девушка из очень знатной семьи из Бордо. Ее отец Жак Тилорье был адвокатом в парламенте. Я знаю эту семью, они друзья Жана, он часто говорил о них. Девушку зовут Мишель. Ей всего двадцать два года…
–Не стоит относиться к этому так трепетно – она не настолько юна. И должна напомнить, что вам самой всего лишь двадцать шесть. И чего же хотела эта девушка?
–Мишель потребовала, чтобы я отказалась от Жана, вернула ему свободу…
–Можно подумать, он ее потерял, живя с вами! Никогда еще любящая женщина не давала мужчине столько свободы, как это сделали вы. И зачем Жану эта свобода? Чтобы жениться на ней?
–Разумеется! И чтобы уехать вместе с ней в Англию. Она сказала, что там он избавится от своих многочисленных врагов, и больше не будет подвергать себя опасности…
Лаура наклонилась, заглянула в прекрасные серые глаза подруги и неожиданно засмеялась.
–И вы в это поверили? Мари, будьте же благоразумны! Вы имели дело с сумасшедшей. Вы можете представить себе, чтобы барон вот так запросто бросил все свои планы, забыл о своем отчаянном желании спасти короля и его мать и послушно последовал в Англию за какой-то девицей, которая так решила? Это же просто смешно!
–Нет, совсем не смешно. Если я оставлю Жана, Мишель сумеет его уговорить. Когда он обо всем узнает…
–О чем узнает? Ради бога, Мари, из вас буквально клещами приходится вытаскивать каждое слово!– воскликнула начавшая уже сердиться Лаура.
–Что Мишель ждет ребенка… – И Мари снова зарыдала, уткнувшись лицом в подушку.
Лаура была буквально оглушена услышанным.
–Ребенка?– повторила она бесцветным голосом.
–Как, по-вашему, я должна бороться с этим?– захлебываясь слезами, спросила Мари.
Лаура пыталась совладать с гневом, который на мгновение ослепил ее. Ей отчаянно хотелось разбить что-нибудь.
–Нет! Нет, это невозможно! Только не Жан! Он никогда бы так не поступил. Он любит вас, Мари. Это бросается в глаза. Или он просто очень хороший актер…
Лаура тут же пожалела о вырвавшихся у нее словах. Они обе знали, каким отличным актером был барон. Бац с легкостью перевоплощался в водоноса, в солдата Национальной гвардии, в квакера из Америки… всех его ролей было не счесть. Лаура внезапно поняла, что совсем не знает этого человека, слишком соблазнительного, чтобы женщины в его присутствии могли чувствовать себя спокойно.
–Вы говорили с ним об этом визите?– неожиданно резко спросила она Мари.
Та мгновенно села и посмотрела Лауре в лицо.
–Нет, только не с ним! Мишель просила меня хранить молчание ради его же блага.
–А вы должны покорно удалиться, не сказав ему ни слова?
–Это нужно сделать медленно, постепенно, чтобы не помешать Жану в его делах. Я поклялась Мишель, что ничего не скажу ему.
–Да вы с ума сошли!– взорвалась Лаура.– Вы совершенно лишились рассудка! Это наверняка просто наглая ложь. На вашем месте я бы вышвырнула девчонку за дверь и не стала давать ей никаких обещаний. Она воспользовалась вашей слабостью, вашей огромной любовью к Жану! Я бы все ему рассказала, как только увидела его.
–Нет. Не стану скрывать от вас, несмотря на все то зло, что она мне причинила, мне стало жаль эту молодую женщину. Самое начало беременности, да еще в такое время! Мишель плакала, умоляла меня…
–Я вижу, эта девица устроила настоящее представление,– презрительно заметила Лаура.– Просто комедия! Я уверена в этом, я это чувствую! Что ж, если вы были такой дурочкой, что дали ей клятву, то я сама сумею поговорить с бароном. Он должен все узнать!
Мари мгновенно села на постели. От возмущения слезы ее высохли.
–Если вы это сделаете, я больше не смогу считать вас моим другом! Я рассказала вам обо всем в надежде на вашу помощь… Я запрещаю вам говорить об этом с бароном!
–Мари, Мари, ну не будьте же такой глупышкой! Вы не можете так покорно смириться с подобной участью. Вы не должны становиться игрушкой в чужих руках, не должны позволить этой женщине разбить вам сердце!
Мари долго молчала, а потом посмотрела прямо в глаза Лауре. У нее на губах появилась грустная улыбка.
–Когда вы в первый раз приехали в Париж, госпожа маркиза де Понталек, разве вы не были готовы принять все от человека, имя которого носили и которого любили? Вы даже хотели умереть… И я тогда попыталась вас понять. А теперь речь идет о моей жизни, и я собираюсь ее прожить так, как мне будет угодно. Поклянитесь хранить молчание, Анна-Лаура, или покиньте этот дом!
В маленькой хрупкой Мари Гранмезон было в эту минуту столько величия и благородства, что Лауре стало стыдно. Мари была совершенно права. Молодая женщина почувствовала, что к глазам ее подступили слезы.
–Мари, я бесконечно дорожу вашей дружбой… Простите меня!
–Вы должны дать мне клятву!
–Я клянусь хранить молчание, но и вы должны мне кое-что пообещать.
–Что именно?
–Не торопите события, не покидайте ваш дом и ничего не меняйте в ваших отношениях с Жаном, пока он не осуществит все свои планы. Чего бы от вас ни потребовали и что бы вы сами ни думали на этот счет, я не сомневаюсь, что он любит вас… и только вас,– добавила Лаура и испытала вдруг такую боль, что не смогла с ней справиться.– Если вас не будет рядом, он может растеряться и наделать ошибок. Ему необходимо быть уверенным в вас.
Мари обняла подругу:
–Даю вам слово, Лаура. Я никогда не сделаю ничего такого, что могло бы хоть в малейшей степени повредить Жану. И простите меня за то, что я заставила вас вспомнить о таких ужасных вещах.
Женщины долго сидели обнявшись и молчали, ища друг в друге утешение от боли и разочарования. Они и не подозревали, насколько их чувства схожи.
Из Шаронны братья Фрей привезли нового друга Шабо прямо в свой роскошный особняк на улице Анжу. Они оставили его ужинать и даже ночевать, потому что бывший монах был к вечеру настолько пьян, что не держался на ногах. С того дня трое мужчин и, разумеется, прекрасная Леопольдина практически не расставались. Они переживали своего рода медовый месяц, и в этом меде Шабо крепко увяз. Прошло несколько дней, и он предложил Конвенту снять печати с офисов банкиров и маклеров, упирая на то, что подобные суровые меры нарушают ход коммерческих операций. А поскольку Джуниус Фрей неплохо поработал со своим новым другом, Шабо добавил даже, что эти меры служат предлогом для фиктивных банкротств.
Шабо добился положительного результата. Печати сняли у всех банкиров, за исключением британских финансистов Бойда и Керра, в парижском сейфе которых хранились четыре миллиона. Подталкиваемый Фреем, Шабо кинулся в Комитет общественного спасения, где и встретился с Люлье, которого только что ввели в состав комитета. Люлье любезно принял его, выслушал, пообещал разобраться с этой огромной несправедливостью, но ничего не сделал. Возмущенный Шабо нашел его снова, на этот раз в кабинете Люлье в ратуше. Тот многословно извинился, сказав, что у него слишком много дел, и пообещал, что на следующий же день все будет улажено, однако вновь не сдержал своего слова. Шабо вне себя от гнева вернулся к Фреям, и Джуниус утешил его.
.– Не беспокойся больше об этом! Печати снимут. Бац обо всем позаботился – он в Коммуне делает, что хочет.
–Бац? Этот красавчик, с которым мы обедали у Мари Гранмезон?
–Он самый. Бац ее любовник, так что нет ничего удивительного в том, что он присутствовал на обеде.
–Постой, но разве не он пытался похитить короля по дороге на эшафот?
–Да, это был Бац. Но ты напрасно думаешь, что он роялист. Бац просто пытался заплатить старый долг чести. Людовик XVI был очень добр к нему, и Бац любил его. На самом же деле этот барон – друг революции. Не забывай, что он был депутатом Законодательного собрания. Его король умер, и теперь Бац думает только о благе Франции и служит ей, используя свои таланты финансиста. В высоких кругах его ценят, хотя некоторые ненавидят его и жаждут его гибели. У Баца много врагов, но, поверь мне, лучше быть его другом.
–А ты его друг?
–Конечно, и мой брат тоже. Если бы было иначе, ты не встретил бы нас у его любовницы.
Несколько дней спустя в коридоре Тюильри, где заседал Конвент, Шабо встретил Делоне, с которым они не виделись после памятного обеда в Шаронне. К тому времени Шабо успел стать мишенью для ядовитых стрел газеты Эбера Папаша Дюшен, и о нем много говорили. Делоне поздравил Шабо с тем, как успешно тот поработал на благо общества, но упрекнул за излишнюю горячность. Бывший монах удивился:
–Либо ты делаешь дело, либо нет! Но не стану скрывать, нападки Эбера действуют мне на нервы.
–Не забивай себе этим голову. Эбер по-другому не умеет: гнусные статьи его грязного листка служат отличным прикрытием для устройства собственных дел. Впрочем, его можно понять. Эбер пытается заработать, как может: ведь у него жена и ребенок. И, надо сказать, он в этом не одинок. Возьми, к примеру, Дантона, который украшает драгоценностями свою молоденькую шестнадцатилетнюю жену, от которой он без ума…
–Дантон? Ты что, бредишь?
–Вовсе нет! Когда страстно любишь женщину, пойдешь и не на такое. Я даже слышал, что жена Дантона потребовала заключить церковный брак и выдвинула условие, чтобы их венчал священник, не присягавший новому правительству… Так что, как видишь, Дантону очень нужны деньги. Да какое зло от того, что мы будем заниматься своими делами, а не только делами Республики? Ты напрасно живешь в такой нищете, мой бедный Шабо! А ты ведь ухаживаешь за дочерью и сестрой банкиров…
–Если Леопольдина меня любит, то примет таким, какой я есть!– заверил Шабо своего собеседника, приняв позу, которая ему казалась достаточно римской.
–Девушка – может быть, но только не ее братья. Теперь ты хорошо знаком с Джуниусом и знаешь, что это человек строгих правил, безгранично преданный делу революции. Но Фрей банкир, и деньги для него имеют значение. Если ты хочешь получить его сестру, то должен доказать, что достоин ее. Впрочем, это совсем не трудно. Ты можешь разбогатеть, не поступаясь своей совестью.
–Ты так думаешь?
–Я в этом уверен. Послушай, вот-вот нам всем представится случай немного заработать. Ты же знаешь, что депутаты требуют конфискации имущества иностранцев, но никто не уточнял, какого именно – движимого или недвижимого. Банкиры готовы к тому, что у них отнимут дома, но не ждут, что им придется расстаться с их содержимым. А в их особняках хранятся целые состояния. Там и драгоценности, и мебель, и произведения искусства…
Шабо немедленно вспомнил, в какой обстановке жила Леопольдина. Ее окружали вещи утонченные, элегантные, изысканные, подчеркивающие ее красоту. Неужели ее этого лишат?! И его заодно, потому что Фреи все чаще заговаривали о его переезде на улицу Анжу. Шабо был очень рад сменить квартиру, но сначала ему нужно было избавиться от своей экономки, которая заодно являлась его любовницей, к тому же беременной. И для этого ему тоже понадобятся деньги!
–А ты знаешь способ, чтобы избежать этого?– спросил он Делоне.
–Конечно. Надо потребовать от банкиров честную компенсацию – например, миллион,– и они могут оставить мебель себе. Правда, мне известно, что Бац вместе с Люлье работают сейчас над запиской, требующей конфискации только зданий. Как бы то ни было, если ты с нами, то сможешь заработать.
Бац! Снова этот вездесущий Бац! Можно было подумать, что революция совершалась в интересах этого человека. Шабо не выдержал и задал вопрос Делоне:
–Так этот твой Бац участвует во всех финансовых операциях?
Делоне оскорбленно поднял бровь.
–Бац не мой и не твой, он не принадлежит никому из наших друзей, усвой это наконец. Но действительно диктует правительству финансовую политику. Джуниус Фрей видит в этом одни только преимущества. Можешь сам с ним поговорить…
–Но какова же тогда роль Робеспьера во всем этом? С 27 июля Неподкупный стал членом Комитета общественного спасения.
–Робеспьер – особый случай. Никто не знает, о чем он думает, и никто не может назвать себя его другом, кроме, пожалуй, семейства Дюпле. Робеспьер холоден, скрытен, подозрителен и жесток. Он прокладывает себе дорогу в тени и скоро добьется высшей власти, в этом я уверен. Скажу тебе больше – сам Марат его боялся. Но у нас есть Дантон, Сен-Жюст и другие влиятельные люди, чтобы при необходимости перекрыть ему дорогу. А тебе я советую подумать о своем собственном счастье. Ты его заслужил, да и революция не будет длиться вечно!
Вот такие речи были Шабо по душе. Не пришла ли пора кому-нибудь позаботиться о счастье яростного санкюлота? Когда пылкий трибун расстался с Делоне, ему казалось, что у него выросли крылья. Перед ним открывалось радужное будущее, ему будет принадлежать та женщина, которую он выбрал! Шабо был еще молод, ему очень хотелось жить полной жизнью. Весело насвистывая, он отправился на улицу Анжу, и Джуниус Фрей подтвердил все, о чем ему говорил Делоне. От себя же банкир добавил, что государство, опирающееся на насилие, не может существовать вечно. Правительству рано или поздно придется подумать о нормальной жизни для народа.
На самом деле Шабо и раньше думал об этом. Он отлично знал, что дела у Республики идут плохо. Шестьдесят департаментов из восьмидесяти трех были охвачены восстанием., вандейцы повсюду одерживали победу, и даже на границах было неспокойно. Депутаты как раз собирались отправить на гильотину генерала де Кюстина, который не удержал Майнц. Валансьенские полки капитулировали перед герцогом Йоркским, а австрийцы в занятых ими северных районах установили своего рода военную диктатуру, напоминавшую прежний режим. Снабжать Париж продовольствием становилось все труднее.
Разумеется, республиканцы отчаянно боролись. Большинство восставших жирондистов удалось схватить, их вожак Бриссо сидел в тюрьме Аббе. Для того чтобы покончить с восстанием в Вандее, Конвент отозвал с восточной границы полки Вестермана, и им предстояло опробовать на месте тактику выжженной земли и массовых казней. Но до окончательной победы Республики было еще очень далеко. Самое главное – никто не мог предсказать заранее, как поведет себя взбудораженный и недовольный Париж. Люди переживали трудные времена, не видя перемен к лучшему и не ожидая прихода светлого будущего, которое обещали.
Чтобы как-то отвлечь горожан, на Очередном заседании Конвента Барер предложил в честь годовщины 10 августа – дня падения монархии – разрушить королевские усыпальницы в Сен-Дени. Идею встретили с восторгом. Бареру долго аплодировали. А потом несколько недель люди, вооруженные заступами, уничтожали памятники, скульптуры, вытаскивали тела и, надругавшись над ними, сбрасывали в общую могилу. Хуже всего обходились с прахом королев – у них вырывали оставшиеся волосы, рвали в клочья на память не сгнившую еще одежду. Даже Генрих IV, несмотря на то, что он всегда был любим в народе, не избежал этой участи. Ему отрезали бороду и усы, чтобы раздавать потом в качестве сувениров. Целыми днями над Парижем витал тошнотворный запах.
Но на этом новые власти не успокоились. Появился закон о подозрительных, открывавший дорогу террору. Людей хватали прямо на улицах, без всякого разбору и никто не мог быть уверен, что ему удастся избежать печальной участи. И наконец,
королеву перевели в тюрьму Консьержери, чтобы начать против нее процесс. Это случилось 2 августа, а на следующий день появились сообщения о том, что австрийская и английская армии объединились, чтобы идти на Париж. Коммуна призвала граждан грудью встать на защиту Республики и отдала приказ немедленно арестовать всех австрийцев и англичан, находившихся на территории Франции.
Бацу с трудом удалось внушить Шарлотте Аткинс, что она подвергается серьезной опасности и должна подумать о возвращении на родину.
–Ваш фламандский паспорт недолго будет служить вам защитой,– уговаривал ее барон.– Если вы соберетесь открыто вернуться в Голландию, вас могут обвинить в том, что вы шпионка регентши, эрцгерцогини Марии-Кристины, сестры Марии-Антуанетты.
–Вы же знаете, что я не хочу уезжать,– стояла на своем леди Аткинс.– Помогите мне лучше попасть в Консьержери. Позвольте вам напомнить: я собираюсь просить королеву, чтобы она позволила мне занять ее место.
–Это невозможно. Тюремщики все предусмотрели. Они не позволяют ни одной женщине подойти к королеве, кроме тех, кто ей прислуживает.
–Я переоденусь мужчиной!
–За королевой постоянно следят. Это вам не Тампль. И потом, я сам не оставил мысли спасти ее. У меня есть план, который я постепенно привожу в исполнение. Так что позвольте действовать мне, а сами уезжайте. Не забывайте о вашем сыне.– Барон прибег к последнему доводу.– Вы не должны рисковать своей жизнью напрасно.
–Но маленький король тоже ребенок. И этот несчастный малыш в руках грубого животного. Симон его убьет!
В глазах барона вспыхнул мрачный огонь.
–Он не посмеет. Король – слишком ценный заложник для Республики. Кроме того, Симон прекрасно знает, что не проживет и суток после смерти Людовика XVII. Я его убью. Так что не тревожьтесь понапрасну: должен вас заверить, что жена Симона души не чает в мальчике, и с ним прекрасно обращаются. Уезжайте и ни о чем не беспокойтесь. Я не спущу с него глаз в ожидании лучших времен.
–Уехать? Но как? На вашем корабле из Булони?
–После объявления войны мои корабли не могут больше свободно выходить в море. Все рыболовецкие суда находятся под наблюдением. Вам лучше ехать через Нормандию на американском корабле. Полковник Сван ждет вас в Гавре.
Леди Аткинс поняла, что ей не сломить волю барона, а без него она ничего не сможет сделать.
–Хорошо, я начну собираться в дорогу. Но у вас и в самом деле есть план спасения Марии-Антуанетты?
–Неужели вы считаете меня лжецом? Так будьте готовы: завтра рано утром я вас вывезу из Парижа.
–Вы возвращаетесь в Шаронну?– спросила Шарлотта, протянув ему руку для поцелуя.
–Нет, туда я не вернусь до тех пор, пока это дело не будет завершено. Я не хочу подвергать Мари опасности. Я живу у друзей.
На заре следующего дня леди Аткинс покинула пределы Парижа в пустой бочке из-под пива, которая стояла среди таких же бочек в повозке, отправившейся в Сюрен. Трое из пяти владельцев пивоварни были верными друзьями Кортея. На козлах восседал сам де Бац, преобразившийся в абсолютно пьяного старика-возчика. Лошади неслись вскачь, а он распевал такие куплеты, от которых покраснел бы любой вояка.
Англичанка приобрела за время поездки немалое количество синяков и чуть не задохнулась от острого запаха пива, но в глубине души ей понравилось такое необыкновенное приключение. День она провела в Сюрене, а ночью уехала в куда более комфортабельной карете, увозя с собой пачку ассигнаций., Они были не слишком новыми, чуть потертыми и почти ничем не отличались от настоящих. Их изготовили в подпольной типографии, мирно соседствовавшей с пивоварней.
Несколько дней спустя гражданин Мишони, подпоясавшийся трехцветным кушаком и водрузивший на голову шляпу с пером, вошел в Консьержери. За ним шел белокурый человек небольшого роста в красном колпаке, полосатых штанах и новенькой карманьоле элегантного серого цвета, носившего название парижская грязь, которую украшали две розовые гвоздики. Это был шевалье де Ружвиль, готовый сыграть роль, о которой они заранее договорились с бароном. Сердце у него отчаянно билось.
Мишони тоже волновался.
–Самое главное – без проблем войти внутрь,– прошептал он, не скрывая своей тревоги.– Не говори ни слова, предоставь действовать мне.
Ружвиль покорно кивнул. Мужчины подошли к решетке, перегораживавшей узкий сводчатый проход, который соединял улицу и внутренний двор. Муниципалы, стоявшие на страже, отлично знали гражданина Мишони, который каждый день проверял Консьержери, как и остальные тюрьмы. Они даже не спросили у него пропуск, лишь прикоснувшись в знак приветствия пальцами к треуголкам. Однако их явно заинтересовал спутник инспектора, и Мишони поспешил его представить:
–Это гражданин Гус, мой помощник. Привыкайте к нему: вам придется частенько с ним встречаться – со мной или без меня. Я больше не могу! Тюрьмы переполнены, скоро в них не останется места для подозреваемых…
Один из муниципалов захохотал, потом смачно сплюнул.
–Почему бы тебе не замолвить об этом словечко гражданину Фукье-Тенвилю? Одно его слово, и тюрьмы опустеют, ты даже сможешь устроить себе каникулы. И чего их всех не волокут сразу на гильотину? Как говорит наш Папаша Дюшен, революционная бритва усталости не знает… – Он снова расхохотался, а Мишони ответил, что, к сожалению, все не так просто, как кажется.
Они прошли пост, и Ружвиль, вытащив из кармана платок, вытер выступивший на лбу пот. Он задыхался. Мишони, почувствовав состояние шевалье, ткнул его локтем в бок.– Эй, поосторожнее! Там тюремщик!
И действительно, из темноты выступил еще один человек. Главный инспектор тюрем снова представил своего помощника, они обменялись шутками, и тюремщик спросил:
–Ты начнешь, как всегда, с вдовы Капета? Мишони был отличным актером. Он скорчил недовольную гримасу:
–Придется! Только не думай, что это доставит мне большое удовольствие. Эта особа всегда чем-то недовольна!
–Черт побери,– усмехнулся тюремщик,– здесь ей не Трианон. Не так весело, но зато в такую жару намного прохладнее!
Продолжая говорить, он пошел впереди Мишони и Ружвиля по мрачному коридору, в который выходило множество дверей с зарешеченными окошками и тяжелыми средневековыми засовами. Перед последней дверью два жандарма играли в шашки на скамье, тут же стояла свеча, чтобы восполнить недостаток дневного света. Жандармы встали, приветствуя главного инспектора тюрем. Пока один из них рассказывал Мишони последние новости, Ружвиль изо всех сил пытался справиться с охватившими его чувствами.
Наконец жандарм распахнул дверь, и шевалье следом за Мишони вошел в полутемную камеру с низким потолком. Слабый свет проникал в зарешеченное окошко, расположенное под самым потолком. Кровать, кресло, стол со стоящим на нем распятием, туалетный столик и ширма, закрывающая угол камеры,– вот и вся обстановка. Несмотря на яркое августовское солнце, палящее на улице, здесь было сумрачно и прохладно.
В камере находились две женщины. Одна из них, молоденькая девушка, свежая и миловидная, стояла около туалетного столика. Это была Розали Ламорльер, племянница консьержа Ришара. Вторая женщина, вся в черном, сидела в кресле, сложив на коленях руки. Когда Ружвиль увидел ее, его сердце пропустило удар. Это была королева.
Мария-Антуанетта встала с покорной вежливостью, чтобы приветствовать мужчин, но с ней никто не поздоровался.
–Я, как всегда, пришел удостовериться, что ты ни в чем не нуждаешься, гражданка,– сказал Мишони.– И еще хочу представить тебе моего помощника, гражданина Гуса, который помогает мне справиться с моей тяжелой работой…
Ружвиль вдруг почувствовал, что не может говорить, и лишь рассеянно коснулся пальцами красного колпака. У шевалье сердце разрывалось на части. Он увидел совсем другую Марию-Антуанетту! Перед ним стояла тридцатисемилетняя женщина, состарившаяся раньше времени. Ее восковое лицо хранило отпечаток болезни, страданий, ежедневных оскорблений и печали от разлуки с детьми. Из-под батистового чепца с черными лентами на плечо спускалась вьющаяся прядь, но она была совершенно седой. Голубые глаза погасли и словно вылиняли от пролитых слез. И все же, будучи узницей, поверженная в прах, эта женщина сохраняла неподражаемое величие. Именно ее шевалье обожал и почитал с того самого дня, когда впервые после возвращения из Америки он склонился перед ней в глубоком поклоне. И сейчас для Ружвиля было тяжелее всего то, что он не может броситься перед ней на колени.
Мария-Антуанетта посмотрела на новое лицо, и ее взгляд немного оживился, скулы порозовели. На губах ее даже мелькнула слабая улыбка, и Ружвиль понял, что королева узнала того, кто спас ее 20 июня от разъяренной толпы.
Мишони тем временем неутомимо рассказывал жандарму по имени Жильбер о тяготах своей службы. Ружвиль воспользовался этим и, подойдя к королеве, протянул ей одну из гвоздик. Мария-Антуанетта подняла на него удивленный взгляд, она явно ничего не понимала. Тогда шевалье наклонился к ней и быстро прошептал:
–В этой гвоздике записка. Я вернусь в пятницу,– а потом добавил еще тише: – После нашего ухода потребуйте чего-нибудь.
После этого он вышел из камеры вместе с Мишони, который наконец закончил свою пламенную речь-жалобу. Главный инспектор тюрем захотел во что бы то ни стало показать своему помощнику Женский двор. Там их и нагнал Жильбер. Он сообщил, что вдова Капет хочет пожаловаться на качество пищи.
–То-то я удивился, что у нее сегодня не нашлось никаких жалоб,– проворчал Мишони.– Теперь придется выслушивать ее нытье…
Он выглядел таким недовольным, что гражданин Гус вызвался заменить его. Разумеется, Мишони согласился.
–Ладно, иди, только не позволяй ей тебя дурачить. Она хитрая бестия!
–Я вернусь через пять минут. Когда Ружвиль вошел в камеру, королева была одна, но их разговор и в самом деле продлился недолго.
–Ваша отвага меня пугает,– сказала Мария-Антуанетта, которая успела под прикрытием ширмы достать записку и прочитать ее.– Вы пишете, что придете еще раз в пятницу и принесете золото для подкупа стражников. Но есть ли в этом смысл?
