Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Дао Путь Без Пути. Беседы по книге Ле цзы. Том I

Дата публикации: 24.01.2018
Тип: Текстовые документы DOC
Размер: 2.01 Мбайт
Идентификатор документа: -156774360_457503513
Файлы этого типа можно открыть с помощью программы:
Microsoft Word из пакета Microsoft Office
Для скачивания файла Вам необходимо подтвердить, что Вы не робот

Предпросмотр документа

Не то что нужно?


Вернуться к поиску
Содержание документа
Bhagwan Shree Rajneesh
TAO
THE PATHLESS PATH
Volume I
Talks on extracts from
The Lieh Tzu
11-24 february 1977
India, Poona, Rajneesh
Foundation
1979

Бхагаван Шри Раджниш
ДАО ПУТЬ БЕЗ ПУТИ
Том I
Беседы по книге Ле-цзы
11-24 февраля 1977 года
Москва 1994

Редакторы перевода К.Кравчук, А.Липатов
Содержание
Введение
1. ДОБРОВОЛЬНАЯ СМЕРТЬ
2. ВОЗВЫШЕННАЯ ЛЕНЬ
3. У РАДОСТИ НЕТ НИКАКИХ ПРИЧИН
4. НИКАКИХ СДЕЛОК С ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬЮ
5. НЕ МОЖЕТ БЫТЬ НИКАКИХ СОЖАЛЕНИЙ
6. Я — ВАШ КРЕСТ
7. ВЫБИРАЙ НОВОЕ
8. ОБУВАНИЕ ЗМЕИ
9. ЛИШЬ ЗАБЫТ
10. ВЫ БЛАГОСЛОВЕННЫ
11. РЕАЛЬНОСТЬ ЭТО ТО, ЧТО ДЕЙСТВУЕТ
12. ЭТО НЕ КААБА
13. ВНУТРЕННЯЯ ЦЕЛОСТНОСТЬ
14. ПРОСТО ДАЙ ДОРОГУ
Приложение. ЛЕ-ЦЗЫ

Введение
Когда Сирано, длинноносый любовник, попадал в беду, он приободрял себя словами: Мужайся, старина, дьявол мертв! Верил он в это или нет, — не знаю, но я знаю, что во мне, как это ни нелепо, сидит Сирано, который все еще думает: Если бы не мой длинный нос... Он сражается, он сопротивляется тому факту, что дьявол — или как бы вы еще ни назвали то, что вам не нравится — все еще в действии. Он утешает взбешенное эго искаженным объяснением будущего. И всегда после изгнания разочарования Сирано моей надежды вызывающе возникает в поисках возможности снова потерять самообладание. Наркотики, секс, духовный рост, действие и противодействие — все ради чего-то, что проведет вас через ночь...
В моей истории нет ничего особенного, обычное дело, когда хотят, чтобы это было не таким, как оно есть. Столь индивидуальные выражения разочарования и неудовлетворенности — это результат усилий, бессознательных и намеренных, сделать мечту реальностью.
Бхагаван — единственный человек, открывший мне всю правду об этом, и рассказал он это с такой простотой и состраданием, что порой я вскакивала и убегала.
Вы стали жертвой мечтаний. Теперь вам приходится жить в своих утешениях и вы начинаете бояться реальности, потому что все реальное становится опасным для ваших утешений; вам приходится избегать, не смотреть прямо, вы начинаете уходить от фактов, а если кто-то возвращает вас к фактам, вы чувствуете беспокойство, вам не по себе: вы знаете, что теперь все может развалиться.
Он смотрел, как я мечусь из стороны в сторону по внутреннему и географическому пространству, пытаясь совместить его с прозрениями, и ожидал со спокойной ясностью, пока я уступлю дорогу мгновению тишины, открытости его правде.
... Вначале это очень трудно; вы хотите играть в игрушки, а Дао не дает никаких игрушек, не дает никаких вероучений, оно просто заставляет вас встретиться с реальностью, какой бы она ни была... Не бывает сделки с реальностью.
Отложите свои утешения, все свои теории и веры: они мешают вашему пути.
Утешение — это вера. Нечто созданное мало чего стоит. Это создали вы, — больше вас оно быть не может, оно неизбежно меньше вас самих.
Как только вы голы и вас не окружают никакие вероучения, как только вы сбросили ношу, тут же приходит великая вера — вера в жизнь, вера в существование... А вера — это полное преображение, это новое рождение, это воскресение.
Из-за страха и самой обычной глупости у меня ушло 3 года на то, чтобы перестать держать дистанцию между нами и позволить моей любви к Бхагавану вести меня своим путем.
Я наслаждаюсь этим человеком.
Не знаю, как рассказать вам о нем. Все, что у меня есть, — это лишь очень смутное понимание своего опыта.
Каждый день, каждое чудесное утро он восходит в голубом небе, вызывая разрывающую сердце радость, безграничное расширение своей свободы:
Отбросьте интеллект, — и вдруг ваше сознание парит на крыльях... и вы можете лететь далеко-далеко на юг, в открытое море, которому вы принадлежите.
С любовью Ма Прем Аша
Глава 1
ДОБРОВОЛЬНАЯ СМЕРТЬ
11 февраля 1977 года, Пуна, Индия

Когда Ле-цзы закусывал на обочине дороги по пути в Вэй, он увидел столетний череп. Подняв прутик, он указал на череп и, повернувшись к своему ученику Пай Феню, сказал: Только он и я знаем, что ты никогда не рождался и никогда не умрешь. Он ли подлинно несчастен? Мы ли подлинно счастливы?

Я наслаждаюсь Ле-цзы, он — одно из совершеннейших выражений невыразимого. Истину нельзя выразить, невыразимость — глубинное свойство истины. Тысячи людей пытались выразить её, но очень немногим удалось дать хотя бы её отражение. Ле-цзы один из этих немногих; таких, как он, очень мало.
Прежде чем вступить в его мир, надо кое-что понять в нем... его подход. Его подход — подход художника: поэта, рассказчика, — а рассказчик он первоклассный. Когда кто-то проживает жизнь, его опыт расцветает в притчах; кажется, это самый простой способ намекнуть на то, что нельзя передать словами. Притча — это инструмент, могучий инструмент, она не похожа на обычную историю; её цель не развлечь, её цель — сказать о чем-то, о чем никак иначе сказать нельзя. Жизнь нельзя вместить в теорию: она столь необъятна, столь безгранична.
Теория ограничена по самой своей природе, теория неизбежно ограничена, если только это теория: она не может быть безгранична, иначе она будет бессмысленна. Притча безгранична: что-то она говорит и все же много оставляет несказанным, — это только намек. То, о чем нельзя сказать, можно показать. Это палец, указывающий на луну. Не цепляйтесь за палец, не он важен; взгляните на луну. Эти притчи прекрасны сами по себе, но их цель не в этом... они идут дальше, за пределы, они трансцендентальны. Если препарировать саму притчу, мало что будет понято.
Это подобно пупку на теле человека. Спросите хирурга, для чего у человека пупок? Если он разрежет человеческое тело, то он не поймет предназначения пупка — он кажется бесполезным. Какая от него польза? Он был нужен, когда ребенок был во чреве: он связывал ребенка с матерью, он связывал мать с ребенком; но ребенок уже не в утробе: мать умерла, ребенок состарился, — зачем пупок теперь? Он имеет трансцендентальный смысл; смысл не в нем самом. Надо искать везде, повсюду, чтобы найти; на что он указывает? Он указывает на то, что человек был когда-то во чреве матери, что ребенок был связан с матерью. Это отметина, оставленная прошлым.
Так же, как пупок указывает на нечто в прошлом, притча указывает на нечто в будущем: она указывает возможность роста, возможность связи с существованием. Сейчас это пока только возможность, этого еще нет. Если отпрепарировать притчу, она станет просто рассказом; если не препарировать, а просто впитывать её смысл, её поэзию, её музыку, — забыть притчу и оставить её смысл, вы вскоре увидите, что она указывает на будущее, на нечто, чего еще нет, но что может быть. Она трансцендентальна.
На Западе, кроме притч Иисуса, нет ничего подобного Ле-цзы, Чжуан-цзы, Будде... ничего подобного их притчам, — только Иисус. А притчи Иисуса очень похожи на восточные. Только басни Эзопа, но они тоже отражение великой восточной книги притч, Панчатантры. Притча — изобретение Востока, причем изобретение огромной важности.
Итак, это первое, что надо понять в Ле-цзы: он не теоретик, он не предлагает никаких теорий, он предлагает притчи.
Теорию можно препарировать: её смысл в ней самой, в ней нет ничего трансцендентального, значение является существенным её свойством. Притчу нельзя препарировать: рассеките её, и она умрет. Смысл трансцендентален: он не в ней, он где-то еще. Притчу нужно пережить, тогда можно придти к её смыслу. Она должна стать вашим сердцем, вашим дыханием; она должна стать вашим внутренним ритмом. Эти притчи необычайно искусны, но это не только искусство: в них сокрыта великая религия.
Однако Ле-цзы не теолог, он не говорит о Боге. Он говорит словами Бога, но не говорит о Боге. Все, что он говорит, исходит из источника, но он не говорит об источнике; хорошо поймите это. Есть два типа людей: говорящий о Боге — теолог, и говорящий словами Бога — мистик. Ле-цзы — мистик. Человек, говорящий о Боге, Бога не знает, иначе зачем ему говорить о? О показывает его незнание. Когда человек говорит словами Бога, он испытал; тогда Бог не теория, которую надо доказывать или опровергать, — тогда Бог сама его жизнь: его надо прожить.
Чтобы понять такого человека, как Ле-цзы, надо жить подлинной жизнью; только тогда, через свой собственный опыт, сможете вы почувствовать, что он говорит своими притчами. Это не значит, что вы узнаете какую-нибудь теорию и станете информированным: информация не поможет. Если эти притчи создадут в вас жажду, великое желание знать, великий голод знать; если они поведут вас в неведомое странствие, путешествие, — только тогда, только ступая по пути, вы узнаете путь.
Ле-цзы, Чжуан-цзы, Лао-цзы — три Учителя Дао — говорят только о Пути: Дао означает Путь, а о цели они не говорят вовсе. Они говорят: цель сама о себе позаботится, не стоит беспокоиться о цели. Если ты знаешь Путь, ты знаешь цель, потому что цель не в самом конце Пути, — цель на всем Пути: в каждый момент и на каждом шагу она здесь. Это не так, что когда Путь кончается, вы достигаете цели; каждое мгновение, где бы вы ни были, вы у цели, если вы на Пути. Быть на Пути значит быть у цели, поэтому они не говорят о Боге, не говорят о цели, не говорят о мокше, нирване, просветлении. Их проповедь очень проста: Вы должны найти Путь.
Все становится несколько сложнее, когда они добавляют: У Пути нет карты. Путь не обозначен, Путь нельзя найти, следуя за кем-то. Путь не похож на столбовую дорогу; Путь больше похож на полет птицы в небе: он не оставляет за собой следов. Птица пролетела, но не осталось никаких следов, никто не может по ним следовать, поэтому Путь — это путь без пути. Путь есть,, но это путь без пути. Он не известен заранее; нельзя просто решить идти по нему — его надо найти. И найти его надо по-своему, ничей чужой путь не подойдет. Прошел Будда, прошел Лао-цзы, прошел Иисус, но эти пути не помогут: вы не Иисус, не Лао-цзы, не Ле-цзы; вы — это вы, уникальная индивидуальность. Только идя, только живя своей жизнью, вы найдете Путь — нечто необычайно ценное.
Вот почему даосизм — не организованная религия: он не может быть организованной религией. Это религия органическая, но не организованная. Можно стать даосом, если просто жить своей жизнью: подлинно, естественно. Если у вас есть мужество устремиться в неизвестное самому, индивидуально, ни на кого не опираясь, ни за кем не следуя, просто выходя в темную ночь, не зная, достигнете вы чего-нибудь или погибнете. Риск остается, это опасно, даже если у вас есть мужество.
Христианство, индуизм, ислам — столбовые дороги: никакого риска, вы просто идете за другими, идете вместе с толпой. В Дао приходится идти одному, приходится быть одному. Дао уважает индивидуальность, но не общество. Дао уважает уникальное, но не толпу. Дао уважает свободу, но не конформизм. У Дао нет традиций. Дао — это бунт, величайший бунт из всех возможных.
Вот почему я называю Дао путь без пути. Это действительно путь, но не такой, как другие. Его черты неповторимы: это свобода, это анархия, это хаос. Дао говорит: если ты налагаешь на себя учение, ты раб. Учение должно возникнуть из твоего понимания, тогда ты хозяин, господин. Налагая порядок на всю жизнь, вы только создаете видимость: в глубинах вашего существа остается беспорядок; на поверхности будет порядок, а в глубинах все не так. Так ничего не получится: подлинный порядок приходит не снаружи, а из глубочайшей сердцевины вашего существа. Допустите беспорядок, не подавляйте его, встретьте его лицом к лицу, примите его вызов; принимая вызов беспорядка, проживая его, живя опасно, вы создаете в себе порядок. Это порядок из хаоса, не по каким-то образцам. Это совсем другое: он родился в вас и он свеж, не традиционен, девственен; он пришел не из вторых рук. Дао не верит в религию из вторых рук, в Бога из вторых рук. Принимая Бога Иисуса, вы становитесь христианином, принимая Бога Кришну, вы становитесь индуистом, принимая Бога Мухаммеда, — мусульманином. Но пока вы не найдете своего Бога, говорит Дао, вы не на Пути.
Так что все эти пути только отвлекают вас от настоящего Пути. Следуя за другими, вы уклоняетесь. Следуя любому образу жизни, вы становитесь слугой. Следуя любому образу жизни, вы заключаете себя в тюрьму. А Бог, или Дао, или дхарма, или истина возможны только для того, кто абсолютно свободен, кто свободен при любых условиях.
Конечно, свобода опасна: в ней нет никакой безопасности, никакой защищенности. Велика защищенность в следовании за толпой: толпа защищает, в самом присутствии такого количества людей защита от одиночества. Из-за этой защищенности вы теряете себя, из-за этой защищенности вы не стараетесь искать сами, не стараетесь стремиться сами, не стараетесь спрашивать сами. А истину нельзя найти, пока вы сами не мучаетесь вопросом, пока вопрос не исходит из вас самих. Если вы принимаете заимствованную истину, вы многое узнаете, но обладать знаниями — не значит знать.
Дао очень настроено против знания, осведомленности.
Дао говорит, что даже если ты невежда, то это невежество — твое, это хорошо; по крайней мере оно твое, оно содержит в себе невинность. Но если ты нагружен накопленными знаниями, священными текстами, традициями, то ты живешь псевдожизнью, тогда ты не живешь на самом деле, а только притворяешься, что живешь. Ты делаешь пустые, бессодержательные движения, в твоей жизни нет интенсивности, нет страсти. В ней не может быть страсти: страсть возникает только тогда, когда ты движешься сам, в одиночестве, движешься в необъятном небе существования.
Почему вы не можете идти в одиночку? Потому что вы не доверяете жизни. Вы идете с мусульманами, индусами, евреями, потому что не верите жизни, а верите только толпе. Чтобы идти одному, нужна великая вера в жизнь — в деревья, в реку, в небо, в вечность всего этого; надо доверять всему этому, а вы верите человеческим концепциями, человеческим системам, человеческим учениям. Как человеческие учения могут быть верными?
Человек создал эти учения просто для того, чтобы скрыть, что он не знает, скрыть, что он невежда. Человек хитер, умен, он может дать всему разумное объяснение, но эти разумные объяснения — подделки, с ними нельзя войти в истину, их надо отбросить. Барьер для истины не невежество, а знание, говорит Дао.
Позвольте рассказать вам несколько историй.
В великом творении Самуэля Беккета В ожидании Годо есть такой эпизод. Подумайте о нем.
На сцене двое бродяг: Владимир и Эстрагон. Они ждут; ждут, как ждет всякий в этом мире, — никто точно и не знает, чего он ждет. Каждый ждет, каждый надеется: что-то должно произойти — если не случилось сегодня, случится завтра. Таков ум человека: сегодняшний день теряется, но есть надежда, что завтра что-то может произойти. И эти двое бродяг сидят под деревом и ждут... Ждут Годо.
Никто точно не знает, кто такой Годо. По звучанию Годо (Godot) похоже на слово бог (God), но только по звучанию. На самом деле, все боги, которых вы ждете, — это Годо. Вы их создали, потому что человеку нужно чего-то ждать, — как иначе вынести существование? Для чего? Как иначе можно отсрочить жизнь? Как вам надеяться? Если нечего ждать, жизнь станет невыносимой, невозможной. Один ждет денег, другой власти, некоторые ждут просветления, кто-то еще чего-нибудь, но каждый ждет, а ждущий — это тот, кто упускает.
Эти двое бродяг просто ждут. Они ждут прихода человека, Годо, который, как они полагают, накормит их и даст прибежище, а пока они стараются убить время на разговорчики, шуточки, игры, мелкие ссоры...
Это есть и ваша жизнь: пока что все занимаются пустяками. Великое должно случиться завтра. Годо придет завтра, а сегодня ссорятся: жена с мужем, муж с женой. Пустяки, разговорчики, шуточки, игры... Делать нечего — припев, повторяющийся снова и снова... Снова и снова они говорят: Делать нечего, а потом утешают себя: Но завтра он придет. На самом деле он им вовсе ничего не обещал, они никогда его не видели, — это все придуманное. Приходится придумывать: когда страдаешь, приходится придумывать завтра и что-то, за что можно зацепиться. Ваши боги и небеса, ваш рай, ваша мокша — все это придумано. Дао не говорит об этом.
Пьеса Беккета В ожидании Годо близка к сущности Дао.
... В середине первого акта на сцену врываются двое неизвестных: Позо и Лука. На сцене смятение. Позо, по-видимому, богат и ведет своего слугу, Луку, на веревке, чтобы продать на ближайшем рынке. Позо расписывает бродягам достоинства Луки, самое важное из которых то, что он умеет думать. Для демонстрации Позо дергает за веревку и командует: Думай!, после чего следует длинный истерический монолог, состоящий из вырывающихся в хаотической спешке отрывков из теологии, науки, спорта, классического образования и пустопорожней эрудиции; это продолжается до тех пор, пока все трое не наваливаются на него и не заставляют замолчать.

Что такое ваше мышление? Что вы имеете в виду, говоря: Я думаю? Это истерический бессвязный монолог из обрывков теологии, науки и пустопорожней эрудиции — пока не придет смерть и не заставит вас замолчать. Что есть все ваше мышление? О чем вы можете думать? О чем вообще можно думать? И как можно, думая, достигнуть истины? Мышление не может принести истину, истина — это переживание, а переживание приходит, когда мышления уже нет.
И Дао говорит: теология не поможет, философия не поможет, логика не поможет, разумные рассуждения не помогут. Можно продолжать думать, но все будет лишь придуманным, всего лишь придуманным человеком, чтобы скрыть свою глупость. А тут широкое поле деятельности; думать можно без конца; один сон ведет в другой, а этот другой — в еще другой сон во сне в некотором другом сне — вот что такое вся философия и теология.

Я слыхал одну даосскую притчу.
Некто из страны Чень собирал однажды хворост, как вдруг встретил оленя ослепительной красоты; он погнался за оленем и убил его. Боясь, что кто-нибудь его увидит, он поспешно спрятал тело оленя в яме и прикрыл её листьями подорожника, ликуя и радуясь своей удаче. Но вскоре он забыл место, где спрятал оленя; думая, что все это ему приснилось, он отправился домой, бормоча что-то под нос по поводу случившегося.
Тем временем рядом случился человек, подслушавший его бормотание; следуя его словам, он пошел и нашел оленя. Вернувшись, он сказал жене: Дровосеку приснилось, что он припрятал оленя, но он не знал, где именно, а я нашел оленя, значит его сон был действительностью.
Это ты спал, — отвечала его жена, — и тебе приснился дровосек. Убил ли он оленя? И есть ли вообще такой человек? Это ты убил оленя, иначе как бы его сон стал действительностью?
Да, ты права, — согласился муж. — Это я убил оленя, поэтому не так уж важно, дровосеку ли приснился олень или мне приснился дровосек.
Когда дровосек вернулся домой, то стал досадовать о потерянном олене и ночью ему приснилось место, где был спрятан олень, и тот, кто унес его. Утром он отправился на виденное во сне место: все подтвердилось. Он предпринял шаги, чтобы вернуть свое имущество в законном порядке; по окончании слушания дела судья вынес следующее решение: Истец начал с подлинного оленя и мнимого сна. Далее он заявляет о подлинном сне и мнимом олене. Ответчик подлинно овладел оленем, который приснился, по его словам, истцу, и теперь ответчик пытается удержать добычу. Согласно же мнению его жены, и олень, и сам дровосек — только часть его сна, поэтому оленя не убивал никто. Все же, поскольку убитый олень лежит перед нами, то вам ничего не остается, как поделить его между собой.
Когда император государства Чень услыхал об этом происшествии, он воскликнул: Судье, верно, самому приснилось все это дело.

