Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Это всего лишь конец света (пьеса, Жан Люк Лагарс)

Дата публикации: 26.02.2019
Тип: Текстовые документы DOC
Размер: 247 Кбайт
Идентификатор документа: -124198517_494205443
Файлы этого типа можно открыть с помощью программы:
Microsoft Word из пакета Microsoft Office
Для скачивания файла Вам необходимо подтвердить, что Вы не робот

Предпросмотр документа

Не то что нужно?


Вернуться к поиску
Содержание документа
Жан-Люк Лагарс
ВСЕГО ЛИШЬ КОНЕЦ СВЕТА


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Луи, 34 года
Сюзанна, его сестра, 23 года
Антуан, их брат, 32 года
Катрин, жена Антуана, 32 года
Мать, мать Луи, Антуана и Сюзанны, 61 год

Все происходит в доме Матери и Сюзанны, в воскресенье, разумеется, а может, в течение целого года.

ПРОЛОГ

ЛУИ. – Позже, годом позже,
- я в свою очередь умру –
сейчас мне почти тридцать четыре, я умру в этом возрасте,
годом позже,
вот уже много месяцев я ждал, ничего не делал, обманывал сам себя, не хотел ничего знать,
уже много месяцев я ждал, когда все кончится,
годом позже,
и так же как иногда мы осмеливаемся почти незаметно
пошевелиться
перед лицом большой опасности, тихо, неслышно, думая, как бы не сделать слишком резкого движения, которое разбудило бы спящего врага и тем самым уничтожило бы вас,
годом позже,
несмотря ни на что,
несмотря на страх,
набравшись смелости, без всякой надежды выжить,
несмотря ни на что,
годом позже
я решил вернуться их повидать, вернуться назад, обратно, совершить путешествие,
чтобы объявить, не торопясь, осторожно, осторожно и со всей определенностью
- так я думаю –
не торопясь, спокойно и рассудительно,
- а не был ли я всегда для других, и для них тоже, не был ли я всегда человеком рассудительным? –
чтобы объявить,
сказать,
просто сказать,
о моей будущей неизбежной смерти,
объявить о ней самому, быть ее единственным вестником,
и создать видимость,
- быть может, я всегда так хотел, так хотел и так поступал, в любых обстоятельствах, с тех пор как осмеливаюсь себя помнить –
и создать видимость, будто в моих силах принять решение
подарить себе и другим, им тоже, точнее, тебе, вам, ей и всем тем, кого я не знаю (слишком поздно, но это неважно),
в последний раз подарить себе и другим иллюзию, будто я сам за себя отвечаю и будто я сам себе хозяин, до самого конца.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Сцена 1

СЮЗАННА. – Это Катрин.
Ее зовут Катрин.
Катрин, это Луи.
Вот Луи.
Катрин.

АНТУАН. – Сюзанна, прошу тебя, дай ему войти, позволь ему сначала войти.

КАТРИН. – Она просто радуется.

АНТУАН. – Как спаниэль.

МАТЬ. – Только не говори мне, что это правда, то, что я сейчас услышала, я совсем забыла, не говорите мне, что они не знакомы.
Луи, ты не знаком с Катрин? Ты ведь этого не скажешь, вы правда незнакомы, вы ни разу не встречались, ни разу?

АНТУАН. – А ты как думала? Сама прекрасно знаешь.

ЛУИ. – Очень рад.

КАТРИН. – Да, я тоже, конечно, я тоже.
Катрин.

СЮЗАННА. – Ты пожмешь ей руку?

ЛУИ. – Луи.
Сюзанна меня представила, уже представила.

СЮЗАННА. – Пожми ей руку, он пожмет ей руку. Ты что, так и не пожмешь ей руку? Они так и не пожмут друг другу руки, можно подумать, они чужие.
Он не меняется, таким я его и представляла,
ты не меняешься,
он не меняется, таким я его и воображаю, он не меняется, наш Луи,
а с ней, с Катрин, ты с ней сойдешься, вы легко сойдетесь, она такая же, вы быстро сойдетесь.
Не жми ей руку, не надо, обними ее.
Катрин.

АНТУАН. – Сюзанна, они в первый раз видятся!

ЛУИ. – Она права, можно, я вас обниму, очень рад, простите, вы позволите?

СЮЗАННА. – Вот видишь, я же говорила, нужно было им только сказать.

МАТЬ. – Кто внушил мне эту мысль, откуда взялась у меня эта мысль? Я же знала. Так уж я устроена, никак не могла представить, что они незнакомы,
что вы незнакомы,
что жена моего сына не знает другого моего сына,
этого я никак не могла себе представить,
вообразить, что это возможно.
Странные вы.

КАТРИН. – На свадьбу он не приехал, а с тех пор, все это время, не было подходящего случая.

АНТУАН. – Она все прекрасно знает.

МАТЬ. – Да, не надо мне ничего объяснять, это глупо, не понимаю, зачем я об этом спросила,
я все прекрасно знаю, просто забыла, забыла все эти минувшие годы,
я их стала забывать, вот я о чем.

СЮЗАННА. – Он приехал на такси.
Я была за домом, и тут шум двигателя,
я подумала, что ты купил машину, я же не знала, это было бы логично.
Я ждала, а тут двигатель, такси, я сразу почувствовала, что это ты, и пошла посмотреть, а это такси,
ты доехал от вокзала на такси, я же говорила, это ни к чему, я могла тебя встретить,
у меня своя машина,
мог бы мне сегодня позвонить, я бы сразу выехала тебя встречать,
нужно было только предупредить и подождать меня где-нибудь в кафе.
Я говорила, что ты так сделаешь,
я им сразу сказала,
что ты закажешь такси,
но им всем казалось, что ты сам знаешь, что тебе делать.

МАТЬ. – Как ты доехал? Я тебя еще не спрашивала.

ЛУИ. – Хорошо.
Нет, машины у меня нет.
А ты, как ты?

АНТУАН. – Хорошо.
А ты, как ты?

ЛУИ. – Хорошо.
Ничего страшного, не такая уж это долгая дорога.

СЮЗАННА. – Вот видишь, Катрин, что я тебе говорила,
Луи, он такой,
никогда никого не обнимет,
он всегда был таким.
Даже собственного брата не обнимет.

АНТУАН. – Сюзанна, прекрати!

СЮЗАННА. - А что я такого сказала?
Я тебе ничего такого не сказала, я ему, вот этому, вообще ничего не говорила, я что, с тобой разговариваю?
Мама!


Сцена 2

КАТРИН. – Они у другой бабушки,
мы же не знали, что вы приедете,
она бы ни за что не согласилась отдать их в последний момент.
Они были бы рады с вами познакомиться, мы ни секунды в этом не сомневаемся
- разве не так? –
и я, и Антуан,
конечно, мы были бы рады наконец-то их с вами познакомить.
Они совсем не представляют, какой вы.

Старшей восемь.
Говорят, хотя сама я этого не замечаю,
у меня для этого не самое удачное положение,
все это говорят,
говорят,
хотя такие вещи не кажутся мне логичными,
- скорее - как бы это сказать? - занимательными,
- разве не так? -
не знаю,
говорят, спорить не буду, что она похожа на Антуана,
говорят, она его точная копия, женская, тот же характер.
Так всегда говорят, обо всех детях почему-то так говорят, хотя не знаю, почему бы нет?

МАТЬ. – Тот же характер, тот же отвратительный вздорный характер,
оба одинаково упрямые.
Вырастет, будет такая же, как он.

КАТРИН. – Вы написали нам пару строк, написали мне пару строк, пару строчек, и цветы, я помню.
Это было, стало, это было любезным проявлением внимания, вы меня растрогали, но на самом деле
вы ее так и не видели.
И, к сожалению, сегодня в этом смысле ничего не изменится, ничего.
Я ей расскажу.
Мы вам отправляли, отправили, ее фотографию – такая маленькая, такая миленькая, глупо, да? -
и на фотографии она совсем не похожа на Антуана, ни капельки, ни на кого не похожа,
малыши вообще ни на кого не похожи,
не знаю, получили вы ее или нет.
Теперь она совсем другая, совсем девочка, вы бы ее не узнали,
Она выросла, и волосики выросли.
Даже жалко.

АНТУАН. – Прекрати, ты ему надоела.

ЛУИ. – Нисколько,
Зачем ты так говоришь, не говори так.

КАТРИН. – Я вам надоела, я всем надоела со своими детьми,
а кажется, что всем должно быть интересно.

ЛУИ. – Не знаю, зачем он так,
я не понял,
зачем ты так сказал?
Это плохо, хотя не плохо, нет, скорее, неприятно.
Мне это совсем не надоело, это все, они все, мои крестники, племянники, мои племянники, они мне не крестники, нет, племянники, племянницы, моя племянница, мне интересно.

Кажется, у вас еще мальчик, его зовут как меня.
Луи?

КАТРИН. – Да, простите.

ЛУИ. – Мне интересно, я даже тронут, я был тронут.

КАТРИН. – Да, мальчик.
Мальчику сейчас,
ему сейчас шесть лет.
Шесть?
Не знаю, что бы еще рассказать?
У них два года разницы, их разделяют два года.
Чего бы еще добавить?

АНТУАН. – Я не сказал ничего такого,
Не смотри на меня так!
Видишь, как она на меня смотрит?
А что я такого сказал?
Как будто я сказал что-то такое, что должно было, что должно было бы, как будто я сказал что-то такое, что должно тебе помешать,
я не сказал ничего, что могло бы тебя смутить,
она смутилась,
она с тобой почти незнакома, вот и смутилась,
Катрин, она такая.
Я не сказал ничего такого.
Он тебя слушает,
тебе интересно?
Он тебя слушает, он сам сказал,
ему интересно, - наши дети, твои дети, мои дети, -
ему это нравится,
тебе это нравится?
Он увлечен, этот человек страстно увлечен описанием нашего потомства,
он обожает говорить на эту тему,
не знаю почему, что на меня нашло,
ничто в его лице не выдавало скуки,
я это сказал, должно быть, я это сказал, не подумав.

КАТРИН. – Да, нет, я об этом не думала.

ЛУИ. – Это невыносимо, так нельзя.
Я чувствую себя не в своей тарелке,
извини,
извините,
я на тебя не сержусь, но ты поставил меня в неловкое положение, так что
теперь
я чувствую себя не в своей тарелке.

АНТУАН. – Опять я буду во всем виноват.
День удался.

МАТЬ. – Она рассказывала про Луи,
Катрин, ты рассказывала про Луи,
про мальчика.
Не обращай на него внимания, ты же знаешь, какой он.