–Безусловно, ваше величество!– воскликнул шевалье.– У меня есть деньги, есть сообщники, среди которых Мишони и Бац, и мы нашли верный способ вытащить вас отсюда.
–Моя жизнь мне не дорога, только участь моих детей имеет для меня значение.
–Мы освободим и их. Не отчаивайтесь, не теряйте надежды, ваше величество. Мы вас спасем…
Ружвилю не удалось больше ничего сказать. В камеру с ведром воды вошла гражданка Арель, которая вместе с Розали прислуживала королеве. Эта женщина явно не сочувствовала Марии-Антуанетте. Ружвиль это понял и вышел из камеры, не прощаясь, ворча при этом вполне в духе Мишони.
Покинув Консьержери, шевалье отправился в дом Русселя, где он жил вместе с Бацем и который служил своего рода штаб-квартирой. Он рассказал о своем визите, а потом крепко уснул, убаюканный надеждой. Но на следующий день, когда трое мужчин сидели за столом, прибежал Мишони. Главный инспектор тюрем выглядел очень встревоженным.
–Я только что оттуда,– выдохнул он, падая на стул.– Мы пропали…
–Что-то случилось?– нахмурившись, спросил де Бац, в его голосе слышалось раздражение.
–Да, и это происшествие может иметь весьма серьезные последствия. Сегодня утром жена надзирателя Ришара, которая носит еду королеве, в шутку решила проверить карманы жандарма Жильбера. Она не сомневалась, что найдет там любовные послания от его подружки. Не знаю, были ли они там, но эта женщина нашла в кармане Жильбера некий клочок бумаги, который она принесла мне, заявив, что он ей кажется подозрительным.
Мишони достал из кармана обрывок серой тонкой бумаги, который Ружвиль немедленно узнал.
–Странно, это та самая записка, которую я засунул в гвоздику…
Однако, развернув листок, шевалье заметил, что он во многих местах проколот булавкой.
–Смотри!– обратился он к де Бацу.– Кажется, это ответ…
Они стали рассматривать бумагу на свет и прочитали: С меня не спускают глаз, я ни с кем не разговариваю. Полностью полагаюсь на вас, готова следовать за вами.
–Она согласна!– воскликнул Ружвиль и рухнул на колени, охваченный волнением.– Она согласна! Господи, я так боялся, что королева откажется, чтобы не расставаться с детьми и не оставлять их на милость разгневанных палачей!
–Я тоже рад, что она согласна,– заметил Мишони,– но это счастье, что жена Ришара ни в чем меня не подозревает. Если бы она принесла эту записку не мне, а Фукье-Тенвилю, мы бы пропали – и королева вместе с нами.
–Но ведь она этого не сделала!– раздраженно отрезал де Бац.– Так что незачем раньше времени впадать в панику. Скажи-ка мне, Мишони, а жандарм Жильбер пытался защитить свои карманы от любопытства этой женщины?
–Да, он защищался изо всех сил.– Отлично! Друзья мои, раз записка оказалась в его кармане и он хотел помешать жене надзирателя ею завладеть, это значит, что королеве удалось переманить его на свою сторону. Это прекрасная новость: Жильбер нам не помешает. Мишони кивнул:
–Ты прав: Я, кстати, всегда считал, что с Жильбером больших хлопот не будет. Я знаю, что он жалеет королеву. Он даже приносил ей цветы, и я почти уверен, что именно Жильбер пропустил к ней священника. Что же касается капрала Дюфрена, то он отличный мужик и вовсе не кровожадный.
–Подведем итоги,– заговорил де Бац.– Завтра я дам тебе золото, которое ты обещал ее величеству, и мы сразу же приступим к делу, потому что нам следует поторопиться. Самое позднее 2 сентября мы похитим королеву. Я обеспечу карету, которую пригоню во двор Консьержери. Со мной будут двое жандармов из числа наших друзей. В это время вы отправитесь к стражникам с приказом Коммуны о переводе королевы в Тампль. Кстати, при необходимости вы сможете воспользоваться найденной запиской. Она послужит свидетельством того, что заговор действительно существует, а королеву плохо охраняют в Консьержери. Ришарам это покажется совершенно нормальным.
–И куда мы повезем королеву потом?
–В замок Ливри, к госпоже де Жарже, а вернее, к ее отцу. Супруга шевалье после отъезда мужа живет в родительском замке вместе со своим зятем господином де Берни и дочерью, которая ждет ребенка. Оттуда мы отвезем королеву в Германию. У нее будут фальшивые документы, и я надеюсь, она доедет туда живой и невредимой!
–Ливри… – пробормотал Ружвиль.– Но ведь это была одна из остановок по пути в Варенн!
–Вы правы, но сейчас это самый короткий путь к свободе. И потом, никто не подумает, что Мария-Антуанетта решилась следовать этим роковым маршрутом.
На следующий день, в пятницу 30 августа, Мишони и Ружвиль снова появились в Консьержери. Шевалье принес в обширных карманах своего серого одеяния внушительную сумму в луидорах и ассигнациях.
К сожалению, на этот раз им не повезло: при королеве была гражданка Арель. Здоровье заключенной, подтачиваемое пережитыми страданиями и недостатком воздуха, ухудшалось с внушающей тревогу быстротой; когда мужчины вошли, королева лежала на кровати. При виде Ружвиля руки у нее затряслись, и она торопливо спрятала их под одеяло. Поскольку королева лежала в постели, тему для разговора найти оказалось нетрудно – здоровье заключенной. Чтобы дать возможность Ружвилю действовать, Мишони отвел гражданку Арель к окну, якобы желая поговорить с ней без свидетелей. Его широкая спина заслоняла от взгляда женщины королеву и шевалье.
–Кажется, вдова Капет собралась на тот свет? Каково твое мнение на этот счет, гражданка?
–Брось!– ответила Арель с неприятной улыбкой.– До эшафота она дотянет. Это все ее штучки – она притворяется, а на самом деле до могилы ей еще далеко.
–Будем надеяться,– громко расхохотался Мишони.– Было бы слишком грустно, если бы она преставилась здесь.
–Я пригляжу, чтобы она не протянула ноги,– поддержала его шутку гражданка Арель.
Тем временем Ружвиль наклонился к кровати и прошептал, пряча деньги под одеяло:
–Побег назначен на вечер понедельника. У вас будут силы?
–Я их найду.
–А ваша стража?
–Они на моей стороне. И Розали тоже…
–А эта женщина?– Руссель кивком указала на гражданку Арель.
–Нет. Она меня не любит и, кажется, желает моей смерти.
–Тогда не будем о ней говорить.
Суббота и воскресенье показались Ружвилю бесконечными, хотя он и провел их со своей возлюбленной Софи Дютийель. А для Марии-Антуанетты самым трудным днем стал понедельник, 2 сентября. Толстые стены тюрьмы хорошо защищали от жары, но днем в камере становилось очень душно. Воздух застаивался в Женском дворе, дышать было тяжело. Вечером раздался удар колокола, после которого заключенные должны были вернуться в свои камеры. Королеве прогулки не были разрешены, поэтому узницы, проходя мимо окна ее камеры, намеренно повышали голос, чтобы держать ее в курсе того, что происходило в тюрьме и в городе.
Когда большие башенные часы пробили одиннадцать, в тюрьме воцарилась тишина. Королева сидела в кресле, тревожно прислушиваясь. Наконец раздался стук колес экипажа, запряженного несколькими лошадьми. В коридоре послышались шаги, в окошке мелькнул свет, двери распахнулись, и в камеру вошли четверо – Мишони, Ружвиль, Жильбер и Дюфрен.
–Еще не спишь, гражданка?– спросил главный инспектор тюрем.– Тем лучше, потому что мы приехали за тобой!
–Куда вы собираетесь меня везти?
–В Тампль. Коммуна решила перевести тебя туда в интересах твоей же безопасности. Я должен тебя сопровождать.
–Так я увижу моих детей?
–На этот счет у меня приказа нет,– с непроницаемым лицом заявил Мишони.– Собирайся!
–Я готова. Розали пришлет мне мои вещи.
Девушка, вошедшая следом за мужчинами, накинула на плечи королеве накидку с капюшоном и со слезами на глазах поцеловала ей руку. Взволнованная Мария-Антуанетта обняла ее. В сопровождении Жильбера и Дюфрена она вышла из камеры. Впереди шел Мишони, замыкал процессию Ружвиль, терзаемый страхом.
У комнатушки надзирателя им пришлось подождать: Ришар должен был записать в журнал сведения о переводе заключенной. К счастью, он не видел ничего странного в том, что перевод из одной тюрьмы в другую происходит ночью. Стража уже собралась открыть ворота, когда вдруг раздался насмешливый голос:
–Я надеюсь, гражданин Мишони, что у тебя есть приказ Комитета общественного спасения о переводе вдовы Капет в Тампль?
Это была гражданка Арель. С недоброй улыбкой на лице она вышла из-за колонны, и Ружвиль почувствовал, как ледяная рука сжала ему сердце.
Однако Мишони перед лицом опасности не спасовал.
–Разумеется, приказ у меня есть,– начальственным тоном ответил он.
–Тогда покажи его!
–Я не захватил приказ с собой. Я его оставил в кабинете, и у нас нет времени ехать за ним! Ну вы там, поторапливайтесь!
Однако гражданка Арель не собиралась сдаваться. Бушующая в ней ненависть делала ее ясновидящей.
–Для всех, включая тебя самого, будет лучше, если ты заедешь к себе и все-таки привезешь этот приказ.– Она повернулась к стражникам и Ришару.– Вы представляете себе, чем это кончится для вас, если никакого приказа у гражданина Мишони нет и вдова Капет не попадет в Тампль? Вам так захотелось познакомиться с гильотиной?
–Это просто смешно!– возмутился Мишони.– Здесь все знают меня и не сомневаются в моем патриотизме и гражданской благонадежности. И ты, гражданка, должна понимать, что я могу заставить тебя дорого заплатить за такое оскорбление!
–Когда ты вернешься с бумагами, я немедленно извинюсь перед тобой. И кстати, о бумагах… Что стало с той запиской, которую гражданка Ришар нашла в кармане у жандарма Жильбера? Она у тебя?
–Разумеется, ведь гражданка Ришар передала ее мне…
Продолжая говорить, Мишони посмотрел на Ружвиля. Шевалье был бледен и едва держался на ногах. Главный инспектор тюрем обвел глазами остальных – они выглядели не лучшим образом. Мишони понял, что все потеряно. У них с Ружвилем даже не было оружия, а жандармы, несмотря на то, что им хорошо заплатили, были слишком напуганы, чтобы открыто перейти на сторону королевы. На улице ждал Бац с двумя своими людьми, но толщина стен не позволяла их окликнуть. А вот гражданка Арель могла заорать во весь голос, поднять на ноги стражу и взбудоражить весь квартал.
И все-таки, несмотря ни на что, Мишони был готов рискнуть. Ему помешала королева.
–Возможно, будет лучше, если вы привезете эти несчастные бумаги,– мягко сказала она.– Это немного задержит нас, но разве это так важно? Что касается меня, то я никуда не тороплюсь и предпочитаю подождать в моей камере.
Королева отвернулась, чтобы не видеть страдальческого выражения на лице Ружвиля, и в сопровождении дрожащих от страха жандармов пошла обратно в свою камеру.
Мишони демонстративно пожал плечами:
–Она права. Едем за приказом! На улице они присоединились к де Бацу, переодетому в форму солдата Национальной гвардии. Барону хватило одного взгляда, чтобы понять, что его план провалился. Ружвиль рухнул на сиденье кареты, содрогаясь от беззвучных рыданий, Мишони рассказал о том, что случилось.
–Какая глупость!– возмутился де Бац.– Ведь у тебя же был приказ Коммуны, который я тебе дал?
–Да, и если бы не эта ужасная женщина, его бы хватило. Надзирателю Ришару было все равно, кем подписан приказ.
–А что гражданка Арель там делала среди ночи? Насколько мне известно, она не живет в Консьержери, верно?
–Это просто загадка!
–Я ее разгадаю! А ты пока возвращайся к себе. Необходимо, чтобы ты сохранил свой пост, так что кричи везде, что тебя обманул гражданин Гус и что ты ни в чем не виноват. Ружвиля я спрячу. Ты даже можешь отнести пресловутый клочок бумаги со следами от иголки в революционный трибунал, но предварительно наколи там побольше дырок, чтобы ничего прочесть было нельзя. Что же касается приказа, который якобы остался дома, то его у тебя украли. Ты окажешься жертвой бесчестной махинации. А теперь нам надо расстаться.
Карета остановилась у моста через Сену. Де Бац вышел из кареты, приказал Русселю, одному из лжежандармов, сесть на козлы И отправляться вместе с Ружвилем домой, подбросив по дороге Мишони. Второй жандарм – Лагиш – сел верхом на запасную лошадь.
–А что будешь делать ты?– спросил он.
–Я вернусь обратно.– Де Бац указал на высокие башни Консьержери, вырисовывающиеся на ночном небе.– Я должен кое-что выяснить. Не волнуйся за меня.
–Может быть, мне пойти с тобой?
–А что делать с этой кавалерией? Нет, Лагиш, спасибо. Позаботься о себе. До скорой встречи!
Де Бац направился к Консьержери, повинуясь какому-то неясному чувству. С ним такое иногда случалось, и Жан уже знал, что если не прислушаться к этому чувству, то он об этом позже пожалеет. Он не сомневался, что, выполнив свою гнусную миссию, гражданка Арель не станет задерживаться в тюрьме. Де Бац хотел проследить за ней до ее дома. Он надеялся, что эта особа живет в месте достаточно глухом и темном, чтобы он мог без особого риска избавить от нее землю. Во всяком случае, королева хотя бы больше не увидит это ненавистное лицо!
Жан решил ждать столько, сколько понадобится, хоть до утра. Но уже спустя полчаса женщина в летнем платье и полосатой косынке на плечах вышла из Консьержери.
–Ты все еще здесь, гражданка Арель?– приветствовал ее один из часовых.– Тебе так здесь нравится, что ты работаешь и по ночам?
–У меня были дела. Спокойной ночи, гражданин Гра.
Де Бац думал, что она пойдет через мост, но женщина пересекла площадь и углубилась в лабиринт узких улочек, отделявших Дворец правосудия от собора Парижской Богоматери, превращенного в храм Разума. Место это было просто опасным, и де Бац удивился, что супруга полицейского может там жить. Но гражданка Арель шла не домой. Барон понял это, когда она остановилась у кабачка. Неяркий желтый свет лился из грязных окон, забранных решеткой, над низкой дверью висели три виноградные грозди. Жану стало ясно, что перед ним та самая Виноградная лоза, о которой ему говорил Ленуар. Он советовал де Бацу никогда не входить в этот кабачок, потому что именно там агенты графа д'Антрэга и графа Прованского вербовали при необходимости головорезов. Неужели ему удастся убить одним ударом двух зайцев?
Спрятавшись в арке напротив, барон увидел, что гражданка Арель толкнула дверь, но не вошла, а осталась стоять на пороге, сделав кому-то знак. Через несколько минут на улицу вышел мужчина. Он был одет во все черное, единственным цветным пятном была огромная республиканская кокарда на круглой шляпе. Взяв женщину под руку, он отвел ее в сторону от кабачка. Удача была на стороне барона: они остановились почти рядом с ним.
–Ну, что?– спросил мужчина.– У тебя есть новости?
–И преотличные! Все произошло только что. Мишони и его помощник Гус попытались увезти Антуанетту под предлогом перевода в Тампль. Но я оказалась рядом! Я предвидела что-то подобное после той истории с запиской, найденной у Жильбера. А ты еще не хотел мне верить, когда я тебя предупреждала!
–Ты оказалась права. Что ж, держи. Ты это заработала… Довольно пухлый кошелек переместился из мужской руки в женскую. Гражданка Арель взвесила его на ладони, а человек в черном усмехнулся.
–Те, на кого мы работаем, люди щедрые, сама видишь. Но продолжай следить. Попытки могут повториться. Если Антуанетте удастся сбежать, австрияки сделают ее регентшей со всеми вытекающими из этого последствиями, а это никому не нужно.
–Не волнуйся. День, когда ей отрубят голову, станет самым счастливым в моей жизни. Ты же знаешь, как я ее ненавижу!
–Что она тебе сделала?
–Просто всегда у нее было все, а у меня – ничего!
–Что ж, предупреди меня, когда что-нибудь еще узнаешь. А я допью вино и отправлюсь домой.
Мужчина вернулся в кабачок. Гражданка Арель проводила его взглядом, негромко рассмеялась, подбросила кошелек в руке, а потом спрятала в корсаже, под косынкой. Она уже собралась вернуться к Дворцу правосудия, но тут Жан выскочил из-под арки и набросился на нее. Его стальные пальцы сомкнулись на шее женщины, она не успела даже вскрикнуть и упала на землю. Гражданка Арель была мертва.
Мгновение де Бац смотрел на нее, охваченный мрачным торжеством. Потом он за ноги оттащил ее поближе к Виноградной лозе и снова спрятался. Ему хотелось, чтобы тот мужчина увидел ее сразу, как только выйдет из кабачка.
Жану не пришлось долго ждать, сообщник гражданки Арель вышел минут через пять. Он вздрогнул, увидев труп, собрался бежать, но передумал. Словно повинуясь мысленному приказу барона, он посмотрел по сторонам, потом опустился на одно колено и стал обыскивать женщину, решив, очевидно, что деньгам не следует пропадать. В ту же секунду Бац бросился на него с криком: Гвардия, на помощь! Он отлично понимал, что в такой час мало шансов на появление солдат, но его громкий голос разогнал окрестных кошек и выманил на улицу нескольких посетителей Виноградной лозы.
Мужчина был захвачен врасплох и упал под тяжестью тела де Баца, уже успев вытащить из корсажа кошелек. Он попытался встать, но Жан нанес ему еще один сокрушительный удар.
–Что происходит?– спросил владелец Виноградной лозы, прибежавший на шум с фонарем.– Ты кто такой?
–Капрал Форже из секции Лепелетье. Я видел, как этот бандит задушил женщину, чтобы обокрасть ее. Смотри!
Нападавший выпустил из руки кошелек, и золотые монеты заблестели в пыли, зажигая странные огоньки в глазах кабатчика и вышедших следом за ним на улицу посетителей.
–И что, по-твоему, мы должны делать со всем этим?
–Ее отнесите в погреб, где похолоднее, я пришлю за ней солдат Национальной гвардии. Я вижу, что она женщина из народа, за нее надо отомстить.
–Национальная гвардия?– проворчал хозяин Виноградной лозы.– Здесь ее не слишком любят. А этот человек – один из наших постоянных клиентов. Мне бы не хотелось…
–Но он убил эту женщину, я все видел своими глазами! Ладно уж, услуга за услугу. Оставь в кошельке только одну монету, а остальные возьми себе и поделись с этими добрыми людьми.
Добрые люди были больше похожи на разбойников с большой дороги, и при виде их физиономий любого бросило бы в дрожь, но такой разговор им пришелся по душе. Кроме того, услуга, оказанная капралу Форже, становилась чуть ли не свидетельством благонадежности, что для этих разбойников было достаточно важно в эти тяжелые времена, когда все только и говорили что о добропорядочности и добродетели.
–Иди за твоими товарищами, гражданин, мы ими займемся,– сказал кабатчик, хватая за шиворот постоянного посетителя, вознамерившегося смыться. Потом он осветил фонарем лицо мертвой женщины.– Я ее не знаю, а ты?
–Может быть, сейчас посмотрим.– Де Бац наклонился к трупу.– Ну, конечно, я ее знаю! Я ее видел совсем недавно в Консьержери, она там следила за австриячкой. Ее муж Арель будет очень недоволен, да и Фукье-Тенвиль тоже.
Этими словами барон окончательно завоевал публику. Когда задержанного отвели в погреб и заперли там, золотые монеты уже исчезли.
–Мы тебя ждем, гражданин капрал,– объявил кабатчик.– Можешь нам верить – он от нас не убежит!
Спустя час сообщник гражданки Арель был арестован. Оказалось, что это Луи-Гийом Арман, тот самый человек, по доносу которого барона едва не арестовали в доме Русселя после возвращения из Лондона. Де Бац пожалел, что не знал этого раньше. Так легко было убить и его тоже! Но тогда бы капрал Форже не приобрел статус привилегированного лица в кабачке Виноградная лоза, где работали агенты графа д'Антрэга и графа Прованского, рвущегося к престолу брата Людовика XVI…

Глава IXПОТЕРЯННЫЙ РАЙ

Жану де Бацу суждено было еще не раз пожалеть о том, что он не убил Армана в ту ночь. Этот человек в тюрьме не засиделся. Он был знаком со всеми тюрьмами Парижа, потому что в каждой из них ему пришлось посидеть с тем или иным заключенным в роли подсадной утки. Его услуги слишком высоко ценили в правительственных кругах. Арману очень быстро вернули свободу, которой он не преминул воспользоваться.
Между тем Мишони изо всех сил старался доказать, что лишь случайно оказался замешанным в этом скандале, и с потрясающим правдоподобием играл роль дурачка. Он не желал брать на себя никакой ответственности за попытку гражданина Гуса освободить австриячку, поскольку никак не мог подозревать его в излишнем сочувствии к вдове Капет. Мишони знал, что может легко свалить всю вину на Ружвиля, потому что де Бац успел спрятать шевалье в заброшенных выработках на Монмартре. Тем не менее главному инспектору тюрем не поверили и препроводили его в тюрьму Форс.
Однако больше всех от неудавшейся попытки побега пострадала королева. Двух жандармов – Жильбера и Дюфрена – уволили, супругов Ришар отослали. Только молодой Розали Ламорльер разрешили оставаться на своем месте, но камеру стали обыскивать ежедневно и очень тщательно. У узницы отобрали два последних кольца, и даже рубашки ей теперь выдавали по одной. Жандармы отныне сидели прямо в ее камере и без всяких колебаний будили королеву среди ночи, чтобы обыскать ее постель. Заговор лишь усугубил ее и без того тяжелую участь.
Де Бац, чье имя не было даже упомянуто, отлично это понимал и глубоко страдал. Убийство гражданки Арель не облегчило его мук. Он все время корил себя за то, что не догадался устранить ее раньше. Если бы не эта женщина, горевшая злобой и ненавистью, королева уже была бы в безопасности по другую сторону границы! Мари, к которой он сразу же вернулся, стала свидетельницей бессонных ночей, когда Жан без устали ходил по кабинету или бродил по саду, словно ища между деревьями ответа на вопросы, которые мучили его.
Первые две ночи Мари даже не пыталась вмешиваться. Она уже переживала нечто подобное после казни короля и слишком любила Жана, чтобы не чувствовать его страданий. Она даже забыла о своих собственных тревогах. Но на третью ночь, услышав, как скрипнула высокая стеклянная дверь, Мари накинула легкий капот и вышла следом за Жаном в сад.
Барон сидел, на каменной скамье, поставленной с таким расчетом, чтобы сидящий мог любоваться цветущими розами. Однако де Бацу было не до роз. Он был настолько поглощен своими мрачными мыслями, что даже не услышал легких шагов Мари и не вздрогнул, когда рука молодой женщины коснулась его плеча. Естественным жестом он накрыл ладонью нежные пальчики.
–Ты не спишь?
–Как я могу уснуть, когда ты так мучаешься? Поверь мне, Жан, ты незаслуженно упрекаешь себя. Никого из вас не в чем упрекнуть. Ни Мишони, ни Ружвиля, который сейчас переживает настоящий ад. Ведь он страстно влюблен в королеву.
–Ангел мой, но это не меняет того факта, что мы не приняли необходимых мер предосторожности.
–Вы могли быть осторожнее в сотню, в тысячу раз, но это ничего бы не изменило. Все мы бессильны против Судьбы.
–А ты полагаешь, что участь королевы предрешена? Не отвечая на вопрос, Мари села на скамью рядом с любимым, и Жан обнял ее за плечи.
–Пока тебя не было,– заговорила она,– меня навещал Лагарп. Я его сама об этом попросила.
–Тебе захотелось послушать его стихи? Мне кажется, они не настолько хороши…
–Дело не в стихах. Лагарп никогда не рассказывал тебе о знаменитом ужине у принца де Бово в 1788 году?
–О том самом, на котором Казотт сделал свои странные предсказания? Да, Лагарп как-то говорил мне об этом, но дело было давно. Мне известно, что Казотт предсказал кровавую революцию. Но ты же знаешь, что Лагарп действует мне на нервы и я предпочитаю не вступать с ним в долгие беседы.
–А я его спросила об этом во время обеда с Шабо и попросила приехать, чтобы он мог рассказать мне обо всем подробнее. Так вот, ты должен знать, что Казотт предсказал смерть и короля, и королевы! Не мучай себя, Жан. Что бы ты ни делал, Мария-Антуанетта все равно умрет. Ты можешь только постараться сделать так, чтобы вместе с ней не умерли многие. Тебе известно об аресте Софи Дютийель?
–Подругу Ружвиля арестовали? Бедняжка, она же ни в чем не виновата! Ее единственное преступление в том, что она любит шевалье так же сильно, как он любит королеву.
–Так почему вместо того, чтобы предаваться печали, ты не попробуешь ее спасти? Хотя бы ее!– прошептала Мари и, не сумев справиться со слезами, всхлипнула.
Де Бац обнял ее, прижал к себе и начал целовать печальное, милое лицо.
–Мари, Мари! Прости меня! Ты, как всегда, права. Мне есть чем заняться вместо того, чтобы попусту лить слезы. Я постараюсь устроить ей побег. И потом, еще ребенок… Маленький король! Я должен спасти его и избавить страну от кровавых монстров и их ужасной диктатуры!
Молодая женщина не успела насладиться этим мгновением, а де Бац уже встал, увлекая ее за собой.
–Идем,– нежно прошептал он,– я знаю, только ты способна вернуть мне силы, а они мне еще понадобятся. Завтра я вернусь на поле боя!– Что ты намерен предпринять?