Сон во сне в другом сне... вот так и крутится ваш ум. Раз вы начали видеть сон, то этому нет конца; и то, что вы называете думать, лучше назвать видеть сны, грезить — это не мышление.
Помните: для истины не надо думать, её нужно пережить. Когда вы видите солнце и свет, вы не думаете о них, вы их видите. Беря в руки розу, вы не думаете о ней, вы её видите. Когда до вас доходит их аромат, вы вдыхаете его, а не думаете о нем. Я здесь, — вы смотрите на меня, вам нет нужды обо мне думать.
Всегда, когда вы близки к реальности, в мышлении нет нужды, —тогда достаточно реальности, достаточно переживания. Вы думаете, когда далеки от реальности: вы заменяете реальность мыслями. Сытно поевшему человеку не приснится ночью, что его пригласили на ужин; сексуально удовлетворенному не станут сниться сексуальные объекты. В этом психоанализ Фрейда: вам снится то, чего не хватает в жизни, ваш сон служит компенсацией, заменой. Таков же и подход Дао. То, что Фрейд говорит о мыслях и снах, Дао говорит о мышлении как таковом, ведь сны — только часть мышления.
Мысли — это сон в словах, сон — это мысли в картинках, вот и вся разница. Сновидения — примитивный способ мышления, а мысли — более развитый, более цивилизованный, более культурный, более интеллектуальный, но на самом деле это одно и то же, только картинки заменены словами. И, на самом деле, оттого, что картинки заменены словами, это стало еще дальше от реальности: реальность ближе к картинкам, чем к словам.
Ле-цзы не мыслитель, хорошо это поймите, это поможет вам понять его притчи. Ле-цзы не мыслитель, а поэт; поэтом я называю того, кто верит переживанию, а не рассуждениям.
Поэт в поиске, в поиске красоты, но красота — это проблеск истины. Истина, когда она сверкнет вам на мгновение, воспринимается как красота. Когда истина осознана полностью, тогда красота является только функцией истины. Когда истина существует, существует и красота — она является тенью истины. Когда истину воспринимаешь посредством некоторого экрана — это красота; обнаженная красота — это истина.
Так что разница между поэтом и мистиком не так уж велика: поэт — подошедший близко, мистик — достигший. У поэта — только проблески истины, у мистика истина стала самой его жизнью. Поэт лишь иногда возносится v мир истины, а затем падает обратно, у мистика истина стала его пристанищем, он живет там — он живет как истина.
Поэт ближе всех подходит к религии. Мыслители, философы, логики, богословы, ученые — очень далеко. Их подход — словесный. Подход поэта более экзистенциальный, подход мистика экзистенциален прежде всего, он абсолютно экзистенциален.
Дао означает быть на Пути и пребывать так, чтобы не быть отличным от Пути. Это существование едино: мы не отделены от него. Отделение, идея отдельности весьма иллюзорны. Мы соединены вместе, мы единое целое, мы не острова, а единый континент. Вы во мне, я в вас. Деревья в вас, вы в деревьях: это взаимосвязанное целое.
Басе говорит об этом: Это подобно огромной паутине. Вы замечали? Дотроньтесь пальцем до паутины в любом месте, и вся паутина задрожит, завибрирует: целое вибрирует. Троньте лист на дереве, и вы заставите звезды вибрировать вместе с ним. Может быть, сейчас вы еще этого не видите, но все так глубоко связано, что невозможно не коснуться звезд, дотронувшись до листа — до маленького листика на дереве.
Целое едино, отдельность невозможна. Сама идея отдельности — барьер. Идея отдельности — это то, что мы называем эго. Если вы с эго, вы не на Пути, вы не в Дао. Когда эго отброшено, вы в Дао. Дао означает бытие без эго, жизнь как часть безграничного целого, а не жизнь как отделенная сущность.
Нас как правило учат жить, как отдельную сущность; нас учат иметь свою волю. Ко мне приходят и спрашивают: Как мне развить силу воли? Дао против воли, Дао против силы воли, потому что Дао за целое, а не за часть. Когда часть существует в целом, вы в гармонии. Когда часть начинает быть сама по себе, все становится дисгармоничным: это диссонанс, конфликт, сумбур. Если вы не растворены в целом, наступает неразбериха. Если не произошло слияние с целым, сумбур неизбежен. Как только вы не с целым, вы несчастны.
Пусть это будет определением счастья: быть с целым — значит быть счастливым. Быть с целым значит быть здоровым. Быть с целым значит быть непорочным. Быть отдельно значит быть нездоровым. Быть отдельно значит быть невротиком. Быть отдельно значит отпасть от благодати.
Падение человека не в ослушании Бога, падение от мысли, что он есть; падение человека от мысли, что он — отдельная сущность. Это глупо: вас не могло бы быть, если бы не было ваших родителей, и родителей ваших родителей, и родителей родителей родителей... и так до Адама и Евы. Если бы не было Адама и Евы, не было бы и вас, так что вы связаны со всем прошедшим.
Но Адам и Ева — только миф. У прошедшего нет начала, не может быть никакого начала, сама идея начала абсурдна. Как все это могло вдруг начаться? Процесс происходящего безначален. Вы связаны со всем прошедшим, и вы связаны со всем будущим: без вас будущее было бы другим. Пусть вы никто и ничто, но вы оставите свой след. Все будущее, все вечное будущее приобретает особое качество оттого, что были вы. Может быть, вы жили только семьдесят лет и в эти семьдесят лет сознательно существовали только семь секунд, но все равно вы оставили след: целое уже не может остаться прежним. Если бы вас не было, все было бы совсем по-другому; все будет уже по-другому оттого, что вы были. Вы останетесь. Может быть, вы не сделали ничего особенного, ничего большого и великого: обычная жизнь, но все же вы повлияли на судьбу всего существующего.
Прошлое, будущее, — вы связаны с ними, это измерение времени, а в пространстве вы связаны со всем. Эти деревья, солнце, луна, звезды... вы связаны со всем. Если из существующего уйдет солнце или просто остынет, как это должно случиться однажды, потому что его энергия ежедневно расточается... некоторые ученые считают, что оно остынет уже через четыре тысячи лет; четыре тысячи, или сорок тысяч, или четыре миллиона — неважно, когда-нибудь солнце остынет, а, как только солнце остынет, мы тут же замерзнем, мы потеряем жизнь, потому что для жизни нужно тепло. Так что солнце постоянно дает нам жизнь. И запомните: в жизни нет ни одного одностороннего процесса, не бывает. Получение и отдача — все дороги ведут в обе стороны. Если солнце дает вам жизнь, значит и вы даете жизнь солнцу тем или иным способом.
Вот почему Гурджиев говорил ученикам, что луна питается людьми. Весьма возможно: вы питаетесь животными, животные питаются травой — все есть чья-то пища, так почему полагать человека исключением? Гурджиев тут в чем-то прав; все есть чья-то пища, почему же человек должен быть единственным исключением и не служить пищей для кого-то? Это невозможно: все связано. И он придумал прекрасную теорию, что человек — пища для луны: луна питается человеком, человеческим сознанием.
И правда: полнолуние лишает людей рассудка, сумасшедших зовут лунатиками. В океане возникают бури; возможно, и в человеке возникают бури в ночь полнолуния, — ведь человек на 90% состоит из воды, причем такой же, как в океане, поэтому когда океан бушует, буйствует, что-то должно происходить и с нашим телом, в котором 90% океана, — что-то тоже должно буйствовать. В ночь полнолуния поэты пишут прекрасные стихи, влюбленные впадают в романтику. Известно, что в ночь полнолуния сходят с ума чаще, чем в любую другую.
Гурджиев, возможно, прав, говоря, что луна питается нашим сознанием. Может быть, это просто вымысел, но во всяком вымысле есть доля правды, а когда придумывает такой человек, как Гурджиев, в этом должна быть некая правда.
Все связано. Мы едим, нас едят; где-то берем, куда-то отдаем. Вот мы едим яблоко, но когда-нибудь и яблоня будет есть нас: мы станем удобрением. Кушая яблоко, мы не думаем, что вместе с яблоком едим свою бабушку или своего дедушку, а когда-нибудь наши дети будут есть нас,
Все связано со всем. Эту связанность и обозначает слово Дао: связь, взаимосвязь, взаимозависимость всего. Никто не отделен, эго является абсурдом. Только целое может сказать я, части не могут говорить я. Можно употреблять это как лингвистическую форму, но не утверждать, что я есть.
Будучи отделенным от существования, вы живете в страдании: вы оборвали связь, и никто в этом не виноват, кроме вас. Понаблюдайте, что происходит с вами, когда вы счастливы: у вас нет никакого эго. В эти мгновения счастья, радости, благодати эго внезапно исчезает: вы более растворены в целом, границы менее ясны, границы размыты. Когда границы совершенно размыты, — как бывает, когда река исчезает в океане, — когда границы смыты и вы едины, пульсируя со всем целым, это и есть счастье.
Говорят, что когда-то жил один царь. У него было все, чего можно желать; богатство, власть, даже здоровье; у него была жена и дети, которых он любил, но не было счастья. Печальный и недовольный, сидел он на троне...
Это естественно: чем больше у 'вас от этого мира, тем меньше у вас счастья, потому что, чем больше у вас от этого мира, тем сильнее становится ваше эго — более отвердевшим, а отсюда несчастье. Поэтому что-то не слышно о счастливых царях, очень редко. Не случайно, что и Будда, и Махавира оставили свои царства и стали нищими, и, став нищими, воскликнули: Теперь мы стали императорами, — они стали счастливы.
Санньясин — это тот, кто познал Путь Дао; он говорит: Меня больше нет, есть только целое. В этом смысл сказанного Иисусом: Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное. Нищий духом — это тот, у кого нет эго: такой нищий, что у него нет даже мысли о я. Но, с другой стороны, он богаче всех, вот почему Иисус говорит: Последний из вас станет первым в Царствии Небесном. Самый бедный станет самым богатым. Учтите, бедный не означает материальное положение, бедный — это тот, кого нет, кто есть ничто. Становясь ничем, вы становитесь частью целого.
Царь, должно быть, был очень несчастен, и он сказал: Я должен быть счастлив. Позвали царского врача. Я хочу быть счастливым, — сказал царь. — Сделай меня счастливым, и я сделаю тебя богатым, а если не сделаешь меня счастливым, я отрублю тебе голову.
Врач был в растерянности: что делать? Как сделать кого-то счастливым? Никто не знает как, никому никогда не удавалось сделать счастливым другого, но царь обезумел, он может убить! Я должен подумать, государь, — ответил медик, — заглянуть в древние тексты. Я приду к вам завтра утром. Он продумал всю ночь и наутро нашел решение: все очень просто.
Он перерыл множество книг, но в медицинской литературе ничего не говорилось о счастье. Задача была трудной, но наконец он придумал и описал требуемое средство. Ваше величество, — сказал он, — нужно достать рубашку счастливого человека, тогда у вас будет счастье и вы узнаете, что это такое. Простое средство: найти рубашку счастливого человека и носить её.
Услышав это, царь очень обрадовался: так просто? Он велел первому министру: Иди, найди счастливого человека и принеси его рубашку как можно скорее.
Министр вышел. Прежде всего он отправился к самому богатому человеку и попросил у него рубашку, но тот ответил: Можешь взять сколько угодно рубашек, но я не назову себя счастливым. Рубашки бери, сколько хочешь, но я сам несчастлив и тоже пошлю своих слуг искать счастливого человека и его рубашку. Благодарю за твое средство.
Министр обошел множество людей, но никто не был счастлив. Каждый изъявлял полную готовность: Чтобы царь был счастлив, мы отдадим жизнь, что там рубашки. Мы отдадим свои жизни, но мы не счастливы, наши рубашки не подойдут.
Министр очень расстроился: что же делать? Теперь вина на нем, врач ловко выкрутился; и он почувствовал себя очень несчастным, но кто-то сказал ему: Не печалься, я знаю счастливого человека. Может быть, и ты его когда-нибудь слышал: по ночам он играет на флейте прямо на берегу реки. Ты, должно быть, слышал его.
Да, — ответил министр, — иногда посреди ночи я бывал очарован дивными звуками. Кто этот человек? Как найти его?
Мы придем ночью и найдем его. Он приходит каждую ночь.
И вот они пришли ночью. Человек играл на флейте, было так хорошо, удивительно хорошо. Звуки были исполнены такой благодати, что министр почувствовал себя совершенно счастливым. О! — воскликнул он, — я нашел того, кто мне нужен.
Ты счастлив? — спросил министр.
Да, — ответил он, — я счастлив. Я и есть счастье. Что вам угодно?
Министр заплясал от радости: О, мне нужна всего лишь твоя рубашка!
Но человек ничего не ответил. Почему ты молчишь? Дай свою рубашку, она нужна царю.
Это невозможно: у меня нет никакой рубашки. Темно, и ты не видишь, но я сижу совершенно голый. Я бы отдал рубашку; я бы отдал жизнь, но у меня нет никакой рубашки.
Отчего же ты счастлив? — спросил министр. — Как же ты тогда счастлив?
В тот день, когда я потерял все — рубашку и все остальное, — я стал счастливым... В тот день, когда я потерял все. На самом деле у меня ничего нет, у меня нет даже себя самого. Не я играю на этой флейте, — целое играет через меня. Меня нет, я ничто, никто...

В этом смысл слов нищий духом; тот, у кого ничего нет, кто ничего не знает, кто и есть ничто. Когда ты ничто, ты становишься всем, говорит Дао. Раствори себя, и ты станешь целым. Утверждай, что ты есть, и будешь несчастен.
Этому Дао, этому погружению в целое, этому исчезновению в космосе невозможно выучить. Этому можно научиться, но научить невозможно, поэтому Ле-цзы и другие Учителя Дао ни о чем не просят: им не о чем просить. Они говорят притчами. Можно послушать притчу, и, если услышать её по-настоящему, что-то... что-то откроется в вас, так что все зависит от того, как вы слушаете.
Сам Ле-цзы много лет пробыл со своим Учителем, просто сидя тихо, ничего не делая, просто учась быть тихим, учась быть восприимчивым, учась быть женственным, — так становятся учеником. Узнайте: нет Учителей, есть только ученики. Этому нельзя научить, как же можно называть их Учителями? Вас не может научить Будда, вас не может научить Лао-цзы, зачем же называть их Учителями? Но если есть ученик, он учится.
Так что Учитель не тот, кто вас учит; Учитель тот, в чьем присутствии вы можете учиться. Почувствуйте разницу: Учитель не тот, кто вас учит, — учить нечему; Учитель тот, в чьем присутствии вы можете учиться.

Идущий пришел к суфийскому мистику Джалаледдину Руми и сказал: Согласишься ли ты учить меня, Учитель?
Джалаледдин посмотрел на него и сказал: Позволишь ли ты мне учить?
Как же я не позволю тебе учить? — спросил тот. — Я пришел, чтобы учиться.
Дело в том, что это самое главное: позволишь ли ты мне учить, — ответил Джалаледдин. — Иначе я не могут учить: ведь на самом деле учить невозможно, возможно только учиться. Если ты позволишь, учение расцветет.

Ле-цзы пробыл со своим Учителем многие годы, просто сидя молча, ничего не делая, лишь становясь все пассивнее и пассивнее. И пришел день, когда молчание его стало полным: ни малейшего дуновения мысли во всем его существе, ни шороха, полное присутствие всей его энергии — резервуар, спокойное озеро, ни ряби, ни ветерка. И он понял.
Это случилось в единое мгновение. Истина не процесс, это событие. Она не постепенна, ей не нужно времени, чтобы свершиться. Если и нужно время, то только для вас, потому что вы не можете замолчать прямо сейчас. Она всегда приходит в безмолвии.
Что же случается в безмолвии? Когда вы молчите, вас нет: границы растворяются, вы едины с целым.
В чем же роль Учителя? Его роль только в том, чтобы быть рядом с вами, чтобы вы могли ощутить того, кто ощутил целое: он может стать посредником. Вам трудно ощутить целое: вы слишком заполнены своим эго. Тот, кто свободен от эго, в ком свободно струится Бог, кто струится вместе с Богом, струится с его энергией... просто рядом с ним, сидя молча, ожидая, — однажды он переполнится.
С вашего позволения я расскажу вам одну даосскую историю.

Ученик сказал Лао-цзы: Учитель, я пришел. Если ты говоришь, что пришел, — ответил Лао-цзы, — ты наверняка еще не пришел.
Ученик ждал еще несколько месяцев и однажды сказал: Вы были правы, Учитель, — теперь оно пришло.
Прежде он сказал: Я пришел, и Учитель не принял это. Затем, через несколько месяцев, он внезапно раскрылся и сказал: Оно пришло.
Лао-цзы взглянул на него с величайшим участием и любовью и потрепал по голове: Теперь все в порядке, расскажи, что произошло. Теперь я с удовольствием послушаю. Что случилось?
Ученик сказал: До того дня, как вы сказали: "Если ты говоришь, что пришел, то наверняка не пришел", я прилагал усилия, я делал все, что мог, я старался изо все сил. В день, когда вы сказали: "Если ты говоришь, что пришел, ты наверняка не пришел", до меня дошло. Как "я" могу прийти? "Я" — это барьер, я должен уступить дорогу.
Оно может прийти; даосы так и называет это — Оно: не называют он, не называют она, не говорят Бог-Отец, не называют никаким личным именем, а просто говорят оно. Оно безлично, это имя целого: оно значит Дао.
Дао пришло, — сказал он. — Оно пришло лишь тогда, когда меня не стало.
Расскажи остальным ситуацию, в которой это произошло, — попросил Лао-цзы, и тот ответил: Я могу сказать только, что я не был хорошим, не был плохим, не был грешником, не был святым, не был ни тем ни этим, я не был чем бы то ни было, когда оно пришло. Я был лишь пассивностью, глубочайшей пассивностью, лишь дверью, отверстием. Я даже не звал: ведь и зов шел бы с моей подписью. Я даже не звал... Честно говоря, я совершенно забыл о нем, я просто сидел, я даже не стремился, не рвался, не горел. Меня не было, — и внезапно оно преисполнило меня.

Так и бывает: оно может прийти к вам только в том случае, если вы становитесь все пассивнее и пассивнее. Дао путь женственности. Другие религии агрессивны, другие религии с более мужской ориентацией — Дао более женственно. Помните: истина приходит только тогда, когда вы в женственном состоянии сознания — иначе не бывает. Истину нельзя завоевать, это глупость; глупо даже думать, что можно завоевать истину. Часть завоевывает целое! Часть может только позволить, часть может только попустить, все принять.
Всеприятие это случится только в том случае, если вы сделаете следующее: перестанете цепляться за знания, перестанете цепляться за философии, учения, догматы. Перестаньте цепляться за церкви и организованные религии, иначе вы останетесь при ложных взглядах и эти ложные взгляды не позволят истине войти в вас.

Есть прекрасная притча...
Вдоль всего плетня, окружавшего птичий двор, расселись ласточки, беспокойно щебеча друг с другом, говоря о многом, но думая только о лете и юге, потому что осень стояла уже у порога: ожидался северный ветер.
Однажды они улетели, и все заговорили о ласточках и о юге.
Пожалуй, на следующий год я сама слетаю на юг, — сказала курица.
И вот минул год, ласточки вернулись; минул год, и они снова расселись на плетне, а весь птичник обсуждал предстоящее отбытие курицы.
Ранним утром подул северный ветер, ласточки разом взлетели и, паря в небе, почувствовали, как ветер наполняет их крылья; к ним прилила сила, странное древнее знание и нечто большее, чем человеческая вера. Высоко взлетев, они оставили дым наших городов.
Ветер, пожалуй, подходящий, — сказала курица, распрямила крылья и выбежала из птичника. Хлопая крыльями, она выбежала на дорогу, сбежала вниз с насыпи и попала в сад.
К вечеру, тяжело задыхаясь, она вернулась обратно и рассказала обитателям птичника, как летела на юг, до самого шоссе, и видела величайший в мире поток машин, мчащихся мимо. Она была в землях, где растет картофель и видела питающие людей злаки. И, наконец, она попала в сад. В нем были розы, прекрасные розы, и там был сам садовник.
Потрясающе, — сказал весь птичий двор. — И как живописно рассказано!
Прошла зима, прошли тяжелые зимние месяцы, занялась весна нового года, и опять вернулись ласточки.
Но птичий двор ни за что не соглашался, что на юге — море. Послушайте нашу курицу! — говорили они.

Курица теперь стала знатоком. Она-то знала, как там, на юге; хотя она даже не ушла из городка — просто перешла немного через дорогу.
Интеллект — такая же курица... ему не уйти далеко, но как только курица что-то узнает, это сразу же становится помехой, препятствием.
Отбросьте интеллект -— вы ничего не потеряете. Останьтесь с интеллектом — и потеряете все. Отбросьте интеллект — вы потеряете только тюремную камеру, свою фальшивость; отбросьте интеллект — и внезапно ваше сознание воспарит высоко, обретет свои крылья... вы полетите на крайний юг, к открытому морю, к которому вы принадлежите. Интеллект — обуза для человека.
И последнее, прежде чем углубиться в притчу: Дао начинает со смерти. Почему? Есть что-то знаменательное в таком начале. Если вы понимаете смерть, говорит Дао, вы понимаете все, потому что в смерти ваши границы размоет; в смерти вы исчезнете; в смерти ваше эго будет отброшено; в смерти ума больше не будет; в смерти будет отброшено все несущественное и останется только существенное.
Если вы понимаете смерть, вы поймете Дао, поймете, что такое путь без пути, потому что религия — это тоже путь смерти, любовь — тоже путь смерти, молитва — тоже путь смерти. Медитация — это добровольная смерть. Смерть — величайшее явление, это кульминация жизни, крещендо, высочайший пик. Вы знаете только один пик — пик секса, но это самый маленький пик в Гималаях. Да, это пик, но самый маленький; смерть — пик высочайший.
Секс — это рождение, это начало Гималаев, пик низкий. В самом начале высочайший пик невозможен: постепенно, постепенно пики поднимаются все выше и выше и, наконец, доходят до предела. Смерть — это вершина, а секс в самом начале. Между сексом и смертью проходит вся жизнь.
Психология Запада начинает с понимания секса, психология Востока, психология Будды начинает с понимания психологии смерти. Понять секс — самое начало, понять смерть — это все.
Поняв смерть, можно умереть сознательно. Если вы умрете сознательно, то не родитесь вновь — этого больше не нужно: вы поняли урок, вас больше не сбросить назад, снова и снова, в колесо жизни и смерти. Вы научились, вы поняли — вас больше не нужно снова посылать в школу: вы трансцендировали. Если вы не познали смысл смерти, вам придете вернуться назад. Жизнь — это ситуация для познания того, что такое смерть.

Теперь притча:
Когда Ле-цзы. закусывал на обочине дороги по пути в Вэй, он увидел столетний череп. Подняв прутик, он указал на череп и, повернувшись к своему ученику Пай Феню, сказал: Только они я знаем, что ты никогда не рождался и никогда не умрешь. Он ли подлинно несчастен? Мы ли подлинно счастливы?

Таинственная фраза, шифр, который надо раскрыть: Только он и я знаем, — говорит Ле-цзы, указывая на череп, пролежавший сотню лет, — что ты никогда не рождался и никогда не умрешь. Почему он сказал: Только он и я...? Хозяин черепа умер не добровольной смертью, Ле-цзы умер добровольной смертью — оба, так или иначе, умерли.
Ле-цзы умер через медитацию. Ле-цзы умер, потому что он больше не эго, потому что он больше не отделен от целого, потому что его больше нет. Это настоящая смерть, более глубокая, чем смерть черепа. Понял ли смерть человек, чей череп пролежал тут больше ста лет? Уверенности нет: может быть, он понял, может быть — нет. Ле-цзы познал, его смерть сознательна, но он воспользовался ситуацией. Притча использует ситуацию. Рядом сидел его ученик Пай Фэнь, тут же был череп, и Ле-цзы указал на него.

Только он и я знаем, что ты никогда не рождался и никогда не умрешь.

Кто умирает, кто рождается? Эго рождается, и эго умирает. В глубине, где никакого эго больше нет, вы никогда не рождаетесь и никогда не умираете. Вы вечны, вы — вечность, вы главное, что есть, самая основа этого существования, её важнейший субстрат — как вы можете умереть? Но эго рождается, и эго умирает.
Вы никогда не рождались и не можете умереть, но как познать это? Может быть, подождать, пока придет смерть? Это очень рискованно; если вы прожили бессознательно всю свою жизнь, то невелика вероятность, что вы станете сознательны, будучи при смерти. Это невозможно: если вся ваша жизнь прошла бессознательно, вы и умрете бессознательно, вы не сможете перенести её осознанно. Вы умрете в коме и не сможете наблюдать и видеть, что происходит. Вы не смогли даже увидеть жизнь, как же вы сможете увидеть смерть? Смерть еще более трудноуловима.
Если вы на самом деле хотите знать, то начните сознавать, начните пробуждаться, живите сознательно, учитесь осознанности, накапливайте сознание, станьте великим пламенем сознания, тогда в момент, когда придет смерть, вы сможете стать её наблюдателем, сможете увидеть и понять: Тело Умирает, эго умирает, но я не умираю, я наблюдающий, я свидетель. Этот свидетель и есть самая сердцевина существования, этот наблюдающий и есть то, что другие религии называют Богом, и то, что Ле-цзы и Чжуан-цзы называют Дао: знающий, познающий элемент, сознание, осознанность, бдительность.
Начните жить сознательной жизнью. Делайте все, что вы делаете, но делайте так, как если бы вы были наблюдателем происходящего: смотрите, молчаливо продолжайте наблюдать, не теряйтесь в происходящем, оставайтесь в состоянии бдительности, оставайтесь вне того, что наблюдаете. Начните с малого: когда вы идете по улице, едите, принимаете ванну, жмете руку другу, говорите, слушаете — все самое будничное, — сохраняйте бдительность. Снова и снова вы будете терять её, снова и снова будете забывать, но вновь ухватывайтесь за нить, вновь находите, вновь вспоминайте. Это то, что Будда называет внимательностью, а Гурджиев — вспоминанием самого себя.
Продолжайте вспоминать, что вы наблюдатель. Сначала это мучительно, трудно, потому что очень долго мы спали: мы проспали много жизней, мы так привыкли ко сну, мы метафизически похрапываем. Это трудно, но, если вы попытаетесь, постепенно луч бдительности проникнет в ваше существо. Это возможно — трудно, но возможно, не невозможно. Это самое ценное в жизни.

Только он и я знаем, что ты никогда не рождался и никогда не умрешь.

Я знаю, что вы никогда не умрете, потому что никогда не рождались, но вы этого не знаете. Мое знание вам не поможет
— вам надо узнать это самим. Это должно стать вашим собственным пониманием — светом в самом себе.