КАТРИН. – Да, простите. О чем я говорила,
его зовут как вас, но на самом деле…

АНТУАН. – Я извиняюсь.
Ладно, ладно, я извиняюсь, я ничего не говорил, давайте будем считать, что я ничего не говорил,
только не смотри на меня так,
прекрати на меня так смотреть,
ну, правда, правда,
что я такого сказал?

КАТРИН. – Я слышу.
Я тебя услышала.

Я хочу сказать, он носит прежде всего –
- как раз в этом-то и состоит оригинальность -
- рассказываю –
он носит прежде всего имя вашего отца и если включить дедукцию,
то неизбежно…

АНТУАН. – имя Королей Франции.

КАТРИН. – Послушай, Антуан,
послушай меня, мне все равно, я могу вообще ничего не рассказывать
рассказывай сам!

АНТУАН. – Я ничего такого не сказал,
я пошутил,
уж и пошутить нельзя,
если в такой день как сегодня нельзя пошутить…

МАТЬ. – Он шутит, он эту шутку давно придумал.

АНТУАН. – Рассказывай.

КАТРИН. – Он носит имя вашего отца,
Мне кажется, нам кажется, казалось, мне кажется, это правильно,
Антуану было приятно, он ухватился за нее, за эту идею, он ухватился за эту идею,
а я,
я не возражала
- мне это имя не отвратительно.
В моей семье похожая традиция, может, она не так строго соблюдается,
точно сказать не могу, у меня всего один брат, тут уж ничего не поделаешь, и тот не старший, традиция
давать имена родителей, или деда по отцовской линии ребенку мужского пола, первенцу, и всякое такое.
И потом,
раз у вас не было детей, раз у вас нет детей,
- было бы логично, мы это знаем… -
я хотела сказать:
раз у вас нет детей,
а Антуан говорит,
ты так говоришь, ты так сказал,
Антуан говорит, что у вас их не будет
- не то чтобы мы за вас сами все решили, но я думаю, он прав. В определенном возрасте, за некоторыми исключениями, сдаешься, отказываешься от притязаний –
раз у вас нет сына,
главным образом из-за этого,
раз у вас не будет сына,
логично было
(логично, не самое удачное слово для того, что обычно приносит радость и счастье, для крестин, ладно, неважно)
логично было, вы меня понимаете,
это могло бы показаться не более чем традицией, из допотопных, но мы так живем,
нам показалось логичным,
мы подумали, что надо назвать его Луи,
то есть, как вашего отца, а значит, на самом деле, как вас.
Я думаю, вашей матери это тоже приятно.

АНТУАН. – Но ты остаешься за старшего, никто не спорит.

МАТЬ. – Жаль, что ты его не видел.
Если ты в свою очередь…

ЛУИ. – А ему, мальчику,
как вы сказали? Наследнику мужского пола?
Ему я не написал пару строк?

АНТУАН. – Черт, она совсем не об этом говорила!

КАТРИН. – Антуан!



Сцена 3

СЮЗАННА. – Когда ты уехал
- я тебя тогда совсем не помню –
я не знала, что ты уехал надолго, и даже внимания не обратила,
я как-то очень легкомысленно к этому отнеслась
и осталась ни с чем.
Я довольно быстро тебя забыла.
Я была маленькой, молодой, как говорится, я была маленькой.

Плохо, что ты уехал,
уехал так надолго,
это плохо, и для меня плохо,
и для нее плохо,
(она тебе в жизни не скажет)
и для них, Антуана и Катрин,
это тоже плохо в каком-то смысле.
А еще,
- не думаю, что я ошибаюсь –
а еще это должно быть, должно было быть, должно быть плохо для тебя самого,
для тебя тоже.
Иногда ты наверняка,
даже если ты сам никогда этого не признаешь,
даже если ты не был обязан этого признавать,
- если речь идет о признании –
иногда ты наверняка должен был, ты тоже,
(я вот о чем)
ты тоже,
иногда ты должен был чувствовать, что мы нужны тебе, и жалеть, что не можешь нам этого сказать.
Или еще изворотливей,
- я думаю, ты человек изворотливый, человек, которого можно назвать изворотливым, человек определенно не лишенный изворотливости -
или еще изворотливей, иногда ты должен был жалеть, что не можешь дать нам почувствовать, что мы нужны тебе,
и заставить нас самих начать о тебе беспокоиться.

Иногда ты отправлял нам письма,
иногда ты отправляешь нам письма,
не настоящие письма, а - как бы это сказать? -
несколько слов, ничего не значащих слов, одно-два предложения, больше ничего,
как там они называются?
неполные.
Иногда ты отправлял нам неполные письма.
Я думала, когда ты уехал
(я так подумала, когда ты уехал),
когда я была маленькой, и ты сбежал от нас, не простившись (с этого все начинается),
я думала, что твоим призванием, тем, чем ты занимался или займешься в будущем,
чем ты хотел заняться в будущей жизни,
я думала, что твоим призванием было (будет) писательство,
или, во всяком случае
- и мы все здесь, ты знаешь, ты не можешь не знать, по-своему преклоняемся, вот точное слово, по-своему, благодаря этому, перед тобой преклоняемся –
или, во всяком случае,
что если бы у тебя возникла необходимость,
если бы ты почувствовал необходимость,
если бы у тебя вдруг появилась нужда или желание, ты мог бы писать,
воспользоваться этим, чтобы сойти с дурного пути или еще дальше по нему продвинуться.
Но с нами ты никогда,
никогда не используешь эту возможность, этот дар, (да, так говорят, это своего рода дар, я правда так думаю, не смейся)
с нами ты никогда не используешь эту свою способность
- вот точное слово, и ужасно нелепое, когда речь идет о тебе –
ты никогда не используешь эту свою способность с нами, для нас.
Нам ты не предоставляешь доказательств ее существования, нас ты считаешь недостойными.
Это для других.

Эти несколько слов,
- неполные предложения –
эти несколько слов ты всегда писал на обратной стороне открыток
(у нас их теперь целая коллекция),
как будто хотел таким образом показать, что у тебя вечные каникулы, вечный праздник,
не знаю, мне так казалось,
или как будто
хотел заранее сократить отведенное нам место
и выставить на всеобщее обозрение адресованные нам сообщения, не имевшие никакого значения.
У меня все хорошо, надеюсь, у вас тоже.
И даже про такой день как сегодня,
даже про такую важную новость,
а ты не можешь не знать, что для нас
это была важная новость,
для всех нас, даже если другие тебе этого не скажут,
даже тут ты написал всего лишь когда и во сколько приедешь, на обратной стороне открытки, наверняка купленной где-нибудь в табачной лавке, и представляющей, насколько я помню, какой-то новый город, весь как на ладони, с высоты птичьего полета, с международным выставочным парком на первом плане, как можно догадаться.

Твоя мама, моя мама,
она говорит, что ты делал и всегда делаешь,
с тех пор как он умер,
ты делал и всегда делаешь то, что должен.
Она все время это повторяет,
и когда нам приходится ненавязчиво, почти незаметно, когда нам приходится намекнуть, осмелиться намекнуть, что возможно,
как бы это сказать?
ты не слишком, не слишком жаловал нас своим присутствием,
она отвечает, что ты делал и всегда делаешь то, что должен,
и мы, мы молчим,
кто тебя знает?
мы тебя совсем не знаем.
Хотя я считаю, да, я считаю, и Антуан тоже так думает,
он это подтвердил, когда решил, что я уже в том возрасте, когда смогу все понять, как в этом пункте, так и в других,
я считаю, что ты никогда не забывал наших главных событий,
вроде дней рождений,
что ты всегда оставался рядом с ней, в каком-то смысле,
и что у нас нет никакого права упрекать тебя за твое отсутствие.

Странно,
я хотела быть счастливой, быть счастливой вместе с тобой
- так говорят самому себе, чтобы подготовиться –
и вот я тебя упрекаю, и ты меня слушаешь,
кажется, ты меня слушаешь, не прерывая.

Я по-прежнему живу здесь, с ней.
Антуан и Катрин с детьми
- я крестная Луи –
обзавелись маленьким домиком, или нет, особнячком,
не знаю почему, но тебе должны нравиться (мне так кажется)
тебе должны нравиться эти маленькие нюансы, этот маленький домик, ладно, согласна,
похожий на массу других домиков, в нескольких километрах от нас,
в той стороне, рядом с открытым бассейном,
садишься сначала на 9 автобус, потом на 62, а потом еще немножко пешком.
Все прекрасно, мне там не нравится, я там никогда не бываю, но все равно прекрасно.
Не знаю почему,
я говорю,
и мне от этого хочется плакать,
от всего этого,
от того, что Антуан живет рядом с бассейном.
Нет, это совсем не прекрасно,
район этот уродливый, они там все перестраивают, но это ничего не изменит,
мне не нравится место, где он живет, и вообще далеко,
мне все там не нравится,
они всегда сами сюда приезжают, мы туда никогда не ездим.
Ты мог бы получше выбирать свои открытки, я бы их, не знаю, на стену бы вешала подружкам показывать!
Ладно. Неважно.
Я по-прежнему живу здесь, с ней. Мне бы хотелось уехать, но это совершенно невозможно,
не знаю, как это объяснить,
как это сказать,
так что, считай, я этого не говорила.
Антуан думает, у меня еще есть время,
он всегда что-нибудь такое говорит, сам увидишь (может, ты уже заметил),
он говорит, я неплохо устроилась,
на самом деле, если подумать,
- на самом деле, когда я об этом думаю, мне самой смешно, вот, сама над собой смеюсь –
на самом деле, все я прекрасно понимаю, но я не об этом.
Я никуда не уезжаю, я остаюсь,
я живу там, где жила всегда, я неплохо устроилась.
Может быть,
(тут не угадаешь)
может быть, моя жизнь всегда будет такой, и с этим нужно смириться, знаешь,
есть люди, и таких большинство,
есть люди, которые всю свою жизнь проводят там, где родились,
и где раньше, до них, родились их родители,
они не становятся от этого несчастными,
- просто они умеют довольствоваться малым - ,
или, по крайней мере, они несчастны не из-за этого, это никому неизвестно,
может быть, это моя судьба, вот точное слово, мое предназначение, такая вот жизнь.
Я живу на втором этаже, у меня своя комната, я ее оставила себе,
и комнату Антуана я тоже могу забрать,
и твою тоже, если захочу,
но мы ничего с ней не делаем,
она у нас вроде кладовки, не думай ничего плохого, мы туда складываем всякое старье, которое уже не нужно, а выбросить жалко,
и в каком-то смысле,
это гораздо лучше,
они все так говорят, когда объединяются против меня,
это гораздо лучше, чем то, что я могла бы позволить себе на свою зарплату, если бы отсюда съехала.
Это почти как квартира.
Это почти как квартира, но, - вот скажу и закончу на этом - ,
но это не мой дом, это дом моих родителей,
это не одно и то же,
ты меня понимаешь.