–Я хочу навестить кое-кого. А потом посмотрю, как обстоят дела с Шабо.
–Я хочу попросить тебя: забудь хотя бы на время об этом ужасном человеке. Ночь так прекрасна!
–Но не так прекрасна, как ты…
Позже, когда они, отдыхая, лежали рядом в ее спальне, Мари спросила:
–Раз ты не веришь предсказаниям Казотта, почему бы тебе не навестить Бонавентуру Гийона? Ведь его предсказания сбылись…
–Я ходил к нему, но его не оказалось дома. Ты же помнишь, он священник, и ему небезопасно оставаться в Париже. Мне говорили, что он внезапно исчез, словно испарился. Но ты не зря напомнила мне о нем. Я зайду к Ленуару. Возможно, он что-то знает.
Впервые за много лет отставной генерал-лейтенант полиции не знал, что произошло и куда исчез старый аббат. Впрочем, он и не пытался ничего выяснять: если Бонавентура Гийон решил тайно покинуть Париж, то не стоило оказывать ему медвежью услугу, разыскивая его всюду.
–Не последовать ли и вам его примеру?– со вздохом спросил Ленуар.– Вы должны уехать отсюда сами и увезти с собой Мари. Поезжайте на родину, в Арманьяк. Ваш отец еще жив?
–Я надеюсь… Я давно не получал от него известий.
–Разве вам не хочется его увидеть?
–Это было бы для меня огромной радостью, но вы же знаете, что я не принадлежу себе и не должен думать о собственном счастье. Мари тоже знает об этом…
–Я не сомневаюсь в том, что вы человек чести. Но вы должны понимать: Париж может стать для вас ловушкой. Пока еще ваше имя не прозвучало в связи с заговором двух гвоздик, но оно фигурирует в весьма опасных для вас досье. Сам Робеспьер скоро начнет считать вас самым опасным врагом!
–Что ж, его ненависть ко мне вполне взаимна. В день его падения я стану самым счастливым человеком на свете.
–Постарайтесь не расстаться с жизнью раньше его! Я надеюсь, вы не станете больше пытаться спасти королеву? Ее участь решена.
–Но ее даже не судили!
–Процесс скоро состоится. Поверьте мне, все будет сделано очень быстро. Как только трибунал вынесет приговор, ее немедленно казнят. Вам не удастся ей помочь!
Де Бац насмешливо улыбнулся.
–Вы опасаетесь, как бы я не повторил то, что мне не удалось, когда короля везли на эшафот? Думаете, я собираюсь попытаться похитить королеву прямо в карете?
–Как вы наивны, мой дорогой друг! Неужели вы и в самом деле полагаете, что Марии-Антуанетте окажут ту же честь, что и ее супругу? Он был королем, несмотря ни на что, своего рода отцом нации. А она всего лишь австриячка, которую все ненавидят. Ее не пощадят. Уверяю вас, королеву повезут в повозке, чтобы все могли ее видеть. Марии-Антуанетте придется пережить страшный позор, прежде чем она попадет на эшафот.
Улыбка исчезла с лица барона. В глазах появился мрачный блеск, которого всегда так боялась Мари.
–Тогда мне остается только одно. Я должен оказать ей последнюю услугу. Пуля в голову или в сердце на пороге тюрьмы – и она избежит этой участи!
–Я уверен, что у вас не дрогнет рука и глаза вас не подведут. Вы вполне можете решиться на эту авантюру, из которой вам не выбраться живым. Но вы должны жить, Жан де Бац! Ради вашего короля и ради сотен невинных, томящихся в тюрьмах. Если вы не хотите уехать, прошу вас, будьте осторожны! Игра, которую вы затеяли с Шабо, очень опасна. Этот человек трус, испорченный до мозга костей. Он выдаст всех и рас скажет обо всем, как только почувствует, что ему грозит гильотина.
–Неужели вы думаете, что я об этом не знаю? Но поверьте мне, игра, которую мы затеяли стоит свеч…
А тем временем вышеупомянутый Шабо переживал в некотором смысле сон наяву. Услуги, оказанные им, принесли ему деньги; он любил и был любим очаровательной девушкой. Когда он женится на ней – а это, несомненно, произойдет очень скоро,– то получит приданое в двести тысяч ливров. Эти деньги прибавятся к тем, что он уже заработал, и сделают его богатым человеком! Кроме всего прочего, Фреи предложили ему поселиться в их особняке на улице Анжу, где, казалось, нашел приют мифологический рог изобилия. Шабо предложили занять апартаменты на третьем этаже, куда можно было попасть по широкой и красивой каменной лестнице. Апартаменты, разумеется, были обставлены – и как элегантно!
В прихожей Леопольдина позволила ему разместить памятные вещи – бюст Брута и гравюры с изображением могилы Марата и клятвы в Зале для игры в мяч. Здесь же расположилась специальная вешалка, на которую можно было повесить красный колпак. Большая гостиная с обитой шелковой камчатной тканью мебелью, напоминала скорее Трианон, чем Якобинский клуб. Между двумя серебряными канделябрами стояли, например, часы из белого и голубого мрамора с купидоном из севрского фарфора. Но больше всего Шабо нравилась спальня. Его восхищали шторы в желтую и белую полоску на белой подкладке из тафты и такое же покрывало на огромной кровати из позолоченного дерева. Четыре колонны поддерживали балдахин, украшенный перьями. Кроме кровати, здесь стояли два канапе, четыре кресла, два стула, туалетный столик из красного дерева и большое зеркало, чтобы в нем отражалась красота дорогой Польдины. На комоде – одному господу известно зачем – красовался бюст Цицерона. Пред полагалось, что он придется по вкусу хозяину квартиры, убежденному республиканцу…
Шабо был очарован такой предупредительностью. Заниматься любовью под пристальным взглядом человека, раскрывшего заговор Каталины, казалось ему верхом утонченности и хорошего вкуса. Для бывшего монаха это казалось куда более возбуждающим, чем распятие, некогда висевшее над его кроватью. Ему не терпелось обосноваться в этих апартаментах, этом любовном гнездышке, где его невеста будет наконец принадлежать ему. Короче говоря, Шабо торопил день свадьбы – тем более что Джуниус, источавший аромат добродетели, как другие источают аромат флорентийского ириса, до дня свадьбы собирался строго следить за тем, чтобы его будущий зять держал в узде свой бешеный темперамент и соблюдал приличия.
В августе и сентябре Шабо вел странную двойную жизнь. К прелестной Леопольдине он приходил вымытый, выбритый, надушенный и щегольски одетый. Правда, он не согласился расстаться с красным колпаком, но все же украсил его золотой кисточкой из любви к своей невесте. А в Якобинский клуб или на заседания Конвента Шабо являлся в рваных штанах, с голыми ногами, в старой карманьоле и засаленном колпаке, чтобы в яростных выступлениях обличать очередную жертву. Шабо пытался восстановить свою непорочность санкюлота: он боялся, что скоро все поймут, что от нее остались одни воспоминания.
Бывший монах даже несколько перегибал палку, что наводило многих на размышления, но он, к счастью, об этом не подозревал. Франция теперь представлялась Шабо огромным сундуком с сокровищами, из которого он мог черпать и черпать золото благодаря человеку по имени Жан де Бац, перед которым рушились все преграды.
Впрочем, многие депутаты Конвента начинали склоняться к мысли, что, удовлетворяя свои потребности вместе с потребностями Республики, Шабо поступает совершенно правильно. Среди таких был и Станислас Майяр, участник массовых убийств в сентябре 1792 года, бывший судебный исполнитель. Он учредил чрезвычайные трибуналы, призванные судить, а потом отправлять на смерть несчастных, заполнивших тюрьмы после штурма Тюильри. Когда с этим было покончено, Майяр и его банда остались не у дел, им так и не удалось получить прибыльных мест. Правда, после массовых казней в сентябре тела растерзанных жертв принесли им неплохую прибыль, но с тех пор как Майяр и кое-кто из его людей поступили на службу в полицию, они едва сводили концы с концами.
Неожиданно свалившееся на его друга Шабо богатство заставило Майяра задуматься. Он задал Шабо напрашивавшиеся сами собой вопросы – получил должные ответы. Шабо дал приятелю понять, что его процветание связано не только с его будущими родственниками, братьями Фрей, но и с бароном де Бацем, который оставался, вне всякого сомнения, самым богатым человеком во Франции. Он так захватывающе рассказывал об очаровательном доме Мари Гранмезон в Шаронне, где он впервые встретил Польдину и познакомился с Бацем, что у Майяра от зависти застучало в висках.
Для неудачливого полицейского это стало откровением. Ему едва исполнилось тридцать, но его мучил туберкулез, и ему надоело влачить жалкое существование, выплевывая куски легких на мостовые Парижа. Майяр мечтал об уютном доме с садом, где он мог бы греться на солнце, отдыхая от трудов праведных. Надо сказать, республиканские взгляды Майяра никогда не были особенно прочными. Его богом всегда оставалась выгода, и Майяр с радостью перерезал бы весь Конвент, Комитет общественного спасения и Комитет общественной безопасности ради сундука с симпатичными золотыми кругляшами с профилем короля-мученика, которые теперь попадали к нему все реже. Он попросил познакомить его с де Бацем, и Шабо согласился ему в этом помочь.
Они договорились встретиться в кафе Корацца, куда барон по-прежнему заходил, чтобы выпить кофе или съесть мороженое в компании Питу, Делоне или Жюльена Тулузского. Благодаря Кортею, также постоянному посетителю кафе, кофе здесь был по-прежнему хорошим и ваниль – такой же душистой. А благодаря заботам Люлье свидетельство гражданской благонадежности барона всегда пребывало в полном порядке.
Де Бац не сразу согласился на эту встречу. Майяр, которого он видел в деле, внушал ему отвращение. Но когда плетется интрига такого масштаба, приходится отказаться от излишней щепетильности. Барон уже подкармливал некоторых полицейских и осведомителей, что могло пригодиться ему в будущем.
Когда Жан пришел в знаменитое кафе Пале-Рояля, его уже ждал Питу, на этот раз в гражданской одежде. Примостившись на краешке стола, он торопливо писал заметку для одной из подпольных газет. Питу вообще в последнее время довольно активно сотрудничал с печатными изданиями, потому что Бац предпочел отстранить его от великого заговора. Барон относился к Анжу Питу с искренней симпатией, любил его как друга и не хотел, чтобы молодой человек пострадал. Питу был человеком действия, и де Бац считал, что он ему еще пригодится, когда придет время похищать из Тампля маленького короля. Барон объяснил другу, что финансовые махинации не для него, и Питу был вынужден с этим согласиться. Только он отчаянно скучал.
Разумеется, он навещал Лауру, и эти визиты приносили ему огромную радость. Молодая женщина всегда встречала его улыбкой и теплыми словами. Но Питу не решался заходить чаще – и не из-за Жуана. Просто Лаура почти никогда не бывала одна. Жюли Тальма и ее муж стали ее близкими друзьями. Навещал ее и Эллевью, который доверил ей тайну своей любви к Эмилии де Сартин и жаловался на постоянные стычки с ревнивой Клотильдой Мафлеруа, его официальной любовницей. И почти каждый день в доме на улице Монблан появлялся полковник Сван. Иногда он приводил с собой американских друзей, Рут и Джоэля Барлоу, а также губернатора Морриса, когда тот осмеливался покидать свое уютное убежище неподалеку от Мелена.
Питу понимал, что для бывшей маркизы де Понталек эти многочисленные знакомые являлись лучшим доказательством ее гражданской благонадежности и обеспечивали ей безопасность. Но это не мешало ему с грустью вспоминать о том времени, когда он и Мари Гранмезон были единственными друзьями мисс Лауры Адамс. Поэтому Питу писал поэмы, изливая на бумаге свою любовь, но никогда не показывал их Лауре. На сей раз де Бац лишь на мгновение остановился у столика своего друга.
–Я должен встретиться с людьми, которые вам не понравятся,– прошептал он.
–А вам они нравятся?– так же шепотом поинтересовался Питу.
–Когда вы их увидите, сами догадаетесь. Барон отошел и устроился в углу зала, чтобы не привлекать излишнего внимания посетителей. Шабо и Майяр пришли вместе в назначенное время, и у Питу округлились от удивления глаза, когда он их увидел. Ладно Шабо – журналист знал, какое место де Бац отводит ему в своих планах. Но этот мерзавец Майяр! Жестокий убийца, казнивший стольких невинных людей! В это невозможно было поверить.
Бац думал примерно так же, отвечая на приветствие Майяра и глядя, как тот садится напротив. Этот человек выглядел ужасно, а его костюм – черный, застегнутый на все пуговицы длинный сюртук и круглая шляпа – лишь усугублял нездоровую бледность лица с красными чахоточными пятнами на скулах. Майяр говорил негромко, голос его звучал глухо, но маленькие глазки не утратили живого блеска. Он уже успел оглядеть всех посетителей кафе и теперь с каким-то жадным вниманием рассматривал элегантный редингот де Баца из белого полотна, его изящные, ухоженные, но сильные руки, энергичное лицо с резкими чертами, карие глаза под прямыми черными бровями и губы, изогнувшиеся в непринужденной улыбке. От этого человека буквально исходил аромат денег, а этот запах Майяру нравился больше любого другого.
Шабо заговорил первым:
–Гражданин Бац, я привел к тебе отличного парня, который оказал Республике огромную услугу, но она не вознаградила его по достоинству.
–Я знаю о твоих заслугах,– обратился барон к Майяру,– и меня удивляет, что Республика поступает так неосмотрительно. Почему, гражданин Майяр, ты не получил пост, которого ты заслуживаешь? Чем ты занимаешься?
–Я всего лишь полицейская ищейка,– проворчал Майяр.– Гара при встрече узнает меня через раз.
–Это глупо! Чем я могу быть тебе полезен? К сожалению, я не чиновник высокого ранга, а всего лишь финансист, поэтому мне будет трудно добиться для тебя повышения в должности…
–Чиновники высокого ранга думают только о том, как бы набить свои собственные карманы. А мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь позаботился о моих.
Резкий приступ кашля не дал ему договорить. Майяр согнулся пополам. Бац тут же налил в стакан воды и протянул ему. Отдышавшись, Майяр выпил воду с жадностью чахоточного.
–Ты болен?– спросил барон.
–Как видишь. Лихорадка не оставляет меня. Мне бы хотелось лечиться, а не сидеть ночи напролет в засадах, утопая в грязи.
–Ну разве это справедливо?– возмутился Шабо.– Человек, который может быть так полезен…
–Конвенту – несомненно, но чем он может быть полезен мне?
–Если ты можешь заплатить,– неожиданно грубо сказал Майяр,– то увидишь, на что я способен. Я никому ничего не должен, все должны мне! Я бы с удовольствием перерезал всех этих мерзавцев, как…
Ему хватило ума не продолжать, но неумолимый Бац закончил за него:
–…как тех, что сидели в тюрьме Аббе?
–Почему бы и нет? Я всегда могу рассчитывать на моих ребят, на моих славных головорезов. Поверь мне, это сила, с которой стоит считаться. Лучше, чтобы они играли на твоей стороне, чем против тебя!
–Я в этом не сомневаюсь.– Бац почувствовал невысказанную угрозу.– Вполне возможно, что ты мне понадобишься в ближайшие дни. А пока, чтобы ты мог сходить к хорошему врачу…
Три золотые монеты оказались в руке полицейского так быстро и незаметно, что он даже не понял, как это получилось. Их блеск зажег странный огонь в его глазах, но Майяр не счел нужным поблагодарить, а только спросил:
–Где я смогу тебя найти?
–Нигде и всюду. Я сам найду тебя.
Сообразив, что разговор окончен, Майяр встал и пошел к выходу. Шабо последовал за ним, но на прощание сказал Бацу:
–Ты хорошо поступил, гражданин! И не пожалеешь об этом, вот увидишь. А мне пора отправляться по делам. Завтра я переезжаю к нашим друзьям! Да, чуть не забыл. Свадьба назначена на 14 октября, я на тебя рассчитываю…
И, не дожидаясь ответа, он легким шагом направился дверям. Эта походка появилась у него после знакомства с Леопольдиной. Де Бац немного подождал, потом пересел за столик к Питу и попросил принести ему кофе.
–Это был сон?– поинтересовался Анж.– Или вы и в самом деле заплатили этому негодяю? Только не говорите мне что вы наняли его на службу!
–Не волнуйтесь, я этого не сделал. Даже если бы он принес мне на серебряном блюде голову Робеспьера, я не смог бы так поступить. Этот человек внушает мне отвращение, но он очень болен, и я всего лишь подал ему милостыню.
–Очень уж неудачный объект вы выбрали для ваших благодеяний!
–Не стоит смотреть на это так мрачно. Я только нейтрализовал его. Майяр сейчас в таком состоянии, что его интересуют только деньги. Дав ему надежду, что он их получит, я заставляю его ничего не предпринимать против меня. Никто не зарежет курицу, несущую золотые яйца, а этот полицейский один хуже скопища гадюк. Но, друг мой, давайте поговорим о другом. Почему вас больше не видно в Шаронне? Мари волнуется и скучает. Я сейчас слишком часто оставляю ее одну.
–Я непременно ее навещу. Но позвольте и мне упрекнуть вас. У меня создалось впечатление, что я вам больше не нужен.
–Я просто не хочу вовлекать вас в операции, где вы ничем не смогли бы помочь, но уже давно были бы скомпрометированы. Скажем так… я берегу вас для более серьезного дела.
–Вы собираетесь снова попытаться спасти королеву?
–Нет,– сухо ответил барон, его лицо словно окаменело.– Я полагаю, что только господь может ее спасти. Ее величество слишком хорошо охраняют. Королеву окружает неприступная стена ненависти, а мы с вами должны остаться в живых.
–Что же вы в таком случае подразумеваете под серьезным делом?
–Неужели я должен вам объяснять? Я по-прежнему остаюсь подданным короля, Питу, и мой король жив!
–Но, кажется, не слишком счастлив… Я побывал в Тампле два дня назад, чтобы поболтать с товарищем, который там часто несет службу. Я видел мальчика. Он играл в саду под присмотром Симона. Мне показалось, что за ним хорошо ухаживают, он чистенький и здоровый…
–Жена Симона – добрая женщина. Говорят, что она его полюбила.
–Но воспитание Симона просто ужасно! Башмачник поклялся сделать из малыша истинного санкюлота и ничего для этого не жалеет. Симон его не бьет, но заставляет пить вино, учит неприличным песенкам, и мальчик, как говорят, слишком быстро это усваивает. Даже муниципалы иногда возмущаются…
–Что и говорить, перейти от госпожи Турзель к Симону – какая огромная дистанция! Но он всего лишь ребенок, а дети любят все новое. Симон, вероятно, объясняет ему, что именно так ведут себя настоящие мужчины, и мальчик подражает ему.
–Но всему есть границы,– грустно вздохнул Питу,– Мне рассказали, что как-то раз – королева еще жила в Тампле – маленький Людовик играл с Симоном в шашки и услышал на верхнем этаже шум, как будто там двигали мебель. Это его раздосадовало, и мальчик поинтересовался: Разве этим шлюхам еще не отрубили головы? Неужели ребенок, обожавший свою мать, может так измениться за несколько дней?!– Питу поднял глаза на барона, и де Бац увидел в них выражение ужаса.
–Я не знаю ответа на этот вопрос, Питу. Возможно, он как попугай повторяет новые слова, не понимая их смысла.
–Что касается ругательств, согласен. Но ведь должен же он знать, что такое гильотина! Ведь от него не скрывали, как умер его отец, не правда ли?
–На этот вопрос у меня тоже нет ответа. Но, может быть, страх и отчаяние сделали его умнее, чем мы думаем? Помните поговорку: С волками жить – по-волчьи выть? Мальчик мог просто найти способ защиты и усыпить недоверие врага. Но вы правы, Питу. Необходимо сделать так, чтобы это воспитание не затянулось надолго! Тем более стоит поскорей отучить его от привычки пить вино!– с холодной яростью добавил де Бац.
Отправляясь на встречу с де Бацем, Майяр не подозревал, что за ним следят. В тот самый момент, когда полицейский вышел из дома, с другой стороны к нему подошел Арман, решивший его навестить. Заметив, как торопливо, что было, весьма необычно для больного, его приятель идет по улице, Арман, недолго думая, отправился за ним следом. Он видел, как Майяр встретился с Шабо и они вместе направились к Пале-Роялю, потом вошли в кафе Корацца и сели за столик к человеку, которого Арман немедленно узнал. В знаменитом кафе было немного посетителей, и шпик не мог войти следом за Майяром: его бы непременно заметили. Поэтому ему пришлось наблюдать за происходящим через стекло. Но Арман понял, что бывшего судебного исполнителя купили, и сообразил, в чем причина произошедшей с Шабо перемены.
Когда разговор закончился, Арман не пошел следом за Шабо и Майяром – он знал, где они живут, и добраться до них не составляло никакого труда. Но вот барон… Арестовать его не представлялось возможным: у Армана не было ордера на арест. Если такой ордер и выдавали после неудачной попытки освобождения Капета, то теперь его уже уничтожили. Арману понадобилась бы помощь, а среди посетителей кафе Корацца он вряд ли нашел бы помощников. Следовательно, необходимо было выяснить, где скрывается заговорщик.
Арман видел, как барон встал, бросил на столик несколько ассигнаций, уходя, пожал кое-кому руку и наконец вышел на улицу. Однако, к разочарованию Армана, далеко он не ушел. Открыв дверь соседнего подъезда, де Бац стал подниматься по лестнице, ведущей в один из игорных салонов, которых в Пале-Рояле было так же много, как и публичных домов. Самый знаменитый из них и самый элегантный, принадлежавший Окану и дамам де Сент-Амарант, больше не существовал, зато в других от посетителей не было отбоя круглые сутки. Правда, теперь вокруг столов для игры в фараон толпились люди, от которых пахло дешевым вином, табачным дымом и потом, а не ирисом, розой или вербеной. Войдя в салон вслед за бароном, Арман увидел, что тот подошел к рулетке, сделал ставку. Сам того не желая, шпик с волнением следил за костяным шариком. Номер, на который поставил де Бац, выиграл, но выигрыш почему-то остался на столе. Когда Арман поднял глаза, барона в зале уже не было. Он исчез так внезапно, что этого никто не заметил: игроки интересовались лишь тем, что происходило на столах.,
Арман искал его, но напрасно. Нигде не было и следа человека в белом рединготе. Разъяренный, озадаченный, он отправился к Робеспьеру и все рассказал о подлом поведении Майяра. В тот же вечер полицейский предстал перед Неподкупным.
На следующий день Питу ужинал у Кортея, как это случалось нередко, когда журналист не стоял в карауле. Еще во время подготовки побега Людовика XVI между ним и Кортеем завязалась дружба, которая с тех пор только окрепла. Они оба были убежденными роялистами и преданными сторонниками Жана де Баца. Мужчины стали почти братьями, и в это тяжелое время, когда барон отстранил Анжа от дел, а безответная любовь к Лауре терзала ему сердце, журналист находил утешение в уравновешенности, оптимизме и душевном тепле, которые излучал военный руководитель секции Лепелетье.
Жена Кортея умерла вскоре после рождения дочери, и им подавала Мари-Роза, крепкая пятидесятилетняя женщина, которая присматривала за девочкой. Несмотря на трудности с продуктами, ужин был отменным. Питу особенно понравился десерт – бланманже с сухим хрустящим печеньем – и отличная мальвазия, несколько бутылок которой еще сохранились в погребе. Пробило одиннадцать, когда на улице раздался топот. множества ног. В дверь постучали эфесом сабли.
–Господь милосердный!– Мари-Роза, присутствовавшая при дегустации ее кулинарного шедевра, перекрестилась.– Это что еще такое?!
–Сейчас мы все выясним.
Кортей отбросил в сторону салфетку и торопливо подошел к окну. Оно оставалось открытым, потому что ночь выдалась очень теплой, несмотря на конец сентября. Хозяин дома выглянул на улицу и сразу же узнал стучавшего.
–Это ты, гражданин Вернь? Чего тебе надо?
Тот поднял голову к освещенному окну и злорадно улыбнулся, размахивая бумагой.
–Я пришел с обыском, гражданин. У меня ордер Комитета общественной безопасности!
–Обыск? Мои собственные люди будут обыскивать мой дом?– рявкнул Кортей.
Верня он не любил. Этот человек был когда-то судебным исполнителем, как и Майяр, и тоже участвовал в массовых сентябрьских убийствах. Теперь он выполнял в секции функции политического комиссара – как и его коллега Лафосс, чья лисья физиономия появилась в квадрате света, падавшего из окна. Кортей знал, что эти двое ненавидят его и завидуют ему. К несчастью, после неудачной попытки побега Марии-Антуанетты Кортею пришлось удалить преданных ему людей, на которых могла пасть тень подозрения. Разумеется, в секции оставались те, кто относился к нему хорошо, но в этот вечер их не оказалось на службе.
–Именно так, они будут обыскивать твой дом,– ухмыльнулся Вернь.– Ты обвиняешься в том, что прячешь опасного заговорщика, которого зовут барон Бац. Так ты нам откроешь или нам придется ломать дверь?
–Я иду!– крикнул Кортей, закрыл окно и вернулся к Питу.– Не нужно, чтобы тебя видели здесь. Это опасно. Мари-Роза выведет тебя через другую дверь, а я пойду встречать незваных гостей.
–Ты слышал? Они ищут Баца. Предупреди его, если знаешь, где он.
–Я постараюсь найти барона.
Дом Кортея стоял на углу, к нему примыкал магазин и небольшой пансион для престарелых. Именно через него и можно было выйти на другую улицу. Взяв свечу, Мари-Роза подтолкнула Питу к лестнице, и он не стал медлить.
Питу помнил, что, когда накануне они с бароном прощались в кафе Корацца, тот сказал, что собирается отдохнуть душой в Шаронне. Но Питу не хотел уходить до того, как кончится обыск в доме Кортея. Оказавшись на улице, он вернулся окольным путем к дому и спрятался в чужом парадном, откуда было все отлично видно.