Он ли подлинно несчастен? Мы ли подлинно счастливы?
Теперь он спрашивает ученика: Кто же счастлив: тот, кто жив, или тот, кто мертв? Кто подлинно несчастлив: мертвый или живой? И кто подлинно счастлив? Он оставляет вопрос нерешенным. Это коан, предмет медитации для ученика.
Притча ничего не сообщает, она внезапно обрывается. Теперь ученику надо над ней потрудиться, теперь ему время медитировать, он должен понять смерть, жизнь, любовь, все самое главное. И он должен подумать над тем, кто же счастлив? Счастливы ли вы только оттого, что живы? Нет: весь мир в таком страдании. Так что одно ясно несомненно: человек не обязательно счастлив только оттого, что жив; быть живым еще не достаточно для счастья: для счастья нужно что-то еще, что-то плюс. Жизнь плюс осознанность... тогда возникает счастье, потому что при осознанности, в свете осознания исчезает темнота эго.
Теперь, когда к жизни прибавилась осознанность, происходят великие события. Первое: исчезает эго, и вместе с эго исчезает смерть, — ведь умирает только эго, ведь это оно родилось. Вместе с эго исчезает рождение, исчезает смерть; вместе с эго исчезает ваша отдельность от существования.
В этом смысл распятия: распинается эго. Когда Иисус распинается, рождается Христос, Мессия — в этом смысл воскресения. По одну сторону — распятие, по другую — воскресение.
Умрите, если хотите жить на самом деле; это истина парадоксальная, но огромной важности, это абсолютная истина. Такие, какие вы есть, вы не живы и не мертвы, вы висите посредине, значит в убожестве, напряжении, страдании. Вы расщеплены: не мертвые и не живые. Или будьте полностью живы, и тогда вы узнаете, что такое жизнь; или будьте полностью мертвы, тогда вы тоже узнаете, что такое жизнь, потому что полнота открывает двери Дао.
Будьте полны, тотальны во всем. Тот, кто спит, не может быть тотален ни в чем. Вот вы едите, но вы не полностью здесь; вы думаете о сотне вещей, вы механически насыщаетесь. Даже в постели с любимой или любимым вы не полностью здесь: быть может, вы думаете о другой женщине — наслаждаетесь со своей женой и думаете о другой женщине или думаете о покупках, о ценах, о том, что нынче все так дорого — сотни мыслей, а вы наслаждаетесь механически.
Будьте полным в своих поступках, и если вы полны, вы Должны осознать: никто не может быть полным без осознания. Быть полным значит не иметь никаких других мыслей: если едите, то просто едите — вы полностью здесь и сейчас. Вы весь в еде: вы не только насыщаетесь, вы наслаждаетесь: тело, ум, душа — все сонастроено, когда вы едите, — струится гармония, глубинный ритм, между всеми тремя уровнями вашего существа. Тогда еда становится медитацией, ходьба становится медитацией, несение воды из колодца становится медитацией, приготовление еды становится медитацией. Будничное и незначительное преображается, все становится лучезарным действием, и каждое действие становится столь полным, что имеет свойство Дао.
Когда вы полны, вы уже не действующее лицо, — тогда действует Бог или действует эта полнота, а вы просто колесико, средство. Но стать этим средством такая благодать, такое благословение.
Глава 2
ВОЗВЫШЕННАЯ ЛЕНЬ
12 февраля 1977 года, Пуна, Индия

В какой степени конфликтует с Дао или соответствует ему тренировка подсознания, предполагающая наличие учения и дисциплину с насильственным подавлением внешнего выражения?

Дао не знает никакой дисциплины. Дао естественно, анархично, не требует никаких усилий. Всякая дисциплина неестественна — она такой и должна быть. Естественному не нужна никакая дисциплина, оно самодостаточно. Деревья и реки, звери и звезды не знают ни о какой дисциплине. Дисциплину создали люди, из-за дисциплины человек становится расщепленным: одна часть пытается командовать другой, — так создается раскол. Сознание пытается управлять телом, тело пытается незаметно управлять сознанием или, по крайней мере, саботирует. Конфликт создает путаницу: любой конфликт — это путаница. Конфликт не может создать слияния в гармонию: вы не можете стать одним, не можете слиться в одного — отсюда конфликт. Конечный результат — только шизофрения. Вы все боретесь и боретесь; постепенно вы уже не одна индивидуальность, вас становится много, по крайней мере двое, а если дела пойдут хуже, то много: вы уже не вы, а целая толпа. А когда вы не являетесь единым, вы не можете быть счастливым.
Счастье — это функция единства. Счастье — это музыка, которая льется, когда все в гармоническом созвучии, когда все подходит друг другу, когда все в гармонии, когда никакого конфликта нет, даже следа нет, когда вы не толпа, а оркестр... Никто не пытается эксплуатировать, подавлять... все существо переполнено радостью.
Дао является естественным, это не дисциплина, поэтому Дао — самое предельное в религии: ни одна религия не достигает этого пика. Как только религия начинает становиться дисциплиной, она уже пала очень низко.
Есть три стадии религии. Как детство, юность и старость являются стадиями вашей жизни, так и эти три стадии в жизни религии. Когда религия рождается, это её детство; тогда жив Учитель, все свежо, энергия течет от источника, струится аромат. Когда Будда, Лао-цзы, Иисус живы, религия находится в своем первом, детском, невинном состоянии — это детство.
Она свежа, как капля утренней росы, как только что распустившаяся роза, свежа и невинна, как звезды. Она не знает никакой дисциплины, только естественность во всем. Затем вокруг Учителя начинают собираться люди. Это совершенно неизбежно: есть магнит — начинают собираться люди. Наступает вторая стадия — стадия органической религии. Первая стадия индивидуальна, революционна, естественна; и речи нет о каком-то усилии, какой-то дисциплине, каких-то священных писаниях; Бог обнажен, истина воспринимается такой, какая она есть, никакого камуфляжа, никакой одежды. Затем начинают собираться люди. Вторая стадия из-за них н.е такая бунтарская, из-за этих людей мало-помалу возникает учение, возникает дисциплина. Учитель продолжает говорить об естественности, но ученики этого не понимают, они переводят её в понятия обучения самих себя. Просто будьте, — говорит Учитель; они спрашивают: Как? Их вопрос как? постепенно превращается в учение, — они создают учение. Я бы сказал так: Учитель вносит естественность, ученики вносят учение.
Слово учение и ученик от одного корня. Когда вокруг Учителя собираются ученики, они начинают переводить: что же он говорит, что он имеет в виду; они начинают интерпретировать и, конечно же, интерпретируют по-своему — иначе нельзя. Как только вы интерпретируете, вы интерпретируете неверно.
Настоящий ученик тот, кто не интерпретирует, не переводит, кто пассивно слушает, кто не спрашивает как?, не спешит добраться до результатов, не стремится к цели, не является алчным. Алчный ученик тут же создает учение: это вторая стадия, еще живая; я называю её органической стадией религии. Есть Учитель, пришли ученики: органическое единство, но...
В первой стадии только один круг, теперь это семейство концентрических кругов, и круги эти становятся больше, больше, и чем они больше, тем меньше в них правды. Чем дальше окружности отходят от центра, тем дальше уходят они от истины, от свежести. Это становится знанием, учением, догмой, но все меньше и меньше доходит сквозь все эти экраны.
В третьей стадии, когда Учитель уходит, религия становится организованной религией, она больше не органична, потому что центр исчез. Теперь система окружностей пытается существовать без центра, она становится церковью, догмой, теологией. Теперь религия уже очень стара: когда-нибудь религия умирает, но церковь остается.
Вы спрашиваете: В какой степени конфликтует с Дао или соответствует ему тренировка подсознания, предполагающая наличие учения и дисциплину с насильственным подавлением внешнего выражения?
Дао никогда не позволяло себе стать даже органической религией и, конечно же, никогда не позволяло себе стать церковью. Оно осталось естественным, потому что в нем нет никаких последователей, никакой церкви, как скажем Ватикан или Шанкарачарья, — ничего подобного. Дао осталось доступным для тех, кто имеет мужество быть естественным. Чтобы быть естественным, нужно великое мужество: быть естественным значит пребывать в состоянии постоянного полного отсутствия контроля. Естественность означает невмешательство в свою природу: пусть будет, что бы там ни было, и пусть все идет, куда бы оно ни шло. Быть, как ветер; быть, как река, которая не знает, куда она течет, не заботясь, чем все это кончится, не пытаясь планировать, не пытаясь защищаться.
Чтобы быть естественным, необходимо огромное мужество, поэтому очень немногие достигли Дао. Миллионы христиан, миллионы мусульман, миллионы индуистов, миллионы буддистов, но Дао сохранило трансцендентальность, аромат — не связанный, не посаженный в клетку, — отсюда его красота, возвышенная изысканность, высшая истина.
Сверхсознательное, сознательное, бессознательное; эти разделения для отведавших учения: в вас просто сознание, неразделяемое в своем единстве. Нет никаких разграничений. Последователи Фрейда, Юнга, Адлера и других психоаналитиков говорят об этих разделениях как об естественно существующих, как об особенности, присущей всем людям. Это не так: бессознательное существует из-за того, что человек подавлен; как только исчезает подавление, исчезает и бессознательное. Бессознательное не органическая часть вашего сознания, вы что-то наделали со своим сознанием: вы принудили себя ко многому, чего теперь не хотите видеть, вы избегаете, — отсюда появляется бессознательное.
Будда не знает никакого бессознательного, я не знаю никакого бессознательного: я сознаю все, что во мне есть, я дозволяю это, все в поле моего зрения, нет никакого темного подвала, куда я сбрасываю то, что мне не нравится. Такой подвал появляется только тогда, когда вы начинаете подавлять. Подавление рождает расщепление, ваша ограниченность растет: вы не можете заглянуть вглубь, вы боитесь, не отваживаетесь на это, вы не можете этого позволить... создано бессознательное. Если создано бессознательное, то есть небольшой промежуточный слой между бессознательным и сознательным; то, что называют подсознательным. Бессознательное означает полную тьму, сознательное — свет; естественно, между ними есть нечто переходное, небольшая пограничная область — ни тьма, ни свет: это и есть подсознание.
Причина этих разделений в вас, а не в естестве, но тон психоаналитиков заставляет полагать, что они открыли некое естественное разделение. Никакого разделения нет вообще. Как только вы допускаете развитие естественности, ваше сознание начинает расширяться. Однажды все ваше существо становится светом: нет ни одного темного уголка, потому что нечего больше прятать; вы стоите голым перед своим внутренним взором... нечего прятать, не от чего прятаться, нечего бояться — вы приняли себя. В глубоком приятии вы становитесь единым.
Дао говорит: сознание человека неразделяемо, нельзя говорить о сознательном и бессознательном — эти разделения придуманы людьми. Когда рождается дитя, у него нет никакого бессознательного, нет никакого сознательного: он нерасчленяем, он един, но мы тут же беремся за его воспитание, тут же берем его в оборот — будь таким, а таким не будь. Ему приходится отказываться от того, что вызывает наше осуждение. Эти отсеченные части скапливаются в нем, видеть их больно: это свои же отсеченные части, все равно как отсеченные части тела — видеть их больно, лучше о них забыть. Забыть кажется единственным выходом, и когда вы забываете о чем-то, что есть в вас, создается бессознательное.
Бессознательное исчезает, когда вы становитесь естественным, как ребенок. Это значит — снять все последствия того, что причинило вам общество; это значит — разобрать, уничтожить образ жизни, наложенный на вас обществом, стать над ним. Идти к природному, уходя от воспитанного, — вот откровение Дао.
В Дао нет никакого учения, Дао — это не йога. Дао диаметрально противоположно йоге. Если бы встретились Патанджали и Лао-цзы, они не поняли бы друг друга. Если бы Патанджали встретил Конфуция, они бы тут же подружились: Конфуций тоже говорит об учении, дисциплине, характере. Лао-цзы говорит о бесхарактерности. Запомните слово бесхарактерность : Лао-цзы говорит, что у настоящего человека нет никакого характера — характер относится к чему-то прошедшему.
Настоящий человек живет мгновением, он не живет Прошлым, у него нет никаких мыслей о том, как надо жить, — он просто живет, отвечает каждому мгновению. И он не следует священному писанию, не следует морали, у него нет никаких предписаний. Единственная его позиция — позиция естественного ответа: с чем бы он ни встретился, он отвечает этому весь целиком, он отвечает всей полнотой, от всего сердца.
Человек с характером никогда не отвечает от всего сердца, у него есть свое представление о жизни, он считает, что надо поступать определенным образом, прежде чем возникла ситуация, он уже решает, как поступить, он предусмотрителен. Человек Дао ничего не предусматривает, он не утруждает себя этим, он не заглядывает в будущее. Пусть настанет момент, а он всегда здесь и ответит ему, он исторгнет из своего существа соответствующий отзвук. Он верит природе; его вера абсолютна до самого конца. Человек с характером не верит природе, он говорит: Я буду воспитывать хороший характер, иначе в определенной ситуации я поведу себя плохо. Он не верит себе. Посмотрите, какой абсурд: себе он не верит, но сам собирается воспитывать себя, собирается справиться сам... но себе он не верит. Из-за недоверия к себе он становится псевдоличностью, теряет свою подлинность, самостоятельность. Он улыбается, потому что нужно улыбнуться; он любит, потому что нужно любить; он ведет себя так, как нужно себя вести, — но все это ложно, ничто не исходит из его сердца, ничто не струится через его сердце, ничто не касается его существа. Все это всего лишь деланное, обусловленное. Естественно, он живет псевдожизнью: его любовь безжизненна, улыбка нарисована, жесты бессильны, бессмысленны. Он пытается управлять — вот и все, но он не живет.
У Дао нет никакой дисциплины, оно не верит в характер, оно верит в жизнь, в вашу природу. И тут нет никакого усилия: все усилия неизбежно ведут к трудностям, создают проблемы. Усилие означает конфликт, усилие означает, что вы воюете с собой. Дао верит в безусильность. Посмотрите на полевые лилии, — говорит Иисус ученикам, — они не трудятся, не работают, они не думают о завтрашнем дне, но они прекрасны. Даже царь Соломон в блеске своей славы не был так красив во всех своих роскошных нарядах, в золоте и жемчугах. Даже тогда ему было не сравниться с одеждой полевых лилий. В чем же их секрет? Они живут естественно: никакого усилия — они не трудятся.
Так и кажется, что Иисус несет это благовестив из даосского источника. Рассказывают, что он был в Индии, даже в Японии, показывают место в Японии, которое он посетил.
Рассказывают, что он был в Тибете, но, возможно, он никогда не был в Японии и никогда не был в Тибете, — это был его собственный опыт, было то, что он обрел во внутреннем поиске. Он даос: Иисуса они бы приняли за своего. Он даос, поэтому в него не поверили евреи. Это люди, укоренившиеся в законе до мозга костей и до кончиков пальцев, они живут по закону десяти заповедей Моисея, а Иисус говорит: Заповеди были даны вам Моисеем. Я дам вам новую заповедь, высшую заповедь — заповедь любви. Но у любви нет никаких законов, любовь беззаконна, а он умница, и чтобы передать любовь евреям, людям закона, он говорит: Я дам вам закон любви. Закон любви?! Слова противоречат друг другу: закон никогда не любит, любовь не бывает по закону, не может быть по закону. Любовь — это свобода, закон — это ограничение, им не встретиться, их нельзя поставить рядом.

Я слышал следующее...
Некто проходил по кладбищу и увидел роскошное мраморное надгробье. Надпись на нем гласила: Здесь лежит великий законник и великий любовник. Это невозможно, — сказал прохожий, — как могли двое оказаться в одной могиле? Любовник? Великий судья? Это невозможно!

Иисус принес любовь и беззаконность; этого не могли простить ему евреи. Его надо было казнить: он растревожил целый народ, он был опасен, на самом деле опасен, на свете было мало таких опасных людей. Сказав Бог есть любовь, он выбил опору из-под всего. Бог евреев никогда не был любовью. Он был богом гневным и ревнивым и сметал с лица земли за всякую малость тех, кто не слушал его повелений. Непослушных Адама и Еву он выгнал из рая.
Любовь прощает, любовь умеет прощать. Любовь так любит, что не может гневаться и сердиться. Бог евреев за всякую малость уничтожал города — за то, что их жители бесхарактерны или гомосексуальны. Он уничтожил Содом и Гоморру, он уничтожал целые города! Он затопил целый мир! Он хотел разрушить весь мир. В нем вряд ли был избыток любви; может быть, он был справедливый, но не многолюбящий. И как может справедливость быть любовью? Справедливость должна быть справедлива, любовь — это совсем другое измерение. Евреи испугались. Иисус нес естественность, нес беззаконность, нес бунт; в своем лицемерии эти люди даже не поняли, что он нес им.
Если в Индии ко мне плохо относятся, это совершенно естественно: я только и делаю, что подрываю основы. Я принес не мир, но меч, — говорит Иисус. Он говорит: Я пришел поднять сына на отца, мужа на жену, мать на сына, брата на брата. Что он имеет в виду? Эти отношения, родственные узы, — уже не любовь, они формальны. Нужна только любовь, — говорит Иисус; все другое разрушит вашу естественность. Люби мать, но не потому, что она твоя мать; люби её, пусть это будет любовью, но не потому, что она твоя мать. Как можно любить женщину только потому, что она твоя мать? Как можно любить женщину только потому, что она твоя сестра? Можно исполнять свой долг, но долг — это ужасно.
Долг — уродливое слово из четырех букв, избегайте его, оно разрушает естественность, оно разрушает человечность, оно не позволяет человеку расцветать и цвести.
Нет, в Дао нет дисциплины и усилия, есть только понимание. Запомните, я повторю: есть только понимание. Усилие означает, что вы поняли неверно: поэтому приходится прилагать усилия. Если я говорю любви достаточно и вы меня понимаете, какое еще нужно усилие? Само понимание все изменит. Понимание — это революция. Любви достаточно, если вы понимаете, о чем речь. Если вы понимаете, что полевые лилии красивы, если вы понимаете, что такое красота, — а быть красивым значит быть естественным, — станете ли вы прилагать усилия, чтобы достигнуть этой красоты? Как можно стать естественным через усилие? Чтобы быть естественным, надо отбросить любое усилие. Вы, наверное, постараетесь усилием отбросить усилие? Тогда вы снова попадетесь в ту же ловушку, это вас не изменит.
Просто увидьте факт, и пусть это останется в вас, пусть этот факт проникнет в ваше сердце, пусть он погрузится в самые ваши глубины, тогда вы увидите, что само понимание факта преобразит вас. Вдруг вы увидите, что вы совсем другой человек, а прежний ушел и родился новый — без всякого усилия.
И еще кое-что: Дао — это возвышенная лень, оно не верит в агрессивность, оно не верит в мужской элемент. Дао женственно: пассивно, восприимчиво. Постарайтесь это понять. Есть два пути приближения к истине: один — путь агрессии, почти изнасилования. Вот почему я говорю, что наука насилует: она агрессивна, она завоевывает природу, она заставляет природу раскрыть свои секреты, она очень груба, примитивна, — ведь насилуют только неспособные любить. Если вы любите женщину, придет ли вам мысль её изнасиловать? Даже во сне такое не привидится: это невозможно. Насилие возникает, когда человек не умеет любить, когда любовь терпит неудачу. Наука терпит неудачу, — неудачу в том смысле, что мы не можем добиться согласия природы. Лучше бы нам было получить её согласие.
Дао ищет согласие с природой. Не нужно насилия, люби — и постепенно природа откроет тебе свои секреты. Наука пытается взять силой. Вы узнаете кое-какие факты, но они уродливы, преждевременны, они не родились естественным путем, в них льется и переливается эхо вашего насилия, поэтому не случайно развитие науки ведет ко все большему увеличению насилия в природе: наука насильственна. Не случайно кульминация науки связана с атомной и водородной бомбой, — они её естественные спутники. Наука — это принуждение, а принуждение всегда кончается насилием. И если мы не поймем этого, наука станет орудием самоубийства, всеобщего самоубийства.
Рано или поздно человек — все человечество — совершит самоубийство: если гак свирепо принуждать природу, она неизбежно откликнется на это. Насилие, причиненное природе, падет на ваши головы.
Это уже происходит, но понемногу — можно не понять и не заметить. Гитлер уничтожил евреев в Германии, он изгнал Альберта Эйнштейна, потому что тот еврей. Ему никогда не приходило в голову, что изгнание одного человека свело на нет все его усилия, вызвало конец фашизма. Высланный из Германии Эйнштейн написал письмо Рузвельту, указав, что возможно создание атомной бомбы. Эта бомба, упавшая на Хиросиму, уничтожила и фашизм, и нацизм, и Гитлера, и его мечты о тысячелетнем владычестве над землей. Теперь, оглядываясь назад, все выглядит просто: он изгнал Эйнштейна и даже представить себе не мог, что эта высылка будет его концом. Кто знает, может быть, если бы к Эйнштейну хорошо отнеслись в Германии, Гитлер смог бы править миром, но выгнанный из страны еврей мало чего стоил в его глазах. Этот еврей доказал, что он был неправ.
Все в жизни глубоко связано: где-то аукнулось, а здесь откликнулось.
Никогда не насилуй природу, говорит Дао, иначе природа обрушит это насилие на твою голову и уничтожит тебя. Уговаривайте, любите, говорит Дао, не принуждайте как свою внутреннюю природу, так и внешнюю. Наука и йога отлично подходят друг другу: Эйнштейн легко понял бы Патанджали, а Патанджали легко понял бы Эйнштейна, но ни Эйнштейн, ни Патанджали не смогли бы понять Лао-цзы, он бы показался им абсурдным, сумасшедшим. Он вносит в мир совсем другое измерение: измерение женственности.
Мужчина агрессивен, женщина восприимчива. Женщина — это утроба, восприятие. Лао-цзы говорит, что истина должна быть воспринята, а не понята. Ищи, и никогда не найдешь, говорит Лао-цзы. Жди, жди в открытости, жди в беззащитности, и ты найдешь — истина сама придет к тебе. Пригласи и жди, люби и жди, воспринимай все таким, каково оно есть.
В этом смысл того, что я называю возвышенная лень: это бездействие, но не летаргия; бездействие, но искрящееся сиянием; ничегонеделание, но пульсирующее энергией. Человек, который ничего не делает, со временем начинает пульсировать невероятной энергией: он ни на что не теряет свою энергию, не тратит её, поэтому она накапливается; он становится резервуаром — лучащимся, живым, пульсирующим,, струящимся. В этот момент накопления огромной энергии при полном бездействии и случается истина, поэтому я называю это возвышенной ленью. Активный человек теряет энергию, активный человек разрушает, распыляет свою энергию. Человек, находящийся в бездействии, аккумулирует: это не летаргия. Человек в летаргии находится в бездействии, но он и не накапливает энергию, он бессилен.
Несколько дней назад я говорил об Аштавакре. Он такой же, как Лао-цзы, он тоже ценит возвышенную лень. Он называет её аласи широмани — император лени, великий король лени, высочайший пик лени. Но помните: бездействие плюс энергия плюс жизненность, и не нужно ни единого усилия: на усилие будет потрачено столько энергии, что ваша лучезарность уменьшится, а Бог приходит, когда вы предельно жизненны, предельно... на самой вершине, выше некуда. На этой вершине вы встречаетесь с божественным, ваша высшая энергия приникает к ступням Бога, нижайшая энергия Бога смыкается с высочайшей энергией человека — происходит соединение.
Понять Дао значит просто понять.
Ваше подавление приносит только болезни, все ваши усилия приносят только подавление.

Я слышал...
У дверей Метрополитен-музея каждый день перед открытием замечали странного человека: хорошо одет, но всегда небрит; похоже, что он только что выскочил из постели, нацепил на себя одежду и помчался в музей. Первым войдя в музей, он садился на диванчик, разворачивал Тайме, читал час или больше и уходил. Однажды, заметив, что на него поглядывает охранник, он признался ему: Вам непонятно, зачем я хожу сюда? Я стараюсь бросить курить, и мне приходится искать место, где курить запрещается. Он помолчал немного и добавил: По воскресеньям, когда у вас закрыто, я вынужден ходить в церковь.

Если вы чего-то избегаете, что-то подавляете, уходите от какого-то факта, ваша жизнь становится уродливой. Вы никогда не сможете жить своей жизнью, вам всегда будет нелегко с собой. Отбросьте всю непростоту и запомните: То, что просто, то и хорошо — не надо никаких усилий. Я знаю, усилие весьма котируется, усилие приятно удовлетворяет эго — прилагая усилия, вы чувствуете, что делаете что-то.
Есть еще один вопрос, тесно связанный с этим: Вначале, придя сюда, я был человеком, напряженно стремящимся к духовному, я прилагал значительные усилия. Теперь я стал каким-то материалистом: я и пальцем не шевелю, чтобы достигнуть духовности, достигнуть нирваны и просветления. Что же случилось со мной, Бхагаван? Не отпал ли я от благодати?
Вы возросли в ней. То, что вы сочли материалистическим, есть подлинно духовное, а то, что вы считали духовным, было просто алчностью и материализмом. Если вы стремитесь стать просветленным, — это материализм: ведь это алчность. Ставить какие-то цели — значит быть материалистом; не иметь никаких целей — значит быть духовным. Пытаться чего-то достигнуть — значит быть алчным, исполненным желаний, амбиций, — все это ловушки эго. Отбросить все эти ловушки и жить здесь и сейчас — значит быть духовным. В этом разница между так называемой обычной духовностью и духовностью Дао.
Если бы вам встретились Лао-цзы, Чжуан-цзы или Ле-Цзы, вы бы их не узнали, они показались бы вам слишком обычными. Надо побыть с ними, чтобы почувствовать. Они не произведут необычайного впечатления, не покажут вам чудеса, не покажут вам сиддхи и свою силу. Они показались бы вам слишком обычными.
Быть обычным — в этом откровение Дао; быть таким обычным, чтобы не было и мысли быть каким-то другим. Быть таким удовлетворенным, таким довольным... Есть, пить, любить, говорить, слушать, гулять, спать, греться на солнышке или смотреть на луну, на деревья — все самое будничное становится возвышенным, если смотришь на него довольным взглядом. Когда вы счастливы, все становится необычайно прекрасным, все становится лучезарным. Все зависит от вас.
Вот что я вам сказку: когда вы пришли ко мне, вы были материалистом, вы только думали, что духовны. Теперь, когда вы погружаетесь в духовность, вы понемногу пугаетесь: куда девалась ваша духовность? Это было материализмом. Пройдитесь по Индии, и вы увидите: из сотни так называемых махатм девяносто девять материалисты. Материалисты в том смысле, что они амбициозны, стремятся к тому, что будет после жизни: небеса, рай, мокша, нирвана. Их желания очень живучи, их желания сильнее, чем у обычных людей.
Обыкновенный человек желает большую машину: не так уж много, его можно простить. Может быть, глупо, но не грешно. Немного глупо, ну и что? Но тот, кто желает райского блаженства... это уж алчность так алчность, или жизнь вечную... такая алчность... Машина — это игрушка, большой дом тоже игрушка, но эти, так сказать, духовные люди желают вечности: пребыть ныне и присно и во веки веков, желают бессмертия. Их амбиции столь велики, их эго столь велико, что они не могут удовлетвориться малым, они хотят держать Бога в своих руках — тогда и только тогда могут они чувствовать, что что-то собой представляют.
Попытайтесь меня понять: я стараюсь сейчас перевернуть все вверх тормашками, — слишком долго все было перевернуто с ног на голову. Надо все поставить на место, и это единственный способ. Если кто-то стоит на голове, как вернуть его в естественное положение? Перевернуть вверх тормашками, и все будет в порядке. Так называемая духовность — только приодетый материализм.
Вам надо понять суть дела: духовен тот, у кого нет желаний; духовен тот, кто не вязнет в ловушках эго; духовен тот, кто не заботится о кундалини, чакрах, сахасраре, о раскрытии тысячелепесткового лотоса, — такой человек действительно духовен. Он необычен в своей обычности, он свят в своей повседневности.
Само разделение на материальное и духовное материалистично. Духовный человек не понимает никаких разделений, духовный человек просто принимает то, что есть, — и это есть едино. Нет никакого материального и духовного, — это опять разделения эго: все различия идут от эго. Когда эго исчезает, исчезают и все различия: есть единая, Неразложимая реальность. Назовите её духовной, назовите материальной — ничего не изменится: когда есть только одно, ему подойдет любое имя.
Во имя духовности люди калечат, разрушают, парализуют себя.