У меня есть кое-какие вещи, бытовая техника,
телевизор, музыка,
они у меня там, наверху,
я тебе покажу,
(опять Антуан),
там куда приятней, чем здесь, на земле,
нет, не здесь, на земле, не смейся надо мной,
просто чем здесь.
Все эти вещи принадлежат мне,
я еще не полностью за них заплатила, это все еще тянется,
но они принадлежат мне,
и если я за них не заплачу,
то забирать их придут прямо ко мне.

Что еще?
Я слишком много болтаю, но вообще-то это неправда,
я много говорю, только когда рядом кто-нибудь есть, а все остальное время молчу,
одно компенсирует другое,
так что в целом я больше молчу.
У нас есть машина, одна на двоих, но она не захотела сдавать на права,
говорит, что боится,
так что водитель у нас я.
Очень удобно, пользуйся сколько хочешь, и у других ничего не надо просить.

Это все.

Я хочу сказать, у нас все хорошо,
и на самом деле
ты бы напрасно о нас беспокоился,
если бы беспокоился.




Сцена 4

МАТЬ. – По воскресеньям…

АНТУАН. – Мама!

МАТЬ. – Я ничего такого не сказала,
я рассказывала Катрин.
По воскресеньям…

АНТУАН. – Она это знает наизусть.

КАТРИН. – Дай ей сказать,
ты никому не даешь слова сказать.
Она начинала рассказывать.

МАТЬ. – Не нравится ему.

Мы работали,
их отец работал, я работала,
а по воскресеньям
- я рассказываю, не хочешь – не слушай –
по воскресеньям, из-за того, что в рабочие дни времени вечером почти не оставалось, а утром рано вставать, вечера в рабочие дни совсем другое дело,
по воскресеньям мы отправлялись на прогулку.
Всегда, систематически.

КАТРИН. – Куда ты, что ты делаешь?

АНТУАН. – Никуда,
я никуда не иду,
куда мне идти?
Я с места не сдвинулся, я слушал.
По воскресеньям.

ЛУИ. – Останься с нами, зачем тебе уходить? Зря ты так.

МАТЬ. – Что я говорила:
ты уже забыл, тот же дурной характер,
с детства
упрямый, и больше ничего!
Просто получал удовольствие от своего упрямства,
всегда был таким, и сейчас такой.

По воскресеньям
- я рассказываю –
по воскресеньям мы отправлялись на прогулку.
Не было воскресенья, чтобы мы не отправились на прогулку, ритуал, так я говорила, ритуал,
привычка.
Мы отправлялись на прогулку, без этого никак.

СЮЗАННА. – Это старая история,
я тогда была совсем маленькая,
или меня еще не было.

МАТЬ. – Так вот, мы садились в машину,
вы, нынешние, так больше не делаете,
мы садились в машину,
мы не были богаты, но машина у нас была, не думаю, что я познакомилась бы когда-нибудь с их отцом, если бы не она.
Еще прежде чем мы поженились, прежде чем нам пожениться?
прежде чем мы оказались женаты, я начала его замечать
- я на него поглядывала –
у него была машина,
одна из первых в нашей округе,
старая и неказистая, и тарахтела ужасно,
но какая-никакая, а все-таки это была машина,
он работал, и у него была машина,
своя машина, и он страшно этим гордился.

АНТУАН. – Ей можно верить.

МАТЬ. – Потом, позже, машина у нас,
только они, наверно, об этом не помнят,
не могут они помнить, маленькие были,
что-то никак не соображу, да, конечно,
мы ее поменяли,
машина у нас стала длинная, вытянутая,
аэродинамическая,
и черная,
потому что черный, это он так говорил, его идея,
черный шикарней, его слово,
а на самом деле, просто потому что другой машины он не нашел.
Красную, я его знаю, красную, вот какую он бы предпочел.

В воскресенье утром он ее мыл, начищал до блеска, как маньяк,
это занимало у него два часа,
а днем, после обеда,
мы выезжали.
Так было всегда, не знаю,
много лет, прекрасных долгих лет,
традиционно, каждое воскресенье,
без перебоев, каждое воскресенье,
и в дождь, и в снег,
это он так говорил, применительно к разным жизненным ситуациям,
и в дождь, и в снег, и в метель,
каждое воскресенье мы отправлялись гулять.

А еще иногда,
в первое воскресенье мая, не знаю почему,
может, какой-нибудь праздник,
и в первое воскресенье после 8 марта, то есть, после моего дня рождения,
или когда 8 марта выпадало на воскресенье,
и еще в первое воскресенье летних каникул,
- мы говорили, что едем в отпуск, сигналили, а вечером, возвращаясь, говорили, что на самом деле дома лучше,
глупости, конечно –
и наоборот, перед самым началом учебного года, мы как будто возвращались с каникул, в общем, истории были одни и те же,
иногда,
я пытаюсь сказать,
иногда мы шли в ресторан,
рестораны были одни и те же, недалеко от дома, и хозяева нас знали, и ели мы в них всегда одно и то же,
специальное предложение или блюдо сезона,
жареного карпа или лягушек под соусом, но эти такое не любят.

Потом им исполнилось тринадцать и четырнадцать,
а Сюзанна была еще маленькой, они друг друга недолюбливали, ссорились все время, отца это бесило, это были наши последние вылазки, все уже было не так как раньше.

Не знаю, зачем я это рассказываю, все, я молчу.

Еще иногда
были пикники, - ну все уже, все, - мы отправлялись к реке, Боже мой!
лето, завтрак на траве, салат из тунца с рисом и майонезом, и яйца вкрутую,
- вот этот и сейчас обожает яйца вкрутую –
а после мы ложились немного вздремнуть, их отец и я, на покрывало, огромное красно-зеленое покрывало,
а они затевали возню, кто кого победит.
Красота.

Потом, не хочу сказать ничего плохого,
потом эти двое стали слишком взрослыми, не знаю, разве можно сказать, куда все уходит?
Они больше не хотели отправляться на прогулку вместе с нами, каждый отправлялся на велосипеде своей дорогой, каждый сам по себе,
а мы ехали с Сюзанной,
так что пропал всякий смысл.

АНТУАН. – Мы во всем виноваты.

СЮЗАННА. – Или я.




Сцена 5

ЛУИ. – Это случилось дней десять назад, не больше
- где я тогда был? –
с тех пор должно было пройти дней десять,
может быть, только из-за этого
я и решил сюда вернуться.
Я встал
и сказал себе, что поеду повидаться с ними,
нанесу визит,
и потом, за все последующие дни,
несмотря на блестящие доводы, которые я сам себе привел,
мнение мое не изменилось.

Десять дней назад,
я был в постели, я проснулся,
спокойно, безмятежно
- давно уже,
с год, я говорил об этом в начале,
давно уже со мной такого не случалось, давно я обнаруживаю себя каждый раз, каждое утро, с единственной мыслью в голове, и с ней каждый раз начинаю, начинаю сначала,
с единственной мыслью о своей грядущей смерти –
я проснулся, спокойно, безмятежно,
с той странной и ясной мыслью

не знаю, удастся ли мне это объяснить

с той странной и ясной мыслью,
что мои родители, мои родители,
и другие люди, все остальные, все в моей жизни,
самые близкие мне люди,
что мои родители и все те, кто был мне близок и кому был близок я,
мой отец тоже, в прошлом; будем считать, что я это помню,
моя мать, мой брат, сегодня, в настоящем,
и моя сестра, она тоже,
что все, составив обо мне определенное представление,
рано или поздно меня разлюбят, разлюбили,
что меня больше не любят,
(вот что я хотел сказать),
что в конечном счете,
от безысходности, от усталости,
от меня всегда отдалялись, потому что я так хотел.

Такое у меня было ощущение,
когда я проснулся
- в то мгновение, когда выходишь из сна, все так прозрачно ясно, что, кажется, можно потрогать руками, а в следующее мгновение все пропадает –
ощущение, что от меня всегда отдалялись,
постепенно,
от меня самого, от моего одиночества среди людей,
потому что не знали, чем меня привязать,
чем тронуть,
а значит, пора от меня отказаться,

и они от меня откажутся, отказались,
они все,
в каком-то смысле,
после стольких попыток удержать меня рядом,
объясниться со мной,
потому что они от меня устали,
и еще потому что они пытаются принять тот факт, что оставить меня в покое, сделать вид, будто они обо мне не беспокоятся, значит, любить меня еще сильнее.

Я понял, что это отсутствие любви, на которое я жалуюсь, и которое всегда было для меня единственным оправданием моей трусости,
хотя раньше оно меня не беспокоило,
что это отсутствие любви всегда больше заставляло страдать других, чем меня.

Я проснулся с той странной, отчаянной, и устойчивой мыслью,
что меня живого уже любили так, как хотели бы любить меня мертвого,
не умея ни выразить, ни объяснить мне этого.




Сцена 6

ЛУИ. – Вы молчите, вас совсем не слышно.

КАТРИН. – Простите, не знаю.
Что вы от меня хотите услышать?

ЛУИ. – Мне жаль, что сейчас так вышло,
я хочу, чтобы вы это знали.
Не знаю, почему он так сказал, Антуан, я не понял.
Он все хочет доказать, что я ничем не интересуюсь, должно быть, он вас настроил против меня.

КАТРИН. – Я об этом не думала, я об этом уже не думала, это не имело значения.
Зачем вы так:
должно быть, он вас настроил против меня,
зачем ему настраивать меня против вас,
странная мысль.
Он говорит о вас так, как должен говорить, и вообще, он говорит о вас не часто,
почти никогда,
не думаю, что он вообще о вас говорит, и уж тем более - в таких выражениях, я ничего такого не слышала, вы ошибаетесь.