Через некоторое время у него не осталось никаких сомнений в том, что дом обыскивают очень тщательно. Солдаты Национальной гвардии и политические комиссары суетились под насмешливым взглядом хозяина, которого Питу видел в окне. Кортей невозмутимо курил трубку, следя за тщетными попытками найти то, чего не было. Все происходящее сопровождалось громкими причитаниями Мари-Розы, которые привлекли внимание соседей. Вскоре у дверей дома собралась толпа, и это позволило Питу подойти поближе. Призывая весь квартал в свидетели, Мари-Роза спустилась вниз и присоединилась к соседкам. Она с возмущением рассказывала, что вояки из секции, помешали ее хозяину ужинать.
–Я как раз приготовила бланманже, которое он так любит, а они пришли и все перевернули вверх дном. Мне теперь неделю придется расставлять все по местам! А сколько всего перебили! И все ради чего?
Люди Лафосса и Верня разбудили обитателей пансиона, перевернули все матрасы, заглянули во все шкафы и под кровати, но так ничего и не нашли. Кортея в сопровождении четырех человек отправили в секцию для допроса, но Мари-Розу оставили в покое: ее окружили соседки и не давали солдатам к ней подойти. Не обращая внимания на горстку любопытных, комиссары стали совещаться прямо на улице.
–Да будь она проклята!– рявкнул Вернь.– Нам нужен Бац, а не эта фурия!
–Так его здесь нет,– заметил Лафосс.– И что нам теперь делать?
–Придется прогуляться. Гражданин Майяр говорил о загородном доме его подружки, актрисы Гранмезон.
–Идти в деревню?– простонал один из солдат, у которого, видимо, болели ноги.– Но куда?
–В Шаронну… Это недалеко.
–Да неужели? А тебе известно, который час?
–Для отважных солдат время не имеет значения! Прекрати, Лоньон! Или ты идешь вместе со всеми, или я сообщу в секцию, что ты заодно с заговорщиками!
Угроза прозвучала недвусмысленно, и Лоньон, видимо, сразу постарался забыть о своих больных ногах. Но Питу уже не слушал – он со всех ног бросился бежать. Нужно было во что бы то ни стало добраться до дома Мари раньше солдат, и у него имелось преимущество перед ними: он был молод, горяч и не в первый раз проделывал этот путь.
Питу казалось, что у него выросли крылья – тревога и узы дружбы гнали его вперед. Через полтора часа он уже звонил в колокол у ворот Мари.
Все вокруг дышало покоем, нигде не горел свет. Ему пришлось повторить условный сигнал трижды, прежде чем раздался заспанный голос Бире-Тиссо:
–Кто там?
–Это я, Питу! Открывай, и поживее!
Зазвенели ключи, звякнули засовы, но ворота приоткрылись, и Питу проворно проскользнул в узкую щель.– Он здесь?
–Барон? Разумеется! Он спит, но лег совсем недавно… К нему приехали друзья, они вместе ужинали.
–Немедленно разбудить всех! Сюда направляется отряд секции Лепелетье, чтобы обыскать дом. О бароне я позабочусь сам.
Де Бац встретил приятеля наверху лестницы, завернувшись в уютный халат. Рядом стояла Мари, прислонившись к его плечу.
В нескольких словах Анж Питу рассказал о том, что случилось.
–Вы этим обязаны вашему новому другу Майяру!– с ненавистью заключил он.– Вы все должны бежать, и как можно скорее!
–Нет,– твердо сказала Мари и вышла вперед.– Жан действительно должен скрыться, а у меня для этого нет никаких причин. Как раз напротив, я должна остаться! Эти люди собираются обыскать мой дом? Ради бога, на здоровье. Уж я найду что им сказать…
–Мари, это безумие!– запротестовал де Бац и обнял ее.– Неужели ты думаешь, что я оставлю тебя одну?
–Вот как? Но мне не привыкать оставаться одной,– упрекнула она его с улыбкой.– Кстати, почему, хотела бы я знать, вы говорите мне ты в присутствии посторонних? У вас нет выбора, барон, мне нечего бояться: мои бумаги в порядке, у меня есть свидетельство гражданской благонадежности, составленное по всей форме. Вы должны только уничтожить все следы вашего присутствия в доме. Заберите одежду, бумаги, все, что может вызвать подозрение. А потом мы все ляжем спать,– добавила она, обращаясь к гостям, которые подошли к ним. Это были маркиз де Лагиш, Сартиж и старый актер Мариньян, к которому Мари питала искреннюю симпатию и который жил у нее уже несколько дней.
–Вы хотите, чтобы их всех арестовали?– возмутился де Бац.
Ему ответил маркиз де Лагиш:
–Мари права. У нас нет времени, чтобы привести дом в порядок таким образом, чтобы ничто не выдавало нашего недавнего присутствия. Правда, мы с Сартижем живем сейчас под вымышленными именами, но наши фальшивые документы отлично сделаны. Поскорее беги отсюда, мой дорогой Бац. А мы разойдемся по нашим комнатам, погасим свечи и станем ждать. Я надеюсь хорошо сыграть свою роль,– с улыбкой закончил маркиз.
Де Бац обвел взглядом решительные лица своих гостей и слуг, которые стояли здесь же. Все они были преисполнены отваги.
–Надо торопиться!– вмешался Питу.– Они скоро будут здесь. Я помогу нашему другу собрать вещи. Главное – позаботиться о бумагах, которые не должны попасть в руки врага.
Но барон не слушал его. Он подошел к Мари и обнял ее:
–Идем со мной, ангел мой! Я не могу смириться с мыслью, что ты подвергаешь себя бессмысленному риску. Мне бы так хотелось остаться рядом с тобой…
–А я этого не желаю! Подумайте о… обо всех тех, кто нуждается в вас! И потом, мне нечего бояться.
Мари поднялась наверх в сопровождении Питу. Анж сложил в кожаный мешок вещи Баца, которых, впрочем, оказалось совсем немного, а Жан тем временем освобождал свой кабинет, собирая деньги и бумаги. Последних тоже было немного: барон отлично знал, что ни один дом во Франции теперь не может считаться надежным убежищем. В любую минуту могут явиться представители Коммуны и обыскать его. Уже давно он перенес самые важные документы в тайный погреб – туда, где стоял станок для печатания ассигнаций. Барон был уверен, что там до них никто не доберется.
В доме не светилось ни одно окно, когда барон и Питу проходили через сад и перелезли через стену, отделяющую имение от парка замка Баньоле, бывшей резиденции герцога Орлеанского. Заброшенный парк медленно дичал, и мужчинам не составило труда скрыться в зарослях.
В это время Вернь, Лафосс и их люди, злые и уставшие, добрались наконец до деревни. В Шаронне они разбудили мэра, Жана Пипреля, и главу местного поста Национальной гвардии, чтобы совершенно легально обыскать поместье опасного заговорщика. Мэр хорошо знал Мари Гранмезон и начал с того, что послал куда подальше незваных ночных гостей. Но те заявили, что действуют по приказу Комитета общественной безопасности, и Пипрель не решился с ними спорить. Он послал за Жаном Панье, который командовал солдатами Национальной гвардии, и они все вместе отправились к дому гражданки Гранмезон.
Мари великолепно справилась со своей ролью. Когда солдаты вошли во двор, она появилась на пороге в батистовом пеньюаре, украшенном кружевами и бледно-голубыми лентами, и сложила руки на груди. Мари отлично изобразила женщину, поднятую с постели среди ночи. Она была так красива и грациозна, что Вернь и Лафосс машинально поклонились ей.
–Мы не тебя ищем, гражданка Гранмезон,– насколько мог вежливо сказал Вернь.– Нам нужен барон де Бац. Все знают, что он твой любовник…
–Не стану с вами спорить, но его здесь нет.
–Ты одна в доме?
–Со мной слуги и несколько друзей. Они ужинали у меня и остались ночевать. Вот и они.– Мари указала на троих мужчин, тоже вышедших на крыльцо.
–А Баца здесь нет?
–Я не видела его уже недели две.– Это мы сейчас проверим! Эй, вы, обыщите-ка этот дом! А мы пока допросим тебя, твоих слуг и твоих друзей.
Обыск и допрос длились несколько часов. Особняк обыскали от подвала до чердака, солдаты прочесали сад, а тем временем Вернь, усевшись за стол в беседке-ротонде, с которого еще не убрали после ужина, допрашивал по очереди слуг и друзей Мари, не забывая поглощать остатки пирога, шедевра повара Ролле.
Мари допрашивал Лафосс, усадив молодую женщину в углу гостиной. Ей казалось, что он поддается ее чарам, но, будучи не слишком большого ума, этот человек только и мог, что повторять на все лады один и тот же вопрос: Где Бац? Лафосс лишь менял интонацию, переходя от угрожающего тона к доброжелательному и обещая, что ее немедленно оставят в покое, если она скажет, где он скрывается. Но молодая женщина, в нежном голосе которой не было ни малейшего признака нетерпения или усталости, снова и снова отвечала ему, что она этого не знает. И это было правдой, хотя Мари и подозревала, что Жан может скрываться в Венсеннском лесу, ожидая, пока откроют ворота и он сможет попасть в город.
Наконец в гостиную вошел Вернь.
–Мы забираем всех!– рявкнул он.– Иди оденься, гражданка.
Мари повиновалась, не протестуя; она даже вздохнула с облегчением, когда увидела, что обыск не причинил слишком много вреда.
Поднявшись к себе, Мари надела светло-серое шерстяное платье под цвет глаз, отделанное черным бархатом, манжетами из белого муслина, не забыв про обязательную косынку. На всякий случай она положила в кожаный мешочек немного белья, щетку для волос и пачку ассигнаций. Она знала, что в тюрьмах за все надо платить, и понимала, что деньги понадобятся ей самой – или Маргарите и Николь. Что-то подсказывало ей, что она не скоро вновь увидит свой милый дом. Если вообще ей удастся сюда когда-нибудь вернуться…
Во двор Мари вышла твердым шагом. Боль, так долго терзавшая ее сердце, сменилась решимостью защитить Жана во что бы то ни стало. Никогда еще она не любила его такой сильной и чистой любовью, как сейчас, когда ей казалось, что Жан потерян для нее навсегда…
Когда мадемуазель Гранмезон появилась во дворе, где уже ждал ее собственный экипаж, ей пришлось пройти сквозь группу солдат. Мэр отважно вышел вперед и помог ей сесть в кабриолет.
–Я надеюсь, что мы скоро увидим тебя, гражданка,– сказал он.– Ты всегда была такой щедрой к местным жителям…
–Благодарю! Постарайся присмотреть за моим домом, гражданин Пипрель.
Для остальных задержанных пригнали повозку, и маленький отряд двинулся в путь. Мари даже не обернулась, чтобы еще раз взглянуть на дом, где она создала свой маленький рай…
В секции. Лепелетье молодая женщина увидела Майяра, который со свирепым видом, как во времена страшного кровавого сентября, мерил шагами зал. Он уже потерял терпение, потому что ему два часа подряд твердили, что вот-вот привезут барона. Майяр не смог скрыть разочарования, когда не увидел среди вошедших де Баца. За это поплатился Лагиш, которого он сразу же приказал отправить в тюрьму Форс. Всем остальным позволили вернуться в Шаронну к большому облегчению Мари – она была счастлива сознанием того, что ее люди не попадут за решетку.
А ее снова начали допрашивать. Майяр, переживший у Робеспьера весьма неприятные Минуты, словно сорвался с цепи. Неподкупный предъявил ему ультиматум: либо Майяр доставит к нему человека, которому собирался продаться, либо ему придется самому познакомиться с тюрьмами, которые он с такой легкостью в свое время освобождал от заключенных.
Майяр осыпал Мари оскорблениями и угрозами, но не осмелился поднять на нее руку. В конце концов он заявил:
–У тебя есть квартира в доме номер 7 по улице Менар. Отдай мне ключи!– Я давно уже там не живу. И я не хочу, чтобы ее осматривали без меня и нашли то, чего там никогда не было. Я требую, чтобы обыск проводили в моем присутствии!
Майяру очень хотелось надавать ей оплеух и вырвать силой то, что он требовал, но в секции Лепелетье было очень сильно влияние Кортея. Ему дали понять, что гражданка Гранмезон – актриса, любимая публикой, а не аристократка и что лучше будет отвезти ее на улицу Менар и при ней осмотреть дом.
Оказавшись снова на улице Менар, Мари с волнением вглядывалась в предметы, ставшие свидетелями первых дней их с Жаном любви. Ей было тяжело смотреть, как всех этих дорогих вещей касаются чужие руки…
Разумеется, в ее квартире ничего не нашли. В протоколе появилась запись: Ничего подозрительного в доме гражданки Гранмезон обнаружено не было. По справедливости Мари следовало отпустить, но Майяр был слишком разочарован, чтобы позволить ей ускользнуть. Он решил, что, если отправить эту очаровательную женщину в тюрьму, это мигом заставит ее любовника вылезти из той дыры, где он скрывается.
Уверенный в поддержке Робеспьера, Майяр пренебрег протестами Комитета секции. Мари Гранмезон отвезли в тюрьму Сент-Пелажи.

Глава XУБЕЖИЩЕ

Вечером того же дня, не подозревая о том, что Мари попала в тюрьму, Лаура поддалась на уговоры Жюли Тальма и поехала с ней в театр. Это было 1 октября 1793 года, или 10 вандемьера II года, как уже говорили некоторые. Новый республиканский календарь должен был заменить старый через четыре дня, осложнив жизнь людям разумным, а неразумным и того более.
Лаура приняла приглашение, чтобы доставить удовольствие подруге. После того как были арестованы их друзья-жирондисты, Тальма изо всех сил старался продемонстрировать свою лояльность новому режиму. Поговаривали – правда, шепотом,– что он ради собственного благополучия донес на соперников-актеров из пригорода Сен-Жермен. Но люди ошибались. Актеров действительно арестовали в ночь с 3 на 4 сентября и препроводили в тюрьму, предъявив обвинения в неблагонадежности, переписке с заграницей и преданности старому традиционному театру, но Тальма тут был совершенно ни при чем. Член Комитета общественного спасения Барер давно добивался закрытия Театра Нации, бывшей Комеди Франсез, который еще называли домом Мольера, и актеров арестовали по его доносу.
Опасаясь за собственную жизнь и судьбу близких, Тальма не спешил опровергать слухи. Но пытаясь сохранить свое доброе имя и хоть как-то обеспечить себе будущее, он иногда появлялся на публике с людьми, не имевшими ничего общего с буйными санкюлотами, каждый вечер заполнявшими ряды его театра. Американская колония, находившаяся под покровительством Конвента, стала для него якорем спасения. Тальма упросил жену привести на спектакль хотя бы один раз полковника Свана, преданного поклонника Лауры, и его друзей Рут и Джоэля Барлоу. В определенной степени их можно было назвать светскими людьми.
Лаура уже много лет не бывала в театре. В день ее свадьбы с маркизом де Понталеком, состоявшейся в Версале, ей оказали большую честь и вместе с супругом пригласили в театр королевы в Трианоне. Играли Женитьбу Фигаро специально для королевской семьи и придворных. Лаура сохранила воспоминание об утонченной симфонии синего и. золотого, на фоне которой пышными букетами выглядели роскошные платья дам, украшенных изумительными драгоценностями, и великолепные костюмы мужчин. Все тогда дышало роскошью, юностью, блеском.
Зал Театра Республики, по-прежнему прекрасный, выглядел теперь совсем иначе. Везде было не убрано, публика щеголяла красными колпаками и передниками, а не шляпами с пышными перьями и парчовыми платьями. Дирекции даже пришлось вывесить объявление, появление которого два-три года назад было бы немыслимым: Граждане, просим вас снимать колпаки и не оставлять объедки в ложах. После каждого представления уборщикам приходилось несколько часов орудовать метлой и тряпками.
Тальма искренне сомневался, что спектакль понравится людям, которых пригласила его жена, и надеялся только на их снисходительность. В этот вечер играли новую пьесу Короли на Страшном суде, вышедшую из-под угодливого пера некоего Сильвэна Марешаля. Автор сам признавался, что пьеса его – сущий кошмар, но в театр теперь ходила самая грубая публика, подонки общества, и именно они заказывали музыку и платили за билеты. Разумеется, по сниженному тарифу! Эти люди требовали пьес, которые нравились им, с участием полюбившихся народу актеров. Тальма входил в это число, а Давид создавал костюмы, даря зрителям именно то зрелище, которого они требовали.
Давид тоже присутствовал на спектакле. Он сидел в ложе с двумя красивыми девушками, демонстрировал публике умопомрачительный желтый редингот и вел себя как восточный паша в гареме. Лауре этот человек никогда не нравился, и она досадливо поморщилась, обнаружив, что их отделяет от художника всего одна ложа. Она боялась, что он опять станет приставать к ней с просьбами позировать ему и ей снова придется отказываться со всей возможной любезностью. Давид был великим художником, но при этом отъявленным мерзавцем и негодяем.
Тальма беспокоился не зря. Спектакль Короли на Страшном суде был настолько тривиальным и убогим, что даже не заслуживал звания театрального зрелища. Декорации представляли собой остров, населенный дикарями, куда отважные французские санкюлоты привозили всех королей Европы, закованных в цепи. Первым на остров попадал папа римский, за ним следовали король Испании с огромным картонным носом, толстый король Англии, король Пруссии, король Неаполитанский, король Польши и, наконец, Екатерина Великая, императрица всея Руси. Повинуясь какой-то странной идее, санкюлоты хотели повесить их всех именно на этом острове. Ожидая смерти, короли голодали и умоляли накормить их. Тогда главарь бросал им кусок хлеба, на который монархи набрасывались, как стая голодных собак.
Спектакль, довольно короткий, заканчивался всеобщей потасовкой, в которой король Испании терял свой нос, папа римский швырял тиару в голову Екатерине Великой, а та, в свою очередь, лупила его скипетром. Всеобщему безумству положила конец сама природа – началось извержение вулкана, и лава поглотила все персонажи под яростные аплодисменты толпы. Зрители требовали исполнения на бис некоторых отрывков.
В ложе Жюли Тальма все оцепенели.
–Надо аплодировать!– прошептала она.– Давид на нас смотрит…
–Я должна аплодировать этому позору?– воскликнула Лаура, покрасневшая от гнева и стыда.
–Но это необходимо! Смотрите: на сцену вышел сам автор…
Джоэль Барлоу пожал плечами.
–Всегда можно наградить аплодисментами участников боксерского поединка. Этап явно удался, хотя правила маркиза Квинсбери не соблюдались.
Он встал и начал хлопать в ладоши. К нему присоединился полковник Сван, успевший шепнуть Лауре:
–Если не можете аплодировать, сделайте вид, что вам дурно! Здесь достаточно душно…
Мысль показалась Лауре удачной, и она изобразила обморок весьма убедительно, упав на обшитую плюшем банкетку. Рут Барлоу, разбуженная громом аплодисментов – она ничего не понимала в происходящем, и монотонные стихи принесли ей благодатный сон,– поспешила дать Лауре нюхательную соль.
Молодая женщина сделала вид, что приходит в себя, и, открыв глаза, увидела протянутую руку. Давид, появившийся в ложе еще до окончания оваций, поспешил помочь ей встать.
–Я полагаю, эта пьеса слишком груба для дамы,– не скрывая иронии, заметил он.– Но мне всегда казалось, что дочери свободной Америки не так чувствительны. Автор должен быть счастлив!
–И напрасно,– парировала Лаура.– Он здесь совершенно ни при чем. Это все жара…
–В таком случае приглашаю всех поесть мороженого в кафе Корацца. Это освежает.
–Но нас ждет еще одна пьеса,– запротестовала Жюли, заглядывая в программу.
–Я буду очень удивлен, если ее сыграют,– ответил художник.– Вы только послушайте! Зрители в таком восторге, что просят повторить Страшный суд.
–Тогда я голосую за мороженое!– воскликнул Джеймс Сван, беря Лауру за руку.– Слишком много хорошего тоже вредно. Вы пойдете с нами, миссис Тальма? Антракт, очевидно, затянется, если придется восстанавливать декорации для начала спектакля… А потом я отвезу мисс Адамс домой.
–В кафе мисс Адамс пригласил я, так что позвольте мне сопровождать ее,– вмешался Давид.
Лауре пришлось принять его руку, и все отправились в знаменитое итальянское кафе. По дороге Давид наклонился к своей очаровательной спутнице:
–Будьте откровенны, ведь вы упали в обморок не из-за нахлынувших чувств, не правда ли? У вас есть вкус, вам не могла понравиться такая глупость.
–Если вы такого мнения о пьесе, зачем же вы создавали для нее костюмы? Кстати, они просто великолепны.
–Дорогая моя, римский плебс требовал для развлечение крови и смерти на арене цирка. Наша публика ничуть не лучше. Ей следует дать то, о чем она просит.
–Так вот почему гильотина работает почти каждый день?
–Это совершенно разные вещи!– сухо ответил художник.– На эшафоте не играют. Это кровопускание, а Францию необходимо избавить от дурной крови. Но мы сможем вдоволь поговорить об этом, если вы окажете мне честь и позволите навестить вас…
Давиду было очень трудно отказать. Вежливо, но холодно Лаура ответила, что будет рада визиту. В ее голосе не ощущалось ни малейшей радости, но художнику пришлось довольствоваться этим.
Когда они вышли из кафе, Давид, которому надо было вернуться в театр, где он совершенно спокойно бросил своих спутниц, предложил руку Жюли Тальма. Женщина оперлась на нее с видом жертвы, которая не может избежать неприятной участи. Верная супружескому долгу, она должна была досмотреть спектакль, в котором играл ее муж, и явно расстроилась, когда американцы отказались последовать за ними.
–Простите, моя дорогая, но кто-то должен отвезти домой мисс Адамс,– заявил Джеймс Сван.– Я с удовольствием возьму это на себя.
–Моя жена плохо переносит духоту,– мягко извинился Барлоу.– Она пришла только ради того, чтобы доставить удовольствие Тальма.
–Ну, а я должен был доставить удовольствие народу,– ядовито парировал Давид.– Ему нравится видеть своих героев.
–Но мы к их числу не относимся,– сухо заметил Сван, раздраженный высокомерием художника.– И этот народ, с радостью приветствующий кровавые казни,– не наш народ.
–Разве вы нам больше не братья?
–Разумеется, мы с вами братья! Но вы должны знать, что и между братьями бывают разногласия.
Давид не стал настаивать, но взгляд, брошенный им на американца, был весьма красноречивым.
–Боюсь, вы нажили себе врага,– прошептала Лаура.
–Не беспокойтесь об этом. Он никогда не станет на меня нападать. Конвент слишком нуждается в моих кораблях и в том, что они привозят.
Шел второй час ночи, а Лаура все никак не могла уснуть. Причиной ее бессонницы был, без сомнения, ужасный спектакль, на котором она присутствовала вечером, но он только усугубил дурные предчувствия, мучившие ее с самого утра. Весь день Лаура нервничала, беспокоилась, ей казалось, что] грядет какая-то страшная катастрофа. Устав ворочаться с боку на бок, она надела капот и решила спуститься вниз, чтобы пройтись по саду. Свечу молодая женщина зажигать не стала: ночь была ясной, и она отлично знала свой дом.
Лаура уже подошла к высоким стеклянным дверям, когда услышала звон колокольчика у ворот. Она застыла на месте, чувствуя, как тревожно забилось сердце. С добрыми вестями в такой час не приходят, в большинстве случаев это означало обыск или арест… Но она все же взяла себя в руки и вышла на крыльцо. В эту минуту зажегся свет в привратницкой, где жил Жуан, и Лаура увидела, как он идет к калитке.
Во двор вошли два солдата Национальной гвардии. В свете фонаря, который держал Жуан, Лаура сразу узнала Питу. Второй гвардеец был ей незнаком, но что-то в его фигуре привлекло внимание молодой женщины. То ли небрежная манера носить поношенную форму, то ли широкие плечи, осанка, что-то неопределенное.
–В чем дело, Жуан?– спросила она, подойдя ближе. Это наш друг Питу, я не ошиблась? Почему вы его не пускаете в дом?
–Я не хотел вас будить…
–Я еще не спала и как раз собиралась пройтись по саду. Входите же! Входите быстрее!
Мужчины поднялись по ступенькам крыльца, и сердце Лауры затрепетало. Оно узнало того, кто скрывался под обличьем капрала Форже. Именно ему первому она протянула руку.
–Неужели я наконец могу вам чем-то помочь? На ее лице засияла улыбка, но де Бац не улыбнулся в ответ. Он устало снял с себя шляпу, сорвал парик, усы, но горестная складка между его бровей не разгладилась.
–Вы правы, Лаура, я пришел искать у вас убежища. Вчера ночью в Шаронне побывали солдаты. Питу и Мари заставили меня бежать, но Мари арестована, все наши слуги тоже. А незадолго до этого арестовали Кортея.
Лаура едва сдержала крик ужаса.
–Мари?! Мари арестована? Но почему?
–Вероятнее всего, только потому, что они пытаются выведать у нее, где меня можно найти. Мы могли бы поговорить не в вестибюле?
–О, простите меня, ради бога! Идемте же! Жуан, принесите вина и что-нибудь из еды. Вы просто умираете от усталости, друзья мои.
Лаура взяла барона под руку и повела в гостиную, где проснувшаяся от шума Бина уже зажигала свечи. Ее отправили готовить комнаты для гостей. Питу тоже нуждался в отдыхе, и Лаура предложила ему переночевать у нее.
–Охотно принимаю ваше предложение,– вздохнул он и опустился в глубокое мягкое кресло.– Я не присел со вчерашнего вечера…
Журналист подробно рассказал о том, что произошло у Кортея и у Мари. Они с Бацем прошли сквозь парк Баньоле и укрылись в заброшенном монастыре Сен-Манде, дожидаясь, пока откроются ворота Парижа. Именно там барон переоделся и снова стал капралом Форже. Потом они отправились в секцию Лепелетье, чтобы узнать новости. Оказалось, что Кортей так и не появлялся, а Мари отвезли в тюрьму Сент-Пелажи. Не теряя времени, Питу и де Бац отправились туда. К счастью, Питу был немного знаком с тамошним надзирателем. Он дал ему денег, чтобы с гражданкой Гранмезон обращались хорошо, и сказал, что она – известная актриса, горячими поклонниками которой являются многие депутаты Конвента.