Мандарин провинции Лю отправился встречать заморскую птицу, появившуюся в окрестности, и препроводил её в парадные покои.
Это даосская притча.
По этому поводу были зарезаны вол, овца и поросенок, и в честь заморской птицы был устроен роскошный пир, на котором прекрасные музыканты играли музыку, сочиненную под наблюдением императора Шуень, но птичка глядела на все это рассеянно, была понура и печальна, не отведала ни кусочка мяса, не пригубила ни из одного бокала. Так она умерла от голода через три дня. Мандарин кормил птичку так, как он кормил бы себя, он не понял, что с ней надо было обращаться как с птицей, а не как с императором.
Музыка мало что значит для птицы, а вол, овца и поросенок не годятся ей в пищу. Мандарин убил птицу.

Вы убиваете себя, стремясь к тому, для чего не созданы. Вы не дали себе возможности быть самим собой. Вы стараетесь вести себя так, как кто-то другой. Все учения навязывают вам нечто, чем вы должны стать. Дао говорит: Ты уже то, что надо, не нужно никем становиться — ты уже то, что надо. Ты существуешь — и нет никакого становления. Ты уже то, что надо, — начни жить.
Смотрите, что за революционная проповедь. Не нужно улучшать себя: вы уже то, чем могли бы быть. Начните же наслаждаться этим, праздновать, жить. И чем больше вы празднуете, чем естественнее живете, тем более вы начинаете чувствовать свою глубочайшую сердцевину. И в глубочайшей вашей сердцевине — Дао: это ваша природа, это Путь.
Хорошо ли рисковать?
Дело не в том, хорошо или плохо.- Если вы живете, вы неизбежно рискуете: жизнь — это риск. Безопасна только смерть, жизнь не бывает безопасна — безопасности нет. Мероприятия, называемые страхованием жизни, должны бы называться страхованием смерти: в жизни никто не застрахован. Жизнь жива только потому, что есть риск, опасность, — потому она так и волнует.
Вы спрашиваете: Хорошо ли рисковать?
Приходится рисковать, если хотите жить, и чем больше вы рискуете, тем больше в вас жизни. Так что на самом деле вы спрашиваете: Хорошо ли жить?
Нет, я не убийца, я не хочу отравить вашу жизнь. Многие уже преуспели в этом: политики, проповедники, — они отравляют вашу жизнь. Все они учат вас жить в рамках, жить так, чтобы не было риска, чтобы вы всегда были в полной безопасности, но тогда вы уже мертвы, вы уже в могиле и тогда становитесь несчастны и начинаете замечать, что нет у вас никакой любви, нет никакого счастья, что в вашей жизни не происходит ничего стоящего. Тогда в вас возникает чувство, что жизнь бессмысленна, незначительна, а причина в том, что вы избегаете риска. Смысл приходит, когда вы в опасности, когда вы способны на авантюры. Ценность приходит только тогда, когда вы живы, ценность приходит через жизненность.
Все добродетели значат быть мужественным, мужество — единственная добродетель.
Если не жить опасно, лучше покончить с собой: зачем тогда обременять землю? И зачем чувствовать себя несчастным? Какой в этом смысл? Тогда ваше несчастье ни к чему не приведет и вы будете в своем несчастье, как белка в колесе.

Взгляните на людей: их глаза потеряли блеск жизни, их лица больше похожи на маски, чем на настоящие лица; они не живут, а только делают вид, что живут. Они действуют, но не живут. И тогда, естественно, в них возникает чувство, что все бессмысленно: не рождается ни цветения, ни аромата, ни танца, ни песни. Тогда они обращаются к священнику и тот говорит: Да, песня возможна, но только после смерти, когда вы умрете. Обращаются к политику, а он говорит: Да, жизнь может иметь смысл, но прежде нужно изменить социальную структуру, нужно изменить экономическую структуру и заодно всю историю; нужно построить коммунизм, нужно построить социализм.
Когда люди теряют смысл, они, естественно, начинают спрашивать, где его найти. И вот они обращаются к этим двум: священнику и политику, хотя именно они доводят все до такого состояния, когда смысл потерян. Составился великий заговор: сначала они уничтожили возможность смысла, и теперь, конечно, вы у них в руках — вам приходится обращаться к ним с вопросами, и они указывают вам путь.
Взгляните на ребенка: у него есть смысл. Вам ведь знакома такая картина: ребенок играет в камешки на морском берегу или бежит за бабочкой? Тихо понаблюдайте, но не пробуждайте в нем самосознание. Как только пробуждается самосознание, он уже больше не ребенок. Тихо понаблюдайте, спрячьтесь где-нибудь: увлеченный до самозабвения, он полностью растворился в чем-то. А как он прекрасен! Благодать на его лице, радуга, радость, веселье, наслаждение, жизнь — у него как бы выросли крылья и в то же время его нет, он растворился. В этот миг растворения он ближе всего к Богу, он в Дао, он на Пути, он наслаждается мгновеньем. Он необычайно счастлив — так счастлив, что даже не понимает, что счастлив. Понимают, что счастливы, только несчастные люди. Он так счастлив — кому какое дело? Он настолько тотально вовлечен во что-то, что больше он не посторонний для существования.
Теперь попробуйте вот что: возьмите фотоаппарат и попытайтесь заснять ребенка. Как только он почувствует, что его снимают, веселье его исчезнет. Его лицо перестает быть правдивым, появляется маска. Его глаза больше не растворены, сияние исчезло, они стали скучными. Он уже не так подвижен, он стал скованным, закрепощенным. Вернулось самосознание, вторглось эго. Теперь ребенок неприятен. Вот почему так трудно сделать хорошую фотографию. Если даже красивого человека привести в студию, сразу что-то случается, фотография никогда не получается такой, как надо. Довольны ли вы хоть одной своей фотографией? Всякий раз, глядя на фотографию, вы видите, что что-то потеряно. Что же потеряно? Вы вспомнили о себе, появилось самосознание, вы начали готовиться. Вы хотели бы выглядеть как можно лучше: счастливым, улыбающимся, человеком значительным, могущественным, чарующим... и все на ветер: вы просто неприятны, мертвы. Вы думаете о фотокамере и о тех, кто будет смотреть на фотографию. Вы так поглощены мыслями о себе — как же можно быть красивым?
Тот, кто постоянно думает: А не опасно ли, настолько поглощен мыслями о себе, что ему уже некогда жить. Он становится напряженным, скучным и глупым: он посредственность. Забудьте вы о риске: жизнь — это риск. Как только вы родились, с уверенностью можно сказать только одно: рано или поздно вы умрете. Какой же еще может быть риск?
Моя старенькая бабушка всегда очень за меня боялась: я постоянно разъезжал на поездах, полмесяца в месяц я был в пути. Она вечно тревожилась и говорила: Так много несчастных случаев! И каждый день она открывала газету, чтобы узнать, не случилось ли еще одной аварии с поездом, самолетом... И собрав вырезки, она показывала их мне всякий раз, когда я собирался в дорогу: Вот, посмотри, сколько несчастных случаев с автомашинами, поездами, самолетами, сколько убитых. Прошу тебя, не езжай никуда!
И вот однажды я ей сказал: Знаешь, если ты действительно интересуешься статистикой, то девяносто семь процентов людей умирает в своих постелях! Мне что, не ложиться поэтому всю ночь спать? Ведь это опасно: нет ничего опаснее, чем спать в кровати, девяносто семь процентов людей умирает в постели! Самолет гораздо безопаснее: редко кто умирает в самолете или в поезде.
Это поразило её до чрезвычайности. Да, — сказала она, — но нельзя же поэтому не ложиться спать. С тех пор она больше не говорила о несчастных случаях — она поняла.

Родившись, вы решились на такой риск, хуже которого не будет. Теперь смерть неизбежна: сделав это, вы обречены умереть. В первый день своей жизни вы сделали первый шаг к могиле, на какой же больший риск вы можете пойти? Даже полностью исключив все опасности, вы все равно умрете, так почему же не рискнуть и не жить реальной, настоящей жизнью?

Один богач спросил у приятеля: Почему меня упрекают за жадность, когда известно, что я распорядился передать после моей смерти все, что я имею, на благотворительные цели?
В ответ, — сказал друг, — я позволю себе рассказать о том, как свинья жаловалась корове, что к ней плохо относятся: "Люди всегда говорят о твоей доброте и нежных глазах. Конечно, ты даешь им молоко и масло, но ведь я даю больше: колбасы, окорока и отбивные, щетину, даже ножки мои варят! И все равно, никто меня не любит. Отчего так?"
Корова немного подумала и ответила: "Может быть потому, что я даю все это еще при жизни?".

Смерть все возьмет, о чем же тогда печалиться? Лучше рисковать, чем беречь себя для смерти. Несчастный человек — глупый человек: все будет взято. Не будьте столь осторожны.
Не будьте столь осторожны, исполнитесь духом отваги. Да, порой вы ошибетесь, но ничего страшного. Иногда вы собьетесь с пути, но ничего страшного. Те, кто сбивается с пути, могут вернуться, но те, кто не идет никуда, — мертвы.
Никогда не повторяйте одних и тех же ошибок, изобретайте новые ошибки каждый день, будьте творческим, рискуйте по-новому. В этом вся санньяса: рисковать, жить опасно, жить вне безопасности и надежности. Беззаветно любить жизнь — вот что такое санньяса.
И не откладывайте: откладывать — это осторожничать. Начните с этой минуты. Если вы что-то поняли, дайте этому выход в жизнь.

Набожный монах сидел в первом ряду на воскресной службе. Вдруг он нагнулся и принялся снимать ботинок. Эта необычная процедура посреди службы заставила видевших это улыбнуться и на время отвлечься от богослужения. Брат вслед за этим принялся стягивать носок. Это вызвало такой беспорядок, что священнослужитель прервал службу и спросил брата, не случилось ли с ним чего.
Нет, — ответил тот, — я просто заметил, что у меня один носок наизнанку.
Хорошо, брат, — улыбнулся священник, — но не мог ли ты подождать и сделать это потом?
Нет, батюшка, — ответил тот.. — Если я вижу, что у меня что-то не в порядке, я начинаю исправлять тут же.

Так и надо: как только вы чувствуете, что в вас что-то не так, начинайте исправлять тут же — не откладывайте. Если вы раньше старались не рисковать, начните прямо сейчас, — ваша жизнь станет богаче.

Вы говорите, что нужно быть благодарным другому за то, что он принимает твою любовь, но семена моей любви падают се больше на придорожные камни.
Значит будь благодарен придорожным камням!

Вчера вы говорили, что понимание секса — основа западной, а понимание смерти — основа восточной психологии. Не добавите ли вы что-нибудь к этому?

Смерть — самое главное, что должно случиться в жизни, т — это кульминация. Смерть надо понять, потому что смерть — цель жизни: все живое движется к смерти. Не понять смерть значит не понять жизнь. Но нас научили избегать факта смерти: мы не говорим, мы не думаем об этом. От одной мысли уже пробирает дрожь, в трепете человек решает заняться чем-нибудь другим. Когда кто-нибудь умирает, вы чувствуете смущение, кажется, что он сделал нечто неподобающее: зачем он умер?
Чья-то смерть снова и снова возвращает вас к ужасной ситуации, в вас возникает ошеломляющий вопрос: Однажды и я умру? И этого вопроса вы хотите избежать.
Восток ничего не избегает, в этом красота восточной психологии: то, что есть, — есть, надо видеть и это. Смерть есть, поэтому надо заглянуть в нее, надо встретить её лицом к лицу: ведь тот, кто бежит от смерти, будет бежать и от жизни. Есть только один способ уйти от смерти — уйти от жизни, иначе жизнь постоянно несет вас к смерти... Бросьте все: единственный способ уйти от смерти — это уйти от жизни.
Есть способ, вы можете это устроить: замрите в коме, тогда можно прожить долго, так ничего не случится. Врач может делать вам внутривенные вливания и поддерживать жизнь тоже будет вливаниями. Вы ляжете в особую постель, защищенный от всего на свете, и сможете прожить очень долго. Можно прожить тысячу лет, но это будет не жизнь, а растительное существование, вы будете произрастать, но прожить вам удастся долго.
Есть такие люди в Америке: они лежат под землей в кондиционируемых камерах. Они умерли, но завещали состояние на защиту и поддержание жизни своего тела, потому что в научных кругах прошел слух, что через двадцать лет научатся оживлять людей после смерти. Стоит это порядочно: десять тысяч долларов в день, но их телам обеспечена вся возможная безопасность, так что через двадцать лет их оживят. Ох уж эти двадцать лет... Ну оживят вас через двадцать лет, чем вы займетесь? Повторите все те глупости, что делали раньше: снова станете гоняться за женщинами, играть на бирже и копить деньги, чтобы умереть и снова защищать свое тело. Какой в этом смысл?
Человек боится смерти. На Востоке говорят, что смерти следует взглянуть в глаза, надо глубоко заглянуть в смерть. Если вы сумеете сделать это, если вы сумеете встретить смерть, то в самой этой встрече вы преодолеете смерть, вы узнаете, что в вас есть нечто выше смерти. Избегая смерти, вы остаетесь под её властью. Встречая смерть лицом к лицу, вы преодолеваете смерть.
Мы никогда не думаем о своей смерти. Всякая мысль о смерти — это мысль о смерти другого, смерть всегда значит чья-то смерть: каких-то А, В или С, но не ваша.

Финкельштейн торговался на рынке.
Не хочу я покупать ваши яйца, — кричал он. — Чтоб у меня дом сгорел, не куплю я их. Чтоб моя жена умерла, не куплю я их. Пусть мой ребенок задохнется, не куплю я их.
Продавец яиц тут же проникся духом его аргументов: Чтоб вам ослепнуть, вы купите всю кошелку.
Послушайте, — остановил его Финкельштейн, — оставьте меня в покое.

Всегда, говоря о смерти и опасности, вы оставляете себя в стороне. Нет случая для встречи, нет возможности встать лицом к лицу с реальностью и правдой жизни.
Если смерть есть, то она есть, — что толку прятаться от нее? Взгляните на нее, и чем скорее — тем лучше.
На Востоке говорят, что глубоко заглядывая в смерть, вы преодолеваете её, вы вдруг понимаете, что заглянувший в смерть становится выше смерти. Глубокая медитация приносит вас к мигу смерти вольно и сознательно. Медитация — это смерть: человек умирает и воскресает вновь. Умирает в феноменальном мире и рождается в мире ноуменальном. Умирает во времени и рождается в вечности. По возвращении из глубокого экстаза в медитации вся ваша жизнь преображена, тогда вы живете без страха: смерти больше нет.
Но с самого детства мы запугиваем ею, с самого детства каждый защищается от нее. Даже детский ум уже ослеплен этой защитой.

В воскресное утро Билли с отцом остановились перед клеткой льва.
— Это царь зверей, — сказал отец.
— Почему?
— Ну, он сильнее всех, он может задрать любое другое животное. Даже человека.
— Он что, может съесть даже тебя?
— Думаю, что да, если только выберется из клетки. Билли с интересом разглядывал льва; наконец повернулся к отцу.
— Папа, — прошептал он, — если он оттуда выберется, на каком автобусе мне ехать домой?

Никто, даже ребенок, не думает, что смерть не пощадит и его. Его это не касается: лев съест папу, и ему одному придется добираться домой, так что на каком автобусе?
Есть что-то в человеческом сознании, что уводит его от мысли о смерти, и этому есть причина: сознание обречено умереть. Вы не умрете, но не поймите меня неверно. Когда я говорю, что вы не умрете, я говорю о том, что есть в вас и чего вы не знаете. Сознание ваше умрет, то есть все то, что вы о себе знаете, и даже знаете-то вы не все: вы знаете только некоторую часть сознания. Ваше сознание умрет, оно не вечно, это временное явление, оно рождается и умирает. Ваше тело умрет: это нечто созданное, соединение ваших отца и матери, оно случайно. Но вы существовали прежде, чем встретились ваши отец и мать, и будете существовать, когда ваше тело станет землей, исчезнет, прах станет прахом. Вы будете существовать, но этого себя вы еще не узнали.
На Востоке говорят: этот элемент может быть узнан только тогда, когда вы встречаетесь со смертью, когда вы встаете лицом к лицу со смертью, когда принимаете вызов смерти. Тогда вы заглядываете в самую глубину: уходит тело, уходит сознание, уходит эго. И если вы сохраняете мужество и остаетесь перед этим фактом, то настанет момент, когда вы вдруг увидите: ушло все, но все же вы есть. Это и есть ваша реальность, это ответ на вопрос кто я?

Привлекательно стать санньясином, но теперь я глубоко привязан к Арике, я очень люблю Оскара. Нет ли противоречия в любви и служении двум Учителям? Как разрешить его?

Что касается меня, то я не вижу никаких проблем, — спросите лучше Оскара.
Я не ревнив, можете любить меня и еще сотню других Учителей: я не вижу никаких проблем. Ведь все, что мне хотелось бы, это чтобы вы без памяти любили Лао-цзы, Чжуан-цзы, Ле-цзы, Будду, Христа, Гурджиева, Кришнамурти, Раману, Рамакришну — тысячу и одного. Я не ревнив, я обширен, я могу вместить все ваши чувства, так что, насколько я пониманию, беспокоиться не о чем.
Но прежде, чем что-то решить, спросите Оскара: он, я чувствую, ревнив.
Глава 3
У РАДОСТИ НЕТ НИКАКИХ ПРИЧИН
13 февраля 1977 года, Пуна, Индия

Бродя по склонам горы Тэй, Конфуций увидел Юнг-чи, идущего в одном тулупе, перепоясанном веревкой, по вересковому полю, поющего и играющего на лютне. В чем причина твоей радости, Учитель? — спросил Конфуций.
У меня много радостей. Из мириада созданий неба человек — самое благородное, а мне выпало счастье родиться человеком. Это первая моя радость. Многие, рождаясь, не проживают дня или месяца, не вырастают из пеленок, а я уже дожил до девяноста лет. Это тоже радость. Для всех нищета является нормой, а концом — смерть. Придерживаясь нормы, и ожидая конца, о чем еще здесь тревожиться? Прекрасно, — сказал Конфуций. — Вот человек, знающий, как себя утешить.

Прекрасная притча, и не только прекрасная, но и весьма тонкая. Поверхностный взгляд упустит её смысл. Даосские притчи не лежат на поверхности, они очень глубоки, в них надо проникнуть, вглядеться и медитировать, только тогда вам откроется их истинный смысл. На первый взгляд кажется, что к Конфуцию относятся с большим почтением: кажется, притча говорит о мудрости Конфуция. На самом деле все наоборот.
Даосский и конфуцианский подход диаметрально противоположны. Конфуций верит в закон, в традицию, в учение, он верит в характер, мораль, культуру, общество, образование. Дао верит в естественность, индивидуальность, свободу. Дао революционно, Конфуций — конформист, приспособленец.
В даосизме меньше всего конформизма, чем в каком-либо другом учении мира, он революционен по самому своему существу. Это бунт, и даосские мистики Лао-цзы, Чжуан-цзы, Ли-цзы подтрунивают над подходом Конфуция. Эта притча — насмешка. Когда я объясню, вы поймете. Насмешка не грубая, а очень тонкая. Возьмем сначала то, что лежит на поверхности.

Бродя по горе Тэй, Конфуций встретил Юнг-чи, идущего в одном тулупе, перепоясанном веревкой, по вересковому полю, поющего и играющего на лютне.

Пение, музыка, танец — язык радости, счастья, выражение того, что человек больше не горестен. Но это может быть лишь наружным, лишь проекцией, лишь культивированным, а в глубине все может быть совсем не так. Бывает, вы смеетесь, потому что не хотите плакать. Бывает, вы улыбаетесь, потому что на глаза навертываются слезы: если не улыбаться, они потекут по щекам. Иногда обретают позицию, привычное выражение лица, маску счастья: что толку показывать миру, что ты несчастлив. Вот почему люди кажутся порой такими счастливыми: каждый думает про себя, что он самый несчастный — он-то знает, как у него на самом деле, и сравнивает это с масками других. И каждый думает про себя: Я несчастнее всех. Почему я несчастен, когда другие так счастливы?
Пение, пляска — это, несомненно, язык радости, но можно выучить язык, не узнав радости. Этим и занимается все человечество: люди учатся только жестам, пустым жестам.
Но Конфуций обманут, он говорит:

В чем причина твоей радости, Учитель?

Маска обманула Конфуция: человек может быть радостен, не зная радости. Взгляд должен проникать внутрь человека; в то, что он есть, а не на то, чем он кажется. Внешность может обмануть, люди научатся внешнему. Порой... вы замечали? Вот человек улыбается: на губах симпатичнейшая улыбка, а в глазах нечто противоположное. Слова, говорящие о любви, и глаза, говорящие о ненависти, — это вежливость.
Конфуций видел только внешнее, и внешнее обмануло его. Это первый урок: обмануло настолько, что он называет этого человека Учитель.
Он говорит:

В чем причина твоей радости, Учитель?

Еще одно: у радости нет никакой причины, у радости не может быть причины. Если у радости есть причина, это вообще не радость: радость может быть только беспричинной, необусловленной. Есть причина у боязни, но у здоровья? Здоровье естественно. Спросите врача: Почему я здоров? — он не ответит. Он может ответить на вопрос: Почему я болен?, ибо у болезни есть причина. Он может диагностировать эту причину, определить почему вы больны, но никто не может найти причину, отчего человек здоров. Здоровье естественно, здоровье — это то, как должно быть. Болезнь это то, как не должно быть, болезнь означает, что что-то не так. Когда все в порядке, человек здоров. Когда все сонастроено, человек здоров, тут нет никакой причины.
Но Конфуций спрашивает:

В чем причина твоей радости, Учитель?