Ему кажется, мне кажется, что ему кажется, что вы ничего не желаете о нем знать, вот в чем дело, вы ничего не желаете знать о его жизни, его жизнь для вас пустое место,
я, дети, все прочее, профессия, профессия, которую он выбрал…
Вы знаете, какая у него профессия, знаете, чем он занимается?
То есть, это, конечно, не настоящая профессия,
вот у вас профессия, профессия, это то, чему учились, к чему готовились, если я не ошибаюсь.
Вы знаете, как у него идут дела?
неплохо, могло быть и хуже, дела у него идут очень даже неплохо.
Нет, вы не знаете, как у него идут дела,
а знаете вы, где он работает? Что делает?
Это не упрек, я бы расстроилась, если бы вы восприняли это как упрек,
если вы воспринимаете это как упрек, то вы неправы, это не упрек:
я сама, представьте себе, сама точно не знаю, не могу с уверенностью сказать, в чем состоит его работа.
Он работает в инструментальном цехе,
там, в той стороне,
инструментальный цех, так это и называется, я знаю, где это,
иногда я туда прихожу встречать его с работы,
теперь почти не прихожу, а раньше приходила,
он делает инструменты, я думаю, мне кажется, это логично, что тут рассказывать?
Он должен делать инструменты, но я не сумею объяснить все детали операций, какие он там каждый день производит, и не посмею, нет, упрекать вас в том, что вы тоже этого не знаете.
Но он может сделать из этого вывод,
он определенно делает из этого вывод,
что его жизнь вас не интересует,
или, если вам угодно, - я бы не хотела, чтобы вы думали, будто я вас в чем-то обвиняю, - ему наверняка кажется,
я думаю, он такой,
вы должны это помнить, не думаю, что раньше он был другим,
ему наверняка кажется, что его работа не так уж интересна или недостойна, вот точное слово, недостойна вашего интереса.
И нет ничего обидного
(обидного?)
да, нет ничего обидного
в том, что я думаю, что он не так уж неправ,
вы не находите? или я ошибаюсь? Я сейчас ошибаюсь?

ЛУИ. – Ничего обидного, в самом деле, в этом есть доля правды.
Я хочу, если говорить обо мне, я бы хотел,
я был бы рад…

КАТРИН. – Ничего не говорите, не надо,
лучше ничего мне не говорите, а скажите ему все, что вы хотели сказать.
Думаю, так будет лучше, вы возражать не станете.
Я не в счет, я ничего не смогу передать,
я такая,
это не моя роль,
или, по крайней мере, я ее вижу в другом.

Знаете, вы тоже,
как вы там сказали?
он вас настроил против меня.

ЛУИ. – Мне нечего сказать, и не сказать тоже нечего, не вижу предмета.

КАТРИН. – Прекрасно, превосходно, вы всегда во всем правы.

ЛУИ. – Катрин! Вернитесь!



Сцена 7

СЮЗАННА. – Глядя на нее, кажется, глядя на нее впервые,
думаешь, она слабая и беззащитная, туберкулезница или сирота в пятом поколении,
но это не так,
совсем наоборот:
она умеет делать выбор и принимать решения,
она простая, внятная и ясная.
Она отлично излагает свои мысли.

ЛУИ. – Ты все продолжаешь, Сюзанна?

СЮЗАННА. – Я?

ЛУИ. – Ну да. Продолжаешь. Посмотрите, какая я самостоятельная?

СЮЗАННА. – Нет, честно говоря,
уже не до такой степени.
Может, сегодня, немного, а так почти нет.
Прощальный салют в твою честь, чтобы ты почувствовал сожаление.
Да?
Ну давай, говори?

ЛУИ. – Что давай говори?

СЮЗАННА. – Обычно, в этот момент Антуан, как правило,
Антуан говорит:
Заткнись, Сюзанна.

ЛУИ. – Извини, я не знал.
Заткнись, Сюзанна.



Сцена 8

МАТЬ. – Это, конечно, меня не касается,
вечно я вмешиваюсь в то, что меня не касается, ничего не могу поделать, всегда такая была.
Они хотят с тобой поговорить,
я их слышала,
я их знаю,
знаю,
мне ли не знать?
Даже если бы я их не слышала, все равно бы догадалась,
сама бы догадалась, пришла бы к такому выводу.
Они хотят с тобой поговорить,
узнали, что ты возвращаешься, и подумали, что смогут с тобой поговорить,
столько всего накопилось за это время, а тут такая возможность.

Они захотят тебе объяснить, только ничего у них не выйдет,
потому что они тебя не знают, они тебя плохо знают.
Сюзанна совсем тебя не знает,
это даже не вопрос знания, она все время что-то воображает,
что-то воображает и ничего не знает о реальности,
а он, Антуан,
с ним, с Антуаном, по-другому,
он тебя знает, по-своему, как всё и всех, как знает каждую вещь или как хочет ее знать,
придумает себе какую-то идею, а потом не желает с ней расставаться.

Они захотят тебе объяснить,
скорее всего, они так и сделают,
но сделают неумело,
вот что я хочу сказать,
потому что будут бояться, что у них мало времени, что вы проведете вместе слишком мало времени,
- я тоже иллюзий не питаю, сомневаюсь, что ты здесь надолго задержишься, в нашей глуши.
Ты еще не успел приехать,
я видела,
ты еще не успел приехать, а уже подумал, что совершил ошибку и сразу захотел вернуться,
ничего мне не говори, не спорь – они испугаются (да, это страх),
они испугаются, что у них мало времени, и наделают ошибок,
начнут говорить невнятно и слишком быстро,
или сбивчиво, что, в общем, одно и то же,
и слишком прямолинейно,
потому что они слишком прямолинейные, всегда такими были и теперь продолжают в том же духе,
они грубоваты,
такая у них манера,
и ты ничего не поймешь, я знаю, как это будет, - как и всегда было.
Ты им ответишь в двух-трех словах,
и останешься невозмутимым, ты сам научился быть таким,
- ни я, ни отец,
отец еще меньше, чем я,
мы не учили тебя такой манере, такой изворотливой и такой ненавистной манере, оставаться спокойным в любых обстоятельствах, не помню такого,
я в этом не виновата, -
ты им ответишь в двух-трех словах,
или улыбнешься, что, в сущности, одно и то же,
ты им улыбнешься,
и они будут вспоминать, потом,
позже, впоследствии,
вечером, засыпая,
они будут вспоминать только эту улыбку,
твой единственный ответ, который им захочется удержать в памяти,
они будут снова и снова вспоминать твою улыбку,
и от этого ничего не изменится, даже наоборот,
твоя улыбка только все обострит между вами,
как непроходящая рана, нанесенная презрением, худшая из ран.

Сюзанна расстроится из-за твоих двух-трех слов,
из-за двух трех слов, брошенных как подачка,
или из-за улыбки, про которую я говорила,
из-за улыбки,
или из-за двух трех слов
Антуан станет еще резче,
и еще прямолинейней,
когда вынужден будет говорить о тебе,
или замолчит и откажется открывать рот,
что еще хуже.

Сюзанна хотела бы уехать,
может, она уже успела тебе сказать,
уехать далеко отсюда и жить другой жизнью
(как она думает)
в другом мире, вот такая история.
Ничего такого, что бы отличало ее, если вспомнить
(а я помню)
ничего такого, что бы отличало ее от тебя в ее возрасте, те же претензии.
Та же потерянность.
Он, Антуан, он хотел бы иметь больше свободы, не знаю,
он использует это слово, когда бесится,
- по нему не скажешь, но он часто бесится –
он хотел бы жить по-другому с женой и детьми,
и никому не быть должным,
еще одна идея, которая его не отпускает, он все время ее повторяет,
никому не быть должным.
Кому? Зачем? Не знаю, он повторяет эту фразу периодически, время от времени,
никому ничего не быть должным.
Что поделаешь. Я слушаю. Одно и то же, ничего нового.

Они хотят, чтобы именно ты,
кажется, они хотят, чтобы именно ты разрешил им высказаться,
странная мысль,
ты скажешь, что не понимаешь,
что ты им ничего не должен,
и они тебе ничего не должны,
что это их жизнь, с которой они могут делать все что угодно,
тебе это в каком-то смысле,
я вовсе не собираюсь тебя упрекать,
тебе это в каком-то смысле все равно, тебя это не касается.
Может быть, ты и прав,
слишком много времени прошло (все из-за этого),
ты никогда не хотел ни за что отвечать, и тебя невозможно было заставить.
(Может, ты думаешь, не знаю,
я размышляю вслух,
может, ты думаешь, что я ошибаюсь,
что я придумываю,
что им нечего тебе сказать,
и что день закончится так же, как начался,
ничего особенного, ничего важного. Не знаю. Может быть.)

Им хочется, хотелось бы, чтобы ты их поддержал,
- разве не этого им всегда не хватало? -
чтобы ты их поддержал, чтобы ты им разрешил или запретил делать то-то и то-то,
чтобы ты сказал им об этом,
чтобы разрешил Сюзанне,
- даже если это неправда, ложь, что в ней такого? Всего лишь обещание, которое дают, вовсе не думая его выполнять –
чтобы ты разрешил Сюзане приезжать, иногда,
два-три раза в год,
наносить тебе визит,
чтобы она могла,
чтобы она смогла нанести тебе визит, если ей вдруг захочется,
если только захочется,
чтобы она могла приехать туда, где ты теперь живешь,
(мы не знаем, где ты живешь).
Чтобы она могла приезжать и уезжать, и снова приезжать, и тебе это интересно,
она хотела бы знать, что ты не кажешься заинтересованным, а интересуешься,
и что тебе это важно.

Чтобы ты подарил ему,
Антуану,
ощущение, что он за нас больше не отвечает,
ни за нее, ни за меня,
- он никогда за нас не отвечал,
я это знаю лучше, чем кто бы то ни было,
но он всегда думал, что отвечает за нас,
всегда хотел в это верить,
всегда так было, все эти годы,
он хотел нести ответственность за меня и за Сюзанну, и так уверил себя, что это долг всей его жизни, и боль, и в некотором роде преступление, что присвоил себе чужую роль -
чтобы ты подарил ему ощущение,
иллюзию,
чтобы ты подарил ему иллюзию, будто он сможет, в свою очередь, в свой час, меня оставить,
совершить такое же предательство
(в его глазах, я уверена, это предательство),
что он будет иметь на это право, что он на это способен.
Он этого не сделает,
он построит себе другие преграды,
или запретит себе это по еще более тайным соображениям, но ему так бы хотелось это представить, осмелиться представить.
У этого мальчика так мало воображения, меня это угнетает.

Им обоим хочется, чтобы ты чаще бывал здесь,
чтобы твое присутствие здесь ощущалось,
чаще ощущалось,
чтобы они могли набрать твой номер, позвонить тебе,
поссориться с тобой и помириться, и забыть всякое уважение,
известное уважение, обязательное по отношению к старшим братьям,
отсутствующим или просто чужим.
Ты нес бы какую-то ответственность,
и они в свою очередь стали бы,
они получили бы на это право и могли бы себе позволить,
они в свою очередь стали бы этим откровенно пользоваться.

Улыбнешься?
Или все-таки скажешь пару-тройку слов?

ЛУИ. – Нет.
Улыбнусь. Я слушал.

МАТЬ. – Я так и знала.
Сколько тебе лет,
сколько тебе лет, сейчас, сегодня?

ЛУИ. – Мне?
Ты меня спрашиваешь?
Тридцать четыре.

МАТЬ. – Тридцать четыре.
Для меня это тоже длится тридцать четыре года.
Не могу понять:
это много?