Удостоверившись, что они сделали для Мари все, что было на тот момент возможно, Питу и де Бац ушли. Им необходимо было найти место для ночлега, но всюду их ждала неудача. Руссель уехал на несколько дней, Бенуа д'Анже и Делоне отправились в провинцию. К Питу идти было нельзя: его квартирка была слишком маленькой, а хозяйка – чересчур любопытной. Оставались еще два дома, но там де Бац появлялся только в образе гражданина Агриколя. А пока форма солдата Национальной гвардии оставалась для него лучшим прикрытием.
–Это я вспомнил о вас, мадемуазель Лаура,– признался Питу.– Баров не хотел к вам идти…
–Почему же?
Де Бац удобно устроился в кресле и слушал рассказ Питу с закрытыми глазами.
–Потому что теперь опасно быть моим другом,– ответил он, не меняя позы.– Если вы спрячете меня, то это будет граничить с безрассудством.
–Мне казалось, я много раз говорила вам, что мой дом всегда открыт для вас,– негромко сказала Лаура.– И вы не стали возражать, не правда ли?
–Да, я не возразил вам, потому что был уверен, что мне это никогда не понадобится. Но не сочтите меня неблагодарным! Я благодарю вас от всего сердца и, как видите, воспользовался вашим приглашением. Но это ненадолго. Когда Руссель вернется…
–Нет,– прервала его молодая женщина,– это было бы неосмотрительно с вашей стороны. Адрес Русселя уже известен. Вспомните: когда вы привезли меня в дом в Шаронне, вы сказали, что там меня никто не будет искать. А теперь я вам повторю то же самое. Никто не будет искать вас у американки! Если же вы не хотите воспользоваться моим гостеприимством, вам лучше уехать из Парижа.
–Бросить Мари и мои планы? Я умру, но не откажусь от них! Моя интрига только начинает разворачиваться, я должен продолжать.
–Тогда оставайтесь здесь столько времени, сколько потребуется, прошу вас!
–А если ваши дружеские чувства приведут вас на эшафот? Не забывайте, в какие мы живем времена. Иногда мне кажется, что парижане просто сошли с ума.
–Да, я наблюдала это сегодня вечером. Вполне вероятно, что моего американского паспорта будет недостаточно. Но я хотела бы напомнить вам, что вы однажды заставили меня отказаться от мыслей о смерти и дали мне обещание использовать мою жизнь во имя достойной цели. Что ж, если меня ждет гильотина, то наше соглашение будет выполнено. Де Бац нахмурился.
–Разве вы не говорили, что это соглашение больше недействительно?
–Говорила, но я передумала. Поиски Понталека не кажутся мне теперь настолько важной задачей. У меня есть дела поважнее, раз вы нуждаетесь во мне.
Неожиданно Питу зааплодировал, словно присутствовал на спектакле. Лаура и барон, неприятно удивленные, посмотрели на него, но журналист только добродушно улыбнулся.
–Браво! Но не могли бы мы отложить эту дискуссию до утра? Я просто умираю, как хочу спать!
Лаура рассмеялась.
–Вы правы. Идемте спать.
Она снова легла, но сон по-прежнему не шел к ней. Жан де Бац в ее доме! Лауру охватило возбуждение и еще какое-то странное чувство. Человек, которого она любила больше всех на свете, был здесь, в двух шагах от нее, а она не испытывала былой радости… Конечно же, она будет его прятать, будет защищать его, но горестное признание Мари, которая пожертвовала собой и отправилась в тюрьму, чтобы дать барону возможность бежать, придавало горький вкус любви Лауры. Она с ужасом почувствовала, что начала сомневаться в де Баце. Для нее Мари и Жан всегда были единым целым. И если иногда, когда Мари по утрам просто светилась от счастья, Лауру мучила ревность, которой она стыдилась, все же их союз был фактом, с которым не приходилось спорить. Но теперь появилась еще одна молодая женщина, называвшая себя невестой барона… И эта Мишель Тилорье явилась к сопернице и потребовала отпустить Жана, утверждая, что ждет от него ребенка. Поэтому у Лауры естественно возникал вопрос: каков Жан на самом деле и кого он любит? Неужели женщины, которых он впускает в свою жизнь, остаются для него лишь приятным развлечением, которое помогает ему на мгновение забыть о своем долге?Как узнать, каков настоящий Жан де Бац, что за душа скрывается за его непроницаемым лицом?
Лаура открыла стеклянную дверь и вышла на балкон, надеясь, что ночная прохлада успокоит бешеное биение ее сердца. Приближался рассвет, кругом царила тишина, даже листья на старых деревьях не трепетали. В этом мгновении было какое-то волшебство. Она вспомнила, как еще до замужества, приезжая в Комер, часто выходила на опушку леса встречать рассвет…
Наступающий день казался Лауре настолько важным, что она решила встретить его в саду. Спустившись вниз, молодая женщина села на каменную скамью спиной к молчаливому дому, подняла лицо к небу и стала ждать. Небосвод постепенно стал сиреневатым, потом нежно-розовым, затем появились золотые и пурпурные отблески, предвещающие восход солнца. Лаура вздрогнула. Этот рассвет напоминал великолепный, захватывающий, но кровавый закат… Молодая женщина долго смотрела на восходящее солнце, не замечая, как бежит время. Жуан нашел ее в саду.
–Вы не спали, не правда ли?– сказал он, и это был не вопрос, а утверждение.
–Вы тоже, я полагаю? Или вы просто ранняя пташка? В любом случае это к лучшему. Я должна поговорить с вами.
–Вероятно, о том, что произошло этой ночью, и о том, что ждет нас в ближайшие дни?
Голос Жуана звучал спокойно, холодно, бесстрастно, но, когда Лаура взглянула на него, она увидела, какое напряженное у него лицо.
–Сядьте рядом,– мягко сказала она, коснувшись железного крюка, который заменял Жоэлю потерянную руку.
–Простите, но я предпочитаю стоять. Так будет лучше, если вы решили меня отослать.
–А по-вашему, я должна так поступить?
–Не знаю. Это вам решать…
–Вы так полагаете? Тогда я задам вам другой вопрос. Вы этого хотите?
–Не важно, чего я хочу. Скажем прямо: я должен уехать?
–Возможно… Я не сомневаюсь в вашей привязанности, но вы не обязаны всюду следовать за мной. Вы никогда не скрывали от меня своих взглядов, и я знаю, что вы настоящий, истинный сторонник Республики в самом лучшем и благородном смысле этого слова. Человек, который будет жить здесь некоторое время,– ваша полная противоположность. Он, как и его предки, всей душой предан королю. Он отказался от попыток спасти королеву лишь потому, что теперь это абсолютно невозможно. Но он хочет освободить маленького короля, который живет сейчас в Тампле, а я хочу, чтобы стала свободной его сестра, принцесса Мария-Терезия. Я полюбила ее, потому что она немного напоминает мне мою Селину.
–Мне все это известно, и вам незачем уговаривать меня. Когда мы уехали из Канкаля, я поехал с вами не только потому, что хотел защитить вас от Понталека и попытаться спасти вашу мать – да хранит господь ее душу. Я решил, что должен быть рядом с вами, чтобы прийти вам на помощь при малейшей опасности, уберечь вас от горя…
–Так вы останетесь?– спросила взволнованная Лаура.
–Неужели вы в этом сомневались? Я не могу вас покинуть в тот час, когда опасность стоит на пороге. Я всюду буду сопровождать вас, и вы всегда можете на меня рассчитывать. При необходимости я готов убить вас, чтобы спасти от эшафота… Но не забывайте об одном: я служу вам, а не тому человеку, что спит наверху,– добавил Жуан, бросив суровый взгляд на второй этаж, где еще были закрыты ставни.
–Он вам не нравится?
–Нет. Несмотря на то, что он спас вас. Этот человек не нравится мне, потому что он приносит несчастье женщинам, хотя я не могу не испытывать восхищения перед его храбростью.
–Он приносит несчастье женщинам?
–Конечно! Для барона де Баца главное – риск, приключения, а женщинам нет места в его жизни. Он берет все и не дает взамен ничего. Если он причинит вам зло, то будет иметь дело со мной!
Жуан поклонился и ушел. Несмотря на угрозу, прозвучавшую в его последних словах, Лаура почувствовала облегчение Ей было бы больно расстаться с таким другом – а она считала его именно другом, а не слугой. Жуан был молчаливым, но верным и надежным человеком.
Через некоторое время на крыльцо вышли два солдата Национальной гвардии, их провожал явно повеселевший Жуан.
–Я вернусь вечером,– сказал де Бац.– Возможно, я буду выглядеть иначе, так что не удивляйтесь. Пожалуй, будет лучше, если вы дадите мне ключ.
–Разве вам не опасно выходить?– возразила Лаура. Барон рассмеялся:
–Неужели вы думали, что я спрячусь у вас, закрою все окна и двери и не высуну больше носа на улицу? Вы не должны ничего менять в ваших привычках ради меня. Просто предоставьте мне возможность уходить и возвращаться в любое время. Если мне понадобится собрать в вашем доме друзей, я заранее попрошу у вас на это разрешения.
Он уже собрался уйти, но молодая женщина снова задержала его:
–А что будет с Мари?
–Именно ее судьбой я и собираюсь сейчас заняться.
–Может быть, вы позволите на этот раз действовать мне? У меня есть одна идея…
–Что за идея? Тон барона был настолько холоден, что Лаура немедленно пожалела о своем порыве. В конце концов, ей не требуется разрешение Жана, чтобы попытаться вызволить Мари из тюрьмы.
–Мы поговорим об этом вечером.
Де Бац долго смотрел на Лауру, но она явно не собиралась ничего ему говорить. Пожав плечами, он вышел за калитку, а Лаура тут же поднялась наверх и позвала Бину, чтобы та помогла ей одеться. Она слишком хорошо помнила, что такое тюрьма, чтобы не попытаться спасти Мари, которая год назад приняла как сестру незнакомую отчаявшуюся женщину, желавшую только одного – умереть…
Час спустя Лаура почти бежала по аллее, ведущей к дому Тальма. Приблизившись к широкому крыльцу, она замедлила шаг – даже сквозь закрытые окна и двери до нее донесся шум ссоры. Этого только не хватало! Ей было необходимо поговорить с Тальма в тишине и покое.
Из кухни выглянула Кунегонда и, кивнув Лауре, тяжело вздохнула.
–И вот такой гвалт с полуночи! На вашем месте… гражданка, я бы дважды подумала, прежде чем туда войти.– Кухарка была не в ладах с новыми правилами этикета, но все же иногда она употребляла принятые в это время обращения.
–Но мне хотелось бы сообщить им нечто важное…
–А это не может подождать?
Но тут на крыльце появилась Жюли – она увидела Лауру в окно и поспешила спуститься.
–Дорогая Лаура, вы как нельзя кстати!– приговаривала госпожа Тальма, ведя ее в дом.– Подите, подите скажите этому сумасшедшему, что вы думаете о вчерашнем спектакле!
В то утро полем супружеской битвы стала столовая. Тальма, задрапированный в некое подобие фиолетовой тоги, опирался на стол голыми локтями. Его кулаки были крепко сжаты, волосы всклокочены в беспорядке, и он напоминал рассерженного бульдога. Появление Лауры не вызвало у него даже тени улыбки. Он вскочил со стула и бросился к гостье.
–Дорогая моя, будьте нашим арбитром! Вот уже несколько часов эта мегера кричит на меня! Можно подумать, я что-то решаю, когда речь идет о репертуаре! И она никак не желает понять – если я не буду играть то, что нравится народу, я рискую потерять работу!
–Но надо же и меру знать!– воскликнула Жюли и обернулась к Лауре, явно рассчитывая на ее поддержку.– Видели вы когда-либо нечто подобное? Низкое, гротескное, недостойное зрелище этот ваш Страшный суд! Актеры Театра Нации никогда не опустились бы до того, чтобы играть такую отвратительную глупость!
–Ах вот как?! А кто изменил пьесу Британник так, чтоАльбина говорила Агриппине: Гражданка, вернитесь в свою квартиру! Это что, не смешно? Несколько месяцев у них ушло на то, чтобы выбросить из всех пьес слова король, королева император, ваше величество и тому подобные! Это, по-вашему, не глупость? И все-таки это их не спасло от тюрьмы, где они сидят теперь и ожидают решения своей участи. Одному богу известно, что с ними станет. Ты этого для нас хочешь? Лаура, дорогая моя, не хотите ли кофе? Только что сварил свежий…
Прекрасный голос актера-трагика снова стал мягким бархатным. Он подвинул Лауре стул, взял чашку и налил ей крепкого горячего кофе. Жюли, изумленная таким неожиданным превращением, на мгновение потеряла дар речи и тоже успокоилась. Она машинально села рядом с Лаурой и протянула мужу свою пустую чашку.
–Вам отчаянно не везет, моя дорогая!– сказала Жюли.– Вы второй раз присутствуете на омерзительном спектакле – вчерашний был глуп, да и сегодняшний не лучше. Нас извиняет только то, что мы женаты. К счастью, вы еще не знакомы с прелестями супружества.
–Но я могу себе это представить,– улыбнулась та, кто еще совсем недавно была Анной-Лаурой де Понталек и переживала и не такие скандалы.– На самом деле это я должна просить у вас прощения. Я явилась без приглашения, и это было бы непростительно с моей стороны, если бы не серьезные обстоятельства…
В столовой воцарилась тишина, две пары глаз посмотрели на нее с сочувствием. Ничто так не помогает при семейных ссорах, как чужие неприятности.
–Неужели все настолько плохо?– прошептал Тальма.
–Да. Сегодня утром ко мне приехал полковник Сван. Он только что узнал об аресте нашей общей хорошей знакомой. Для меня это не просто знакомая, а лучшая подруга!
–Почти все наши друзья сейчас в тюрьме,– с горечью заметила Жюли.– Такие новости, к несчастью, стали слишком частыми в последнее время.
–Да, но ваши друзья – мужчины, они занимались политикой. А Мари всего лишь актриса!
–Мари?– переспросил Тальма.– Это какая же?
–Мари Гранмезон. Вы ведь с ней знакомы и бывали в ее доме в Шаронне. Оттуда ее и забрали позавчера ночью вместе со слугами. И без всяких причин…
Лицо трагика стало суровым и отрешенным, но ответила Лауре Жюли:
–К сожалению, они не щадят и женщин. Жены всех наших друзей – Бриссо, Петиона, Ролана – тоже арестованы. Их единственное преступление в том, что они были замужем за этими людьми. Весь Париж знает, что Мари – возлюбленная де Баца, а его имя произносят все чаще…
–Но это же просто смешно! Де Бац также не имеет никакого отношения к политике. Он финансист!
–Неужели вы настолько наивны?– вздохнул Тальма.– Это Бац не политик? Разве вы не знаете, что он пытался спасти короля? И не забывайте о том, что в наше время нельзя заниматься финансами, не вмешиваясь в политику.
–Я не стану спорить с вами. Но ведь вы знакомы с Мари. И вы знаете, что она оставила сцену, скрылась в провинции, чтобы спасти свою любовь от тревог и волнений. Тюрьма сломает ее!
–Не думаю. Мари намного сильнее, чем кажется. Но если вы полагаете, что я могу помочь вытащить ее оттуда, то вы ошибаетесь. У меня нет никакого влияния, иначе я бы им давно воспользовался.
–Вы – нет, согласна. Но как насчет вашего друга Давида? Он художник, он не может не сострадать несчастью другого артиста…
–Почему бы вам самой не спросить его об этом?– вмешалась Жюли.– Мне кажется, вчера он был даже излишне внимателен к вам.
–Вы правы. Но не стану скрывать от вас: этот человек внушает мне страх. Мне неловко просить его о чем-либо. А вы его близкие друзья, он бывает у вас почти ежедневно… – Последнее время Давид нечасто навещает нас,– ответила Жюли, вставая и подходя к зеркалу, чтобы поправить растрепавшиеся волосы.– Он никогда не любил жирондистов – эти люди казались ему излишне вялыми. У нас же он бывает скорее по привычке, чем из дружеского расположения. По-моему, Давид вообще не знает, что такое дружба. Послушайте меня и поверьте мне. Если вы хотите, чтобы Давид согласился вам помочь – а он может это сделать, потому что он один из немногочисленных друзей Робеспьера,– вы должны сами попросить его об этом. Вы знаете, где он живет?
–В Лувре, если я не ошибаюсь?
–Да. Там у него огромная мастерская. Поезжайте к нему, Лаура! В конце концов, вы ничем не рискуете.
Именно эти слова повторяла про себя молодая женщина, когда после полудня садилась в экипаж, чтобы отправиться к знаменитому художнику и члену Комитета общественной безопасности.
Как переменился старый Лувр! После революции в его стенах разместилась Академия скульптуры и живописи и появилось множество мастерских художников, скульпторов, граверов. Разумеется, только самые известные удостаивались такой чести. Однако штурм Тюильри 10 августа 1792 года и резня швейцарских гвардейцев напугали и заставили уехать многих художников. С тех пор Лувр заняла шумная и разнородная толпа жрецов нового искусства. Они устраивались кто как мог, не щадили внутреннего убранства дворца, сносили стены, отгораживали помещения для кухонь, развешивали на окнах белье для просушки. Что же касается знаменитых клумб, то они превратились в настоящие огороды, и теперь вместо благородных роз там росли морковь и свекла.
Академия скульптуры и живописи была низвергнута Давидом, который давно питал к ней ненависть. Отныне в Лувре должны были царить только великий мэтр и его ученики, которые временами вели себя хуже террористов. Уничтожение академии повлекло за собой разграбление художественных ценностей – гобеленов, бронзы, бюстов, барельефов,– которые Давид не считал нужным защищать. Это выглядело тем более абсурдно, что Луи Давид собирался занять пост директора музея, который Конвент намеревался открыть в Лувре.
К тому времени, когда Лаура решилась поехать к художнику, Давид остался практически единственным хозяином знаменитых галерей Лувра. Ему не удалось избавиться лишь от Юбера Робера, весельчака и бонвивана, презиравшего все указы нового правительства. Он отказывался заседать в каком-либо комитете и так и не согласился принести Коммуне свой диплом королевского художника, чтобы прилюдно сжечь его. К тому же его картины с изображением римских и греческих руин по-прежнему имели успех, он был богат и до нового приказа оставался на посту хранителя музея. Однако Давид был уверен, что это продлится недолго. Потирая руки, он наблюдал за вольной жизнью Робера и подмечал каждое его неосторожное слово.
Оставался еще старик Фрагонар, который уехал было, но вернулся, потому что он не мог жить вдали от Парижа. Давид защищал его по старой дружбе, а главное – потому, что кокетливая живопись Фрагонара оказалась теперь не в моде…
В Лувре Лаура легко нашла квартиру художника – он занимал самые роскошные залы на втором этаже. Подойдя к двери и сверившись с номером, она собиралась уже было постучать, как вдруг дверь распахнулась. Лаура едва успела отскочить в сторону, и на галерею выбежала молодая женщина в черном шелковом платье с бледно-голубым поясом. Ее туалет был в беспорядке, а на лице застыло выражение ужаса. Огромные темные глаза встретились с глазами Лауры, и молодая женщина прочла в них мольбу о помощи.
–Сударыня… – начала было она.
Но тут же из глубины комнат раздался разъяренный голос:
–Убирайся! И чтоб я тебя больше никогда не видел, слышишь? Никогда в жизни! Неблагодарная тварь, ты еще об этом пожалеешь!
Незнакомка с криком бросилась бежать по галерее, а на пороге появился кипящий от гнева Давид в расстегнутой на груди рубашке. Его вид был настолько страшен, что Лаура едва не последовала примеру молодой женщины, но художник уже заметил ее.
–Мисс Адамс!– воскликнул он, тщетно пытаясь отдышаться.– Какая неожиданность!
–Прошу простить меня, я пришла не вовремя. Я навещу вас в другой день.
Лаура дрожала, глядя в его искаженное яростью лицо. У нее оставалось только одно желание – поскорее убежать из этого странного пустынного места. Крики черноглазой незнакомки не привлекли ничьего внимания. Неужели на этаже больше никого нет? Или все привыкли к тому, что из мастерской Давида доносятся женские крики?
Но бежать было поздно, и Лаура медленно переступила порог просторной комнаты. Яркий свет падал из больших окон и освещал весьма живописный беспорядок. Изящная дорогая мебель стояла вперемешку с принадлежностями для рисования, на стене висели великолепный ковер и картины самого Давида. Еще одна картина стояла на подрамнике, и Лаура узнала в женщине на портрете ту, что только что выбежала из мастерской. Художник изобразил ее на фоне занавеса глубокого красного цвета, подчеркивавшего черное платье, бледно-голубые ленты и нежный цвет кожи. Женщина была настоящей красавицей, и Лаура не удержалась от вопроса:
–Кто это?
–Одна идиотка. Уверяю вас, она не представляет ни малейшего интереса!
Не представляющая ни малейшего интереса? Неужели? Лаура плохо разбиралась в живописи, но надо было быть слепой, чтобы не увидеть, что кистью водила рука влюбленного. Ей захотелось разузнать побольше:
–Но даже у идиотов есть имя, не правда ли? Мне хотелось бы его услышать.
Давид пожал плечами:
–Ну, если вам так хочется… Это гражданка Эмилия Шальгрен. Она дочь художника Жозефа Берне, сестра Карла. Ее детство прошло здесь, в этих стенах. Она вышла замуж за архитектора Шальгрена, который был на двадцать лет старше ее, но очень богат… И который поторопился эмигрировать, как последний трус, бросив здесь жену и ребенка.
–Она не захотела уехать с ним?
–Нет. Эмилия, конечно, глупа, но она разделяет наши взгляды на свободу. Однако после 10 августа она испугалась. Карл и его семья уехали в Аньер, а Эмилия отправилась к своей подруге Розали Фийель в Пасси. Там она, видите ли, чувствует себя в безопасности… Но это же смешно! Здесь, под моей защитой, ей нечего было бы бояться. Поразительно! Позировать мне она согласна, а переехать сюда – ни за что. Я уговаривал ее как только мог – и все безрезультатно.
Смятые подушки на красном диване весьма красноречиво свидетельствовали о тех методах, которыми воспользовался мастер. Женщина явно отчаянно сопротивлялась…
Лаура заметила у стены набросок статуи. Давид изобразил гигантского размера мужчину, опирающегося одной рукой на дубину. В другой руке исполин держал женскую фигурку, изображающую Свободу с крыльями. На лбу статуи было написано Свет, на груди Природа и Правда, на руках Сила, а на кистях Работа.
–Что это такое?– спросила Лаура, радуясь возможности сменить тему.
–Проект статуи для Нового моста. Она заменит конное изваяние деспота, который давно уже мезолит всем глаза. Статуя будет пятнадцати метров в высоту, а постамент я сделаю в виде огромной горы.
–На мосту? Но он не выдержит такой тяжести!
–Ерунда! Мост будет расширен за счет камней от собора Парижской Богоматери, который я снесу, как и все остальные храмы, возведенные во славу пресловутого бога.
Лаура содрогнулась. На этот раз ей все стало ясно. Этот человек был сумасшедшим! Гений Давида – а в своей гениальности художник не сомневался – привел его к мании величия. И молодая женщина не удержалась.
–Я знаю, что вы отрицаете бога,– сказала она.– Но мне кажется, что люди должны во что-то верить. Вы не согласны со мной?
–Они будут верить в Свободу, Братство, Прогресс. А если им все же понадобится идол, то им станет Робеспьер – самый великий человек из тех, кто ступал по этой земле!
–Вы хотите сказать, что с молитвами следует обращаться к нему? Мне как раз есть о чем попросить…
–Неужели вы нуждаетесь в помощи? Расскажите же мне все!
Давид взял Лауру за локоть и повел ее к дивану, но она ловко увернулась и села в кресло.
–В помощи нуждаюсь не я, а моя подруга, которая мне дороже сестры. Именно она приютила меня, когда я приехала в Париж. Я собиралась остановиться у моего единственного родственника адмирала Джона Поль-Джонса, но едва успела переступить порог дома, как он умер на моих глазах. Это самая нежная, самая… спокойная женщина из всех, кого мне приходилось встречать! С тех пор как она ушла со сцены, она занимается только своими цветами и садом. Именно там ее позавчера и арестовали…
–Так она актриса? Из Театра Нации?
–Нет. Моя подруга пела в Итальянской опере. Ее зовут Мари Гранмезон. Возможно, вы с ней знакомы?– добавила Лаура.
Она пристально вглядывалась в лицо художника, но прочла на нем лишь безразличие и презрение.
–Я никогда не любил оперу, а тем более Итальянскую оперу. Там всегда царили порок и разврат. Именно там щеголи из Версаля выбирали себе наложниц, как на рынке рабов.
–Вероятно, именно поэтому Мари покинула театр,– негромко заметила Лаура.– Она купила дом за городом уже много лет живет там…
–И у нее нет любовников? Ни за что не поверю!
–Любовник у нее был единственный, но и он уехал из страны.
–А, кто-то из этих трусов-эмигрантов! Как его имя?
–Жан де Бац, неужели вы не слышали об этом? Ведь у вас наверняка есть общие друзья…
На неприятном от природы лице Давида появилось агрессивное выражение.
–В наше время мнение друзей не может служить достойной рекомендацией. Эта женщина связалась с опасным человеком. Мне он никогда не нравился, а теперь он начинает мешать Робеспьеру.
Лаура резко встала, на ее нежных щеках вспыхнул гневный румянец.
–Связалась? Это что, новое слово, которым революция обозначает любовь? Любовь Мари чиста и благородна! Она отказалась от блестящей театральной карьеры ради жизни скромной и простой…
–Как трогательно! К сожалению, моя дорогая, я вынужден вас разочаровать. Ваша подруга меня не интересует, и у меня нет причин заниматься ее судьбой, если только вы не…
–Я не из таких женщин,– с презрением бросила Лаура.– Меня привела к вам искренняя привязанность к этой ни в чем не повинной женщине. Мне казалось, что вы верны на деле великим словам – Справедливость, Добродетель, Солидарность… А вы со мной торгуетесь, как барышник со шлюхой! У нас в Бостоне так не поступают!