И снова Ле-цзы со свойственной ему тонкостью смеется над Конфуцием, он показывает всю ложность позиции Конфуция в одном этом вопросе: Конфуций думает, что для радости могут быть причины. Для радости не может быть причин, радость просто есть — беспричинная, необъяснимая. Есть — значит есть, нет — значит нет. Когда её нет, можно найти причину, почему её нет, но когда она есть, невозможно найти причину, почему она есть. Если вы можете указать причину вашей радости, значит она культивирована, она не настоящая, не истинная, не подлинная, она не течет из вашей глубочайшей сердцевины, она достигнута вами, она вами сделана, вы играете в нее. Когда радость наиграна, ей можно найти причину, но когда она подлинно есть, она так таинственна, так первична, что причины ей найти нельзя.
Если вы спросите Будду: Почему ты счастлив?, он пожмет плечами. Спросите Лао-цзы: Почему ты испытываешь блаженство? Не спрашивайте, — ответит он. — Чем спрашивать меня, спросите лучше, почему вы не испытываете блаженства.
Это подобно ручью в горах: нет преград, и он течет; когда дорогу ему преграждают камни, он течь не может. Когда камни убраны... Не вы создаете ручей, вы только устраняете то, что ему мешает, преграду. Ручей есть, но он не может течь из-за камня. Убирая камень, вы не создаете ручей — он есть и так. Убирая камень, вы устраняете то, что ему мешает, — препятствие, — и ручей побежал. Если теперь спросить: Почему ручей течет?, то ответом будет: Ручей есть, вот он и течет. Если он не течет, этому есть причина. Пусть это глубоко проникнет в вас: это и ваша проблема.
Не спрашивайте себя, почему вы счастливы, не спрашивайте, поему кто-то блаженен: это ложный вопрос. Не спрашивайте, почему есть Бог: вы задаете ложный вопрос, и любой ответ на него будет ложен — ложный вопрос вызывает ложный ответ. Почему есть Бог? — неважно, он просто есть.
Задавая вопрос, Конфуций уверен в своем предварительном предположении: он думает, что у всего есть причина. Если бы у всего была причина, то существовала бы только наука, тогда была бы невозможна религия. Наука задается вопросом о причинно-следственных связях, о причинности, обусловленности. Таков научный подход: если есть что-то, ему должна быть причина; можно знать её или не знать, но причина должна быть. Если мы не знаем её сегодня, мы узнаем завтра, но мы узнаем причину, потому что она есть. Это научный подход: все можно вывести из его причины.
А подход религии? Религия говорит, что ничто не может быть выведено из причины, а то, что может быть выведено, является несущественным. Существенное просто есть — оно существует без всяких причин, это тайна. В этом смысл тайны: ей нет никакой причины.
Вопрос Конфуция соответствует его предположению, его философии:

В чем причина твоей радости, Учитель?

Зачем он спрашивает? Для того, чтобы, узнав причину, другие могли воспитывать её в себе. Если кто-то говорит: Стоя на голове, я становлюсь умиротворенным, вы тоже встанете на голову и станете умиротворенным. Если кто-то говорит: Я счастлив, отказавшись от мира, то вы тоже откажетесь от мира и станете счастливым. Так счастье становится чем-то, чем можно манипулировать. Люди так и поступают: они подражают друг другу.
На самом деле у счастья Нет никакой причины. С того дня, когда вы это поймете, вы сможете быть счастливым в любое мгновение. Если бы была причина, было бы необходимо время, была бы нужна практика, долгая практика. В этом решительность позиции Дао: вы можете стать счастливым непосредственно в данный момент.
Что это значит? Что нет причины и не нужна никакая практика. Дело только в том, чтобы это позволить, пропустить — оно уже здесь, если вы только позволите. Не позволяя, вы становитесь камнем; позвольте — и камень убран. Дело в том, чтобы позволить. Бог здесь — позвольте ему, вот и все. Если вы не разрешите, он не войдет, он не может нарушить вашу свободу. Если вы говорите нет, он не войдет в вас. Если на ваших дверях написано без разрешения не входить, он подождет. Он даже не будет просить у вас разрешения — он будет просто ждать: даже спрашивать разрешения значит вмешиваться в вашу свободу. Он подождет, не станет звонить в колокольчик, он просто подождет. Бог везде, он ждет, а ждет он так тихо... вот почему его присутствия не чувствуют: кажется, что его почти нет, не правда ли? Кажется, что Бог — самое отсутствующее в мире, вот почему существуют атеисты, вот почему они могут сказать: Где ваш Бог? Мы не видим... Он настолько не вмешивается, он предоставляет вам совершенную свободу, а совершенная свобода включает возможность пойти против Бога.
Ваша природа является природой блаженства. Вы сделаны из материала, называемого блаженством. Но нужно дозволить его, нужно расслабиться, быть в состоянии всеприятия; тут нет никакой причины: нужно только это всеприятие. Это, в принципе, может случиться в этот самый момент — не нужно ни секунды разрыва. Если бы была причина... тогда нужно было бы много времени и даже при этом никогда нельзя было бы предугадать: возможно, получится, а может нет.
Заметьте эту разницу в подходе Дао и индуизма: индуист, буддист, джайн — все они скажут вам: прошлые рождения, карма — прежде нужно устранить все это. Многое нужно сделать, нужна строгая дисциплина, только тогда можно достигнуть. Аштавакра, Лао-цзы, Бодхидхарма, Лин Чи говорят: Ничего не нужно, только дозвольте. Расслабьтесь, дозвольте, и в тот же момент оно польется на вас.
Конфуций говорит:

В чем причина твоей радости, Учитель?

Расскажи, как ты достиг этого, расскажи мне о своем процессе, какой ты следовал методике, каким принципам, какому учению, каким священным писаниям. Как ты этого достиг? Теперь Конфуций проявляет свою алчность, он хочет достигнуть того состояния, когда песня льется свободно, музыка течет, где постоянный праздник. Его восхитил этот человек.

... в одном тулупе, перепоясанном веревкой, поющего и играющего на лютне.

Бедняку не с чего веселиться, не с чего радоваться. Если бы он был несчастен, было бы понятно, Конфуций прошел бы мимо, даже не заметив. А этот бедняк в одном тулупе, перепоясанном веревкой... поет? Поет песню радости? Играет на лютне? Конфуций заворожен, очарован, но задает неверный вопрос. Даос никогда не задаст такого вопроса. Радость есть, она просто есть, тут нет никакой причины, поэтому нет никакого метода, одно понимание. Этот человек сказал:

У меня много радостей.

Если у вас много радостей, вы еще не поняли, что такое радость: радость только одна, не может быть много радостей. Может быть много болезней, но не может быть много здоровий. У вас одна болезнь, у меня другая, у кого-то третья, но когда я здоров, и вы здоровы, и он здоров, — какая в этом здоровье разница? Отличите ли вы мое здоровье от своего? Невозможно: здоровье универсально, болезнь у каждого своя. Болезнь от эго, здоровье — от отсутствия эго. Болезнь от тела, от ума; здоровье — вне этого, и вне этого оно едино. Мое тело не такое, как у вас; конечно, и болезнь у меня будет другая, но здоровье? Здоровье одно, у него свой вкус, всегда тот же вкус, вечно тот же.

Каков вкус твоего блаженства? — спросил кто-то Будду. Отпей от моря, — ответил он. —- Отпей от одного берега, отпей от другого, попробуй отпить с любого берега или от середины океана — вкус всегда один: соленый. У блаженства один вкус. Любой, становясь Буддой, приходит к единому вкусу. У здоровья единый вкус. У здоровья ребенка, юноши, старика вкус один и тот же. У здоровья мужчины и женщины вкус один и тот же.
Но болезни различны. Медицина говорит, что даже одна и та же болезнь у двух разных людей различна, так что при той же болезни вашей жене может не помочь лекарство, излечившее вас. Вот почему нужен врач, иначе было бы довольно и фармацевта. Если бы раз и навсегда было решено, что для излечения туберкулеза требуется определенное лекарство, то какой бы смысл было идти к врачу? Это лекарство мог бы посоветовать аптекарь.
Медицина, начиная глубже разбираться в вопросах здоровья и болезни, все больше убеждается, насколько болезнь индивидуальна. Но лечите болезнь, лечите больного. Не Увлекайтесь болезнью, вглядитесь в каждого больного, в строй его личности, в его жизненную позицию, образ жизни, привычки. И вы увидите: все, болеющие туберкулезом, болеют по-разному и требуют различного лечения.
Болезни индивидуальны, но здоровье? Здоровье вне личности, оно универсально. То же самое относится и к радости. Несчастье — это болезнь, радость — это здоровье, благополучие. Конфуций задает ложный вопрос и получает ложный ответ. Конечно, этот человек ничего не знает о радости.
Он говорит:

У меня много радостей.

Много? Значит, что-то не так: радость одна. Если вы говорите, что у вас много радостей, вы не знаете, что такое радость. Может быть, вы говорите об удовольствиях, может быть, о так называемых моментах счастья, которые на самом деле не моменты счастья, а лишь моменты меньшего несчастья. Человек глубоко несчастлив, и вот однажды, почувствовав себя не таким несчастным, он говорит: Я так счастлив! Это он сравнивает, он не знает, что такое счастье. Он знает только, что его несчастье то сильнее, то слабее. Когда оно не такое сильное, он говорит: Я счастлив. Вы замечали это сами. Знали ли вы когда-нибудь счастье? Знаете ли вы его вкус? Вы знали лишь разные состояния несчастья.
Порой страданий так много, что они становятся непереносимыми, а иногда они сносны, подконтрольны. Вы переходите от меньшего страдания к большему, от большего страдания к меньшему, но счастье вам просто незнакомо. Раз узнав счастье, не нужно больше быть несчастным: у вас уже есть ключ. Можно открыть дверь в любой момент, но вы не можете открыть дверь счастья. Это просто показывает, что у вас нет ключа, вам знакомы только разные состояния одного и того же: то тьма, то потемки; то хоть глаз выколи, а то что-то виднеется. Но вы не знаете, что такое свет. Свет — это не один из уровней тьмы: в свете нет никакой тьмы. Свет совсем другой род энергии: ничего общего с тьмой. Свет и тьма не уместятся в одной комнате. Свет является положительностью, темнота является отрицательностью — страдание тоже.
Человек сказал:

У меня много радостей. Из мириада созданий неба человек — самое благородное, а мне выпало счастье родиться человеком. Это первая моя радость.

На первый взгляд возвышенно, значительно и очень лестно для человека. Человек всегда думает, что он высшее Божье творение. Человек всегда думает, что он ближе всех к Богу, и это ему очень приятно. Но какое счастье может прийти от эго? От эго одни несчастья. Это одна из важнейших сущностей эгоизма: человек второй после Бога. Но это мы говорим только из вежливости, про себя-то мы знаем, что мы на первом, а Бог на втором месте.
Сама идея я всегда предполагает первенство, тогда все остальное — на втором месте. Фридрих Ницше искреннее других: Я не могу допустить существование Бога: тогда я буду вторым, а вторым я быть не могу, я не могу принять положение второго. Если есть Бог, тогда я всегда буду вторым. Как бы я ни вырос, чего бы ни достиг, я буду всегда вторым и никогда первым, выше всех. Это неприемлемо, и он говорит: Бог мертв, а человек свободен. Бог — это оковы, и он, в действительности, прав. Я говорю в действительности, потому что такова тайная мысль каждого: каждое эго хочет, чтобы Бог был вторым.
Даже будучи истинно верующим, так называемым религиозным, вы всегда пытаетесь управлять Богом по-своему: Сделай, как я хочу! В этом смысл всех ваших молитв: Сделай по-моему. Слушай меня. Вы прилагаете все усилия к тому, чтобы сделать Бога слугой себе, вы зовете его Господь, Учитель, но все это побрякушки: вы пытаетесь управлять им, вы говорите: Я никто, ты — все, но про себя знаете, кто есть кто. Даже сражаясь за своего Бога, потому что это ваш Бог. Даже когда вы приносите себя ему в жертву на каком-нибудь алтаре, вы приносите себя в жертву своему Богу. Когда вы склоняетесь перед образом Бога в храме, в церкви, в мечети, вы поклоняетесь образу, созданному вами, значит своему Богу. Вы падаете на колени перед своим же созданием, вы кланяетесь, как перед зеркалом, отражаетесь, как перед зеркалом, отражаетесь в нем и говорите: Как прекрасно! Христиане говорят: Как прекрасен Христос!, индуисты говорят: Как прекрасен Кришна!, буддисты говорят: Как прекрасен Будда! Буддист не признает красоту Христа: это не Удовлетворяет его эго. Христианин не признает красоту Будды: это не удовлетворяет его эго. Индуист не может поверить в красоту Христа, Мухаммеда, Моисея: это не удовлетворяет его эго.
Запомните: все мы доставляем удовлетворение своему эго всеми возможными способами: грубо или тонко, прямо или косвенно. Религиозен тот, кто знает это; религиозен тот, кто понял это, осознал это — и в осознании эго исчезает.
У религиозного человека и мысли нет, кто выше. Религиозный человек не может сказать: Я выше, чем дерево; я выше, чем звери; я выше, чем птицы. Религиозный человек не может сказать: Я выше всех. Религиозный человек приходит к пониманию: Меня нет, и в этом опытном познании меня нет струится радость; камень удален.
А этот человек говорит:

У меня много радостей. Из мириада созданий неба человек — самое благородное...

Почему? Почему человечество благороднее всех? Если взглянуть на человеческую историю, создается впечатление, что человек — самый недостойный. Взгляните на зверей: в них нет столько злобы и безумия. Видали ли вы зверей, превращающихся в политиков... пытающихся пройти в президенты? Они живут естественно и естественно умирают. Дикие животные не сходят с ума или сходят с ума только в зоопарке, но это дело рук человека. На воле звери не кончают жизнь самоубийством и не становятся гомосексуальными, это бывает только в зоопарке: там они становятся опасными и могут убить. Да, они убивают, но только когда хотят есть. Человек убивает просто так: идет в джунгли, убивает тигра и говорит: Это я просто так, из спортивного интереса. Я охотился. Слышали ли вы когда-либо, чтобы лев занимался спортивной охотой? Он никогда не охотится. Когда он голоден, он, конечно же, убивает, и это естественно для него.

Я слышал...
Раз лев и лиса зашли в ресторан. Они заняли места, и лиса сделала заказ, но только на одного. Поэтому официант спросил: А как же ваш друг?
Лиса ответила: Как вы думаете, если бы он был голоден, могла бы я сидеть здесь?

Он не голоден — ив этом все дело. Когда животные голодны, они убивают, но они никогда не убивают ради развлечения, никогда не убивают ради удовольствия; само по себе убийство их не интересует. Конечно, они интересуются пищей — в этом нет ничего плохого; человек же убивает без всякой причины. У зверей нет идеологии, они не убивают по идеологическим соображениям, они не скажут: Я коммунист, а ты капиталист — я убью тебя. Они не скажут: Я фашист, а ты коммунист, поэтому я убью тебя. Они не убивают по идеологическим мотивам, они не убивают из-за того, что они христиане, индусы или мусульмане.
Человек может убить по любой причине и вовсе без причины. Индус может убить мусульманина, мусульманин может убить индуса, христианин может убить мусульманина и буддиста... и так далее и тому подобное. И за что? Из-за абстрактных учений и принципов. Никто не готов жить ради этих принципов, но убить готов каждый. Если вы оскорбите Библию, христианин готов вас убить, а спросите его: Живешь ли ты по Библии?, он ответит: Это так трудно. Никого не волнует, живет ли он по Библии, но если зовут убивать, он всегда готов.
За последние три тысячи лет на земле велось пять тысяч войн. Нет, звери не столь недостойны, у них естественное благородство. Человек слишком коварен.
Но этот человек говорит:

Человек — самое благородное, а мне выпало счастье родиться человеком. Это моя первая радость.

Это не радость, это удовольствие от эгоистического чувства: Я кто-то. И запомните: это не может привести вас к настоящему счастью, потому что основано на сравнении. Ощущая себя первым, можно в любой момент почувствовать себя и последним.
Я слышал, что один религиозный человек, известный в Индии праведник, говорил своим ученикам: Всегда смотрите на тех, у кого еще меньше, чем у вас, и вы будете счастливы. Если у вас есть дом, смотрите на тех, у кого его нет. Конечно, вы почувствуете себя счастливым. Если у вас один глаз, посмотрите на слепого и почувствуете себя счастливым. Но что это за счастье? И что это за религия? И конечно, вам не отбросить обратной стороны: одноглазому приятно смотреть на слепого, но что ему делать, если навстречу попадется человек с двумя сияющими глазами? Он почувствует себя несчастным.
Ваше так называемое счастье основано на несчастье и таит несчастье.
Нет, никто не пришел к счастью через сравнение. Счастье — это состояние несравнивания. Не сравнивайте,

Я слышал...
Папа взял Сонни на шоу с участием пятидесяти красивых максимально оголенных актрис. В продолжение всего сеанса папа только пыхтел и сплевывал: Тьфу! Тьфу! Тьфу! В чем дело, папа, тебе не нравится шоу? Конечно, нравится, просто я думаю о твоей матери.

Если вы сравниваете, сравнение принесет вам неприятности и создаст трудности. Запомните: не бывает счастья от сравнения.
Но этот человек говорит:

У меня много радостей. Из мириада созданий неба человек — самое благородное, а мне выпало счастье родиться человеком. Это моя первая радость.

В этом мало радости, это просто возвеличивание эго: вам приятно, вы чувствуете себя первым, но тот, кому надо быть первым, чтобы ему было приятно, живет как на вулкане. Тот, кому нужно быть первым, чтобы чувствовать себя счастливым, страдает от комплекса неполноценности. Только неполноценный думает о превосходстве. Настоящий человек, подлинный человек — не первый и не последний, он просто есть — уникальный, и нет выше его, нет ниже его.
Во всем существующем царит равенство: деревья и камни, звери и птицы, мужчины и женщины, Бог — все разделяют единое существование в равной степени. Как только вы увидите это потрясающее равенство, это единство, вы становитесь радостны. И тогда у радости нет причины, она беспричинна.

Многие, рождаясь, не проживают дня или месяца, не вырастают из пеленок, а я уже дожил до девяноста лет. Это тоже радость .

Сравнение... кто-то умер, только родившись, кто-то умер молодым, и он говорит: Мне девяносто, я прожил долгую жизнь, отчего же мне быть несчастным? Я счастлив, я прожил дольше, чем другие. Но если бы эти другие не умерли, что тогда? Если бы он был один во всем мире, был бы он счастлив? Представьте: весь мир исчез, остался один этот человек; нет зверей, нет птиц, нет камней — ему не с чем себя сравнивать. Девяносто лет, ну и что? Все его счастье исчезнет: оно коренится в сравнении.
Дао говорит: Если ты один, абсолютно один и твое счастье при этом остается тем же, значит ты достиг, — иначе ты не достиг.
Сравнительное счастье — это псевдосчастье. У меня машина, а у тебя нет. У тебя нет, вот я и счастлив. Тут есть что-то глупое: как я могу быть счастлив потому, что у тебя нет машины? У меня дом, а у тебя нет. У тебя нет дома, вот я и счастлив. Такому счастью больше бы хотелось несчастья других, чем своего счастья. Нет у тебя дома, нет у тебя машины — я счастлив, потому что ты несчастлив. Логика — просто прелесть. Поймите эту логику, её арифметика очень проста: Я счастлив, когда другие несчастливы, так что чем больше другие будут несчастливы, тем я буду счастливей. Если весь мир провалится в ад, тогда мне будет совсем хорошо. Такова эта логика, так человек мыслит.
В Калькутте я часто бывал в самом красивом в городе доме. Он был из мрамора, в самом деле прекрасный, отделанный с тонким вкусом: десять акров в центре Калькутты — что-то немыслимое. Хозяин любил дом без памяти: всякий раз, когда я гостил у него, он рассказывал о сделанных им новых улучшениях, водил показывать бассейн, зеленую лужайку... Но в последний раз, когда я у него был, он выглядел очень несчастным. В чем дело? Ты ничего не показываешь. Ничего новенького?
Мне уже неинтересно. Ты же видишь, что мой сосед через дорогу построил дом еще лучше и, пока я не сумею построить дом больше его, не будет мне счастья.
У него же остался его прекрасный дом, но радость исчезла.
Что общего у твоего счастья с твоим соседом? Если он построил больший дом, то каким образом это касается тебя? Твой-то дом остался там же, а ты растерял свое счастье, значит ясно, — говорил я ему, — совершенно ясно, что ты был счастлив не оттого, что у тебя богатый дом. Ты был счастлив оттого, что у соседа — бедный.
Наблюдайте, всегда наблюдайте. Жестоко быть счастливым, видя чужое несчастье. Так люди начинают двигаться в ложном направлении: становятся угнетателями, эксплуататорами, становятся опасными; это проклятье человечества, но логика у них та же.
Вот что говорит этот человек: Я счастливее других, многие умерли совсем юными, а мне уже девяносто. В этом моя Радость.

Для всех людей бедность является нормой, а концом — смерть. Придерживаясь нормы и ожидая конца, о чем еще печалиться?

Почти все бедны, — говорит он, — поэтому быть бедным нормально; и все, конечно, умрут, — умру и я. Я беден, я умру; все бедны, все умрут, — отчего же чувствовать себя несчастным? Вот почему я счастлив.
Это не счастье.

Прекрасно! — воскликнул Конфуций.

На Конфуция это произвело сильное впечатление.

Прекрасно! ...вот человек, знающий, как себя утешить.

В этой фразе проглядывает лукавая улыбка Ле-цзы. Он показывает, что на Конфуция это произвело огромное впечатление:

Прекрасно!... вот человек, знающий, как себя утешить.

Для Конфуция цель — быть довольным жизнью, цель — иметь утешение. Искать большего, говорит Конфуций, значит искать невозможного. Это все, что может быть у человека, а этот человек знает, как себя утешить: он счастлив, он поет.
Но Дао понимает, что утешение негативно: это не удовлетворение. Удовлетворение не имеет ничего общего с утешением, удовлетворенность — совсем другое измерение. Попытайтесь это понять: утешение — рационализация своей ситуации; стараться не беспокоиться, стараться не обращать внимания — создать буферную зону вокруг себя. Гурджиев называет это буфером: каждый создает вокруг себя буферную зону, чтобы жизнь не была столь мучительна.
Буфера ставят на автомобилях, чтобы не трясло на ухабистой дороге, — а жизнь очень ухабиста. Буфером служат пружины. Ухабы тяжелой дороги смягчаются пружинами, чтобы вам не отбило все печенки.
Так называемая философия утешения — это буферы. Вы видите, что бедны, вас окружает глубокое несчастье — создайте буфер: А сколько бедных? Миллионы бедных, так чего же печалиться? Такова жизнь. Вы создали буфер.
Вы больны, возникает чувство несчастья и горечи, — пойдите в больницу, посмотрите на людей и почувствуете себя просто счастливым. Вы создали буфер: вы больны, но не в такой степени, как другие. Потеряли ногу — пойдите на угол, посмотрите на нищего, потерявшего обе ноги, и почувствуете утешение.
Это буферы: всегда смотреть на тех, у кого нет и того, что есть у тебя. Так жизнь становится спокойнее, удобнее, не трогает. Постепенно между вами и жизнью создается такая дистанция, что до вас через буфер вообще ничего не доходит. Вы живете, запечатанные в свои буферы, философии, утешения. Настанет день, и жизнь кончится, но вы можете себя утешить: каждый умрет, со мной не произойдет ничего особенного, не со мной одним Бог поступает так сурово. Можете обратиться к теории многих рождений: душа вечна, а вы родитесь снова. Можете считать, что умирает только тело, а что такое тело? Лишь кости и плоть, кровь и нечистоты: ничего в нем хорошего, грязный мешок, пусть оно умирает, но ваша чистая душа пребудет вечно, — создан буфер.
Эти буферы не позволяют вам увидеть, какова же реальность, — это способ утешить себя, но Конфуций считает, что утешение — конечная цель: если человек может себя утешить, он понял все искусство жизни. Конфуций думает, что вся жизненная мудрость — прожить в этом несчастном мире относительно свободно, относительно легко, не падая под непомерной ношей. Да, есть несчастье, но от него можно защититься, создавая концепции, давая всему разумные объяснения. И человечество переходит от одного разумного объяснения к другому, но находит всегда только новые разумные объяснения.
На Востоке, например, рационалистические объяснения очень древние: если тебе плохо, значит ты дурно поступал в прошлом, в прошлых жизнях. Что-то было дурно в твоем прошлом, ты создал плохую карму, отсюда твои несчастья, теперь все объяснено и можно страдать спокойно. Вы сшили, теперь распарываете.

Был, говорят, один отличный портной. Его уличили в воровстве и посадили в тюрьму на два года. Мэр города решил навестить его: это был лучший портной, и весь город оплакивал его отсутствие. Зайдя в камеру, мэр увидел, что он шьет, — старая привычка, и что собственно еще делать? Я смотрю, ты шьешь? — Нет, сударь, распарываю.