Сцена 9

МАТЬ. – Время за полдень, всегда так было:
А обед все тянется,
заняться нечем, все пытаются устроиться поудобней.

КАТРИН. – Хотите еще кофе?

СЮЗАННА. – Ты всю жизнь будешь называть его на вы, они что, всегда будут называть друг друга на вы?

АНТУАН. – Сюзанна! Это их дело!

СЮЗАННА. – Да пошел ты!
Я не с тобой разговариваю, понял, не с тобой!
Вот он давно уже перестал мной заниматься, хватит мной все время заниматься, понял,
мне от тебя ничего не нужно,
что я говорила?

АНТУАН. – Как ты со мной разговариваешь?
Так ты со мной разговариваешь,
Ты никогда так со мной не говорила.
Она так пытается что-то из себя изобразить,
это потому что Луи здесь, это потому что ты здесь,
ты здесь, вот она и пытается что-то из себя изобразить.

СЮЗАННА. – При чем тут Луи,
что ты такое говоришь?
Вовсе это не потому что Луи здесь,
Что ты несешь?
Нет, нет, нет!
Понял? Дошло? Доперло?
Я поклянусь, если нужно. Вот, смотри, клянусь!

МАТЬ. – Сюзанна!
Останови ее,
что это за дела такие?
Ты должен был ее остановить!

АНТУАН. – Сама вернется.

ЛУИ. – Да, с удовольствием, давайте еще кофе, я с удовольствием.

АНТУАН. – Да, с удовольствием, давайте еще кофе, я с удовольствием.

КАТРИН. – Антуан!

АНТУАН. – Что?

ЛУИ. – Ты надо мной смеялся, пытался смеяться.

АНТУАН. – Вы все одинаковы, все!
Сюзанна!

КАТРИН. – Антуан! Куда ты?

МАТЬ. – Ничего, сами вернутся.
Они всегда возвращаются.

Я рада, я не говорила, я рада, что мы все, мы все здесь собрались, все вместе.
Куда ты?
Луи!

Катрин остается одна.


Сцена 10

ЛУИ. – Сначала ты веришь
- я в это верил –
все в это верят, мне кажется,
это успокаивает, это чтобы не было так страшно,
повторяешь это сам себе,
как сказку на ночь,
какое-то время ты веришь,
надеешься,
что все остальные исчезнут вместе с тобой,
что все остальные могли бы исчезнуть вместе с тобой,
угаснуть, раствориться и не пережить меня.
Всем миром уйти со мной, последовать за мной и больше не возвращаться.
Что я заберу их и буду не одинок.

Затем, но это позже,
- ко мне снова вернулась ирония, она поддерживает и направляет меня –
затем ты мечтаешь, я мечтал,
мечтаешь увидеть других, всех остальных, после смерти.
Ты будешь их судить.
Ты представляешь их, как на параде, смотришь на них,
теперь они в наших руках, рассматриваешь их и не слишком-то любишь,
слишком их любить, значит, испытывать горечь и печаль, а это нельзя держать за правило.
Ты знаешь их насквозь,
ты забавляешься, я забавлялся,
организуешь их, строишь и перестраиваешь порядок их жизни.
А себя видишь лежащим на облаке и глядящим на них сверху, не знаю, как в детских книжках, такая у меня перед глазами картинка.
Что они со мной сделают, когда меня здесь не будет?
Хотелось бы банально воспользоваться их смятением и направить их в нужное русло.
Хотелось бы их услышать, я их не слышу,
заставить их наговорить глупостей,
и узнать, наконец, что они думают.
Ты плачешь.
Тебе хорошо.
Мне хорошо.

Иногда, это как внезапная дрожь по телу,
иногда я еще цепляюсь за кого-то, становлюсь злым,
становлюсь злым и агрессивным,
свожу счеты, припоминаю обиды.
Я нападаю, бывает, я нападаю.
Я возвращаюсь к тому, что уже простил,
как утопающий, который убьет своих спасителей, я окунаю их головой в воду,
я вас уничтожу жестоко и без сожалений.
То, что я говорю, ужасно.
Я в своей постели, ночь, и оттого что мне страшно, я не могу уснуть,
меня рвет ненавистью.
Она меня успокаивает и утомляет,
и эта усталость позволит мне наконец исчезнуть.
Завтра я снова буду спокоен, бледен и нетороплив.
Я убиваю вас одного за другим, вы этого не знаете, а я окажусь единственным выжившим,
я умру последним.
Я убийца, а убийцы не умирают,
меня следовало бы уничтожить.
То, что я думаю, ужасно.
Я никого не люблю,
я никогда вас не любил, это была ложь,
я никого не люблю, я один,
а один я ничем не рискую,
я сам принимаю решения,
Смерть тоже, она тоже мое решение,
умереть, значит, разрушить вас, а именно этого я и хочу.
В моей смерти прошу винить досаду, прошу винить злобу и мелочность,
я приношу себя в жертву.
Вы будете страдать дольше и мучительней меня, а я буду смотреть на вас, я знаю вас насквозь, я буду смотреть на вас, смеяться над вами и ненавидеть ваши страдания.
Почему Смерть должна сделать меня хорошим?
Это мысль живого, которого беспокоят возможные заблуждения.
У меня, такого плохого и посредственного, остались только мелкие страхи и такие же мелкие заботы,
нет ничего хуже:
что вы сделаете со мной и со всеми теми вещами, которые мне принадлежали?
Это некрасиво, но быть некрасивым, значит, вызывать меньше жалости.

Еще позже,
несколько месяцев назад,
я сбежал.
Я езжу по миру, я хочу стать путешественником, скитальцем.
Все агонизирующие пытаются сделать одно и то же, разбить голову вдребезги об оконное стекло,
высоко взмахнуть своими нелепыми крыльями,
улететь, потеряться,
исчезнуть,
бежать от Смерти,
пытаться ее обскакать,
чтобы она никогда меня не догнала, чтобы не знала, где меня искать.
Я больше никогда не буду там, где был, бывал, раньше, всегда, я буду далеко,
затеряюсь посреди огромных просторов, спрячусь в какой-нибудь дыре,
буду врать себе и ухмыляться.
Я путешествую.
Мне нравится быть дилетантом, этаким ранимым молодым человеком, который чахнет и позерствует.
Я всем чужой. Это моя защита. У меня на каждый случай особое выражение лица.
Нужно было видеть меня, с моей тайной, в залах ожидания аэропортов, как я был убедителен!
Мы даем прощальный тур,
я и моя будущая Смерть,
гуляем,
расхаживаем ночью по пустынным улицам, слегка окутанным туманом, и очень друг другом довольны.
Мы элегантны и непринужденны,
мы привлекаем своей загадочностью,
мы не даем возможности о чем-нибудь догадаться,
и администраторы отелей, ночью, испытывают к нам большое уважение и вполне готовы поддаться нашему очарованию.
Я ничего не делал,
я притворялся,
я ностальгировал.
Я открываю новые страны, я люблю их через литературу, я читаю книги,
прокручиваю в голове воспоминания,
иногда приходится дать большой крюк, чтобы вернуться к началу,
а иногда,
хотя сам я этого не знал и не понимал,
на меня вдруг нападало желание убежать от всего и обо всем забыть.
Я ни во что не верю.

Но когда однажды вечером,
на перроне вокзала
(довольно подходящий образ),
в номере отеля,
скажем, Отеля д’Англетер, Невшатель, Швейцария, или Отеля дю Руа де Сисиль, мне все равно, или во втором зале ресторана, набитого прожигателями жизни, где я ужинал в одиночестве посреди равнодушного гула,
меня тихонько похлопали по плечу, сказав при этом с милой грустной улыбкой потерявшегося ребенка:
А смысл?
это а смысл
привет от Смерти,
- она все-таки нашла меня, хоть и не искала –
это а смысл привело меня домой, вернуло обратно, заставив отказаться от моих смешных и жалких попыток,
и повелев отныне прекратить эти игры.
Пора.

Я снова пересекаю пейзаж в обратном направлении.
Каждое местечко, даже самое уродливое или самое идиотское, прошу заметить, я вижу его в последний раз,
мне хочется удержать в памяти.
Я возвращаюсь и жду.
Теперь я буду держать себя в руках, обещаю,
я больше не буду устраивать сцен,
теперь я молчаливый и важный, так, кажется, говорят.
Я проигрываю. Я проиграл.
Я навожу порядок, расставляю все по местам, я еду сюда повидаться, я оставляю все вещи в порядке, пытаюсь закончить, сделать выводы, успокоиться.
Я больше не суечусь, я изрекаю сентенции, полные многозначительных намеков.
Я себе нравлюсь.
Отныне ничто меня так не услаждает, как собственная тоска.
Еще иногда мне случалось,
в последнее время,
улыбаться самому себе как бы для фотографии на память.
Ваши пальцы гладят ее, осторожно, чтобы не запачкать и не оставить на ней преступных следов.
Именно таким он и был,
и в этом такая неправда,
если вы на минуту задумаетесь, то согласитесь,
что это неправда,
я просто делал вид.


Сцена 11.

ЛУИ. – Я приехал не утром, а ночью,
выехал вчера вечером, хотел приехать пораньше, но, пока ехал, отказался от этой идеи и
переждал на вокзале,
вот что я хотел сказать,
сегодня я был на вокзале
уже с трех или с четырех часов ночи.
Ждал момента, когда прилично будет у вас появиться.

АНТУАН. – Зачем ты мне это рассказываешь?
Зачем ты мне это говоришь?
Что я должен отвечать,
я должен что-то отвечать?

ЛУИ. – Не знаю, нет,
говорю, потому что хотел, чтобы ты это знал,
неважно,
я тебе это говорю, потому что это правда, и я хотел тебе это сказать.

АНТУАН. – Не начинай.

ЛУИ. – Что?

АНТУАН. – Сам знаешь. Не начинай,
опять начнешь рассказывать свои истории,
я потеряюсь,
я тебя знаю, опять начнешь рассказывать свои истории.
Ты был на вокзале, ты ждал,
и так, постепенно, ты меня утопишь.
Ладно.
Как твоя дорога сегодня ночью, все хорошо? Как ты доехал?

ЛУИ. – Нет, я же говорил, но это неважно.
Да, все хорошо.
Не знаю, обычная дорога, вам вечно кажется, будто я живу за тысячи, за сотни, за тысячи километров.
Я был в дороге, вот и все.
Если не хочешь, я больше не буду ничего говорить.

АНТУАН. – Никаких проблем,
я ничего такого не сказал, я тебя слушаю.
Я же тебе сейчас не мешал рассказывать?
Да?
Ну и что вокзал?