Лаура развернулась и стремительным шагом направилась к двери, но Давид схватил ее за руку.
–Ну, не сердитесь! Вы неправильно меня поняли, потому что не дали мне договорить. Я собирался сказать – если вы не согласитесь мне позировать. Мне очень хочется написать ваш портрет. Женщина свободной Америки! Картина может стать гвоздем следующего Салона!
–У меня нет ни малейшего желания быть гвоздем чего бы там ни было. Я хочу лишь одного – чтобы Мари была спасена.
–Обещайте уделить мне время, чтобы я мог сделать эскиз, и я об этом подумаю.
Лаура не знала, на что решиться. Если бы она прислушалась к голосу сердца, она бы немедленно ушла, хлопнув дверью, но мысль о Мари остановила ее. Давид был опасен, в этом она не сомневалась, и ей совсем не понравилось, как затрепетали у него ноздри, когда он подошел к ней. Как собака, обнюхивающая кость,– пронеслось у нее в голове.– Но набросок сделать недолго… Я должна согласиться, если Мари это поможет.
Не говоря ни слова, Лаура вышла на середину мастерской и позволила художнику усадить ее на стул у окна. Молодой женщине не хотелось сидеть на месте Эмилии на этом помосте. Кроме всего прочего, красный занавес совсем не гармонировал с ее платьем из тафты цвета сливы, накрахмаленной косынкой, наброшенной на плечи, и шляпкой в тон платью, украшенной короткими белыми перьями. Давид хотел, чтобы она ее сняла, но Лаура отказалась.
–Мне бы не хотелось портить прическу,– сказала она.– Ведь, надеюсь, я проведу у вас совсем немного времени.
Художник не стал настаивать, взял альбом, кусок угля и начал рисовать с необыкновенной быстротой. Один белый лист следовал за другим, командный голос заставлял модель приподнять или слегка повернуть голову, принять ту или иную позу.
Через четверть часа Давид закончил.
–Готово,– вздохнул он.– Я не злоупотребил вашим терпением?
–Нет, ни в коей мере!
–В следующий раз нам придется работать дольше. И прошу вас, наденьте самое простое белое платье и не завивайте волосы. Образ свободной Америки не нуждается в ухищрениях парикмахера.
–А… как же Мари?
–Я этим займусь.
–Надеюсь на это. Иначе никакого следующего раза не будет.
Лауре очень не хотелось возвращаться в мастерскую Давида, но важнее всего была свобода Мари. Когда ее подруга будет далеко и в безопасности, она тут же откажется от приглашений художника. Участь Эмилии Шальгрен ее совсем не привлекала!
А в это время Мари, судьба которой так беспокоила Лауру, переживала ужасные часы. Тюрьма Сент-Пелажи, разместившаяся в бывшем монастыре с тем же названием, слыла самой ужасной из тюрем Парижа. Когда-то в этот монастырь принимали неверных жен и соблазненных девушек, которых опозоренные семьи старались понадежнее спрятать. Теперь же эта тюрьма представляла собой нечто среднее между Мадлонетт, куда отправляли женщин знатного происхождения, и тюрьмой Сальпетриер, где держали женщин из народа. Именно в Сент-Пелажи во время массовых казней в сентябре 1792 года убийцы не нашли своих жертв: надзиратель Бушар и его жена позволили узницам бежать. Прекрасный поступок, над последствиями которого супруги размышляли теперь в тюрьме Форс. После этого происшествия тюрьма сменила свой статус – она стала клеткой для политических заключенных обоего пола.
По приказу Майяра, который не имел на это никаких полномочий, Мари поместили в одиночку. Ее бросили в камеру-мешок в холодном и сыром подвале, где царила почти полная темнота. Там не оказалось ничего, кроме наполовину сгнившего соломенного тюфяка и рваного одеяла, а на обед ей дали лишь кусок черствого хлеба и кувшин воды. Мари не знала, что за более приличную еду надо заплатить надзирателю, сменившему добросердечного Бушара. Этот человек руководствовался лозунгом: Нет денег – и ничего нет! Впрочем, денег у нее все равно уже не было: все отобрал Майяр.
Однако вечером, к удивлению Мари, надзиратель принес ей тарелку с фасолью, немного вина и настоящее одеяло. Уходя, надзиратель сказал:
–Судя по всему, у тебя есть хорошие друзья, гражданка. Не удивлюсь, если они смогут вытащить тебя отсюда. Надеюсь, они знают, кому и сколько заплатить…
В ту минуту, когда Лаура еще только входила в Лувр, чтобы увидеться с Давидом, Мари уже перевели из подвала в камеру на первом этаже. Там, правда, было ненамного суше и ненамного уютнее, но все-таки в камеру попадал свет через окно, забранное мощной решеткой. Каждая узница могла рассчитывать на то, что в ее распоряжении будут матрас, одеяло, в зависимости от количества денег, стол, стул и разные необходимые предметы. Большая разница состояла также в том, что каждое утро тюремщик открывал камеры, и узницы могли выходить во двор или собираться в неприглядном зале, где никто никогда не убирал.
Не успела Мари как следует устроиться на новом месте, как ее окружила толпа женщин разного возраста. Большинство из них были актрисами из Театра Нации – бывшей Комеди Франсез и Мари сразу же узнали.
–Да это же Гранмезон!– воскликнула красивая белокурая женщина, знаменитая трагическая актриса Рокур.– Как вы здесь оказались? Париж так давно не видел вас!
–Я жила в деревне,– вздохнула Мари.– Именно там меня и арестовали.
–Но за что?
–Они хотят, чтобы я выдала… одного человека.
–Человека? Господи, какая же я глупая!– Франсуаза Рокур хлопнула себя по лбу.– Барона де Баца, конечно! Того, кто похитил вас у ваших обожателей. Знаменитый повеса! О нем ходят всевозможные легенды. Настоящий рыцарь среди толпы безумцев.
Со стороны Рокур это был серьезный комплимент: всё знали, что, несмотря на внушительное количество полезных любовников, ее куда больше привлекали хорошенькие женщины. Впрочем, это не мешало ей оставаться женщиной до кончиков ногтей и даже в тюрьме сохранять элегантность туалетов и пребывать все время в отличном настроении.
Франсуаза Рокур познакомила Мари с остальными узницами. Здесь и в самом деле собрался весь цвет дома Мольера. Мари все приняли по-дружески, даже те, кто не принадлежал к миру театра, как, например, жены Бриссо и Петиона, бывшего мэра Парижа, который теперь коротал дни в тюрьме Люксембургского дворца.
–Не падайте духом, моя дорогая,– сказала Франсуаза.– Здесь вы, по крайней мере, не будете одиноки. Все эти дамы очаровательны. Представьте, когда нас привезли сюда утром 4 сентября, они встретили нас овацией, как в театре! А мы присели в самом изящном реверансе, на который были способны…
Мари заметила женщину, державшуюся в стороне от остальных. Она что-то записывала в тетради, которую держала на коленях, время от времени поднимая голову и глядя в потолок, словно пыталась что-то вспомнить. Ей было за сорок, в белокурых волосах уже поблескивали седые нити, но она оставалась настоящей красавицей.
–Но… ведь это мадам Дюбарри!– выдохнула Мари.
–Да. Ее арестовали совсем недавно, когда она возвращалась из Лондона. Госпожа Дюбарри ездила туда в надежде разыскать драгоценности, украденные из ее дома в Лувесьенне. Она готовит свою защиту на тот случай, если ей придется предстать перед революционным трибуналом.
Мари невесело улыбнулась:
–На случай? Разве это не предрешено заранее?
–Вы правы, но эта дама уверена, что никто не может желать ей зла. Во-первых, она не эмигрировала. Во-вторых, она полагает, что может откупиться. У нее еще осталось немалое состояние. Хотите, я вас представлю? Мы с ней в большой дружбе. Именно ей и королю Людовику XV я обязана моим первым ангажементом… Кроме всего прочего, госпожа Дюбарри просто очаровательная женщина. Она кормит тех из нас, у кого нет денег.
–Я буду рада познакомиться с ней, но только из любопытства. У меня есть средства к существованию.
–В любом случае вы всегда можете рассчитывать на помощь. У нас здесь тоже своего рода коммуна. Это единственный способ противостоять страху перед завтрашним днем, которого мы все ожидаем с ужасом… – Прекрасный голос знаменитой актрисы внезапно дрогнул и сорвался.


Часть IIIЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

Глава XIШАБО И КАПИТОЛИЙСКИЙ ХОЛМ

–К Давиду?! Вы ходили к Давиду?
В голосе де Баца послышались гневные нотки, не предвещавшие ничего хорошего. Одно только имя художника вызвало в нем бурю негодования, и Лаура посмотрела на него с испугом. Жан впервые так говорил с ней. Но она призвала на помощь все свое мужество:
–А почему бы и нет, скажите на милость? Люди искусства должны помогать друг другу, и этот человек может добиться освобождения Мари, Тальма сказал мне…
–То, что может сказать Тальма, не имеет никакого значения! У этого несчастного и без того хватает хлопот с его друзьями-жирондистами, которым угрожает смерть. И к тому же в обществе ходят слухи, что он донес на своих бывших товарищей из Комеди Франсез.
–Я уверена, что он не совершал ничего подобного!
–Я тоже в этом не сомневаюсь, но ему будет очень трудно снять с себя это обвинение. Пытаясь оправдаться, Тальма может и сам попасть за решетку. Наверняка он просто не знал, как от вас отделаться, и потому отправил вас к своему доброму другу Давиду.
–Вы глубоко ошибаетесь! Я сама попросила Тальма поговорить с Давидом о Мари. Но Жюли сказала мне, что будет лучше, если я сама обращусь к художнику с этой просьбой.
В Древнем Риме с Капитолийского холма сбрасывали осужденных на смерть государственных преступников.
–И что же вам ответил мэтр?– с ядовитой улыбкой поинтересовался де Бац.
–Он обещал предпринять кое-какие шаги, если я соглашусь позировать ему для портрета. Он даже сделал несколько набросков.
–Ваш портрет? О, как это трогательно! Надеюсь, Давид намерен писать его здесь, в привычной для вас обстановке?
–Нет. Почти все его картины очень большого размера, и он всегда работает в мастерской. Я видела незаконченный портрет госпожи Шальгрен. Великолепно, хотя полотно несколько великовато, на мой вкус. Я решила, что буду приходить к нему, пока Мари не выйдет на свободу.
–А тогда… вы совершенное дитя!– вскипел барон.– Неужели вы думаете, что Давид отпустит вас так просто? Он будет заставлять вас приходить снова и снова, давая вам пустые обещания. Вы говорите, что он написал портрет госпожи Шальгрен? Не представляю, как этот негодяй смог заставить ее позировать! Мне доподлинно известно, что этой женщине Давид внушает ужас. Нет никаких сомнений, что он и ей что-то пообещал. Но эта женщина ничего не получит, пока не станет его любовницей! Боюсь, что вас, мисс Адамс, ожидает та же участь.
Лаура побледнела. Она не могла забыть ужасную сцену, свидетельницей которой стала в Лувре,– Эмилия Шальгрен, полураздетая, убегает из мастерской, а ей вслед несутся проклятия и угрозы человека, похожего скорее на сатира, чем на гения живописи.
–Он не посмеет! Давид считает меня иностранкой, находящейся под более или менее надежной защитой правительства. И потом, если Мари не будет на свободе к моменту моего следующего визита, я скажу ему, что больше не приду. Поймите, я не могу сидеть сложа руки, пока эта прекрасная женщина томится в тюрьме!
–Во время вашего следующего визита Давид предложит вам сделку. Либо вы с ним переспите, либо он не пошевелит и пальцем, чтобы изменить участь Мари.
–Что ж, если вопрос встанет так, я соглашусь стать его любовницей…
В следующую секунду у Лауры перехватило дыхание, она машинально прижала руки к горящей щеке. Барон ударил ее не сильно, но эта пощечина потрясла Лауру. Полными слез глазами она в замешательстве смотрела на искаженное яростью лицо.
Де Бац отвернулся:
–Простите меня… Но мне невыносима сама мысль о том, что вы окажетесь в объятиях этого мерзавца! Я запрещаю вам возвращаться в его мастерскую, вы слышите? Я вам запрещаю! Для того чтобы вызволить Мари из тюрьмы, вы мне не нужны. Я уже принял необходимые меры.
Лаура вдруг почувствовала, что не может на него сердиться.
–Я в этом не сомневаюсь,– смущенно пробормотала она.– Но вы уверены в том, что это поможет?
–Во всяком случае, я надеюсь на это всем сердцем! Лаура подошла к Жану, который по-прежнему не смотрел на нее, робко коснулась рукой его плеча и почувствовала, что он дрожит.
–Но согласитесь, если мы будем действовать оба, шансы на успех увеличатся. Поверьте, я считаю себя достаточно сильной, чтобы заставить Давида помогать нам, не подвергаясь большому риску.
–Неужели вы так ничего и не поняли? В таком случае просто послушайте меня. Поклянитесь, что вы никогда не вернетесь к нему!
–Если я не появлюсь там хотя бы еще один раз, это будет неосторожно с моей стороны. Давид придет в ярость, и тогда…
Жан наконец повернулся к ней, и Лаура увидела, что его глаза горят суровой решимостью.
–Вы просто-напросто сошли с ума? Что ж, очевидно, придется все вам рассказать… Возможность быть изнасилованной Давидом – это не единственная опасность, которой вы подвергаетесь в его мастерской.
–А что еще?– Она легко пожала плечами, думая, что Жан принимает ее за маленькую девочку, которую можно пугать страшными сказками.
–Вы можете там встретиться с вашим мужем!
–Моим мужем? Вы говорите о Понталеке?
–Я не слышал, чтобы вы обзавелись другим супругом.– Жан поморщился, почувствовав, что наконец задел чувствительную струну.– Понталек и Давид – если не лучшие друзья, то по меньшей мере добрые деловые партнеры.
Лаура окаменела, к ней не сразу вернулся дар речи.
–Откуда… вам это известно?– с трудом произнесла она наконец.
Барону ничего не оставалось, как рассказать ей о поездке в Пасси и случайно подслушанном разговоре.
–Мне казалось, что будет лучше ничего вам не говорить,– добавил он.– Но если Понталек унизился до того, чтобы вести дела с палачом Котантена Лекарпантье, значит, мы его недооценивали. Он стал опаснее, чем прежде. Поймите, я не хочу, чтобы вы пытались штурмовать неприступную крепость и погибли при первой же попытке. Но вы ведь не станете меня слушать… Вы глухи к доводам разума!
Лаура помолчала, пытаясь осознать услышанное. Все обстояло еще хуже, чем она предполагала. Союз Давида с Понталеком превосходил все ее самые страшные опасения.
–Вы можете думать обо мне что вам угодно,– прошептала она наконец,– но я не сумасшедшая. Я не намерена бросаться в пасть льва. Во всяком случае, пока,– с грустью добавила Лаура.– И раз я вам нужна…
В следующее мгновение она оказалась в его объятиях. Жан крепко прижал ее к себе, словно пытаясь выразить то смятение, что царило в его душе.
–Да, вы нужны мне! И я нуждаюсь в вас намного больше, чем вы можете себе представить. Вы необходимы мне для исполнения моего плана, не стану этого отрицать, но я не могу представить себе жизни без вас, без возможности видеть вас, касаться вашей руки… О, Лаура, Лаура! Я так давно борюсь со страстью, которую вы во мне пробудили! Кажется, с того самого дня, как я привез вас в мой дом…
Его губы ласкали шею молодой женщины. Изумленная, очарованная неожиданным исполнением ее тайных желаний, которые она тщетно старалась в себе подавить, Лаура приникла к нему и закрыла глаза. Во всем мире осталась только эта ласка, будившая в ней восхитительные и пугающие ощущения.
Их губы встретились, и время остановилось. Это было мгновение опьянения, забвения всего, что происходило вокруг. Оба они внезапно осознали, что они предназначены друг для друга. На землю спустилась ночь, было поздно, в доме стояла тишина, наполненная предвкушением чудесного рождения любви…
Жан подхватил Лауру на руки и понес ее наверх, в спальню. Лишь оказавшись на кровати, молодая женщина поняла, что происходит нечто недопустимое.
–О боже!– воскликнула она.– Мы не можем поступить так с Мари!
Жан немедленно отпустил ее и, закрыв лицо руками, рухнул в кресло у кровати. Лаура видела, как дрожат его пальцы. Когда барон поднял голову, чтобы взглянуть на нее, в его глазах блестели слезы.
–Зачем я открыл вам свою тайну? Я поклялся, что вы никогда не узнаете о моей любви, но я всего лишь обычный человек! Теперь мне придется забыть о том, что вы тоже меня любите, а это будет намного труднее…
–Для вас это будет легче, чем для меня. Ведь вы любите Мари, несмотря на те чувства, которые испытываете ко мне.
–Это правда, ее я тоже люблю, но… иначе. С бесконечной нежностью, но не с такой страстью, которую я испытываю к вам, Лаура, поверьте мне… В моей жизни больше никогда не будет другой женщины, кроме вас!
К собственному изумлению, Лаура вдруг услышала свой голос, звучавший холодно и бесстрастно:
–И какую же роль в этом сценарии вы отводите своей невесте?
Де Бац онемел от изумления:
–Моей невесте? У меня никогда не было невесты! Откуда вы это взяли?
–Совсем недавно к Мари в Шаронну приезжала молодая женщина в трауре. Она потребовала, чтобы Мари отпустила вас. Бедная Мари так страдала. Эта особа назвала свое имя – Мишель Тилорье.
–Она приезжала в Шаронну? Она осмелилась это сделать? Но по какому праву?
–Вероятно, это право предоставили ей вы. Во всяком случае,– заметила Лаура с горечью,– эта девушка вам явно знакома.
–Я действительно знаком с Мишель, но никогда не просил ее руки,– нахмурился де Бац.
–В самом деле? Тогда как же так вышло, что она ждет от вас ребенка?
–Черт побери, что это за бред?! Мишель беременна… от меня? Найдите мне что-нибудь выпить, Лаура, и покрепче! Мне это необходимо…
Лаура спустилась в столовую и вернулась с бутылкой виноградной водки. Ее делали в родном для Жана Арманьяке, и барон сам когда-то презентовал ей эту бутылку. Жан налил себе водки и залпом выпил. Это было настолько на него не похоже, что Лаура догадалась о его смятении. Наконец Жан сделал глубокий вдох и потребовал:
–А теперь расскажите мне все!
–Мне кажется, что рассказывать должны вы. Зачем было этой девице выдумывать подобную историю, если вы для нее ничего не значите?
–Хорошо, я расскажу вам все, что мне известно. Мишель Тилорье – дочь моих друзей. Ее отец Жак Тилорье был адвокатом в парламенте Парижа, а старшая сестра Мишель вышла замуж за моего давнего приятеля д'Эпремениля. Я часто встречался со всем семейством до революции, но должен признать, что последнее время я о них почти забыл… Скажу без ложной скромности, уже довольно давно я обнаружил, что Мишель в меня влюбилась. Дело дошло до того, что в прошлом году под покровом ночи она неоднократно пробиралась в мой дам на улице Менар и ждала меня, надеясь на счастливый случай. Там я ее и обнаружил однажды вечером. Кстати, именно в тот вечер меня едва не арестовали, и нам с ней пришлось бежать через сад. Я проводил ее до дома подруги, где она и должна была, собственно, ночевать, и с тех пор мы с ней не встречались. Я знаю одно: с тех пор, как мы с Мари стали жить вместе, Мишель возненавидела ее.
–Неужели ненависть этой девушки настолько сильна, что она осмелилась явиться в дом к Мари и рассказывать невесть что?
–Боюсь, эта барышня готова на все, чтобы нас разлучить. Но, наверное, моя вина перед этим семейством состоит только в том, что я их совсем забыл. Я даже не навестил мать Мишель после смерти Жака Тилорье, который умер вскоре после казни короля. Я был в Англии, а когда вернулся, у меня было слишком много других дел. Кстати, Франсуаза Тилорье – очень красивая женщина. В нее давно влюблен Жан-Жак д'Эпремениль, свекор ее старшей дочери и мой большой друг. Сам Парни воспевал ее красоту! Не стану скрывать от вас – если бы мне было суждено влюбиться в одну из этих трех дам, я бы выбрал Франсуазу. До встречи с Мари я даже немного ею увлекся… Теперь вам известно все.
–Это и в самом деле все?
–Клянусь честью! Мишель выдумала эту историю с ребенком, который должен появиться на свет, чтобы я на ней женился. А я, как вы знаете, не считаю себя вправе жениться на ком бы то ни было – тем более на Мишель Тилорье, которая мне никогда не нравилась.
Барон вскочил и нервно зашагал по комнате. Наконец он остановился перед Лаурой, нагнулся к ней и заглянул в глаза:
–Вы верите мне? Конечно же, она ему верила! У Лауры стало так легко на душе, что она была готова петь и танцевать от радости. Она заглянула в эти любимые ореховые глаза и внезапно в их глубине увидела другое лицо – нежное, встревоженное, опечаленное…
–Да, я вам верю, но первой этот рассказ должна была бы услышать Мари! Я уверена, что, отказавшись бежать с вами, она намеренно принесла себя в жертву. Этой девице захотелось освободиться от нее,– с гневом добавила Лаура,– и Мари освободила ей путь. Ей и ее несуществующему ребенку!
–Вы правы, Мари должна узнать правду. И как можно скорее. Мы должны, вернуть ей желание сражаться.
–Прежде всего ее необходимо освободить из тюрьмы! Что вы сделали для этого, пока я ездила в Лувр?
Бац бросил на нее такой взгляд, что молодой женщине стало не по себе.
–Я виделся с Люлье, одним из моих друзей. Он прокурор-синдик Коммуны. Люлье пообещал мне сделать все, что в его силах.
И прокурор-синдик сдержал свое обещание. Два дня спустя Мари выпустили из Сент-Пелажи, обязав не покидать Париж. Она должна была жить в своей квартире на улице Менар, где за ней было удобнее наблюдать.
–Я не сумел добиться большего,– объяснил Люлье.– У меня такое впечатление, что сам Робеспьер заинтересовался Мари Гранмезон, так как видит в ней самый простой способ добраться до вас. Вы, дорогой Бац, ему в высшей степени опротивели!
–Другими словами, Мари должна сыграть роль приманки?
–Совершенно верно,– вздохнул Люлье.– Я вам не советую приближаться к этому дому. Будьте довольны тем, что Мари сменила страшную тюрьму на комфортабельный особняк.
–Вы правы, и я никогда не смогу как следует отблагодарить вас. Но мне не нравится, что Мари там одна. Не могли бы вы добиться того, чтобы ее горничной Николь и Бире-Тиссо разрешили жить в доме?
–Против них нет никаких обвинений, не думаю, чтобы с этим возникли сложности… Но вы не должны даже писать ей! Самая невинная записка может навести на ваш след. Помните, что в этой истории я тоже рискую головой. Итак, вы даете мне слово?
–Разумеется.
–Благодарю вас. Да, чуть было не забыл! Я приказал арестовать Майяра за превышение полномочий. Тюрьма пойдет ему на пользу, пусть даже он не останется там надолго. И потом подумал, что это доставит вам удовольствие…
А в это время Шабо купался в счастье. Его свадьба была назначена на 14 октября – или 5 вандемьера. За несколько дней до этого радостного события он поднялся на трибуну в Якобинском клубе, чтобы объявить о предстоящем бракосочетании и пригласить собравшихся присутствовать на церемонии и на гражданском банкете.
–Я предупреждаю, что ни один священник не испортит моей свадьбы!– раздавался его громовой голос.– Все документы будут оформлены в муниципалитете. Приглашенные должны прийти к восьми часам, чтобы к девяти все было закончено, потому что я намерен быть на очередном заседании. Жена сказала мне, что перестанет любить меня, если узнает, что я пропускаю заседания в Якобинском клубе или в Конвенте.
Эта исполненная благонадежности речь была встречена гробовым молчанием, которое не сулило ничего хорошего. Дело в том, что перед тем как пригласить гостей на свадьбу, бывший монах не нашел ничего лучше, как объявить о сумме приданого, которое дают за его невестой. Двести тысяч ливров! Нищий станет богачом! Он сразу нажил себе новых врагов – особенно после того, как тут же завел свою обычную песню о достойном гражданине без страха и упрека, бедном, но честном.
Тем не менее некоторые якобинцы, прельщенные перспективой банкета, решили присутствовать на этом странном бракосочетании монаха-расстриги и австрийской миллионерши.
14 октября, после краткой гражданской церемонии, все отправились в особняк Фреев, где и начался пир…
Делоне и Жюльен Тулузский были в числе приглашенных. Бац прислал молодоженам подарок, но на свадьбу не пришел – болезнь отца стала предлогом для его срочного отъезда в Гасконь. Его присутствие было необязательно: решающий удар, согласно заранее продуманному плану, должен был быть нанесен без него.
После сытного обеда Делоне отвел новобрачного в сторону и предложил ему новое прибыльное дело. Речь шла о поддержке в Конвенте идеи ликвидации сорока тысяч акций Индийской компании. Делоне объяснил, что собирается внести это предложение по приказу де Баца, а барон всегда чувствует, где пахнет прибылью.
Индийская компания была создана еще в 1717 году и прекратила свое существование в 1769-м в связи с Семилетней войной. В 1785 году компанию возродил Людовик XVI, но на совершенно новых условиях. Компания стала сугубо коммерческой организацией, не наделенной ни военными, ни политическими полномочиями. Освобожденная от военного бремени и получившая на семь лет монополию на торговлю со всеми странами, расположенными за мысом Доброй Надежды, Индийская компания процветала. Бац, его друг д'Эпремениль и аббат д'Эспаньяк являлись основными держателями акций. Разумеется, с началом революции компания потеряла свои привилегии, но все же продолжала приносить прибыль.