Вся философия кармы в том, что вы теперь распарываете то, что сшили раньше. Вы породили причину, и вот естественное следствие. Утешает... Так что, все справедливо: Бог к вам справедлив, мир к вам справедлив, общество к вам справедливо, — это просто ваша карма, что поделаешь. Надо пройти через нее и надо остаться уравновешенным, держать баланс и больше так не делать, иначе в следующих жизнях будет то же самое. Это единственное, что можно сделать: нельзя изменить прошлое, но можно изменить будущее... прекрасное утешение.
На Востоке оно помогает оставаться в бедности, в нищете. Оно помогает Востоку оставаться уродливым и грязным, оно помогает Востоку утешать себя, и это утешение превратилось в грандиозную летаргию. Ничего нельзя поделать, нужно только терпеть. Все, что нужно, — это быть осторожным с будущим. Надо принять прошлое и опасаться будущего, — вот и все, но даже в нищете и несчастье Восток кажется счастливее Запада. Почему? У Востока красивый, замечательный буфер, сильный буфер для защиты себя.
Каждое общество должно было создать те или иные утешения. Одним из самых утешительных процессов на Западе является психоанализ: вы идете к аналитику, и он возлагает всю ответственность на вашу мать. Вы чувствуете большое облегчение: Я-то что могу сделать? Нельзя изменить свою мать, так же, как нельзя изменить свое прошлое: ваша мать — это ваше прошлое, что тут поделаешь? В другой раз будьте немного осторожнее! Не попадайте ни в чью утробу — вот и все. Так уж случилось: вы родились от такой-то матери и она испортила вам жизнь — вы не в ответе, как приятно. Просто несчастье, что так случилось, но раз уж случилось, так случилось, примите это. Процветай психоанализ многие годы, — и он убедит вас принять, приготовит к тому, чтобы принять: вот так, мол, и тут ничего не поделаешь. Все эти объяснения — рационализация: нашли ответы на все вопросы, о чем бы вы ни спросили.
Если вы курите, есть ответ, почему вы курите: ваша мать отняла вас от груди раньше, чем вам бы этого хотелось, поэтому вы курите, так что вы уже не отвечаете: что же делать? Сигарета — замена материнской груди: от груди — теплое молоко, от сигареты теплый дым; вы держите сигарету, как материнскую груды
Но когда это приходит к ним самим, тогда это беда. Говорят, что Фрейд все объяснял с позиций сексуального влечения — что бы вы ни делали, он всему находил сексуальное объяснение. Если во сне вы взбирались на гору, то это проявлялась ваша сексуальность — вы взбирались на женщину. Если вы во сне быстро ехали, то все дело в сексуальном влечении: вы хотели быстрее проникнуть в женщину. Все его объяснения были связаны с сексом. Так же, как на Востоке все объяснялось и оправдывалось в терминах души, так и Фрейд думал обо всем в терминах секса.
Но иногда и он был в затруднении: Фрейд сам был заядлым курильщиком, поэтому он должен был говорить... Однажды кто-то спросил его: Как вы объясните то, что вы курите?
Иногда сигара — это просто сигара, — ответил он, — и ничего, кроме сигары.
Конечно же, ученик не был удовлетворен и поэтому сказал другим ученикам: Это просто показывает, что это и есть разумное объяснение того, что Зигмунд Фрейд курит сигары.
Он хотел защитить себя. Сейчас, конечно, неразумно думать, что у него были какие-то комплексы по отношению к своему курению. У всех, конечно, есть комплексы, и все должны прибегать к утешению, что из-за этих комплексов... Но Фрейд не мог иметь комплексов, в противном случае он стал бы беспокоить сам себя: Но как же я, основатель психоанализа, могу курить, хотя и знаю, что это? Вот он и говорит: Иногда сигара — это просто сигара.
Такой способ объяснения становится на Западе превалирующим, это принимает уже размеры эпидемии. Психоанализ всегда стремится узнать почему, как будто от этого что-то меняется. Почему вы несчастны? Пойдите к психоаналитику, и он вам найдет эти почему; отец у вас был такой-то, мать такая-то, детство такое-то, — вот почему. И вам очень хорошо: вам очень хорошо, потому что теперь у вас есть разумное объяснение.

Я слышал самую короткую психиатрическую шутку. Послушайте внимательно, она очень маленькая. Будьте внимательны!
Один спросил другого:
— Ты психиатр?
— Почему ты спросил?
— Значит, психиатр!
Почему, постоянное почему, как будто почему все объяснит. Оно просто откладывает, отодвигает всю проблему немного назад, но ведь снова можно спросить почему. Индуизм отвечает: Было что-то дурное в прошлой жизни. — Почему? — Потому что было что-то дурное в еще более Ранней жизни. — Почему? — Тут махатма рассердится и скажет: Хватит! Ты преступаешь границы. Об этом не спрашивают, это испытывают на своей шкуре. Какой смысл говорить, что причина этой жизни в прошлой, а прошлой в позапрошлой? Но так же, как на Востоке религия стала утешением, на Западе утешением стал психоанализ.
Психоанализ испытывает почти навязчивую потребность анализировать и находить причину всего на свете. В Америке это стало уже коллективным неврозом: всякий ходит к аналитику или психиатру. Женщины, встречаясь в клубе, говорят о своем психиатре: что он сказал и насколько глубок его анализ. И все сводится к нижнему уровню. Если вы спросите психоаналитика: В чем причина лотоса? — В болотной грязи, — ответит он. В чем причина вашего духовного опыта? Он обратится к сексу, — болотной грязи, нижнему уровню.
Но как бы то ни было, это помогает. Если вы убедитесь, что все махатмы, экспериментирующие с сахасрарой, испытывают только сексуальное переживание, сублимированную сексуальность, вам становится легче: не о чем печалиться, не нужно ничего искать, — это просто возвышенная сексуальность. И вам становится хорошо там, где вы находитесь. Если Будда достиг блаженства, это только сексуальная фантазия, так что все в порядке: можно читать Плейбой и наслаждаться своими сексуальными фантазиями, потому что переживание Будды тоже только возвышенная сексуальная фантазия. Утешения...
Я слышал о происшествии времен Второй мировой войны. Священник приехал на фронт читать проповедь о предопределении, о судьбе.
Он убеждал солдат не тревожиться о своей судьбе на поле боя: если кому суждено умереть, пуля найдет его, где бы он ни был, а кому суждено уцелеть, того не тронет ни одна пуля.
Вскоре разгорелся бой, засвистели пули, священник быстро-быстро побежал и спрятался за большим деревом. Заметивший это солдат спросил, как увязать недавнюю проповедь о предопределении и поведение священника.
Ты не до конца понял теорию и принцип предопределения, — ответил тот. — Мое предопределение заключается в том, чтобы побежать и спрятаться за этим деревом.
Объяснения, объяснения... умные утешения... места, где спрятаться...
Жизни надо смотреть в лицо. Она груба, в ней много боли, но боли надо смотреть в лицо. Есть несчастье, и его надо встретить, его надо пройти без всяких объяснений, без всяких утешений. Если вы сумеете прожить жизнь, не теоретизируя о ней, а прямо, непосредственно, с мгновенной реакцией, мгновение за мгновением, — то однажды вы придете к источнику радости: не к утешению, а к удовлетворению. А какая разница? Удовлетворение — позитивное состояние вашего существа, утешение — только негативное. У меня один глаз, у других ни одного, — и я утешен. Я несчастен, другие еще несчастнее, — и я утешен. Я молод, другие стары, — и я утешен. Я стар, другие умерли молодыми, — я утешен.
Утешения, утешения, но все до одного пустые.
Конфуций верит в утешения, Ле-цзы — в удовлетворение, и разницу надо запомнить. Удовлетворение приходит только тогда, когда вы не сравниваете, когда вы просто в себе, полностью в себе, — укоренились, нашли центр. А будучи в себе, вы вдруг понимаете, что все целое — ваше и вы — часть этого целого; вы не отдельны. Эго исчезло, вы стали вселенной. Это мгновение великого удовлетворения, великого благословения, но это благословение, это удовлетворение не приходит через рациональные объяснения; оно приходит через осознание, — в этом вся разница.
Утешение — это рационализация, удовлетворение — это осознание.
Итак, есть три состояния сознания. Неудовлетворение — состояние сравнения: сравнения с теми, у кого больше, чем у вас, — отсюда неудовлетворенность. У кого-то отличная машина, а вы ходите пешком; вы пешеход, отсюда неудовлетворенность. Второе состояние — состояние удовлетворения; вы пешеход и встречаете безногого нищего, — сравнение с тем, у кого меньше, чем у вас, но все равно сравнение. Неудовлетворение — одна сторона монеты, удовлетворение — так называемое удовлетворение, — другая, а монета называется сравнение . Когда вы вовсе забрасываете эту монету — удовлетворение и неудовлетворение вместе, — тогда вы вдруг оказываетесь в состоянии несравнивания: это настоящая удовлетворенность. Тогда вы не сравниваете, у кого больше, у кого меньше. Дело не в том, чтобы иметь, а в том, чтобы быть. Иметь никогда не поможет.

Позапрошлой ночью я читал необычную статистику, которую Брайт приводит в своей замечательной книге Иисус и интеллектуал.
В 1923 г. в Чикаго в отеле Эйджвотер Бич состоялась важная встреча: девять крупнейших финансистов мира — Чарльз Шваб, президент крупнейшей независимой сталелитейной компании; Самуэль Инсал, президент самой крупной страховой компании; Говард Гопсон, президент крупнейшей газовой компании; Артур Коттон, крупнейший спекулянт пшеницей; Ричард Витни, президент Нью-Йоркской биржи; Альберт Фол, член правительственного кабинета; Лион Фрезер, президент международного банка по освоению земельных участков; Гесс Ливермор, крупнейший медведь Уолл-стрита и Ивер Крюгер, глава крупнейшей монополии.
Через двадцать пять лет Чарльз Шваб умер банкротом, живя на чужие деньги в течение пяти лет перед смертью; Самуэль Инсал умер в ссылке в чужой стране по судебному определению; Говард Гопсон сошел с ума; Артур Коттон умер за границей, запутавшись в долгах; Ричард Витни окончил свои дни в Синг-Синге; Альберту Фолу приговор был смягчен, чтобы он мог умереть дома; Гесс Ливермор, Лион Фрезер и Ивер Крюгер покончили жизнь самоубийством. Все эти люди научились хорошо делать жизнь, но никто из них не научился тому, как жить!

Вы можете иметь столько, сколько хотите, но, имея, никто еще не достигал жизни. Жизнь приходит только через бытие, а не через имение.
Есть три типа людей: имеющие — от мира сего; отказавшиеся — не от мира сего. Это не противоположности, как может показаться; один верит, что он достигнет счастья, имея как можно больше; другой верит, что он достигнет счастья, имея как можно меньше, но оба верят в иметь. Третий тип — совсем другое измерение — принадлежит бытию: ни иметь, ни не иметь.
Это я понимаю под санньясой: не будьте от мира, не будьте не от мира. Не сравнивайте с теми, у кого больше; не сравнивайте с теми, у кого меньше. Не сравнивайте, просто будьте собой... позвольте себе быть, и это быть принесет огромную радость. И радость эта будет радость, а не радости, — одна, а не много. И у радости этой не будет причины, она будет беспричинна, — как здоровье, когда все хорошо.

Я слышал...
Был однажды человек, одинокий и несчастный. И взмолился он к Богу: Господи, пошли мне прекрасную женщину: я очень одинок, мне нужен друг.
Бог рассмеялся: А почему не крест?
Человек рассердился: Крест?! Мне что, жизнь надоела? Я хочу только красивую женщину.
Что же, он получил красивую женщину, но вскоре стал еще несчастнее, чем раньше: эта женщина стала болью в сердце и камнем на шее.
Он снова взмолился: Господи, пошли мне меч. Он собирался убить женщину и освободиться от нее, мечтая вернуть доброе старое время.
И снова Бог засмеялся: А почему не крест? Не послать ли тебе уже крест?
Человек разгневался: А ты не думаешь, что эта женщина хуже любого креста? Пошли мне меч.
Появился меч. Он убил женщину, был схвачен и приговорен к распятию.
И на кресте, молясь Богу, он громко смеялся: Прости меня, Господи. Я не слушался тебя, — ты спрашивал, не послать ли мне крест с самого начала. Если бы я послушал тебя, я избавился бы от всей этой ненужной суеты.

Мир, иной мир: жизнь хозяина дома и жизнь монаха... столько волнений. Если слушать Дао, то откровение его очень просто: укоренись в себе и ты избавишься от всех проблем, — проблем нужных и ненужных. Просто будь".
Существование — цель Дао.
И вот что еще надо понять: существование, бытие... вы уже есть, нет никакого становления, вам не надо никем становиться, — это уже есть, это уже есть в вас, нужно только позволить этому открыться, так, чтобы аромат освободился и стал доступен всем ветрам. И это подлинная песня, радость.
Тот человек пел, но песня эта была деланная: она шла из утешения, — это не настоящая песня. Он играл на лютне, но это была не настоящая музыка: настоящая музыка звучит только тогда, когда вы глубоко укоренились в себе. Тогда вы становитесь инструментом и Бог играет на нем.
Запомните: если вы ищете утешения, вы найдете его, но это фальшивая монета. Уютная, удобная, она похожа на наркотик: вы берете его и остаетесь несчастным, убожество не меняется, но вы забываете о нем. Утешение — вид опьянения: ничего не меняется, потому что дверь к несчастью остается открытой, — вы продолжаете сравнивать. Сравнение — корень убожества. Быть несравнивающим — быть не выше и не ниже, просто быть самим собой; не думать относительно других, а Думать исходя только из своего глубочайшего одиночества, — тогда вы счастливы.
Я слышал...
Фигура у нее была замечательная, одна из миллиона: великолепные формы, упругая, подтянутая, прекрасно владеющая телом, но несмотря на все эти дары природы у нее рано развился невроз по поводу того, что за ней подглядывают.
— Какие меры вы принимаете от этого бедствия? — спросил её психиатр.
— Я закрываю окна, задергиваю шторы и раздеваюсь всегда за ширмами.
— А чтобы мальчишки не подглядывали в замочную скважину?
— Распахиваю дверь.
Конечно, если распахивать дверь, никто не сможет подглядывать в замочную скважину. Но дверь распахнута, — к чему тогда все это? Таково же и утешение: дверь остается открытой — утешение основано на сравнении, и несчастье основано на сравнении, так что дверь открыта, а вы все больше проникаетесь утешениями, все больше и больше задыхаетесь в своем теоретизировании, разумном объяснении, — все больше и больше изоляции. Прячась за своими буферами, вы упускаете жизнь.
Отбросьте сравнение.
На первый взгляд, эта притча ничего не имеет против Конфуция. Это стиль людей типа Ле-цзы, — они люди очень тонкие, деликатные. Он ни слова не сказал против Конфуция, разнеся при этом всю конфуцианскую философию. Так что притчи эти непростые. Они, конечно, просты, но очень глубоки. Надо как следует покопаться, нужно проникнуться ими, нужно понять разницу между учением и естественностью.
Дао против всего, относящегося к учению. Дао за все, относящееся к естественности. Дао — это естественность, Дао — это таковость, Дао — это глубочайшее приятие того, что есть. И в этом приятии человек расцветает.
Глава 4
НИКАКИХ СДЕЛОК С ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬЮ
14 февраля 1977 года, Пуна, Индия

Что не является иллюзией?

Все иллюзия, кроме наблюдающего, свидетельствующего. Все сон, кроме свидетельствующего. Только познающий является истиной, реальностью. Все, что вы видите, иллюзорно; видящий — не иллюзорен. Ночью вы видите одни сны, днем — другие; ночью забываются сны дня, днем забываются сны ночи. Порой вы спите с закрытыми глазами, порой спите с открытыми глазами, но одно вечно присутствует здесь, никогда не меняясь, — это ваше сознание. Ночью вы видите сны, днем вы видите вещи, мир. Все изменяется: ночь переходит в день, день переходит в ночь, сны в мысли, мысли в сны, только одно остается неизменным — ваше свидетельствование.
То, что вечно, — истина. То, что меняется, — иллюзорно.
Учтите, говоря иллюзия, я не имею в виду, что этого нет. Говоря иллюзия, я лишь имею в виду то, что это не вечная истина, а какой смысл во временной истине, в истине на мгновенье? До этого мгновенья это не было истиной и после этого мгновенья перестанет быть так. Вот почему на Востоке мы не гоняемся за жизнью: её не было до рождения, её снова не будет после смерти, так что это мгновенное явление не имеет большой ценности. Вовсе не обязательно быть одержимым ею, можно пройти через жизнь безучастно, не будучи затронутым ею.
Внимание Запада приковано к видимому, внимание Востока — к видящему: либо вы концентрируетесь на объекте, либо на себе. Когда вы концентрируетесь на объекте, ваш подход объективен, научен. Когда вы концентрируетесь на субъекте, ваш подход религиозен: субъект вечно истинен.
В Библии говорится: В начале было Слово. На Востоке не могли бы так сказать, Восток говорит: в начале был свидетельствующий, в середине свидетельствующий, в конце будет свидетельствующий: одно вечно останется субстратом всего. Даже если бы в начале было слово, кто-то должен был бы его услышать, — свидетельствующий, видящий, иначе быть не могло. Так что тот, кто слышит, предшествует слову: слово не может быть первым. Больше и больше, глубже и глубже ищите свидетельствующего, все больше входите в наблюдение — и однажды все изменится: произойдет трансформация вашего фокуса.
Вот, например, сейчас вы слушаете меня. Можно слушать двумя способами, потому что все можно делать двумя способами: по-восточному и по-западному. Вы слушаете меня; ваше внимание может быть приковано к слушающему, наблюдающему, свидетельствующему, свидетелю, очевидцу; вам не слишком важно то, что говорится или что вы слышите, но вам важно, — кто тот, кто слышит в вас? Вы видите меня... кто видящий, кто видит? Эта трансформация, полная перемена приведет вас в неиллюзорный мир. Иначе все иллюзорно.
Я понимаю ваш вопрос: вы имеете в виду, что во внешнем мире есть что-то нереальное. Нет, снаружи все нереально. Не то, чтобы что-то было реально, а что-то нереально, — наружное нереально, а внутреннее реально. С наружным растет ум, с внутренним растет медитация. Работая с внешним, ваш ум становится все более и более эффективным, — на Западе ум стал потрясающе умен. Когда вы начнете глядеть внутрь, на глядящего, растет медитация, тогда вы становитесь великим мыслителем или великим философом, но вы испытываете истину... вы становитесь великим мистиком... вы становитесь Буддой, Ле-цзы, Иисусом.
Но все внимание, всегда помните, приковано к отражающему зеркалу. Не слишком привязывайтесь к тому, что отражается. Вы глядите в зеркало, ваш образ кажется таким реальным, но он нереален. Пусть образ не слишком овладевает вами, образ в зеркале не реален, и человек, стоящий перед зеркалом, тоже нереален. Реально только одно: сознание, которое знает: Я стою перед зеркалом. Сознание, знающее, что зеркало отражает стоящего перед ним. Это трансцендентальное сознание — реальность, и через него снисходит благодать, сат-чит-ананда; через него становятся истинным, сознающим и блаженным.
Почему мы называем мир иллюзорным? Позвольте напомнить: иллюзорный не значит нереальный, это значит реальный лишь временно, реальный только на какое-то время.
Почему мы называем внешний мир иллюзорным? Потому что он приносит только ничтожное, он наделяет одними проекциями, амбициями, желаниями; он никогда не дает вам быть по-настоящему счастливым, подлинно счастливым. Он Дает надежду, но никогда не исполняет её. Он ведет вас во Многие путешествия, но цель никогда не появляется, поэтому его называют майя, иллюзия. Он обманывает вас, это мираж, это только кажется, что он есть, но, придя туда, вы ничего не находите. И к тому времени, как вы пришли туда, ваши желания проецируются еще дальше. Это подобно горизонту: вы идете к нему, он отступает. Вы никогда не достигаете, не можете достичь, — это невозможно по самой его природе: он только кажется, его нет.
В случае, если вы вступаете в свой внутренний мир, все совсем наоборот: чем ближе вы подходите, тем реальнее вы становитесь; чем ближе вы подходите, тем блаженнее, тем более светлым, ликующим и радостным вы становитесь. Чем ближе вы подходите, тем более подлинным и истинным вы становитесь. В этом мгновении пророк Упанишад провозглашает: Я — Бог, Я — Брахма, ахам Брахмасми. В этом мгновении достижения внутреннего центра Мансур аль-Халладж провозглашает: Ана эль-Хакк — я есть Истина. В этом мгновении Иисус говорит: Я и Отец не двое, но одно.
Направляясь к объекту, вы уходите от себя, и чем дальше вы уходите от себя, тем дальше вы уходите от истины, потому что истина центрирована в вас.
Вы спрашиваете, что не иллюзия?
Я бы сказал: все иллюзия, кроме вас самих, но поспешу сказать, что говоря вас, я не имею в виду то вы, которое вы знаете. Я имею в виду вы, еще не открытое вами, вы, которое вам известно, принадлежит внешнему миру. То вы, которое вы знаете, есть не что иное, как скопление всех иллюзий, всех снов и желаний. Вы, о котором я говорю, к вам, как вы сейчас есть, не имеет ни малейшего отношения, — это вечное вы, вечное ты. Оно не ваше, не мое, оно не чье-то еще, — оно каждого, оно общее для всех, оно самый центр всего.
Когда ваше я отброшено, тогда возникает настоящее Я. Когда вы сами исчезаете, тогда возникаете вы сами настоящий. Ко мне приходят и говорят: Самоотречение кажется нам очень трудным, потому что оно означает, что мы теряем себя. Они правы, но, на самом деле, вовсе не правы. Они правы, потому что их личность, та личность, что они знали до сего времени, будет отброшена, но, на самом деле, они не правы: как только ложная личность будет отброшена, появится настоящая. Она здесь, она спрятана за облаками ложной личности. Вы такой, какой вы есть на самом деле, в своем центре, — реальность. Все остальное — иллюзия.
Чтобы познать эту реальность, надо прийти к состоянию полного бездействия: действуя, вы удаляетесь от себя, вот почему Ле-цзы, Чжуан-цзы, Лао-цзы так внимательны к пассивности — действуя, вы контактируете с внешним миром.
Что такое активность? Активность — это контакт с внешним. Когда вы пассивны, вы не контактируете ни с чем, вы просто здесь: никаких контактов... никакого моста между вами и внешним — все мосты исчезли. В полном безмолвии, в полной несвязанности вы осознаете, кто вы есть, иначе деятельность настолько занимает вас, что ваша настоящая личность не может утвердиться, проявить себя. Она продолжает ждать... она продолжает ждать, а вы продолжаете заниматься тривиальным, мирским.
Надо научиться ничего не делать.

Я слышал...
Больной пришел к врачу, скорчившись от боли. Осмотрев его, врач сказал, что он должен бросить вино и женщин.
— Но, доктор, куда мне, я едва шевелюсь, — сказал пациент, не зная, что делать с этим назначением.
— Да, и курить тоже.
— Ну, нет.
— Почему же?
— Тогда я буду чувствовать себя дураком, которому нечего делать.

Ничего не делая, человек чувствует себя дураком. Надо что-то делать: ничего не можешь делать — хотя бы кури. Когда нечего делать, начинают курить: хоть какое-то, но дело. Разве вы не замечали по себе? Если просто сидеть, через некоторое бремя ощущаешь беспокойство: надо что-то делать. Если кто-то войдет, вы сделаете вид, что чем-то заняты: возьмете прочитанную газету, иначе подумают, что вы дурак. Что вы делаете? Человек всегда, постоянно, всю жизнь должен что-то делать. Люди притворяются, они не могут просто быть — это не разрешается.
На Западе есть поговорка: Пустая голова является мастерской дьявола: опасно, если кто-то ничего не делает. На самом деле занятая голова является мастерской дьявола, пустая голова никогда никому ничего плохого не сделала. У Гитлера не пустая голова, у Будды — пустая, у Чингиз-хана не пустая голова, у Чжуан-цзы — пустая. Вся чепуха и все безобразия во все века происходили от занятой головы. Пустая голова не сделала ничего плохого, потому что пустой голове ничего не нужно, — зачем беспокоиться? Пустую голову нельзя убедить стать Адольфом Гитлером: она рассмеется на такую чушь — да вы что, зачем?

Александр на пути в Индию повстречал Диогена, — тоже пустая голова. Тот отдыхал на берегу реки, голый лежал на солнышке. Это зрелище произвело огромное впечатление на Александра: тишина, окружавшая этого голого человека, молчание, красота этого человека, величие, благодать, изящество, естественная простота, естественность. Александру стало завидно. Говорят, он никогда никому не завидовал: у него было больше, чем у всех, — чего ему завидовать? А этому голому человеку он позавидовал: у того было нечто, о чем Александр не мог и мечтать. В следующий раз, когда мне суждено будет родиться, я упрошу Бога сделать меня не Александром, а Диогеном, — сказал он.
Диоген засмеялся: Зачем ждать так долго? Можешь стать Диогеном прямо сейчас. Кто тебе мешает? Ложись здесь, на солнышке, как я.
Все ясно — яснее некуда. Александру стало стыдно: Да, я тоже... как-нибудь, надеюсь... когда я завоюю весь мир, тогда тоже буду отдыхать и наслаждаться, как ты.
Что-то я не понимаю. Зачем? Если я могу наслаждаться, не завоевывая мира, почему бы тебе не сделать это прямо сейчас? Зачем откладывать то, что может случиться прямо сейчас? Места тут хватит, ты не стеснишь меня захватом территории: места хоть отбавляй, — никто еще сюда не приходил.
Говорят, что Александр очень опечалился после встречи с Диогеном, и печалился много дней, и вновь и вновь говорил о Диогене. Потрясение было огромно.