ЛУИ. – Нет, нет, ничего особенного,
ничего существенного,
я говорил, я думал, что, может, ты был бы счастлив,
ладно,
не счастлив, просто рад,
я думал, может, ты будешь рад, что я тебе это говорю,
рад это узнать, счастлив это узнать.
Я сидел в буфете на вокзале,
не знаю, во сколько я приехал, наверно, где-то около четырех,
я сидел в буфете и ждал, пережидал, не хотел сразу ехать сюда,
так долго отсутствовать, а потом вдруг свалиться как снег на голову,
нет, они могли испугаться,
или просто не стали бы мне открывать
- воображаю, как Сюзанна, по-моему, на нее это похоже, воображаю, как Сюзанна встречает меня с ружьем –
нет, я остался ждать на вокзале и сказал себе,
я думал об этом, поэтому с тобой и заговорил,
это из разряда тех мыслей, которые проносятся в голове, а спустя время ты говоришь себе, что их стоило бы себе повторять (в порядке рекомендаций)
я сказал себе,
я дал себе рекомендацию сказать тебе об этом при встрече,
а еще, не говорить об этом никому кроме тебя, именно так, скрыть это от них, потому что они могли бы обидеться,
я сказал себе, что скажу тебе, что приехал гораздо раньше и что мне пришлось какое-то время слоняться без дела.

АНТУАН. – Ну вот,
все именно так, как я и говорил,
опять истории,
в которых начинаешь тонуть,
а я,
я должен их слушать, я никогда не узнаю, что в них правда, а что ложь,
и где ты сказал неправду.
Ты такой,
Если есть что-то
(нет, не только это!)
если есть что-то, о чем я не могу забыть, когда думаю о тебе,
так это оно и есть, эти твои никчемные истории,
истории, в которых я ничего не понимаю.

Ты молчал.
Пил кофе, должно быть, пил кофе,
у тебя болел живот, потому что ты не куришь,
а в таких местах, ближе к утру,
мне это известно лучше, чем тебе,
в таких местах дымом воняет так, что тянет блевать,
дым опускается на тебя сверху и вызывает головную боль и резь в глазах.
Ты читал газету,
ты должен был стать одним из тех, кто читает газеты, газеты, которые я никогда не читаю
- иногда я вижу перед собой людей, которые читают газеты, и думаю о тебе, и говорю себе, вот газеты, которые должен читать мой брат, он должен походить на этих людей, и я пытаюсь читать их с обратной стороны, но быстро бросаю это занятие, и плевать мне на это, что хочу, то и делаю! –
ты пытался читать газету,
потому что в воскресенье утром, в вокзальном буфете,
целая куча детей куда-нибудь отправляется,
они галдят, играют все время,
а ты, в своем углу,
ты даже не можешь читать, не можешь сконцентрироваться на чтении,
и дым от сигарет вызывает у тебя желание уехать обратно,
вот о чем ты думаешь, точка.
Ты жалел,
жалеешь, что затеял эту поездку,
даже не жалеешь, ты не понимаешь, зачем приехал, ты сам не знаешь причин.
Я тоже, я не знаю, зачем ты приехал,
и никто этого не понимает,
и тебе жаль, что мы этого не знаем,
потому что если бы мы знали, если бы я знал,
все было бы для тебя проще, быстрее,
и ты уже освободился бы от выполнения этой повинности.

Ты приехал, потому что так решил,
однажды тебя захватила
эта мысль, просто мысль.
Как ты там сказал?
Дал себе рекомендацию, рекомендовал себе, тьфу, черт, не знаю, а может, уже много лет,
Откуда я знаю, откуда мне знать?
может, с самого первого дня,
как только ты уехал, в поезде, или на следующий день,
- ты всегда был таким, жалел обо всем, что сделал и что не сделал –
может, уже много лет ты говорил себе, не уставал сам себе повторять, ты говорил себе, что должен когда-нибудь вернуться к нам с визитом,
увидеться с нами, повидаться,
и тут вдруг, не знаю, внезапно решился.
Думаешь, для меня это важно?
Ошибаешься, для меня это не имеет значения, больше не может иметь значения.

Ты ничего себе не говорил, я знаю, я тебя вижу насквозь.
Ты ничего себе не говорил,
ты и не думал мне что-нибудь сказать,
что бы то ни было мне сказать,
это все неправда, ты все придумываешь.
Ты уже здесь, только что,
увидел меня
и придумал все это, чтобы со мной поговорить.
А себе ты ничего не говорил, потому что ты меня не знаешь,
ты думаешь, что знаешь меня, но ты меня не знаешь,
думаешь, ты меня знаешь, потому что я твой брат?
Это все тоже неправда,
ты меня уже не знаешь, ты давно меня не знаешь,
не знаешь, кто я,
и никогда не знал,
в этом нет ни твоей вины, ни моей,
я тоже, я тоже тебя не знаю,
(но я ни на что и не претендую),
мы друг друга не знаем,
а когда кого-то не знаешь, то не представляешь, что ему скажешь.
Все, что можно рассказать кому-то, о ком имеешь слабое представление,
мне так кажется,
это истории и больше ничего.

Чего ты действительно хочешь, хотел,
- ты меня увидел и не знаешь, как меня поймать,
чем меня взять,
вы всегда так говорите, не знаешь, чем его взять,
и еще, так и слышу, как вы говорите нужно уметь его поймать,
так говорят о человеке злом и грубом -
ты хотел меня поймать, ты бросил эти слова,
чтобы завязать разговор, ты отлично умеешь это делать,
метод такой, специальный прием, позволяющий топить и убивать зверей,
но я, я не хочу,
я не желаю.
Я не желаю знать, зачем ты здесь,
имеешь право, и все, и точка,
и не быть здесь ты тоже имеешь право,
мне без разницы.
Здесь ты в некотором смысле у себя дома, ты можешь бывать здесь когда захочешь, а можешь уезжать когда захочешь, твое право,
Меня это не касается.
И нет ничего исключительного в твоей жизни,
в твоей маленькой жизни,
у тебя тоже маленькая жизнь, я не должен этого бояться,
ничего исключительного,
ты можешь пытаться сделать ее исключительной,
но ничего исключительного в ней нет.

ЛУИ. – Куда ты?

АНТУАН. – Я не хочу здесь оставаться.
Ты сейчас опять начнешь говорить,
ты захочешь со мной поговорить,
и мне придется слушать,
а я не желаю тебя слушать.
Я не хочу. Я боюсь.
Вам всегда нужно мне все рассказывать,
всегда, постоянно,
вы всегда мне что-то рассказывали, а я должен был вас слушать.
Обычно думают, что люди, которые всегда молчат, хотят услышать других,
но иногда я молчал, ты этого не знаешь,
только чтобы показать вам пример.

Катрин!





ИНТЕРМЕДИЯ

Сцена 1

ЛУИ. – Это как ночь в разгар дня, ничего не видно, я слышу только шум, я прислушиваюсь, я потерялся и никого не нахожу.

МАТЬ. – Что ты сказал?
Я не расслышала, повтори,
где ты?
Луи!

Сцена 2

СЮЗАННА. – Ты и я.

АНТУАН. – Как хочешь.

СЮЗАННА. – Я слышала, ты кричал,
нет, мне показалось, что ты кричал,
мне показалось, я тебя слышу,
я тебя искала,
вы спорили, вы нашлись.

АНТУАН. – Я нервничал, мы нервничали,
я не думал, что так выйдет,
но обычно, в обычные дни,
мы не такие,
мы не были такими, я так не думаю.

СЮЗАННА. – Мы такие не всегда.
В обычные дни каждый сам по себе, мы друг друга не трогаем.

АНТУАН. – Мы друг друга понимаем.

СЮЗАННА. – Это любовь.


Сцена 3

ЛУИ. – А затем в моем сне
все комнаты дома оказались страшно далеко одна от другой,
и я не мог до них добраться,
идти нужно было часами, я ничего вокруг не узнавал.

ГОЛОС МАТЕРИ. – Луи!

ЛУИ. – И чтобы не чувствовать страха, я, ребенок, иду, а вокруг ночь,
и мне нужно как можно скорее вернуться,
я повторяю вот это,
или нет, скорее, напеваю, чтобы слышать звук собственного голоса,
только это, больше ничего,
я напеваю, что впредь
самое худшее,
я это знаю,
самое худшее, что может быть,
это влюбиться, того не желая,
самое худшее, я это знаю,
я подожду, будет время любить,
самое худшее…


Сцена 4

СЮЗАННА. – Чего я не понимаю…

АНТУАН. – Я тоже.

СЮЗАННА. – Ты смеешься? Ни разу не видела, чтобы ты смеялся.

АНТУАН. – Чего мы не понимаем...

ГОЛОС КАТРИН. – Антуан!

СЮЗАННА (кричит). – Что?
Чего я не понимаю и никогда не понимала…

АНТУАН. – И не думаю, что когда-нибудь пойму.

СЮЗАННА. – И никогда не пойму.

ГОЛОС МАТЕРИ. – Луи!

СЮЗАННА (кричит). – Что? Мы здесь!

АНТУАН. – Чего ты не понимаешь…

СЮЗАННА. – Не так уж это далеко, мог бы приезжать к нам
почаще,
никакой трагедии бы не случилось,
ни драм, ни измен,
вот я чего не понимаю,
или не могу понять.

АНТУАН. – Просто так
Никакого другого объяснения, ничего больше.
Всегда был таким, желанным,
не знаю, можно ли так сказать,
желанным и далеким,
дистанцированным, что как нельзя лучше подходит к ситуации.
Уехал, и ни разу не почувствовал нужды в нас, даже не соскучился.


Сцена 5

КАТРИН. – Где они?

ЛУИ. – Кто?

КАТРИН. – Они, остальные.
Я больше никого не слышу,
вы спорили, вы с Антуаном,
я не могла ошибиться,
слышно было, как Антуан нервничает,
а теперь все как будто куда-то ушли, а мы потерялись.

ЛУИ. – Не знаю, должны быть где-то здесь.

КАТРИН. – Куда вы?
Антуан!

ГОЛОС СЮЗАННЫ. – Что?

Сцена 6

СЮЗАННА. – Чтобы я была несчастной?
Чтобы я была печальной и несчастной?

АНТУАН. – Ты не несчастна, ты никогда не была несчастной.
Это он, Несчастный человек,
он не видел тебя столько лет.
Сегодня ты думаешь, что была несчастной,
но вы похожи,
он и ты,
и я тоже, я такой же, как вы,
ты просто решила, что была несчастной, должна была быть несчастной, и тебе захотелось в это поверить.
Ты хотела быть несчастной, потому что он был далеко,
но это еще не повод, не настоящий повод,
ты не можешь сделать его виноватым,
это совсем не повод,
это всего лишь оправдание самой себя.