–Мы могли бы получить огромные деньги,– говорил Делоне.– Особенно ты. Тебе ведь, очевидно, не слишком приятно входить в этот дом на правах бедного родственника. А на этом деле ты мог бы при нашей поддержке разбогатеть по-настоящему.
–Я ничего лучшего и не желаю. Но все-таки мне непонятно, как тут можно разбогатеть?
–Нет ничего проще, Я сейчас тебе все объясню. Я предложу ликвидировать компанию, это вызовет ужас у пайщиков и руководства. Акции резко упадут, и Бац с Бенуа скупят их по бросовой цене. Затем мы предложим компаний два варианта постановления – Один будет более мягким, второй более жестким – и скажем: Выбирайте! За выгодный для вас проект надо заплатить столько-то! Разумеется, они выберут нужный нам вариант, и. мы получим свою прибыль. Как видишь, схема очень простая.
Как только с Шабо начинали говорить о деньгах, он становился на удивление сообразительным. Он ухватился за идею обеими руками, объявил, что он тоже в деле, и отправился к своей восхитительной Леопольдине, поскольку теперь наконец мог по праву занять место в ее позолоченной кровати. Но Шабо не знал, что в тот же день в Якобинском клубе, куда он, разумеется, не вернулся, Эбер, ядовитый редактор Папаши Дюшена, жестоко высмеивая его, пустил в обиход прозвище Австриячка Шабо.
Это могло бы остаться всего лишь злобной шуткой, если бы не страшное событие, которое придало этой шутке угрожающий характер. В тот самый час, когда Шабо возвращался из муниципалитета на улицу Анжу со своей молодой женой в окружении друзей, королева, которую в народе тоже называли австриячкой, впервые предстала перед революционным трибуналом. Начался один из самых позорных процессов в истории, и именно Эбер выдвинул против сломленной отчаянием матери самое отвратительное обвинение. Судьи утверждали, что Мария-Антуанетта сожительствовала со своим малолетним сыном…
Приговор был безжалостным. Через день, 16 октября, бывшая королева Франции должна была сложить голову на плахе.
Еще до восхода солнца, в пять часов утра, Париж уже гудел как встревоженный улей. Гремели колеса пушек, которые расставляли на позициях, четко печатали шаг тридцать тысяч солдат, которые должны были стоять вдоль всего пути от Консьержери до площади Революции. Грохотали барабаны, и их гул сливался с топотом людей в красных колпаках, вооруженных пиками, готовых помочь солдатам в случае возможного на падения. Парижане в этот день встали рано и спешили занять лучшие места, откуда будет все видно как на ладони.
Октябрь выдался холодным, и узница в камере Консьержери всю ночь дрожала под тонким одеялом, тщетно пытаясь согреться. Утром Розали Ламорльер принесла ей немного горячего бульона, но королева смогла проглотить всего лишь несколько ложек. Потом девушка помогла ей одеться, пытаясь загородить Марию-Антуанетту от бесстыжих взглядов жандарма, которому приказали не спускать с австриячки глаз. Королева надела нижнюю юбку черного цвета, но платье ее было белым. Таков цвет траура для королевских особ, и Мария-Антуанетта не захотела нарушать традиции. На плечи она накинула легкий муслиновый платок, выбрала лучшие туфли, а поседевшие волосы спрятала под двукрылым чепцом.
Время текло медленно. Никто не торопился. Куда спешить, когда убиваешь королеву? Надо продлить удовольствие! Марии-Антуанетте пришлось пройти все ступени унижения. Сначала к ней подвели священника из присягнувших новому правительству, аббата Жирара, но от его услуг королева отказалась. Затем к ней явился судебный исполнитель и зачитал приговор. Наконец к ней подошел палач Сансон, который сорвал со своей жертвы тонкий муслиновый чепец, срезал все еще прекрасные волосы, кое-как надел королеве на голову чепец из грубой белой ткани и связал ей руки за спиной. Палач так и держал веревку в руке до самого эшафота, словно вел королеву на поводке. Когда они вышли во двор, Мария-Антуанетта в ужасе отшатнулась от ожидавшей ее повозки. На ней обычно возили навоз и даже не потрудились ее очистить…
Де Бац прошел всю улицу Сент-Оноре, выискивая место, откуда он мог бы выстрелить и избавить королеву от этого кошмара, но не расстаться при этом со своей жизнью, которая была нужна его королю, Людовику XVII. Под рединготом темно-серого цвета он прятал заряженный пистолет, но собралось уже очень много людей, солдаты стояли плечом к плечу, а окна открывать запретили. Барон подумал было о ступенях церкви Святого Роха, откуда он сумел бы бежать через алтарь. Однако там собралась плотная толпа вязальщиц Робеспьера, гротескная и ужасная, в красных колпаках и с пиками, заменившими в этот день привычные спицы. То же самое творилось и у входа в Якобинский клуб, который украшала странная надпись: Мастерская по изготовлению республиканского оружия для избавления от тиранов. Барон прошел весь путь до эшафота и понял, что его авантюра граничит с безумием и что он ничего не сможет предпринять. Впрочем, когда королева окажется здесь, ее мучения уже подойдут к концу…
Неожиданно на другой стороне улицы барон заметил бледное лицо под шапкой золотисто-белокурых волос. Это был Ружвиль, одетый как рабочий. Де Бац не мог понять, как шевалье оказался здесь и зачем покинул убежище в подземельях Монмартра. Как Ружвиль мог обо всем узнать? Те, кто носил ему еду, получили строгий приказ ничего не говорить. Впрочем, давно известно, что по этим подземельям, как эхо, разносятся все шумы города…
Барон испугался, что его друг решится на какой-нибудь самоубийственный поступок, когда кортеж поравняется с ним. Он хотел перейти улицу, но не смог, было уже слишком поздно. Приближалась повозка с осужденной на казнь королевой, окруженная плотным кольцом солдат. Крики ненависти раздавались со всех сторон.
Увидев телегу, Бац вздрогнул: он вспомнил предсказание Ленуара. Никакой кареты для австриячки! Мария-Антуанетта сидела на доске, спиной к лошади. Рядом с ней восседал аббат Жирар; он молился, не сводя глаз с маленького распятия из слоновой кости. На крупной лошади перед повозкой гарцевал некий Граммон, бесталанный комедиант, игравший в этот день самую главную роль в своей жизни. Женщины аплодировали ему.
Когда повозка поравнялась с де Бацем, он замер, восхищенный и исполненный уважения. Эта женщина казалась лишь тенью самой блестящей из королев, но сколько в ней было достоинства, сколько гордости! И какое величие! Мария-Антуанетта сидела с закрытыми глазами, выпрямив спину, и простой белый чепец казался короной на грубо обкромсанных волосах. И де Бац забыл об осторожности. Как и 21 января, его мощный голос прогремел над улицей:
–Шляпы долой!
Воля этого человека была такова, что ему машинально повиновались. Только один человек ничего не слышал. Давид у окна торопливо рисовал, на его губах играла недобрая улыбка.
И тут со своей лошади заорал Граммон:
–Вот она, бесстыдная австриячка! С ней покончено, друзья мои!
Де Бац подумал: Его я убью! – и потянулся за пистолетом. Но этот жест не остался незамеченным. На него набросились двое здоровяков с пиками под улюлюканье толпы, не желавшей упустить такое зрелище. Барона бросили на землю, еще мгновение, и он был бы проколот пиками, но внезапно нападавшие отступили, повинуясь властному голосу:
–Не трогайте его, друзья! Он мой. Я давно его ищу!
Бац вгляделся в лицо своего спасителя и узнал Жуана. В карманьоле и красном колпаке он внушал доверие окружающим. К тому же Жуан схватил одного из мужчин за горло своим железным крюком. Еще чуть-чуть – и брызнула бы кровь…
–Все в порядке, гражданин! Он твой. Но убери его с глаз долой, а то он мешает наслаждаться спектаклем!
Толпа оказалась такой плотной, что Жуан с трудом вытащил из нее барона. Наконец они оказались в относительной безопасности на соседней улице.
–Спасибо,– от души поблагодарил Жан.– Но почему вы спасли меня? Ведь вы же меня ненавидите!
–Это верно, но я люблю ее и не хочу, чтобы она снова плакала. И потом, я ценю храбрость… даже бесполезную. И наконец, та, что идет на смерть с таким достоинством, заслуживает моего уважения!
Они хотели вернуться на площадь, но не смогли: люди стояли плотной стеной. Жуану пришлось взобраться на фонарный столб, как уличному мальчишке, а де Бац влез на выпуклые камни фундамента Мебельного склада. Теперь им все было видно…
Эшафот, окруженный пятью рядами солдат, оказался совсем рядом, по нему прогуливались помощники палача. Появилась повозка. Ее приветствовали яростными выкриками, шляпы и красные колпаки полетели в воздух. Цепляющийся за стену де Бац увидел, как с нее спустилась Мария-Антуанетта, а за нею аббат Жирар. Королева держалась очень прямо и с достоинством. Она больше не дрожала, потому что выглянуло солнце и на улице потеплело. Все с изумлением смотрели, как королева быстро и легко взошла по ступеням эшафота. Мария-Антуанетта словно торопилась и даже потеряла одну туфельку цвета терновых ягод.
Барон невольно вздрогнул, увидев, как королеву схватили помощники Сансона. Осужденная на смерть легким движением головы сбросила чепец; ветер тут же подхватил его и унес в толпу. Марию-Антуанетту привязали к доске, а потом очень медленно начали опускать очко на ее тонкую шею, помощники палача тянули время, чтобы продлить удовольствие. Наконец на солнце сверкнуло лезвие, раздался глухой удар, и палач, схватив за волосы сочащуюся кровью голову, показал ее толпе, пройдясь по краю эшафота. Люди закричали, группа вязальщиц принялась плясать от радости, выстрелила пушка…
Де Бац спрыгнул на землю и оглянулся в поисках Жуана, но тот словно сквозь землю провалился.
Все та же повозка, теперь уже без всякого сопровождения, повезла тело на кладбище Мадлен, где в свое время был зарыт. Людовик XVI. Когда возница добрался туда, он увидел, что ничего не приготовлено, даже могила не вырыта. А он так проголодался, ведь время перевалило за полдень! Тогда возница стащил тело за ноги и бросил его на траву, пристроив голову между ног. Пусть теперь могильщик принимается за работу!
Вернувшись на улицу Монблан, Бац нашел Лауру в саду. Ее глаза покраснели, а крупинки песка на платье говорили о том, что молодая женщина только что стояла на коленях.
–Ведь королева вам совсем не нравилась,– напомнил барон.
–Вы правы, но то, что с ней сделали, ужасно! Все женщины должны ее оплакивать. Вам не удалось… ей помочь?– спросила Лаура, заметив, что барон вытаскивает пистолет и кладет его на каменную скамью.
–Нет, это было невозможно: я мог убить кого-нибудь другого. А мне бы просто не удалось выбраться оттуда живым. Меня и так едва не проткнули пикой. Если бы не ваш Жуан…
–Жуан? Он был там?
–Да, и этот человек меня спас. Я хотел бы поблагодарить его.
–Я сегодня не видела Жуана. Он, должно быть, еще не вернулся.
В это самое мгновение появился Жоэль Жуан и подошел к ним. Никогда еще он не был так бледен; в его походке, всегда такой легкой, появилось что-то механическое.
–Я рассказал мисс Адамс о том, что вы сделали для меня,– сказал де Бац.– Мне хотелось бы поблагодарить вас…
–Не стоит. Я поступил бы так же, если бы на вашем месте оказался любой другой. Держите! Мне удалось это украсть…
Жуан протянул барону маленький бумажный сверток. Развернув его, Жан увидел маленькую кожаную туфельку цвета ягод терна.
–Боже мой!– воскликнула Лаура.– Да это же…
–Да, королева потеряла ее, когда всходила на эшафот. Сохраните ее, Лаура. Когда-нибудь вы отдадите эту туфельку сыну или дочери Марии-Антуанетты… Я снова должен благодарить вас, Жуан! Но ради чего вы это сделали?
–Я хотел, чтобы вы оба перестали бояться меня. Да, я республиканец, но народ, совершающий подобное, покрывает себя позором. Эти люди способны на самое худшее, и теперь надо спасти детей королевы. Я вам помогу, если вы захотите.
–Что ж, мне остается только еще раз сказать вам спасибо. Когда Жоэль Жуан ушел к себе в привратницкую, Жан и Лаура неторопливо вернулись в дом. Он все еще держал в руке реликвию и не переставал разглядывать ее.
–Вы знаете, как называется этот цвет?– наконец задумчиво спросил де Бац.
–Разумеется! Это цвет терновой ягоды.
–Несколько лет назад в парижском свете его называли цветом глаз Сен-Юберти. Я уверен, что это имя вам ничего не говорит. Антуанетта Сен-Юберти пела в опере. Она была очень знаменитой! Но три года тому назад эта женщина вышла замуж за человека, которого я ненавижу, за графа д'Антрэга. Это развратный интриган, который из своего убежища в Швейцарии, где ему нечего бояться, руководит целой сетью шпионов. Ну, а сам он служит брату короля, графу Прованскому. Именно д'Антрэг помешал всем нашим попыткам спасти королеву! Его задачей было помешать Марии-Антуанетте предъявить свои права и стать регентшей при своем сыне. Но короля я ему не отдам! Вполне возможно, что мне скоро придется уехать…
–Вместе с мальчиком?
–К сожалению, пока нет. Чтобы вывезти короля, необходимо тщательно все подготовить. На это уйдет несколько месяцев. Когда дело, которым я занят сейчас, перестанет требовать моего присутствия, я отправлюсь в Овернь. Там один из моих друзей-швейцарцев сейчас оформляет на мое имя покупку очень красивого поместья. Кстати, именно в нем я собираюсь поселить Мари, как только мне удастся вывезти ее из Парижа. Итак, на этот раз я покупаю замок!– Жан слабо улыбнулся, но тут же снова стал серьезным.– Он расположен в самом сердце Франции и сможет принять короля, когда тот вернется, чтобы вступить во владение своим королевством.
–Ваши планы простираются так далеко… – прошептала Лаура с едва уловимой горечью – ведь в этом прекрасном будущем Жан явно не предусмотрел места для нее.– А куда вы отвезете маленького Людовика, когда он покинет Тампль?
–Может быть, на остров Джерси… Или в Англию… Возможно, даже в Америку, как мне предлагает наш друг-полковник Сван. Главное – это увезти его подальше от страны головорезов, в которую превратилось его королевство.
–Я полагаю, мальчику лучше оказаться как можно дальше от своего дяди. Где сейчас граф Прованский?
–Насколько мне известно, он в Германии, в городе Гамме. Но граф Прованский собирается в Тулон, занятый англичанами. После смерти брата он осаждает европейских монархов с требованием признать его регентом. На самом деле этот титул принадлежит по праву матери короля, так что пока он ничего не добился: в этом вопросе вся Европа поддерживает Австрию. Но теперь, когда Мария-Антуанетта мертва…
Барон без труда мог представить, как граф Прованский отреагирует на смерть невестки. Он ясно видел, как, получив почту из Парижа, граф произносит с саркастической улыбкой:
–А вот теперь мы посмотрим, откажется ли венский двор признать меня регентом!
Лауре очень хотелось побольше разузнать о планах человека, которого она любила, но Жан был явно не склонен сообщать ей подробности.
–Вы уверены, что, оказавшись в Оверни, не захотите отправиться дальше?– осторожно спросила Лаура.– Например, поблагодарить вашего швейцарского друга…
–И атаковать д'Антрэга в его логове? К сожалению, он уехал из Швейцарии еще в июле и теперь живет в Венеции у своего друга Лас Казаса, посла Испании при дворе дожа. Графу удалось убедить Лас Казаса взять его официально на службу. Оттуда ему легче вести переписку с Англией, Австрией, Россией и получать деньги. Тулон не кажется д'Антрэгу достаточно надежным, и он надеется убедить брата короля переехать в Верону, к нему поближе…
–Я понимаю,– ответила со вздохом Лаура. Все эти сведения не помогли ей справиться с охватившими ее подозрениями.– Но достаточно ли далеко от Швейцарии до Венеции? Вы уверены, что вам удастся избежать соблазна?
Де Бац взял руку молодой женщины и коснулся ее нежным поцелуем, но не сумел скрыть насмешливой улыбки:
–Только столкнувшись с соблазном, можно узнать, есть ли у тебя силы ему противостоять. Должен признать, что расправа с д'Антрэгом для меня предприятие весьма заманчивое, но пока у меня еще есть дела здесь.
Барону предстояло довести до конца дело с Индийской компанией, о которой Шабо, наслаждающийся медовым месяцем, совершенно забыл. Впрочем, как он и обещал новоиспеченной супруге, бывший монах аккуратно посещал все заседания Конвента и собрания в Якобинском клубе.
Через два дня после свадьбы Делоне приступил ко второму этану операции. Не смущаясь тем, что он мешает уединению влюбленных, Делоне явился рано утром в особняк на улице Анжу. Вид у него был крайне озабоченный.
–Извини, что я тебя беспокою,– заявил он Шабо, который вышел к нему в дезабилье, то есть полуголым и с взлохмаченными волосами,– но в Комитете общественной безопасности ходят о тебе малоприятные слухи.
–Слухи обо мне? Но кто посмел…
–Амар, Пани, Давид… Поверь, мне не доставляет удовольствия говорить об этом, но твоя женитьба на австриячке произвела крайне неприятное впечатление.
–Как это неприятное впечатление?! Они что, раньше не знали, что Польдина из Австрии? Кроме того, став моей женой, она стала французской гражданкой. Даже ее братья получили наше гражданство, их благонадежность ни у кого не вызывает сомнений. Джуниус – великий человек.
–Ну, положим, не так уж он и велик. Собственно, слухи в том и состоят, что все его богатство – фикция, а полученные тобой двести тысяч приданого – это деньги, которые ты сам же и заработал своими спекуляциями!
–Но это же просто смешно!– выдохнул совершенно сбитый с толку Шабо.– Всем известно, что Фреи богаты, их хорошо знают в Вене и…
–Знать-то их знают, это верно, но совсем с другой стороны… Они совсем не богаты и известны своими растратами. Они бежали из Австрии, бросив там свои семьи, а их чучела повесили в Вене на площади Кольмаркт.
–. Свои семьи? Но их семья здесь! Это Леопольдина!
–А вот и нет! Жена Джуниуса и две его дочери остались в Австрии. У него еще есть сын шестнадцати лет. Джуниус привез его с собой во Францию, и парень сейчас служит в армии.
–Даже если и так, разве это не пример патриотизма? Ведь юноша – солдат!
–Скорее всего он просто-напросто шпион. Во всяком случае, так говорят.
–Но это бесчестно! Какая низость! А кто же тогда моя Польдина? Она тоже шпионка?
Делоне помолчал, как будто колебался, прежде чем нанести другу самый страшный удар, потом вздохнул:
–С ней все обстоит еще хуже. Я слышал, что она вовсе не доводится Фреям сестрой. В Комитет общественной безопасности постоянно поступают доносы, и из них явствует, что Леопольдина была любовницей австрийского императора, которому ее продали еще ребенком. Как ты понимаешь, я во все это не верю,– добавил Делоне, видя, что Шабо буквально рассыпается у него на глазах.
–Доносы, доносы… – пробормотал бывший монах.– Но откуда они берутся?
–Хочешь узнать? Твоя свадьба наделала много шума, а тебе не следовало бы вызывать зависть окружающих. Зависть никогда не складывает оружия.
–А я-то думал, что вокруг меня братья!– горестно воскликнул Шабо.
–Братья бывают разными,– отрезал Делоне.– Но не отчаивайся, есть люди, которые тебя поддерживают. Бац, например, пользуется большим влиянием в Комитете, Но учти: если ты рассердишь его и не выполнишь того, что обещал насчет Индийской компании, он может тебя бросить, и тогда…
–Ты что, спятил? У меня нет ни времени, ни желания этим заниматься!
–Как хочешь, но советую тебе подумать хорошенько, особенно если у твоей жены и в самом деле нет приданого. Если ты поможешь де Бацу, Бенуа даст тебе сто тысяч франков, не дожидаясь результатов. А потом, когда акции будут выкуплены, ты получишь огромную прибыль.
Делоне выиграл. Шабо, выведенный из себя ложью, распространяемой о нем, встал на его сторону и принялся горячо защищать в Конвенте предложенный им декрет. Однако вскоре и у Делоне начались неприятности: Фабр д'Эглантин начал вести борьбу против предложенного им декрета. Д'Эглантин был близок к Робеспьеру и требовал, чтобы Конвент сам занялся ликвидацией Индийской компании. Это требование сводило на нет все замечательные расчеты де Баца…
Повозмущавшись, попротестовав, повыступав, приведя доводы и контрдоводы, депутаты Конвента отправили проект декрета на окончательную доработку в специальную комиссию. Туда вошли Делоне, Шабо, Фабр д'Эглантин, а также Камбон и Рамель – люди честные, порядочные, не склонные к политическим играм. Понимая, что эти двое наверняка проголосуют так же, как и Фабр д'Эглантин, Делоне отправился за инструкциями на улицу Монблан.
–Нам необходимо большинство,– решил де Бац.– Мы должны перетянуть на свою сторону Фабра, а значит, нам придется его купить.
–Ты думаешь, что такое возможно?
–Это единственный выход. Я знаю, что он изображает из себя революционера с чистыми руками, чтобы понравиться Робеспьеру. Но на самом деле это всего лишь неудачливый комедиант, оперный певец, так и не добившийся успеха. Фабр насквозь фальшив; единственное, что не вызывает сомнений, так это его авторство очаровательной песенки Идет дождь, пастушка. Она позволила ему пошиковать какое-то время, а потом Фабр едва не угодил в тюрьму за долги. Кстати, спас его тогда король по просьбе королевы. И в знак благодарности он стал яростным санкюлотом! Фабр связался с Дантоном, который взял его на службу в качестве секретаря в министерстве юстиции. Надо сказать, Фабр не терял времени даром. Он наладил производство солдатских сапог на картонной подошве и продал их военным поставщикам, получив при этом прибыль в тридцать пять тысяч ливров, а также доказательство своей благонадежности, что позволило ему занять место в Конвенте. Теперь Фабр устроился в великолепном особняке, доставшемся ему от эмигрировавшего вельможи. Там он и живет на широкую ногу с Каролиной Реми, актрисой из Театра Республики. Ему все время нужны деньги, так что, поверь мне, Делоне, его мы получим без труда. А займется этим Шабо…
–Шабо? Но он страшно неловок и к тому же трус.
–Ты прав, но эта крыса уже сунула нос в крысоловку. Пусть теперь окажется там целиком!
Потом Бац сам написал проект декрета в таком виде, как ему было нужно, и передал его Делоне, чтобы тот отвез бумагу Фабру.
–Шабо останется только сказать, что, если Фабр одобрит декрет, он получит сто тысяч франков.
На следующий день в Тюильри, где заседал Конвент, Шабо подошел к Фабру в зале Свободы и протянул ему проект, сказав, что его нужно только подписать. Но он не добавил ни слова о внушительном вознаграждении, поскольку сто тысяч франков, предназначенные для друга Робеспьера, уже лежали в карманах Шабо.
Фабр прочел документ и нахмурился.
–Это не совсем то, что мне хотелось бы,– пробормотал он.
Достав из кармана Карандаш, он поставил ногу на стул и начал прямо на колене вносить изменения в проект. Шабо на мгновение задумался. Вот он, момент, когда Фабру следовало бы предложить деньги! Может быть, тогда он подписал бы проект, ничего не исправляя. Но Шабо подумал и промолчал. В конце концов, карандашные пометки можно легко стереть, а сто тысяч ливров пригодятся ему самому! Фабр обойдется и без них.
505В глубине души Шабо было наплевать на Индийскую компанию и на то, что декрет приведет; к ее разорению. Главное, что он сам станет богатым и при этом его никого не сможет обвинить в коррупции…
Спустя некоторое время Шабо подошел к Делоне и Жюльену Тулузскому и вернул им декрет. Мужчины смотрели на исчерканный документ, ничего не понимая.
–Что это за каракули?– нахмурился Жюльен.– Он что, отказался от денег?
–Нет-нет, деньги он взял. Но ты же понимаешь, что Фабр не мог просто перейти на нашу сторону, не сделав вид, что он нас критикует. Мы были не одни… Главное, он внес замечания карандашом, Это легко стереть.
–Разумеется, но лучше будет переписать,– заметил Делоне, внимательно прочитав написанное.– Мы можем просто немного откорректировать наш проект.
Спустя несколько часов текст был готов, и Шабо помчался к Фабру. Тот вышел к нему недовольный, поскольку был в постели со своей любовницей, а это явно не способствовало ясности мысли. Он пробежал глазами начало проекта, увидел, что его замечания учтены, не стал читать дальше и подписал.
Шабо получил обещанные комиссионные и, добавив их к той сумме, которую не отдал Фабру, поздравил себя с тем, что так ловко все провернул. Он провел всех, в том числе и Баца! Впрочем, этот задавака получил свой декрет, так что ему не на что жаловаться. А сам Шабо оказался настолько сильнее и умнее всех, теперь он сможет беспрепятственно наслаждаться своей Польдиной и богатством!
Шабо отказался вложить деньги за границей, как ему советовали его друзья. Пусть оставят свои советы при себе и платят ему за услуги, а уж он сам знает, как распорядиться своим состоянием.
Дальнейшее развитие событий укрепило уверенность Шабо. 24 октября начался процесс над жирондистами, так что и Конвенту, и Якобинскому клубу было не до него. Эбер в своей газете Папаша Дюшен дал наконец волю своей ненависти: Вас обвиняет вся Франция. Вам не избежать заслуженных вами страданий… Пришла пора расправиться с этой бандой ублюдков, порожденных дьяволом! Поторопись; Сансон… Их следовало бы удавить еще в колыбели.