Пассивный, бездействующий, пустой ум прекрасен: только в бездействующем состоянии можно познать истину. Активность создает иллюзии, активность создает волны вокруг вас, и вы не в состоянии разглядеть то, что есть. Бездействие... вся рябь улеглась, озеро молчит, в уме нет ни единой мысли: все исчезло, дым развеялся, ярко горит пламя. Когда сознание горит так ярко, что дыма нет и пламя чисто, вы узнаете, что такое реальность.
Путь к реальности лежит через бездействие, пассивность, восприимчивость. Путь к реальности лежит через женственную восприимчивость. Путь к иллюзии лежит через мужскую, агрессивную активность.

Почему у меня не возникает вопроса?

Это Вани.
Тебе повезло, Вани. Теперь только не пускай вопрос с черного хода, не думай об этом: Почему у меня не возникает вопроса? Тебе открылось счастье, блаженство: не иметь вопроса значит быть готовым получить ответ.
Набитый вопросами никогда не получит ответа, помните это. Люди обычно думают: Как же ты получишь ответ, если не спрашиваешь? Это неверно. Ответ приходит только тогда, когда нет вопроса: достигает только невопрошающий ум, — вопрошающий ум никогда не достигнет. Да, если вы спрашиваете, ответ будет дан, но он не будет услышан. Если ум поглощен вопросами, то, услышав ответ, он сделает из него новые вопросы. Вы задаете вопрос, я отвечаю, но вы видите, как мой ответ рождает еще десять вопросов. Ваш вопрошающий ум создает новые вопросы. Чтобы получить ответ, нужен невопрошающий ум.
Ответ здесь, ответ всегда был здесь, но получить его вы не можете, потому что задаете слишком много вопросов.

Обычно, когда кто-нибудь приходил к Будде с вопросом, он говорил: Жди год, молчи год. Отбрось все мысли. Приходи через год, и тогда, если захочешь, я отвечу.
Однажды пришел знаменитый ученый со множеством вопросов. Будда выслушал его и сказал:
— Я отвечу, но ты должен подождать год. Это мое условие и обещание: через год я отвечу.
— Хорошо, — согласился ученый.
Но тут сидевший под деревом ученик Будды громко расхохотался. Пришедшему с вопросом стало немного не по себе.
— В чем дело, — спросил он, — чего он смеется?
— Спроси его сам, — ответил Будда.
— Чего ты смеешься?
— Будда — обманщик, он обманул меня, и я смеюсь, потому что тебя он тоже обманет. Мне он сказал то же самое — подожди год в молчании, отбрось мысли, пусть мысли исчезнут, а потом спрашивай. Но когда мысли исчезнут, как ты собираешься спрашивать? Не останется никаких вопросов! Вот я и смеюсь: он и тебя обманывает. Если ты на самом деле Хочешь спрашивать, спрашивай сейчас, иначе ты никогда уже не спросишь.
— Это мое условие, — повторил Будда. — Если ты спросишь через год, я отвечуv Если не спросишь, я не отвечаю.
Через год Будда спросил этого человека:
— Ну, что скажешь? Остались еще у тебя вопросы? Тот принялся смеяться и наконец сказал:
— Теперь я понял, почему смеялся тогда твой ученик. Вопросы исчезли!

Все в порядке, Вани. Если нет вопросов, так и должно быть. Не тревожься об этом. Я понимаю, конечно, ты чувствуешь себя неловко, чувствуешь себя немного ненормальным, когда все задают вопросы, а ты не задаешь. Ты чувствуешь: что же это со мной? Если все ходят к доктору, то пойдешь и сам, а то подумают, что ты не в порядке. Мы подражаем тому, что делают другие. Не старайтесь придумывать вопрос, если его нет, покойтесь в неспрашивающем состоянии.
И не думайте, что ваши поиски недостаточно интенсивны. Ум скажет вам: Нет вопросов, потому что нет поисков. Нет, при настоящем, подлинном поиске вопросы исчезают, остается только жажда, а это совсем иное состояние сознания: не складываются никакие вопросы, — один поиск, безмолвная интенсивность, страстное стремление узнать, но вопросов нет: как можно высказать подлинный вопрос? Подлинный вопрос столь глубок, что его не выскажешь словами. Все, что можно высказать словами, неизбежно тривиально, ординарно, не слишком-то глубоко. Слова плавают на поверхности. Есть состояние ума, когда нет вопроса, но есть поиск, — как биение сердца: вы чувствуете его, но не можете сказать, что это. Тогда вы становитесь вопросом, поиском, голодом, жаждой. В миг, когда все ваше существо стало поиском, не складывающимся ни в какие вопросы, приходит ответ. Дело в том, что ответ уже в этой интенсивности, — вы сознаете его.
Но я не говорю, что не надо задавать вопросов: задавайте, если они возникают. Я не говорю, что вы должны бороться с вопросами. Если они возникают, отлично: значит ненужно ни малейшего усилия их формулировать. Если возникают, отлично: освободите их, задавайте их, не начинайте с ними бороться. Ум всегда так и тянет делать то, что не нужно. Я вот, например, говорю Вани, что если вопрос не приходит, — хорошо, не нужно и спрашивать. Но я не говорю этого другим, тем, кто задает вопросы. А вопросы возникают. Если они возникают, а вы их не задаете, они тревожат все сильнее и неотступнее.
Незаданный вопрос начнет преследовать вас и сводить с ума. Так от него не освободиться. Продолжайте спрашивать.
Наблюдайте за возникновением вопроса, будьте свидетелем этого, задайте его — я отвечу. Затем проследите за своим умом: что он делает — принимает ли ответ или создает новые вопросы. Проследите, наблюдайте и постепенно вы поймете эту парадоксальную ситуацию: вы задаете вопрос и получаете ответ — и возникает еще десяток вопросов. Задаете десять вопросов, получаете десять ответов и так далее. Так можно спрашивать до бесконечности.
Поймите смехотворность и безнадежность ситуации: пережив эту безнадежность, поняв, что это не может быть путем, вы однажды внезапно почувствуете, что вопрос больше не возникает.
Я не хочу, чтобы вы боролись с вопросами, я хочу только, чтобы вы поняли спрашивающую часть вашего ума, тогда из этого понимания возникает огонь, вопросы горят в нем и исчезают. И однажды вы вдруг окажетесь в том же положении, что и Вани: внезапно вы увидите, что вопросов нет. И тогда возникает вопрос: Почему у меня нет вопросов? Не задавайте этот вопрос, это и не вопрос вовсе, а то вы благословение превратите в проклятие.
Не проводите вопрос с черного хода.

Я слышал...
У Насреддина был лучший яблоневый сад в стране, и всякий раз, когда созревали яблоки, соседские дети прокрадывались в сад и таскали их. И с тем же постоянством Насреддин выбегал из дома, размахивая ружьем, кляня разбегающихся детей.
Многолетний свидетель этого безуспешного преследования, сосед муллы, как-то сказал ему: Я не понимаю тебя, Насреддин: ты ведь спокойный и великодушный человек, урожай твой в десять раз больше, чем тебе нужно, почему бы тебе не уступить часть его детям?
Хм, — улыбнулся Насреддин, — я хочу, чтобы они брали яблоки, но я сам был мальчишкой и знаю: если бы я не кричал и не гонялся за ними, они не стали бы приходить.

Мысли, как дети — таковы же и вопросы: если их гнать, они вернутся, если не гнать — они не будут приходить, так что не хватайте ружье и не гоняйте свои вопросы, а то они станут приходить толпами и приведут с собой других. Вы сойдете с Ума. Никогда не гоняйте мысли, постарайтесь понять этот процесс: как работает ум. Как только вы поймете, как работает ум, в самом этом понимании вы превзойдете его, выйдете за его пределы..
Да, придет день, когда вы окажетесь здесь с глубинным желанием знать, но не будет никаких вопросов. Тогда все ваше сознание станет вопросом, и в самой его интенсивности что-то закипит, что-то изменится. Из самой этой интенсивности — как при ста градусах кипит и испаряется вода, — в этом стоградусном поиске, когда вы полностью растворены в нем, что-то коренным образом меняется. Эта перемена приведет вас к ответу.
Ни один вопрос не приводит вас к ответу, только поиски без вопросов.

С вашей вчерашней лекции меня тревожит мысль: то, что я полагал приятием ситуации, может быть просто утешением. Как узнать, принял я что-то или только утешил или отвлек себя от боли?

Это просто: утешение идет от мыслей, объяснений, теорий; принятие — от понимания. Когда вы что-то говорите себе, вы утешаете; когда вы понимаете — это приятие. Утешение надо привести за руку, приятие приходит само, случается, а утешение — дело ваших рук.
Вы несчастны и начинаете обращаться к объясняющим теориям: прошлые рождения, карма. Вы пытаетесь в чем-то найти убежище. Или же Бог дает вам испытание, чтобы вы могли расти, это призыв к росту. Вот и утешение. Или такова уж жизнь? Все несчастны, почему я должен быть счастлив? Будда говорит: весь мир — это страдание; так и есть. Надо принимать все, как есть, что еще можно поделать? Приходится принимать. Это утешение, вы из последних сил пытаетесь создать буфер, защищающий вас.
Приятие от понимания, ему нет объяснения. Страдание перед вами, вы стоите лицом к лицу со страданием — и не вносите никакого объяснения. Вы просто смотрите на факт страдания и вдруг видите, что возникает приятие. Если кто-то спросит почему?, вы не сможете ответить — нет никаких почему. Вы не сможете указать причину, вы просто увидите: это случилось.
Приятие — как любовь: все по-настоящему прекрасное всегда как любовь. Когда вы влюбляетесь и кто-то спрашивает: Почему?, можете ли вы ответить? Иногда вы пытаетесь, но все, что вы тогда говорите, абсурдно: Потому, что она прекрасна, но её видят сотни других и не влюбляются. Если бы она была прекрасна, она была бы недоступна для вас, её захватил бы до вас ^сто-то другой, но никто, кроме вас, не считает её прекрасной, так что на самом деле вы все переворачиваете. Я люблю её, потому что она прекрасна. На самом деле все наоборот: она прекрасна для вас, потому что вы её любите. Когда-нибудь, когда вы её разлюбите, она перестанет быть для вас прекрасной: она может показаться тогда уродливой и отвратительной. Сейчас вы не можете оставить её ни на минуту. Когда-нибудь, когда любовь исчезнет, вы не сможете выносить её ни минуты.
И ничего вы не можете поделать с любовью: когда она приходит, она приходит; когда она уходит, она уходит. Приятие — как любовь: оно случается. Когда вы правдивы, подлинны в правде данного мига, вы не обращаетесь за объяснениями к прошлому, не обращаетесь за объяснениями к будущему: вы просто видите то, что есть. Вы не спрашиваете Будду, не спрашиваете Кришну, не спрашиваете Ле-цзы, — вы никого не спрашиваете, вы просто видите само страдание, вы просто проживаете боль, входите в нее. Одни, не держась ни за чью руку — Будды, Кришны, Христа, — ни за чью руку, пройдите ею, ибо все эти руки станут утешением, все эти люди станут объяснением.
Иисус говорит то-то, Будда говорит то-то, поэтому я принимаю, но приятие ваше ложно, оно не возникло из вашего переживания Пройдите через боль с пустыми руками, один, смотрите в лицо ситуации, не пытаясь устранить её объяснением, погрузитесь в ситуацию без единой посторонней мысли — тогда произойдет приятие. Это не будет утешением, это будет великим удовлетворением: вы вдруг увидите, что принимаете все, и этому нет никакой причины.
У утешения есть причина, утешение — это фальшивая Монета, она вас обманывает, выдавая себя за настоящую, — она не настоящая. И задавшему вопрос я отвечу: то, что он принимал за приятие, было, скорее всего, утешением, — если бы это было приятие, не возникло бы никаких вопросов. Это, Должно быть, утешение: оно всегда только на поверхности, оно никогда не проникает вглубь. Что угодно может поколебать и опрокинуть его.
Отбросьте все утешения — они ничего не стоят, на них только теряют время. Лучше страдать, чем быть утешенным. Лучше пусть будет боль, чем утешение. Через боль можно достигнуть подлинного приятия, через утешение — невозможно: вы свернули не туда. Через утешение вы никогда не достигнете реальности, вы станете жертвой снов: теперь придется жить в своем утешении, вы начинаете бояться реальности, потому что реальность может поколебать ваше утешение. Вы не сможете смотреть прямо, вы будете уходить от фактов, если же кто-то столкнет вас лицом к лицу с фактами, вы почувствуете беспокойство, вспотеете, вам станет не по себе, вы поймете, что теперь все может рассыпаться.
Утешение — это вера. Нечто созданное немногого стоит, вы же создали это — оно не может быть больше вас, оно меньше вас. Приятие больше вас — оно происходит. Когда происходит приятие? Оно происходит тогда, когда вы не цепляетесь ни за какие утешения, так что отбросьте все утешения.
Это трудно. Дао так чисто, что поначалу оно очень трудно. Вы хотите играть в игрушки, а Дао не дает никаких игрушек, не дает никаких вероучений, оно просто вынуждает вас увидеть реальность, какова бы она ни была. Больно? Пусть будет больно, — что можно сделать? То, что есть, — есть, надо это увидеть, но от самой этой встречи с реальностью возникает потрясающе новое сознание: рождается новое существо.
Так что отбросьте, пожалуйста, ваши утешения, теории и веры, они мешают вашему пути. Как только вы оказываетесь голым, вас не окутывают никакие вероучения. Как только вы выбросили из головы весь груз, тут же приходит великое доверие: доверие к жизни, доверие к существованию. А доверие — это не вера, доверие — это полное преображение, это новое рождение, воскресение.
Поэтому будьте настороже, очень легко попасть в ловушку утешений: они так дешевы, купить их можно всюду. Каждый храм, каждая церковь, каждая организованная религия может снабдить ими, и люди для этого и идут в церковь... чтобы найти утешение. Ваш сон потревожен, вам нужно убаюкать себя, — вы идете в церковь, и священник поет вам колыбельную. Он поет и поет, — вы утешены. Как транквилизатор — он дает вам возможность спать крепко.
Гурджиев говорил ученикам: Я делаю только две вещи в вашей жизни. Во-первых, если вы по-настоящему пришли ко мне, вы никогда уже не сможете заснуть, я буду постоянно мешать вам спать. И второе: если вы будете слушать меня, ваша жизнь будет трудной, но одно я могу обещать: вы не умрете позорной смертью, — вы не умрете, как собака.
И то и другое необычайно важно. Если ваш сон потревожен, только тогда вы не умрете, как собака. Собака означает животное состояние, глубокий сон, бессознательность. Можно умереть сознательно, и тогда это будет прекрасная смерть, потому что тогда, даже умирая, вы знаете, что вы не умираете. 3 этом вся красота. Сейчас, даже будучи живым, вы не знаете, что вы живы: даже живя, вы не живете — вы прозябаете. Это подделка. Но тот, кто встретил каждое мгновение жизни один на один, прошел её радость и боль, темными ночами и прекрасными днями, увидел все, стал глубоким наблюдателем, — тот умрет совсем по-иному: он умрет понимающим, осознающим.
На днях я читал воспоминания врача, присутствовавшего при смерти Гурджиева. Он говорит: Я присутствовал при смерти стольких людей, но эта смерть потрясла меня своей необычайностью: я не мог себе представить, чтобы кто-нибудь мог так умереть. В миг своей смерти он открыл глаза, сел в постели, поддерживаемый подушками, попросил шляпу, надел её — красивую красную шляпу, — взял сигарету в одну руку, чашку кофе в другую, закурил и стал потягивать кофе.
Ученики плакали и всхлипывали, а доктор знал, что Гурджиева не станет через несколько секунд: его ноги онемели — в них скопилось слишком много воды и её нужно было убрать, — и доктор знал, что прежде, чем он успеет это сделать, Гурджиева уже не станет. Причинять ему лишнюю боль было теперь бессмысленно, и он спросил Гурджиева: Что мне следует делать?
И Гурджиев сказал: Если вы устали, я могу подождать еще. Я столько лет ждал смерти. Можете немного отдохнуть и приступить. Я ждал так долго, я могу подождать еще — ничего страшного. Если вы очень устали, отдохните немного — два-три часа, — вы же не спали всю ночь. Если не так устали, принимайтесь за дело.
Плача, потому что он тоже был его учеником, доктор начал вытягивать воду из его ног, а Гурджиев сидел с сигаретой в зубах, потягивая кофе, шутя и разговаривая. Вся жизнь исчезла из его тела, но лицо его лучилось, а глаза сияли. В последнее мгновение он сказал: Есть ли у кого-нибудь вопросы, потому что я ухожу.
Он говорил ученикам, что умереть можно очень сознательно, и он умер очень сознательно. За двадцать четыре часа До больницы он настаивал, что не поедет туда, и спрашивал Доктора: Что вы думаете? Может больница спасти меня? Я не Могу себя спасти, может ли спасти меня кто-то еще? Доктор плакал двадцать четыре часа. Хорошо, если вы плачете, я поеду.
И доктор побежал вызывать скорую помощь, но, когда машина приехала и врач зашел в комнату, — Гурджиев исчез! Врач не мог представить, как это случилось: тот не мог двигаться!
Гурджиев стоял на дороге рядом со скорой помощью, затем он вернулся в дом и спросил: Машина пришла, где доктор? Он ходил! Доктор не верил своим глазам, — невозможно, он был не в состоянии ходить. Врачи из собравшегося консилиума тоже были потрясены, никто не мог поверить, что он может сделать хоть один шаг, а он сам дошел до машины. Мало того, он вернулся и спросил: Где доктор?
Двумя неделями раньше, вдруг, — а он был болен, очень болен, — однажды вечером он попросил учеников: Дайте мне машину, я хотел бы поводить. Двумя неделями раньше!
Доктор не велел вам вставать с постели.
Забудьте о докторе, дайте машину. Он сел в машину и поехал в одну русскую церковь, просидел там под деревом полтора часа. Только потом они узнали, что это было место, где его похоронили через две недели; он отправился посмотреть на него двумя неделями раньше. Потом они все поняли. Он никогда раньше там не был, никогда не заходил в эту церковь: это был первый и последний раз в его жизни, потом он был уже мертв.
Беннет сообщает: он приехал через сутки, Гурджиев был уже мертв. Он приехал среди ночи, бросился в церковь, где лежало тело Гурджиева, вокруг никого не было. Он сел молча. Вдруг его охватил страх, его бросило в дрожь: он почувствовал, что Гурджиев еще жив. Он был ученый, математик, он не мог обманываться. Он не был его учеником, не был эмоциональным человеком, не был сентиментален — совсем другой тип. Он подошел ближе, чтобы понять, в чем дело, остановился и в наступившей тишине попытался прислушаться. Было чувство, что кто-то дышит. Он прошелся по церкви, подошел ближе... Когда он подходил ближе к телу, он чувствовал дыхание явственнее; отходил дальше — дыхание чувствовалось слабее, а Гурджиев был мертв. Но он чувствовал, что тот еще витает рядом, — как будто тело было живо, как будто он был здесь.

Это возможно: тот, кто умирает в состоянии тотальной бдительности, многое может. Тот, кто умирает, осознавая это, на самом деле не умирает: он познал бессмертное в себе.
Отбросьте утешения, веры, становитесь все более и более бдительными. Отбросьте свои сны, отбросьте свои колыбельные, — это единственный путь. Дао является простым и все же мучительно трудным. Простым: Дао не может быть сложным. Мучительно трудным: вы сами очень сложны и вам не просто стать простым. Сложность в вас, а не в Дао. Дао очень простой путь, проще некуда: никакого учения, никаких требований, никакой морали, ничего от вас не ждут, только одно: чтобы вы жили естественно, просто, в созвучии с существованием. И не привносите вероучения, не привносите теории, не привносите теологию.
Даосские мистики никогда не говорят о Боге, перевоплощениях, аде, небесах. Все это — создания человеческого ума; объяснения того, что объяснить невозможно, объяснение тайны. Все объяснения — против Бога, все объяснения снимают тайну с существования. Существование — это тайна; надо принять его, как тайну, и не претендовать ни на какие объяснения. Не нужно никаких объяснений, только удивление, восклицающее восхищенное сердце, осознанность, удивленное чувство тайны жизни в каждое мгновение. Тогда и только тогда вы узнаете, что такое истина. А истина освобождает.

Кто является христианином?

Трудно сказать, потому что ни я не являюсь христианином, ни Христос. Одно можно сказать наверняка: Христос не христианин, Будда не буддист, Кришна не индуист.
Чтобы быть христианином, человек должен избегать быть Христом. Быть христианином — значит продолжать спать. Вы пользуетесь одним из снотворных, называемых христианством, чтобы продолжать спать. Кто-то пользуется снотворным индуизм, чтобы продолжать спать, но все это наркотики. Настоящий человек, мужественный человек имеет мужество воспринимать реальность, как она есть, — у настоящего человека есть мужество не принимать из вторых рук.
Обратитесь к реальности прямо, непосредственно, без всяких вероучений, иначе вы никогда не пробьетесь к реальности. Вероучения помешают вам, не позволят: это тюрьма.
На свете много тюрем. Говорят, есть триста религий, значит есть триста тюрем — прекрасных тюрем, красиво украшенных, удобных, приятных, но тюрьма есть тюрьма. Выйдите из тюрем.
Когда я посвящаю вас в санньясу, я посвящаю вас в свободу. Мое посвящение в санньясу — посвящение в абсолютную свободу. Становясь санньясином, вы сможете стать Христом, но никогда — христианином; можете стать Кришной, но никогда — индуистом; можете стать Буддой, но никогда — буддистом. И запомните: если вы действительно хотите стать Буддой, избегайте учения, скопившегося вокруг Будды.
Люди дзэна говорят: Если вам встретится Будда, тут же убейте его! Они доходят даже до такого: Если вы произнесли имя Будды, тут же прополощите и очистите свой рот! Это не значит, что у них нет уважения к Будде: их уважение к нему огромно, их уважение безупречно, однако все, что они говорят, очень важно. Уму легко накапливать знания, накапливать веру, — уму очень легко, потому что ничего не поставлено на карту. Если вы стали христианином, вы ничего не ставите на карту, вы ни на что не решились, — вы просто ходите в церковь.
Я слышал такое определение христианина: это тот, кто раскаивается в воскресенье в том, что он делал в субботу и собирается делать в понедельник.
Обман, все обман.

Когда учение становится медитацией?

Никогда. Учение никогда не становится медитацией — медитация превращается в учение. Не начинайте с учения, иначе вы никогда не придете к медитации. Начните с медитации, и вы придете к учению, — и учение это не будет привнесено извне, оно будет внутренней преисполненностью, оно осветит вас изнутри.
Пожалуй, даже нехорошо называть это учением, настолько оно совершенно свободно, но можно назвать это и учением. Ваша жизнь дисциплинируется, но не от усилий, а от внутреннего понимания: вы ведете себя ответственно, потому что сознательный человек не может вести себя иначе, — это невозможно. Вы будете так себя вести без всякой выгоды, без всякого, мотива, это поведение будет струиться из вашей естественности, в нем не будет никакой алчности. Любой христианский праведник алчен: он хочет достичь рая.
Любой джайнский монах алчен, он бизнесмен, он хочет выиграть от добродетелей, хочет быть победителем в том мире, стать завоевателем в мире духа, но это желание от алчности.
Если вы оглянетесь на монахов, праведников, махатм, вы увидите девяносто девять процентов алчных, материалистичных людей. Они дисциплинируют себя, потому что знают: за их жертвы плата будет велика. Они готовы к жертве, они даже готовы убить себя, но это сделка.
У человека медитации, понимания, нет никаких мотивов, никаких сделок с реальностью. Как можно заключить сделку с реальностью? Сама идея-то глупая. Человек медитации хороший, потому что ему хорошо быть хорошим: нет никаких мотивов. Он добродетелен, потому что добродетель дает ему такое счастье, такой восторг. Он любит, он делится, как цветок делится своим ароматом, своим благоуханием, — естественно. Его добродетель не культивирована, не обусловлена, — это рост его существа.
Итак, вы спрашиваете: когда учение становится медитацией?
Никогда. Учение, дисциплина никогда не становится медитацией, но медитация всегда приносит дисциплину, внутреннюю дисциплину, и эта дисциплина — от свободы, эта дисциплина — не новая клетка, эта дисциплина делает вас полностью свободным и освобожденным. У вас нет никаких предписаний, которым надо следовать, — вы никому не следуете: никаким священным писаниям, — вы просто следуете своей глубочайшей сердцевине. И нет в вас никаких конфликтов, никаких альтернатив: вам ничего не надо выбирать — вам не надо выбирать, делать то или это. Нет никакого раскаяния: человек медитации не может поступить неправильно, — такого не случается. Что бы он ни делал, он делает это тотально, полностью, а в следующее мгновение он уже перешагнул через это. Он никогда не оглядывается назад, никогда не раскаивается: что случилось, то случилось; чего не случилось, того не случилось. Он никогда не хвалит себя: Вот, я это сделал, никогда не чувствует вины: Как мог я это сделать? У него не бывает переживаний о прошлом; прошлое отсечено от него. Каждое мгновение он двигается в будущее, каждое Мгновение прошлое исчезает, и он чист, как утренняя капля Росы.
У такой дисциплины — свежесть, у такой дисциплины — свобода, у такой дисциплины — благоухание, иначе дисциплина делает людей скучными, глупыми, делает людей посредственностью. Дисциплина убивает вашу свободу, убивает ваше существование, становится самоубийством, так что никогда не начинайте с дисциплины, — начинайте с медитации. Вот почему я подчеркиваю значение медитации: если дисциплина возникает из медитации — хорошо, иначе она не нужна. Лучше вообще не иметь характера, чем характер навязанный извне.