Сцена 7

МАТЬ. – Я вас искала.

КАТРИН. – Я была здесь, я вас не слышала.

МАТЬ. – Это был Луи, я его слышала, это был Луи?

КАТРИН. – Он пошел туда.

МАТЬ. – Луи!

ГОЛОС СЮЗАННЫ. – Что? Мы здесь!


Сцена 8

СЮЗАННА. – Почему, когда тебя зовут, ты никогда не отвечаешь?
Она тебя звала, Катрин тебя звала, и мы тоже, иногда мы тоже зовем тебя,
но ты никогда не отвечаешь,
приходится тебя искать, мы вынуждены тебя искать.

АНТУАН. – Вы всегда меня находите,
я никогда не пропадаю надолго,
не припомню, чтобы когда-нибудь,
по большому счету,
чтобы когда-нибудь вы меня действительно потеряли.
Я всегда рядом, поблизости, рукой подать.

СЮЗАННА. – Можешь сколько угодно пытаться еще больше меня расстроить
или
говорить какая я плохая, что в общем одно и то же,
ничего не выйдет.
У тебя тоже, у тебя тоже всегда есть оправдания,
я их знаю, думаешь, не знаю?

АНТУАН. – Ну вот, что я говорил:
нашли.

СЮЗАННА. – Что?
Я не поняла, это как-то сложно, ты как-то сложно сказал, что ты сказал?
Вернись!

АНТУАН. – Заткнись, Сюзанна!

Она смеется, оставшись одна.


Сцена 9

МАТЬ. – Луи.
Ты не слышал? Я тебя звала.

ЛУИ. – Я был здесь. Что случилось?

МАТЬ. – Не знаю.
Ничего, я думала, ты ушел.





ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Сцена 1

ЛУИ. – А позже, к концу дня,
именно так,
если подумать,
я все и представлял,
к концу дня,
не сказав ничего из того, что было у меня на сердце
- это всего лишь идея, и она невыполнима –
так и не осмелившись причинить боли,
я снова отправился в дорогу,
я попросил, чтобы меня проводили до вокзала,
чтобы меня отпустили.

Я обещаю, что в следующий раз
не заставлю ждать себя так долго,
я лгу,
я обещаю снова вернуться, очень скоро,
и тому подобное.

В те несколько недель, а может, месяцев,
которые за этим последуют,
я буду звонить, буду сообщать новости,
буду слушать, что мне рассказывают, сделаю над собой усилие,
буду добросовестно любить,
но это было в последний раз,
говорю я себе так, чтобы они не заметили.

Она, она проводит рукой по моей щеке, только раз,
нежно, как будто хочет мне объяснить, что прощает уж не знаю какие там мои преступления,
и я жалею об этих неизвестных мне преступлениях, я в них раскаиваюсь.

Антуан стоит в шаге от двери,
поигрывает ключами от машины,
несколько раз повторяет, что ни в коем случае не хочет на меня давить,
не хочет, чтобы я уезжал,
что никогда он меня не прогонит,
но сейчас пора ехать,
и хотя все это правда,
мне кажется, будто он хочет от меня поскорее отделаться, такое он производит впечатление,
с этой мыслью я уезжаю.
Он меня не удерживает,
и, ничего ему не сказав, я осмеливаюсь его в этом обвинять.

Я ему за это отомщу.
(Однажды я дал себе на это право)


Сцена 2

АНТУАН. – Я его провожу,
я тебя провожу,
что мы можем сделать, что мы могли бы сделать,
так будет удобней всего,
что мы можем сделать, так это отвезти тебя,
проводить тебя по дороге домой,
нам по дороге, по пути, всего-то небольшой крюк,
мы тебя отвезем, проводим.

СЮЗАННА. – Я тоже могу,
оставайтесь здесь, поужинаем вместе,
я его отвезу, я сама,
и сразу обратно.
А еще лучше,
хотя меня никто никогда не слушает,
и все уже решено,
лучше пусть он останется поужинать вместе с нами,
ты можешь с нами поужинать,
- не знаю, зачем я себя утруждаю –

и уедет другим поездом,
какая разница?
Еще лучше,
Я вижу, что это бесполезно…

Скажи что-нибудь.

МАТЬ. – Они поступают так, как им кажется правильно.

ЛУИ. – Еще лучше остаться здесь спать, провести ночь и уехать только завтра,
еще лучше позавтракать завтра дома,
еще лучше завтра не работать,
забыть обо всем,
жениться на своей сестре, мы с ней будем счастливы.

АНТУАН. – Сюзанна, я же сказал, что провожу его,
она невыносима,
обо всем уже договорились, нет, она снова хочет все поменять,
ты невыносима,
он хочет уехать сегодня, а ты, ты твердишь одно и то же,
он хочет уехать, он уезжает,
я его провожу, мы доставим его до места, нам по пути, нам не сложно.

ЛУИ. – И практично, и приятно.

АНТУАН. – Вот именно, да, именно так,
как там говорится?
Одним выстрелом двух зайцев.

СЮЗАННА. – Все-таки, умеешь ты быть неприятным,
я этого просто не понимаю,
ты неприятен, сам-то слышишь, как ты с ним говоришь,
ты неприятен, это невыносимо.

АНТУАН. – Я?
Ты обо мне?
Это я неприятен?

СЮЗАННА. – Ты даже не замечаешь,
как ты бываешь неприятен, это просто невероятно,
ты себя не слышишь, слышал бы ты себя…

АНТУАН. – Да что это такое?
Она сегодня невыносима, я уже говорил,
не понимаю, что она имеет против меня,
не понимаю, что ты имеешь против меня,
ты другая.
Может, это из-за Луи, из-за его присутствия,
не знаю, я пытаюсь понять,
может, это из-за Луи,
Катрин, я не знаю,
я ничего такого не говорил,
наверно, я что-то перестал понимать,
Катрин, помоги мне,
я ничего такого не говорил,
мы решаем вопрос с отъездом Луи,
он хочет уехать,
я его провожу, я сказал, что мы его проводим, ничего другого я не говорил,
что я такого сказал?
Я не сказал ничего неприятного,
с чего бы мне говорить что-нибудь неприятное,
разве есть что-нибудь неприятное,
вы видите что-нибудь неприятное в том, что я сказал?
Луи! Как ты думаешь,
я сказал что-нибудь неприятное?
Не смотрите на меня так!

КАТРИН. – Она не сказала тебе ничего плохого,
ты слишком грубый, тебе ничего нельзя сказать,
ты сам этого не замечаешь,
иногда ты бываешь слишком грубым,
она просто хотела, чтобы ты обратил на это внимание.

АНТУАН. – Это я грубый?
Зачем ты так говоришь?
Нет.
Я не грубый.
Вы ведете себя со мной, вы все, вы ведете себя со мной отвратительно.

ЛУИ. – Нет, я не почувствовал никакой грубости, не понимаю, что вы хотите сказать.

АНТУАН. – О, ты, конечно, Сама доброта!

КАТРИН. – Антуан.

АНТУАН. – Со мной все в порядке, не трогай меня!
Делайте что хотите, я не хотел ничего плохого, я не хотел делать ничего плохого,
по-вашему, я всегда делаю что-то не так,
я только сказал,
мне кажется, я только хотел сказать
- ты тоже, не трогай меня! –
я не сказал ничего плохого,
я только сказал, что мы могли бы его проводить, а теперь
вы смотрите на меня как на чудовище,
в том, что я сказал, не было ничего плохого, это неправильно, несправедливо, неправильно так обо мне думать,

хватит держать меня за идиота!
пусть поступает как хочет, мне ничего не нужно,
я хотел помочь, но ошибся,
он говорит, что хочет уехать, а я буду в этом виноват,
опять я буду виноват,
я не могу быть вечно виноватым,
это несправедливо,
вы не можете всегда быть правы,
так не бывает,

я только говорил,
я только хотел сказать,
я не думал ничего плохого,
я только говорил,
я только хотел сказать…

ЛУИ. – Не плачь.

АНТУАН. – Не трогай меня: я тебя убью.

МАТЬ. – Оставь его, Луи,
оставь, не сейчас.

КАТРИН. – Пожалуйста, уезжайте.
Прошу меня извинить, я вовсе не желаю вам зла, но вам лучше уехать.

ЛУИ. – Я тоже так думаю.

СЮЗАННА. – Антуан, посмотри на меня, Антуан,
я не хотела тебя обидеть.

АНТУАН. – Со мной все в порядке, извините,
я устал, не знаю, почему, я все время чувствую себя уставшим,
мне кажется, я уже давно превратился в уставшего человека,
это не работа,
когда ты устал, ты думаешь, это работа, или заботы, или деньги, не знаю,
нет,
я устал, не знаю, как сказать,
никогда в жизни я не уставал так, как сегодня.

Я не хотел быть злым,
как ты там сказала?
грубым, я не хотел быть грубым,
я не такой, это неправда, это вы так меня представляете, вы меня не видите, вы говорите, что я грубый, но я не такой, и никогда не был таким,

ты так сказала, и мне вдруг показалось, будто бы и с тобой, и со всеми остальными,
теперь это прошло, и мне очень жаль, теперь это прошло,

мне вдруг показалось, будто бы с тобой,
по отношению к тебе,
и со всеми остальными,
с Сюзанной,
и с детьми, с ними тоже, я был слишком груб, и меня будто бы обвинили в том, что я плохой человек,
но это несправедливо,
это не так.
Когда мы были моложе, мы с ним,
Луи, ты должен об этом помнить,
мы с ним, она говорила, мы всегда дрались,
и я всегда побеждал, всегда, потому что я сильнее, потому что я был здоровее его, может, поэтому, не знаю,
или потому что вот он,
это точнее (я только сейчас об этом подумал, мне только сейчас пришло это в голову)
потому что вот этот позволял себя победить, специально проигрывал, чтобы оказаться в более выигрышной роли,
не знаю,
мне теперь все равно,
но я не был грубым, и тогда не был,
я был вынужден защищаться,
все это только для защиты.
Нельзя меня в этом обвинять.

Не проси его уезжать, пусть поступает как хочет, это и его дом,
имеет право, ничего ему не говори.

Со мной все в порядке.

Мы с Сюзанной,
это так глупо,
(мне самому смешно, посмейся со мной, мне самому смешно,
ну же,
Сюзанна?
Я бы его не ударил, тебе нечего бояться, все кончено)
это так глупо, мы с Сюзанной должны были бы всегда быть вместе,
мы не должны были бы предавать друг друга,
рука об руку, как там говорится?
плечом к плечу,
двое против одного такого, это немного, похоже, ты не совсем это понимаешь,
против одного такого нужно как минимум быть вдвоем,
я это говорю и мне самому смешно.
Сегодня ты весь день была с ним в заговоре,
ты его не знаешь,
нет, он не плохой,
я не об этом,
но ты все равно ошибаешься,
потому что он не такой уж хороший, ты ошибаешься,
и очень недальновидно,
да-да, вот именно, очень недальновидно,
глупо, выступать против меня единым фронтом.