Перед революционным трибуналом предстало двадцать человек. Это были депутаты от одного департамента, расположенного между Соммой и Варом, все были люди порядочные, примкнувшие к революции с первых дней, подписавшие Декларацию о правах человека. Шабо выступал перед трибуналом как свидетель обвинения на третий день процесса. Он разразился длиннющей речью, прославлявшей в основном его собственные достоинства. Бывший монах лишь вскользь упомянул о заговоре обвиняемых, в котором он отказался участвовать. Перед этим судом, заранее вынесшим свой приговор, Шабо пережил острейшее наслаждение. Он был невероятно доволен собой, уверенный в том, что, обрушиваясь на людей, которые не могут ему ответить и защитить себя, он сам недосягаем ни для кого.
В ночь с 30 на 31 октября трибунал огласил приговор. На эшафот взошли девятнадцать человек, так как Валазе заколол себя кинжалом в момент оглашения вердикта. Жирондисты ехали на смерть, распевая Марсельезу. Они обнялись у подножия эшафота и с достоинством приняли смерть.
Но еще более впечатляющей стала смерть их тайной советчицы – молодой и красивой госпожи Ролан. Она поднялась на эшафот в белом платье с узором из розовых цветов, ни на мгновение не переставая улыбаться, и даже поддерживала тех, кто умер вместе с ней. Подойдя к гильотине, госпожа Ролан произнесла одну только фразу: О, Свобода! Сколько преступлений совершается от твоего имени!
Шабо чувствовал себя в полнейшей безопасности, когда 9 ноября, или 19 брюмера по новому стилю, Жюльен Тулузский заставил его очнуться от сна – в прямом и переносном смысле этого слова. Бывший монах питал симпатию к бывшему аббату и считал его человеком достаточно умным, чтобы понять, что религия не дает ничего, если у тебя нет средств. Шабо принял Жюльена Тулузского с радостью, которая угасла как свеча на ветру, когда он увидел суровое лицо депутата Конвента.
–Что-нибудь случилось?– встревоженно спросил он раннего гостя.
–Да. Ты должен наконец понять, что в такое время, как наше, нельзя усидеть на двух стульях. У тебя прекрасный дом, красивая жена, против которой, кстати, Эбер каждый день находит все новые и новые обвинения. Тебе необходимо окончательно определиться, с нами ты или против нас.
–Разумеется, я с вами! Но, видишь ли, мои братья в Конвенте и в Якобинском клубе…
–Есть люди, которых тебе будет очень трудно убедить в том, что ты доводишься им братом. Они не молчат, и с каждым днем все больше становится тех, кто уверен, что ты всего лишь паршивая овца в стаде. Конечно, не исключено, что это просто полоса неудач, и когда эти люди умрут, ты сможешь жить спокойно… Но при условии, что ты сам к тому времени останешься в живых.
–Что ты хочешь этим сказать? Что это за угрозы?
–Я тебе не угрожаю. Просто советую спрятать свои богатства понадежнее и самому убраться из Парижа подальше. Разве ты не видишь, что начинается контрреволюция? Если хочешь, я расскажу тебе, что произойдет в ближайшем будущем. Очень скоро все члены Конвента взойдут на эшафот – кроме наших друзей, разумеется. Мы давно уже стараемся изнутри разрушить Конвент, и ты, кстати, нам в этом очень помог. Потом начнется резня комиссаров в армии, против которых готовят обвинения в военном ведомстве. Если не удастся доказать продажность самого Робеспьера, то мы докажем, ч можно купить людей из ближайшего его окружения, и все они кончат жизнь на плахе. Ну, а когда в провинции узнают, что депутатов отправляют на гильотину, им не найдется замены. Никто не захочет рисковать. От Конвента останется всего лишь кучка людей, никому не известных и всеми презираемых. Ими будут пользоваться или при необходимости распустят. Боюсь, что и ты не избегнешь общей участи. Если тебя не успеют казнить санкюлоты как пособника контрреволюции, тебя отправят на гильотину наши люди вместе с другими членами Конвента. Закончив свое предсказание, Жюльен Тулузский выпрямился во весь свой немалый рост, и его указующий перст уперся в Шабо. Бывший священник отлично играл роль ангела-мстителя. Шабо сдался.
–Мне все это снится! Это невозможно! Какой кошмар! Почему все должно произойти именно так?
–Потому что не ты один был куплен, дружок,– неожиданно ласково ответил Жюльен.– Запомни, что, кроме нас, всюду есть еще агенты Питта. Они в Коммуне, в армии, в военном министерстве…
Из груди Шабо вырвался крик ужаса. Питт! Произнести это имя – все равно что вызвать Антихриста! Неужели он стал одним из его пособников?
–Но что же мне делать?– В голосе Шабо прозвучали умоляющие нотки.
–Я тебе уже сказал. Уезжай и увози свое добро, пока тебя не заклеймили если не как шпиона Питта, то как австрийского агента. Не забывай, что ты спишь с женщиной, которая была любовницей австрийского императора!
Жюльен Тулузский не торопясь покинул особняк братьев оставив своего друга совершенно раздавленным…

Глава XIIВ КОТОРОЙ ГОВОРИТСЯ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО О НОРМАНДИИ

Целые сутки Шабо не выходил из своей комнаты, почти не ел, много пил и, что было уж совсем необычным, обрушился с руганью на Леопольдину, когда та решила поинтересоваться причиной такого странного поведения. Шабо не представлял, на каком он свете находится, он потерял все привычные ориентиры. Что делать? Как выпутаться из ситуации, в которую он попал, очарованный сиянием золотого тельца?
Проведя бессонную ночь, Шабо решил отправиться в Конвент и посмотреть, откуда ветер дует. Надев привычный наряд санкюлота, он накинул сверху новую теплую шубу – ноябрь стоял холодный и сырой – и отправился в Тюильри. Заседание парламента уже началось, когда он туда добрался. Шабо постарался как можно незаметнее занять свое место и принялся исподтишка изучать депутатов. В его голове вертелась одна фраза Жюльена Тулузского: Всюду есть шпионы Питта… Шабо рассматривал своих коллег, которых, как ему казалось, он хорошо знал, к кому обращался на ты, кого считал своими братьями. И всякий раз, когда он видел более или менее обеспеченного депутата, Шабо спрашивал себя: Неужели один из них?
Наконец на трибуну поднялся Филиппо, с привычным для него суровым и непреклонным видом. Этот депутат относился к группе самых непримиримых. Он с энтузиазмом голосовал за смерть короля, а после поездки в Вандею отчаянно конфликтовал со своими коллегами, и особенно с генералами. Филиппо уже не раз обрушивался на них с трибуны, и депутаты знали, что он никогда не произносит пустых речей.
В этот день Филиппо произнес страшные слова:
–Необходимо сорвать маски, чтобы добродетель предстала перед нами обнаженной, чтобы народ узнал, кто на самом деле работает во имя его блага, а кто наживается за его счет. Начнем с нас самих. Я требую, чтобы каждый депутат Конвента представил в десятидневный срок отчет о своем финансовом положении до революции. Если его состояние с тех пор увеличилось, депутат должен указать, за счет чего это произошло. Я требую, чтобы те депутаты, которые не захотят представить эти документы, были объявлены предателями родины и подверглись преследованию по закону!
Его слова вызвали шум в зале. Кто-то был за, кто-то против, но все говорили разом, и председатель Лалуа никак не мог призвать депутатов к порядку. Шабо испугался до полусмерти. Побледнев как полотно, он слушал речь Филиппе, будто собственный смертный приговор. То, что Филиппо именно в этот день решил выступить с подобным предложением, Шабо воспринял как перст судьбы. Разумеется, бывший монах не мог знать, что как раз накануне в Конвент поступили анонимные доносы о совершенно явном мздоимстве депутатов. Исключительная мера, предложенная Филиппо, была единственным средством спасти репутацию Конвента.
Шабо провел по лицу дрожащей рукой, закрыл на мгновение глаза, а когда открыл их, то увидел, что Эбер смотрит на него со злорадной ухмылкой. Холодная дрожь пробежала у Шабо по спине. Но он не заметил, что вязальщица, сидящая в первом ряду, пожирает его глазами. Графиня Сент-Альферин, которую все теперь называли Лали Брике, наслаждалась мучениями Шабо. И это было лишь начало.
–Я клянусь вам, что он за все заплатит,– шепнул ей де Бац.– И остальные заплатят тоже!
Заседание закончилось. Шабо подошел к своему другу Базиру, взял его под руку и вывел на террасу:
–Ты слышал требования Филиппо?
–Конечно, но я не вижу повода для беспокойства. Мне кажется, я беднее всех здесь присутствующих.
–Я бы на твоем месте не был так спокоен. Все-таки тебе кое-что перепадало от моих щедрот. Если об этом узнают, у тебя могут возникнуть неприятности…
Базир нахмурился.
–И что же ты предлагаешь?
–Я постараюсь вывести нас обоих из-под удара. Тебе нужно только делать все, что я скажу.
–Что ты собираешься предпринять?
–Пойти к Робеспьеру. Я сумею доказать Неподкупному, что я настоящий патриот.– Мы отправимся к нему прямо сейчас?– поинтересовался Базир.
–Нет, я пойду один. А ты напишешь то, что я тебе продиктую. А сейчас я намерен вернуться домой. Мне надо еще кое-что уладить.
Прежде всего Шабо требовалось все хорошенько продумать в тишине и покое. Впрочем, стратегия, подсказанная ему его разгоряченным рассудком, состояла всего из двух слов: выдать всех!
В те смутные времена утренние визиты постепенно входили в моду. Поэтому 14 ноября Шабо отправился к Робеспьеру на рассвете, рассчитывая застать Неподкупного в тот момент, когда юн едва успеет встать с постели. Это оказалось не слишком удачной идеей: Робеспьер слишком большое значение придавал своей внешности и терпеть не мог показываться на людях в халате. Поэтому Неподкупный был не в самом лучшем настроении, когда перед ним предстал Шабо.
Между тем посетитель его был в восторге: ему удалось встретиться с Неподкупным без свидетелей! Торопясь и захлебываясь словами, Шабо рассказал Робеспьеру о самом страшном заговоре, который когда-либо затевался против Республики. Он поспешил избавиться от тяжкого груза и обвинил всех своих новых друзей, участников обеда в Шаронне. Первым он назвал Баца, но не забыл добавить и имена своих заклятых врагов – Эбера, Фабра д'Эглантина и кое-кого еще. Бывший монах даже предложил собрать всех заговорщиков у него дома. чтобы Национальная гвардия смогла арестовать всех сразу.
Робеспьер слушал с непроницаемым видом, впрочем, привычным для него. Он не произнес ни слова, пока Шабо, задохнувшись, не умолк.
–Как ты об этом узнал?– наконец задал вопрос Неподкупный.
–Я думал, что ты догадался. Я сделал вид, что участвую в их чудовищных планах, чтобы вывести заговорщиков на чистую воду. Иначе это было бы невозможно.
–У тебя есть доказательства?
–Да! Вот это.
Шабо вытащил из-за пазухи пакет со ста тысячами ливров ассигнациями, предназначенными для подкупа Фабра.
–Мне передали этот пакет, чтобы я попытался найти члена Конвента, который согласился бы подписать проект декрета об Индийской компании. Я не стал отказываться от этих денег, чтобы иметь возможность разоблачить заговорщиков. Но я намеревался немедленно отправиться в Комитет общественного спасения и выдать предателей.
–Отличная мысль,– оборвал его Робеспьер.– Так отправляйся туда и делай свое дело!
Шабо ожидал совершенно другого приема. Он упомянул Комитет общественного спасения просто так, для красного словца, чтобы придать побольше веса своему рассказу. Шабо полагал, что это дело останется между ним и Робеспьером. Он уже видел себя правой рукой этого человека – единственного, кто мог действительно защитить его…
–Ты не дал мне договорить,– решился возразить Шабо.– Я сказал намеревался, но я предпочел сначала прийти к тебе. Я думал, что ты сам этим займешься. Или я ошибся?
–Если это дело настолько серьезно, как ты говоришь, оно касается всей страны. Для ее защиты и был создан этот Комитет. Отправляйся туда и отнеси это!– Робеспьер пальцем указал на пакет, к которому он не прикоснулся.
Разговор был окончен. Шабо пришлось закрыть пакет и выйти на улицу. Ему казалось, что груз, который он сбросил с плеч, снова всей тяжестью обрушился на него. Он знал, что многие члены Комитета были друзьями Делоне, Эбера и Баца. Как они поступят с ним и его разоблачениями?..
Шабо все-таки пришел в Комитет, передал пакет с деньгами одному из его членов по имени Жато и повторил свой рассказ. Его выслушали внимательно, но явно не поверили и приказали Шабо все изложить на бумаге. Ему пришлось подчиниться и присовокупить к доносу тот документ, что он продиктовал ни в чем не повинному. Базиру.
Надеясь, что заговорщиков немедленно арестуют, Шабо отправился домой. Чтобы быть уверенным, что Эбер, его злейший враг, не избежит ареста, он по дороге зашел к нему. Редактор Папаши Дюшена оказался дома, и ничто не предвещало его скорого ареста. Разъяренный Шабо вернулся в Комитет общественного спасения, нашел Жато и дал волю своему гневу:
–Если вы ничего не предпримете, я завтра же доложу Конвенту о заговоре!
–У нас найдется, чем тебе ответить,– холодно сказал Жаго.
Шабо почувствовал в его словах угрозу и тут же сдался:
–Ну послушай же меня! Я же не требую ничего невозможного. Но вы должны арестовать заговорщиков как можно скорее, чтобы они не успели спрятать улики.
–Это наше дело, теперь оно касается только Комитета. На заре 19 ноября Шабо вытащили из его уютного гнездышка, оторвали от рыдающей Польдины и отвели в тюрьму Люксембургского дворца. Днем к нему присоединился несчастный Базир. Солдаты пришли с ордерами на арест и по другим адресам, но никого не застали дома, кроме одного человека…
–Делоне арестован!– В словах Баца прозвучала тревога.– Он был у Луизы Декуэн, и полиция отправилась именно туда. А записка с предупреждением об аресте ждала его дома.
–А что с остальными?– спросил Питу.
–Слава богу, все успели уехать. Бенуа отправился в Швейцарию – он давно уже принял необходимые меры предосторожности и был готов к отъезду. Жюльен, к счастью, был не у госпожи де Бофор, а в Курталэне, где у него бумажная мануфактура. Его жена сказала полиции, что мужа нет дома. Я надеюсь, ей удастся его предупредить.
–Но остаются еще братья Фреи и Леопольдина…
–Они еще не арестованы, но этого ждать недолго. На их месте я бы тоже уехал,– вздохнул барон, протягивая руки к огню камина и потирая их.
–Но как такое вообще могло произойти?– спросила Лаура, протягивая Жану чашку кофе.– Ведь это же просто катастрофа!
–Не такая уж и серьезная: в Конвенте еще остались много наших сообщников. Должен признать, я не думал, что Шабо окажется таким трусливым идиотом. Подумайте только – он отправился к самому Робеспьеру и заявил во всеуслышание, что он в этом замешан! Такого я никак не ожидал. Наверное, Жюльен был с ним слишком суров, когда объявил, что Шабо некуда отступать и он должен идти вместе с нами. И все же мне кажется, своей цели мы достигли. Конвент разъедает коррупция, и эта болезнь неизлечима.
–А если отсечь больную часть?
–Думаю, Робеспьер именно так и поступит. Но отрезать придется немало, так что добрая часть наших дорогих депутатов отправится на эшафот,– добавил барон с холодной усмешкой. Таким он Лауре не нравился.
–Но ведь Фабр и Эбер не арестованы?– напомнил барону Питу.
–Нет, но их час придет. Каролина Реми, любовница Фабра,– ближайшая подруга Леопольдины. Она часто бывает в особняке на улице Анжу, и сам Фабр туда иногда наведывается. Рано или поздно Робеспьер узнает об этом, если еще не знает. Что же касается Эбера, то он явно забеспокоился, и это его беспокойство мы используем в своих целях. Лаура, дорогая моя, я должен буду уехать на некоторое время. Мне необходимо предпринять небольшое путешествие в провинцию.
–То, о котором вы мне говорили?– забеспокоилась молодая женщина, вспомнив о желании Баца отомстить д'Антрэгу.
–Нет. Все меняется так быстро, и на это у меня, к сожалению, нет времени. Я еду в Нормандию. Дево поедет со мной и, вероятно, там и останется.– Нормандия велика,– проворчал Питу, бросив выразительный взгляд на Лауру.– Она граничит с Бретанью, а оттуда не так далеко до Сен-Мало…
Лаура вздрогнула и открыла было рот, чтобы заявить, что в таком случае поедет вместе с ним, но Жан взял ее руку и прижался к ней губами.
–Не беспокойтесь, друг мой, у меня сейчас много других забот. Мне некогда охотиться на Понталека. До него тоже дойдет очередь, но пока я должен готовить побег короля. Об острове Джерси речь больше не идет. Лекарпантье наводит такой ужас на моряков, что нам еще долго не придется использовать бретонские суда. Людовик XVII отправится в Англию.
–Через Булонь?– закончил за него Питу.– На одном из ваших кораблей?
–Питу, не давайте волю вашему воображению! Робеспьер ищет меня, и ему все отлично известно о моей маленькой организации. Я отпустил моих людей и подарил им корабли. Переправой через Ла-Манш займется Сван. Мы взойдем на корабль недалеко от Кана, но сначала отправимся в Карруж, где мальчик сможет немного отдохнуть. Это настоящая крепость возле Экувского леса, а на случай опасности там есть подземные ходы.
–Карруж… Карруж… Кажется, он принадлежит генералу графу Левенеру? Если меня не подводит память, то он сейчас сидит в тюрьме в Амьене.
–Вы совершенно правы. Именно так Республика благодарит людей знатного происхождения, которые проявили неосмотрительность и согласились ей служить! Но я не слишком беспокоюсь об Алексисе Левенере, которого хорошо знаю. Во-первых, он всегда был искренен в своих убеждениях. Во-вторых, он никогда никого не предавал. И в-третьих, его адъютант Лазар Ош, обладающий теперь большой властью, сын графского егеря. Он скорее умрет, чем допустит, чтобы генерал отправился на эшафот.
–И вы намерены отвезти короля в его замок?
–Именно так. Левенера там нет, но в замке живет его жена графиня Анриетта. А графиня – роялистка. Я знаю, что делаю, Питу,– негромко добавил барон.– А теперь позвольте с вами попрощаться, друзья мои!
–А как же Мари?– не удержавшись, воскликнула Лаура. Де Бац остановился на пороге.
–Она в безопасности на улице Менар – до тех пор, пока я не пытаюсь с ней увидеться.
–Но, может быть, я могу ее навестить?
–Почему бы и нет? Но только после того, как я покину ваш дом.
–Что-нибудь передать Мари от вашего имени? Вы же знаете, как она вас любит…
Де Бац помолчал немного, потом на его лице появилась нежная улыбка.
–Вы отлично знаете, что нужно ей сказать. Мари должна забыть о Мишель Тилорье!
Лаура не стала говорить, что ей самой с трудом удалось забыть об этом инциденте. А ведь она никогда не сомневалась в честности Жана.
–Я напомню ей ваш девиз: In omni modo fidelis – Верен всегда и во всем,– почти машинально прошептала Лаура и тут же пожалела об этом. На лице барона появилась гримаса страдания, которую он попытался скрыть за улыбкой. Невинная реплика прозвучала слишком саркастически. Не успела Лаура придумать, как исправить положение, Жан уже вышел из комнаты.
В вестибюле барон столкнулся с Жуаном.
–Я уезжаю,– сказал он.– И неизвестно, когда вернусь. Берегите ее, прошу вас!
–Не стоит просить меня об этом. Чем дальше вы будете от нее, тем меньше поводов для беспокойства. И все же храни вас бог!
Де Бац протянул руку, и Жуан без колебаний пожал ее. Невзирая на разницу в убеждениях, люди чести всегда узнают друг друга…На следующий день, когда Лаура собиралась навестить Мари и вела долгий торг с Жуаном, который вознамерился ее сопровождать, явился с визитом Жан Эллевью. Очень длинный вязаный шерстяной шарф, обмотанный вокруг горла, нарушал привычную элегантность его костюма. Нос у певца покраснел, глаза слезились.
–Вы уходите?– простонал он.– Какая досада! А я-то надеялся провести какое-то время в тишине у огня, выпить липового чая… Я буквально рассыпаюсь на части!
–Вы заболели, мой друг? Но зачем же вы вышли из дома в таком состоянии? Вам следовало бы лежать в постели…
–О, я бы так этого хотел! Но Клотильда Мафлеруа, узнав о моей болезни, буквально поселилась у меня в спальне, хотя я ясно дал ей понять, что предпочитаю одиночество. Неужели эта женщина никогда не поймет, что я ее больше не люблю?
–Женщинам всегда трудно это понять,– улыбнулась Лаура.– Входите же, друг мой! Вы можете сесть в кресло у камина, а липовый чай сейчас принесут. Но как же вам удалось сбежать?
–Через окно в кухне. Я бежал от самой улицы Мариво и совершенно выбился из сил!– выпалил певец так жалобно, что Лаура взяла его за руку и отвела в гостиную, где в камине горел яркий огонь. Она устроила гостя на канапе, подложив ему под спину подушки.
–Бина о вас позаботится.
Улыбка удовольствия тут же исчезла с лица Эллевью.
–А вы все же уходите?
–Да. Я собиралась навестить Мари Гранмезон в ее доме на улице Менар.
–Это очень неосторожно с вашей стороны; Говорят, что за ней усиленно следят.
–Но я полагаю, что ей все же разрешено видеться с подругами?
–Я в этом не уверен. Во всяком случае, пусть вас лучше сопровождает этот медведь, ваш мажордом! На улицах становится все опаснее….
Это Лаура и сама заметила. После казни королевы каждый день на улицах раздавался зловещий грохот колес. Повозки свозили осужденных к эшафоту. Этот страшный путь уже проделали жирондисты, госпожа Ролан, бывший герцог Орлеанский, бывший мэр Парижа Байи, очаровательный Барнав, сам себя называвший любимым чадом революции и любивший королеву… Но это все были звезды, а сколько мало кому известных людей сложили голову на гильотине! Повозки страшной вереницей следовали по улице Сент-Оноре мимо дома Робеспьера. Полиция была повсюду, и никто не мог быть уверен, что защищен от доноса. Страх, как ледяной ноябрьский туман, спустился на город…
В конце концов Лаура все же согласилась, чтобы Жуан сопровождал ее. Это было тем более необходимо, что она собралась идти пешком: теперь любой экипаж вызывал гнев прохожих. Люди старались не пользоваться даже фиакрами, потому что это предполагало определенный материальный достаток.
Закутавшись в черную теплую накидку с капюшоном, защищавшую от холода и сырости, молодая женщина отправилась на улицу Менар. Она взяла с собой горшочек меда и две банки с вареньем из шароннских слив, как если бы навещала больную. Жуан нес их в корзинке вместе с букетиком астр. Они подошли к дому Мари, и Лаура протянула руку к веревке колокольчика, но позвонить не успела: откуда ни возьмись у двери появился жандарм.
–Что тебе надо, гражданка?– сурово спросил он.
–Я хотела бы видеть гражданку Гранмезон. Она ведь здесь живет?
Лаура произнесла это с заметным иностранным акцентом, и жандарм сразу же нахмурился:
–А ты кто такая? Часом не англичанка?
–Нет, я американка. Меня зовут Лаура Адамс.– Она протянула ему свое свидетельство о гражданской благонадежности.– Мари Гранмезон – моя подруга, поэтому я и хочу ее навестить.
–Мне, конечно, жаль, но гражданку Гранмезон посещать запрещено.– Жандарм внезапно расхохотался.– У нее заразная болезнь, и ее надежно изо… изолировали!– Он не слишком уверенно произнес последнее слово.
–Она больна?– встревожилась Лаура.
–Можно сказать и так. Она больна роялизмом, а это очень опасная болезнь!
–Иными словами, для гражданки Гранмезон собственный дом стал тюрьмой?– вмешался Жуан, который уже начал терять терпение.– Так зачем же тогда ее выпустили из тюрьмы?
–Если бы ты оказался на ее месте, ты бы так не говорил. Ей куда лучше в собственной квартире, чем в камере. Кстати, ты-то кто такой? Прислуживаешь богатым иностранцам?
Жуан сунул нахалу в нос свой железный крюк, и жандарм в ужасе отпрянул.
–Я воевал и потерял руку под Вальми! Советую тебе говорить со мной поуважительнее, сопляк!
–Извиняюсь, гражданин. У тебя же на лице это не написано… Но я был бы рад пожать руку такому храбрецу!– Жандарм протянул Жану грязную ладонь, и тот пожал ее здоровой рукой.– Только насчет гражданки Гранмезон я тебе ничем не могу помочь. Ее охраняют днем и ночью на тот случай, если ее любовник, настоящий злодей, решит к ней наведаться.
–А что же она ест? Или ей с неба сыплется манна? Может, ее все же выпускают за покупками?
–Нет, она не выходит. Покупками занимается ее слуга, здоровенный такой. А гражданка Гранмезон не должна ни с кем общаться. Так что сожалею, но вы ее увидеть не сможете.
–Но хотя бы передайте ей то, что мы принесли!– попросила Лаура.
–А записки какой-нибудь там случайно нет, а?
–Посмотрите сами. Это мед и варенье, которое гражданка Гранмезон сама варила. Сливы из ее собственного сада. Скажите ей, что это от Лауры и…
–Хватит!– оборвал ее жандарм.– Ничего я ей не скажу! Будьте Довольны, что я это у вас беру…
Жуан вытащил из кармана пачку ассигнаций и показал их жандарму.
–А это не поможет?– прошептал он, оглянувшись.
–Ты что, с ума сошел? Неужели не понимаете, что сейчас национальная бритва приблизилась к горлу каждого? Давайте сюда вашу корзинку и уходите побыстрее!
Они не стали настаивать и ушли, но по дороге Жуан дал волю своему раздражению.
–Какая глупость!– бормотал он.– Если они вот так пытаются поймать барона, то им это не удастся. Конечно, за домом следовало наблюдать, но издалека и не так явно. Им не хватает ума даже на то, чтобы устроить настоящую западню!
–Вам следовал