МАТЬ. – Никто против тебя не выступал.

АНТУАН. – Да. Конечно. Наверняка так и есть.


Сцена 3

СЮЗАННА. – И еще, чуть позже.

МАТЬ. – Мы почти не шевелимся,
нас троих как будто нет,
мы смотрим на них, мы молчим.

АНТУАН. – Ты говоришь, тебя не любят,
я только и слышу, как ты это говоришь, всегда слышал,
не припомню, чтобы когда-нибудь в моей жизни ты этого рано или поздно
не сказал,
в какое бы далекое прошлое я ни заглядывал, не было такого, чтобы в конце концов ты не сказал
- это твоя манера отражать нападение –
не было такого, чтобы в конце концов ты не сказал, что тебя не любят,
что тебя не любили,
что никто, никогда, тебя не любил
и что ты от этого страдаешь.
Еше ребенком ты это говорил, я слышал,
и думаю, не знаю, почему, не умея этого объяснить,
не понимая по-настоящему,
я думаю,
хотя у меня нет доказательств

- я хочу сказать, и ты не стал бы этого отрицать, если бы захотел вспомнить прошлое вместе со мной,
я хочу сказать,
что у тебя ни в чем не было недостатка, ты не испытывал ничего похожего на несчастье.
Даже несправедливость уродства или неловкости, и вызванные ими унижения,
обошли тебя стороной, ты был от этого защищен –

я думаю,
думал,
что может быть, хотя я этого не понимаю
(это выше моего понимания)
что может быть, ты был прав,
и на самом деле все остальные, родители, я, весь остальной мир,
мы были недостаточно добры к тебе
и причиняли тебе боль.
Ты меня убедил,
я был убежден, что тебе не хватало любви.
Я верил тебе и жалел тебя,
и страх, который я испытывал
- а это тоже был страх –
страх, что никто никогда тебя не полюбит,
этот страх меня в свою очередь делал несчастным,
потому что младшие братья всегда считают себя обязанными быть таковыми, подражая старшим и беспокоясь о них,
а я был не только несчастным,
но еще и виновным,
виновным в том, что недостаточно несчастен,
в том, что несчастен через силу,
в том, что не верил в это, оказываясь в тишине.

Иногда они и я,
они двое, родители, говорили об этом при мне,
будто хотели вытащить на свет свою тайну, чтобы разделить ответственность со мной.
Мы думали,
и множество людей, как я теперь понимаю, множество людей, мужчин и женщин,
тех, с кем ты должен был жить с тех пор, как нас оставил,
множество людей наверняка должны думать так же,
мы думали, что ты был прав,
что для того чтобы повторять это так часто, чтобы кричать об этом, как выкрикивают оскорбления, это должно было быть правдой,
мы думали, что на самом деле недостаточно сильно тебя любили,
или, по крайней мере,
не умели этого выразить
(а не уметь выразить, это ничего не дать, не сказать тебе, как мы тебя любим, это все равно что вовсе тебя не любить).
Не так-то просто себе это сказать,
здесь ничто никогда так просто не говорится,
нет,
мы себе в этом не признавались,
но словами и жестами, самыми сдержанными,
самыми незаметными,
излишней предупредительностью
- еще одно выражение, которое вызовет у тебя улыбку, но ты себе не представляешь, насколько мне сейчас все равно, буду я выглядеть смешным или нет –
излишней предупредительностью по отношению к тебе,
мы давали друг другу понять,
что должны чаще и еще больше заботиться о тебе,
беречь тебя,
и помогать друг другу в том, чтобы доказать тебе,
что мы любим тебя больше, чем ты когда-нибудь сумеешь себе представить.

Я уступил.
Должен был уступить.
Я всегда должен был уступать.
И сегодня ничего особенного, не случилось ничего особенного, все ерунда,
и я не мог бы в свою очередь претендовать,
вот что забавно,
претендовать на невыносимое горе,
но это останется в моей памяти:
я уступил, я проиграл тебе целиком и полностью, я должен был показать себя, слово, которое мне все время повторяют,
я должен был показать себя здравомыслящим человеком.
Я должен был меньше шуметь, освободить тебе место, ни в чем тебе не противоречить,
и получать удовольствие от твоей способности к выживанию.

Мы следим друг за другом,
то есть, следили, сваливали друг на друга ответственность за это так называемое несчастье.
Потому что твое несчастье всегда было только так называемым,
ты это знаешь не хуже меня,
и вот они, они тоже знают,
и вообще все вокруг теперь уже ясно видят, что это не более чем игра
(все те, с кем ты живешь, мужчины, женщины, все равно ты меня не разубедишь, должны были раскрыть твой обман, я уверен в своей правоте),
что твое так называемое несчастье - не более чем способ, которым ты всегда пользовался и будешь пользоваться,
- потому что тебе это нравится, ты уже никогда не сможешь от этого отделаться, ты вошел в роль –
способ пускать пыль в глаза,
защищаться и убегать.

Тебе невозможно причинить боль,
потребовались годы, чтобы я это понял,
но у тебя ничего не болит,
ты не чувствуешь боли,
- если бы тебе было больно, ты бы этого никогда не сказал, я тоже в свою очередь этому научился –
а все твое несчастье – всего лишь способ взаимодействовать,
твой способ взаимодействовать с другими,
быть здесь рядом с ними и никого не впускать.
Такой у тебя способ, такая манера,
несчастный вид, у других вид счастливых идиотов,
а ты выбрал именно такой вид, он оказался удобным, и ты его сохранил.

А мы, мы начали причинять боль друг другу,
каждому из нас не в чем было себя упрекнуть,
это могли быть только другие, это они вредили тебе и делали виновными всех нас,
меня, их,
и постепенно я стал виноват во всем, только я и никто другой.
Выходило, что меня любили слишком сильно, раз недостаточно сильно любили тебя, и они захотели отобрать у меня то, чего и так не давали, и вообще перестали мне что-либо давать,
я был окружен их равнодушной добротой, мне не на что было жаловаться,
только улыбаться, играть,
быть довольным, облагодетельствованным,
смотри-ка, ну и словечко, облагодетельствованным,
тогда как ты, всегда, необъяснимым образом, просто сочился несчастьем,
от которого никто и ничто, несмотря на все усилия, не мог тебя отвлечь и спасти.

И когда ты уехал, когда ты нас оставил, когда ты нас бросил,
не помню какое там окончательное слово ты швырнул нам в лицо,
я снова должен был быть виноватым во всем,
я должен был молча признать неизбежное, жалеть тебя,
беспокоиться о тебе на расстоянии,
и никогда больше не произносить ни слова против тебя, и даже в мыслях не держать ни слова против тебя,
и торчать здесь, как дурак, в ожидании тебя.

Я самый счастливый человек на свете,
со мной никогда ничего не происходит,
а если происходит, то можно только радоваться,
потому что обычно
со мной никогда ничего не происходит.
Не в первый раз,
не впервые,
я могу трусливо воспользоваться случаем.
Таких случаев, их было много, случаев, когда я мог бы лечь на землю и больше никогда не вставать,
когда я хотел бы остаться в темноте и больше никому не отвечать,
я их все собрал, эти случаи, у меня их сотни в голове,
и все они, по большому счету, ничего не значили,
что это было?
Я не смог их себе присвоить,
я не сумел бы их описать,
я ничего не могу требовать,
это как если бы со мной никогда ничего не происходило, никогда.
И это правда, со мной никогда ничего не происходило, я ни на что не претендую.

Ты здесь, напротив меня,
я знал, что так будет, что ты будешь молча меня обвинять,
будешь стоять передо мной, и молча меня обвинять, и вот мне жаль тебя, я испытываю жалость к тебе, это старое слово, но я испытываю жалость к тебе,
и еще страх, и беспокойство,
и несмотря на всю свою злость, я надеюсь, что с тобой не случится ничего плохого,
и уже упрекаю себя
(ты ведь еще не уехал),
за то зло, которое сегодня тебе причинил.

Ты здесь,
ты меня утомляешь, хотя так нельзя говорить,
ты меня утомляешь,
ты нас утомляешь,
глядя на тебя, я боюсь за тебя еще больше, чем когда был ребенком,
и говорю себе, что у меня нет повода для недовольства собственным существованием,
что оно спокойно и комфортно,
и что я тупой идиот, который уже себя упрекает за жалобы на свою жизнь,
тогда как ты,
молчаливый, такой молчаливый,
добрый, преисполненный добра,
ты чего-то ждешь, склонившись над своим безмерным внутренним горем, начало начал которого я никогда не сумею отыскать.
Я никто, и звать меня ничто,
я не имею права,
и когда ты нас снова покинешь, когда ты меня оставишь,
я стану еще незначительней,
мне останется только упрекать себя за сказанные слова,
искать и находить их с завидной точностью,
я стану еще незначительней,
я весь превращусь в обиду,
в обиду на себя самого.

Луи?

ЛУИ. – Что?

АНТУАН. – Я закончил.
Я больше ничего не скажу.
Только идиоты или напуганные люди вроде них могли бы над этим смеяться.

ЛУИ. – Я их не слышал.



ЭПИЛОГ

ЛУИ. – Потом
я ухожу.
Я никогда не вернусь. Я умру несколько месяцев спустя,
от силы через год.

Есть еще одна вещь, о которой я вспомнил и хочу рассказать
(и на этом закончим):
лето, в те годы, когда я отсутствовал, юг Франции.
Я заблудился ночью в горах и решил идти вдоль железнодорожного полотна.
Это позволит мне избежать поворотов и сократить путь, я знаю, что железная дорога проходит рядом с домом, где я живу.
Ночь, поездов нет, я ничем не рискую,
так я смогу добраться до дома.
В какой-то момент я оказываюсь перед входом в огромный виадук,
он возвышается над долиной, которая угадывается в свете луны,
я иду ночью, один,
между небом и землей.
Я думаю
(об этом я и хотел рассказать),
что хорошо было бы закричать во все горло,
испустить долгий радостный крик, который отзовется по всей долине,
что я должен подарить себе это счастье,
проораться разок,
но я этого не делаю,
я этого не сделал.
Я продолжаю идти, и единственный звук, который меня сопровождает, это шорох гравия от моих шагов.

Если мне чего-то и жаль, то вот таких давно забытых моментов.


Июль 1990
Берлин.


Перевод Натальи Санниковой