Почему я все еще не достиг счастья?

От того, что вы все еще есть и от того, что вы все еще гоняетесь за счастьем. Счастье нельзя искать, это побочный продукт, это естественное следствие. Если вы сделаете счастье целью, вы никогда не найдете его, вы будете постоянно упускать. Оно приходит очень тихо; оно приходит, как шепот; оно приходит, как ваша тень. Когда вы полностью поглощены чем-то и вовсе не думаете о счастье, оно здесь. Всякий раз, когда вы думаете о нем, его нет: оно очень робкое. Всякий раз, когда вы оглядываетесь, оно исчезает. Всякий раз, когда вы начинаете думать: Счастлив я или нет? — его нет. Счастливый никогда не думает о счастье: он так счастлив, где же ему еще думать о счастье! Только несчастный думает о счастье и, думая о нем, становится еще несчастнее.

Я слышал...
Большой пес, увидев щенка, гоняющегося за хвостом, спросил: Что ты так гоняешься за своим хвостом?
Я изучил философию, — ответил щенок, — я решил проблемы мироздания, которые не решила ни одна собака до меня; я узнал, что лучшее для собаки — это счастье "и что счастье в моем хвосте, поэтому я гоняюсь за ним, а когда поймаю, он будет мой.
Сынок, — сказал пес, — я тоже интересовался мировыми проблемами и составил свое мнение об этом. Я тоже понял, что счастье прекрасно для собаки и что счастье в моем хвосте, но я заметил, что, куда бы я ни пошел, что бы ни делал, он следует за мной: мне не нужно за ним гоняться.

Прислушайтесь к мыслям этого старого пса.
Вы, должно быть, замечали, что когда собака счастлива, то она виляет хвостом, поэтому собаки и думают, что счастье должно быть в хвосте. Тогда они и начинают за ним гоняться, но нельзя поймать свой хвост: вы прыгаете — хвост прыгает; вы прыгаете выше — хвост прыгает выше. Так вы свихнетесь, что и бывает.
Вопрос этот задал Арупа.
Послушайте старого пса. Куда бы вы ни пошли, хвост следует за вами. Надо понять следующее, нет ничего ценнее этого, — будьте полностью поглощены тем, что делаете. Не думайте, делаете ли вы что-то великое или нет. Если вы моете пол, пусть это полностью поглотит вас. Если вы готовите, пусть это полностью поглотит вас. Если стираете, — пусть это полностью поглотит вас.
Когда вы растворены в том, что делаете, ваше эго исчезает. Тогда для эго не остается места. Именно в это мгновение, когда эго нет, есть счастье.
Я бы сказал так: эго — это несчастье; отсутствие эго — счастье, а эго существует только тогда, когда вы расщеплены. Когда вы гармоничны, эго нет. Танцуя, вы становитесь танцем, — эго исчезает. Когда вы поете, становитесь пением, — эго исчезает. Сидя молча, ничего не делая, вы становитесь этим бездействием, — эго исчезает. Действуя или бездействуя, запомните одно: растворитесь в этом, чем бы оно ни было. Вы вышли утром на прогулку: полностью погрузитесь в это, забудьте все о себе, забудьте все о счастье, забудьте все о кислороде и о том, что он полезен; забудьте все прочитанное о прекрасных переживаниях во время утренней прогулки, — забудьте все, просто гуляйте. И однажды вы увидите, что вы полностью здесь и оно здесь: вас посетило счастье.
Вы будете терять контакт снова и снова: всякий раз, как вы начнете о нем думать, — о том, что оно есть, — оно уходит. Вы входите — оно уходит, вы выходите — оно входит: вам невозможно быть вместе. Вы и счастье не можете быть в одном месте — это невозможно.
Начните терять себя. Вы, должно быть, слишком стремитесь к этому; вы, должно быть, постоянно думаете об этом; вы, Должно быть, постоянно планируете, как его достичь, поэтому его никогда не будет. Если вы слишком стремитесь к счастью, будет только ад; если забудете о нем, — это самое естественное явление. Ему мешает сознание эго, оно делает все очень узким. Когда личность исчезает, когда сознание эго исчезает, вы безмерны, как небо, — оно вдруг разом вливается в вас.
Итак, искусство быть счастливым — это искусство забыть. Слыша это, запомните: не начинайте тут же планировать, как забыть, как не думать о счастье, — иначе вы опять в той же ловушке.
Вопрос не в том, как, — просто делайте так, и все. И не откладывайте это на завтра, на часок — сделайте это сейчас, в это самое мгновение. Послушай меня, Арупа: в это самое мгновение весь стань слухом. Не думай о том, что я говорю, не пытайся понять, не пытайся строить планы, соразмерять, — просто слушай, просто будь здесь со мной в это мгновение — и счастье будет здесь. Молча, слушая внимательно и чутко, без всякого присутствия твоей личности, твоей самости — как можно упустить счастье? Никогда не слышали, что кто-то упустил счастье, будучи молчаливым, внимательным, забыв о себе, растворившись.
Если вы не сможете раствориться в моих словах, в моем присутствии, то вам трудно будет раствориться где-то еще. Слушая меня, — просто слушайте, и пусть это случится в это самое мгновение.
Старый раввин говорил своей общине: Раскайтесь за день до смерти. Но, рабби, — возражали они ему, — мы не можем знать дня своей смерти. Тогда, — отвечал он, — раскайтесь сегодня, раскайтесь сейчас.
Не откладывайте: кто может знать? Вас может не стать завтра, вас может не стать в это самое мгновение: это мгновение — единственное, которое у вас есть. Единственное время, которое у вас есть, — сейчас; единственное место — здесь. Я не говорю вам быть готовым, в этом вся весть Дао: вы готовы такие, как вы есть. Начните наслаждаться этим единственным мгновением, и счастье последует за вами. Оно всегда следует за вами: оно в хвосте. Когда вы занимаетесь своим делом, хвост всегда с вами.

В последние два-три дня я чувствую, что вы как бы постоянно смотрите на меня. Скажите, Бхагаван, что вы хотите сказать мне глазами?

Я постоянно смотрю на вас — и не только эти два-три дня. Вы заметили это только в последние два-три дня. Хорошо, что вы заметили.
Когда я смотрю на вас, это проповедь: есть многое, о чем нельзя сказать словами. Мне приходится говорить руками, мне приходится говорить глазами, мне приходится говорить своим присутствием. Слова неадекватны, у них есть границы, — не дальше, но глаза могут что-то передать, контакт при помощи глаз может стать великим общением.
Так что когда вы видите, что я гляжу вам в глаза, не упускайте это мгновение: в это мгновение не начинайте думать, в это мгновение вглядитесь в меня, в это мгновение потеряйтесь, в это мгновение не думайте: В чем эта проповедь? Если вы начнете думать о проповеди, вы упускаете. Встреча глаз сама уже проповедь. Просто будьте здесь, присутствуйте, глядя в мои глаза: что-то прозрачное происходит между нами. Меня здесь нет. Если вы сможете смотреть в мои глаза хоть единую секунду полностью, вы тоже исчезнете, а когда и Учитель и ученик исчезают вместе, это и есть встреча.

— Я недавно принял посвящение и хотел бы получить наставление в дзэн, — с этими словами Куосай обратился к Учителю Генша. — Как мне вступить на Путь, Учитель?
— Слышишь ли ты журчание этого ручья?
— Да, Учитель.
Затем, на единое мгновение, настала тишина.
— Вот! Вступают так.

Он говорит не о ручье, запомните. В миг, когда он сказал: Слышишь ли ты журчание этого ручья?, ученик достиг понимания. В этом понимании мысли на единое мгновение остановились: он слышал журчащий ручей, шум, песню, танец воды, — на единое мгновение он перестал осознавать свое эго, его сознание было полным. Учитель наблюдал, и когда почувствовал, что момент настал — больше не было жаждущего, больше не было вопрошающего, сознание своего эго исчезло, было только молчаливое понимание и слушание текущей мимо реки, — он воскликнул: Вот! Вступают так.
Запомните, он говорит не о ручье, он говорит об этом внутреннем понимании, об этом молчании, об этом отсутствии сознания эго, об этой чистоте, этой невинности, вступивших в существо ученика. Он говорит: Вот! Вступают так.
Когда я гляжу в ваши глаза, а вы глядите в мои: Вот! Вступают так.

Я часто принимаю наркотики. Однажды на вашей лекции я закрыл глаза и вдруг почувствовал то же, что чувствую в наркотическом странствии. Бхагаван, есть ли взаимосвязь или сходство между самадхи и наркотиками?

И есть и нет. Есть, потому что наркотики создают ложное самадхи, нечто сходное с самадхи. И никакой связи нет: ложное — не настоящее, ложное никогда не может стать настоящим.
Скажем так: вы голодны и вам приснилось, что вы едите — да, во сне все как на самом деле: вы едите и чувствуете, как вкусно. Наедаетесь, поворачиваетесь и спите, но утром вы чувствуете, что все было сном: он не насытил, он просто обманул вас.
Наркотики обманывают, создавая ложное самадхи, — они не насыщают вас.
Однажды, проснувшись, вы увидите: вам только снилось, что вы насытились. Это помогает: если вы голодны, когда спите, сон, будто вы едите, поможет продолжать спать, иначе ваш сон разрушится. Если голод слишком силен, как можно продолжать спать? Ч ум создает сон, он говорит: Все в порядке. Ты голоден? Ешь! Во сне вы подходите к холодильнику, открываете его и поедаете все то, в чем всегда себе отказывали. Вы замечательно поели и чувствуете себя прекрасно: поворачиваетесь и спите, а утром понимаете, что еда была ненастоящей. Еда во сне вам не поможет, но узнаете вы об этом только утром, не раньше. А утро, о котором я говорю, может и не наступить, если вы не потрудитесь для этого.
Так что наркотики могут обмануть вас, могут обмануть вас на всю жизнь: они создают это сходство химическим изменением. Химическим изменением тела и клеток мозга достигается определенное состояние, в котором кажется, что ты уже достиг. Утром, когда действие наркотика кончилось, вы на том же месте, что и раньше, — может быть, еще ниже: за каждым высоким переживанием с помощью наркотиков неизбежно последует очень низкое депрессивное состояние. Тогда понадобится еще больше наркотиков: дозу придется увеличить — вы стали наркоманом. Это не путь к истине, потому что это не насыщение.
Самадхи — насыщение, самадхи не наркотик, самадхи — пробуждение, но сходство есть, так что иногда может показаться, что вы приняли наркотик. Слушая меня, для вас может наступить момент, когда вы замолкаете, когда вы со мной. И вдруг наступает момент огромной радости и красоты. Если вы принимали наркотики, вы сравниваете это с ними, но поскольку это происходит только оттого, что вы меня слушаете... Поразмыслите над этим. Если вы медитируете, если входите в тот же мир, где нахожусь я, в то измерение, где нахожусь я, — и если это может случиться только оттого, что вы слушаете меня, — то что же сказать, когда вы сами войдете в этот мир? Тогда вы поймете, что все эти переживания с наркотиками были глупостью, ерундой, тратой времени и энергии.
Но они помогают вам спать. Если вас устраивает сон, тогда наркотики — хорошо, алкоголь — хорошо, любые химикалии, помогающие вам чувствовать себя счастливым, — хорошо. Счастье не может прийти с их помощью, — они дают только иллюзию счастья: они держат вас во сне, но если вам захотелось бы проснуться, пробудиться, — тогда они опасны. Вы гасите само ваше стремление, жажду пробуждения. Вы гасите их наркотиками.

Я слышал...
Одному путешественнику по Югу пришлось остановиться в гостинице, где комнаты гудели от полчищ огромных комаров, к тому же здесь невозможно было достать противомоскитную сетку. Вам остается только последовать примеру хозяина гостиницы, полковника Рипа Клэтерборна, — сказал ему портье.
Как же ваш проклятый полковник умудряется спать без сетки?
Дело в том, что полковник, с вашего позволения, убежденный алкоголик: он ложится так хорошо пропитавшись, что полночи не замечает комаров, а потом комары уже так нализываются, что утром не замечают полковника.

Можете продолжать эти игры, но вы упускаете бесценную возможность. Избегайте наркотиков. Если вам на самом деле хочется, почему бы не принять настоящий наркотик? Самадхи — настоящий наркотик, но его нельзя купить у торговца, его нельзя купить у разносчика. Самадхи достигают огромной напряженностью, жаждой, страстью, поисками. Вам нужно достичь самадхи. Наркотики можно достать извне, самадхи происходит в вашей глубочайшей сердцевине. Это истинный наркотик — сома.

Бхагаван, я хочу задать три очень коротких вопроса.

Благодарю. На короткие вопросы я дам короткие ответы.
Первый: Что вы думаете о жизни? Жизнь замечательна. Без нее вы мертвы.

Второй: Что вы скажете о любви хорошей женщины?

Ну, это нечестно. Задавать такой вопрос старому холостяку... Но раз уж вы спросили, придется ответить: нет ничего лучше на свете, чем любовь хорошей женщины, — разве только любовь плохой женщины.

И третий: Был ли в вашей жизни такой период, когда вы вовсе не разговаривали?

Верьте или нет, но однажды случилось так, что полтора года я не говорил вовсе — ни утренних бесед, ни вечерних даршанов. Эти полтора года были в то время, когда я только родился.
Глава 5
НЕ МОЖЕТ БЫТЬ НИКАКИХ СОЖАЛЕНИЙ
15 февраля 1977 года, Пуна, Индия

Когда Лин-лею было около ста лет, однажды весной он надел тулуп и пошел подбирать зерна, оброненные жнецами; продвигаясь по полю, он пел.
Конфуций, идущий тогда в Вэй, увидел его издалека. Обернувшись к ученикам, он сказал: С этим стариком стоит, видимо, поговорить. Кому-нибудь надо пойти и узнать, что он может сказать.
Пойти вызвался Цзыгун. На краю межи он дождался Лин-лея. Глядя ему в лицо, вздохнул: Неужели ты ни о чем не жалеешь? И все же ты поешь, подбирая зерна.
Лин-лей не остановился и не прервал песни. Цзыгун все не отставал. Наконец, он взглянул на него и ответил: О чем я должен жалеть?
Ребенок, ты. никогда не учился тому, как себя вести:
Человек, ты не пытался оставить след; Старик, у тебя ни жены, ни сына, А смерть уж на пороге.
— Учитель, какое счастье позволяет тебе петь, подбирая зерна?
— Основание для этого счастья есть у всех, — ответил Лин-лей, улыбаясь, — но вместо того об этом горюют. Оттого что я не изведал боли в молодости, учась себя вести, а выросши, никогда не пытался оставить след в жизни, мне удалось прожить так долго. От того, что в старости у меня нет ни жены, ни сыновей и близится время моей смерти, я могу быть таким счастливым.
— Но ведь человеку свойственно желать прожить долго и бояться смерти, отчего же ты счастлив умереть?
— Смерть — это возвращение туда, откуда мы вышли, когда родились. Так что откуда мне знать, что, умирая здесь, я не рождаюсь где-то еще? Откуда мне знать, не стоят ли жизнь и смерть друг друга? Откуда мне знать, не заблуждение ли так испуганно беспокоиться о жизни? Откуда мне знать, не будет ли близящаяся смерть лучше, чем моя прошедшая жизнь?
Цзыгун выслушал, но не понял значения его слов. Возвратившись, он рассказал обо всем Конфуцию.
— Я знал, что с ним стоило поговорить. Он нашел, но нашел не все.

Дао не рационально. Оно и не иррационально. Оно надрационально. Жизнь больше здравого смысла. Жизнь больше, чем то, что может понять разум. У жизни есть для вас больше, чем вы способны понять. Она больше ваших познавательных способностей. Она больше, чем все, что вы сумеете о ней узнать; но её можно чувствовать. Дао интуитивно, Дао ближе к целому. Разумный подход к жизни, один только интеллектуализм — подход лишь частичный; ему неизбежно сопутствует непонимание. Тот, кто пытается выразить, высказать, объяснить, неизбежно оказывается в глухой ловушке, из которой нелегко будет выбраться. Начиная рассуждать о жизни, вы уклоняетесь. Жизнь надо пережить, жизнь должна быть проживаема экзистенциально, а не интеллектуально. Интеллект не мост, а барьер.
Надо хорошо это понять, и тогда притча обретает чрезвычайное значение. Мы будем вживаться в нее очень медленно, пытаясь понять в ней каждую фразу, каждое слово.
Подход Конфуция — это подход ума, подход Дао — ПоДход не-ума. Конфуций думает о жизни. Лао-цзы, Чжуан-Цзы, Ле-цзы не думают о жизни: можно все размышлять и Размышлять, ходить вокруг да около, круг за кругом, — так никогда не достигнуть центра. Кружить вокруг да около — это не путь. Идите прямо, будьте непосредственны. Наблюдайте жизнь, а не размышляйте о ней.
Не забывайте никогда, что меню — это не обед. Можно досконально изучить меню — это не поможет. Надо съесть, надо проглотить, надо переварить, надо экзистенциально быть связанным с пищей, надо впитать её в себя, надо претворить все в свое существо. Изучение меню или поваренной книги вам не поможет. Ученый изучает меню: чем голоднее ему, тем усиленнее он изучает меню. Естественно, ученый остается самым голодным в этой жизни: он не жил, не любил, не рисковал, не двигался, не танцевал, не праздновал. Он только сидел и размышлял обо всем этом. Ученый решил, что прежде он поймет и разберется, а потом уж двинется с места. Теперь невозможно шевельнуться. Прежде надо двинуться, понимание приходит потом.
Многие приходят ко мне и говорят, что хотели бы стать санньясинами. Их глубоко взволновала эта идея, но им еще надо подумать. Естественно: прежде надо подумать, а потом уж решать. Как вы станете думать о санньясе? О чем вы будете думать? Это внутренний опыт, это нечто из внутреннего пространства, это общение со мной изнутри: никто не может его видеть. Можно видеть санньясина, но, видя санньясина, вы ничего не узнаете о санньясе. Даже если сам санньясин пытается это выразить интеллектуально, он не может. Санньясу надо попробовать, но даже тогда очень трудно её объяснить. А размышлять о ней, не погрузясь в нее, невозможно. Это все равно, как сказать: Прежде я узнаю все о любви, а затем полюблю. Как вы собираетесь узнавать о любви? Единственный способ узнать что-нибудь о любви — это влюбиться, других способов нет. Можно изучить энциклопедии и монографии, расспросить людей. Можно узнать тысячи сведений о любви, но не любовь. Можно стать ученым в этой области, переполнить свой ум всевозможной информацией, но информация — это не знание.
Знания — это не знание. Они могут обмануть вас, но не жизнь. Для жизни вы останетесь пустыней — цветок любви никогда не расцветет в вашем существе. Так же и с санньясой, так же со всем естественным, так же со всем живым. Это краеугольный камень Дао.
Теперь притча.

Когда Лин-лею было около ста лет, однажды весной он надел тулуп и пошел подбирать зерна, оброненные жнецами; продвигаясь по полю, он пел.

Лин-лей — даосский Учитель, но все даосские Учителя живут самой обычной жизнью; ничего необычного. Они не утверждают, что они особенные существа, выдающиеся гении, мудрецы, праведники, махатмы. Они совершенно естественны: естественны, как деревья; естественны, как птицы; естественны, как сама природа. Они не эгоистичны ни в каком смысле. В Индии, например, вы при желании легко нашли бы махатм, но если бы вы отправились в древний Китай и пожелали бы найти даосского Учителя, никто не смог бы помочь вам найти его. Вам пришлось бы искать, ходить по стране, по деревням, по дорогам... и однажды вы могли бы повстречать одного из них, но вам не удалось бы его распознать, если вы не испытали этого в своем существе. Пока вы не знаете этого на вкус, на запах, вы не узнаете даосского Учителя.
Лин-лей — Учитель Дао: очень простой, очень старый, очень древний; ему сто лет, а он подбирает зерна, оброненные жнецами. Это самое низкое занятие, предел нищенства. И тем не менее...

... он пел, продвигаясь по полю.

Даос всегда счастлив: он не ждет никакой причины, не ждет никакой особой ситуации, в которой он намеревается быть счастливым. Счастье — как его дыхание, как биение его сердца; счастье — само его существование. Это не что-то, происходящее с ним. Счастье не то, что приходит или не приходит; счастье то, что всегда здесь. Он полон счастья. Счастье — это то, из чего сделано существующее, а даос слился в гармонии с существованием; естественно, он счастлив. Что бы он ни делал, он делает это счастливо. Счастье предшествует Действию.
Порой вы счастливы, порой несчастливы, потому что ваше счастье обусловлено. Когда у вас все идет хорошо, вы счастливы; все плохо — несчастливы: ваше счастье зависит от внешней причины. Петь всегда вы не можете; даже если бы вы пели, в вашем пении не всегда была бы песня. Порой это и в самом деле было бы восторгом, норой — всего лишь повторением, мертвым и скучным. Пришел друг, вы нашли возлюбленную — и вы счастливы. Ушел друг, вы утратили возлюбленную — несчастливы. Ваше счастье и несчастье имеют причину вовне, это не внутреннее течение, не то, чем вы владеете. Их дают и отнимают у вас другие, дают и отнимают обстоятельства. Это мало чего стоит: вы остаетесь рабом, вы не хозяин.
Даосы называют Учителем, Хозяином, Мастером (английское Master) тоге, чье счастье целиком принадлежит ему. Он может быть счастлив независимо от ситуации: в молодости он счастлив, в старости счастлив, он император — счастлив, он нищий — счастлив. Его песня не регулируется обстоятельствами, его песня — его, песня — его естественный ритм.
Этот человек, столетний старик... Обычно в сто лет уже не могут петь — о чем уж тогда петь? Жизнь исчезла, источилась, он высох, как кость, ему не на что надеяться — впереди только смерть. Петь, праздновать — с чего бы это? В сто лет у человека нет будущего: жизнь истрачена, он истощен, в любой момент смерть может его прикончить. С какой стати ему так петь? Для кого? Для чего? И в свои сто лет влачить такое нищенское существование... подбирать зерна, оброненные жнецами. Значит, некому присмотреть за стариком; он остался один, ни жены, ни дочери, ни сына, ни брата; некому позаботиться о нем. О чем же тут петь?
Но если у вас есть песня, настоящая песня, возникающая из глубины вашего существа, — тогда все остальное неважно. Можно продолжать петь и перед лицом наступающей смерти. Можно продолжать петь, даже когда вас убивают: можно убить ваше тело, но не вашу песню. Ваша песня вечна, ибо она беспричинна.
Запомните этот жизненный закон: имеющее причину не может быть вечным, имеющее причину неизбежно временно. Когда исчезнет причина, исчезнет и оно; оно — следствие. Необусловленное, беспричинное пребудет вечно: нет ничего, что может его разрушить. Тело ваше умрет: оно причинно; причина ему — встреча ваших родителей. Тело ваше умрет: оно было обусловлено однажды, оно получило энергию, некий жизненный импульс, но однажды все кончится. Вы умираете каждый день и однажды просто исчезнете в могиле.
Но все ли это, что у вас есть? Все ли ваше существо в этом? Нет ли у вас чего-то еще? Есть нечто, что было в вас до вашего рождения и пребудет после вашего исчезновения. Когда вы умрете, останется бывшее прежде вашего рождения — беспричинное.
Поэтому даосы не верят в то, что Бог создал мир, что Бог создал человека, что Бог создал душу. Если бы Бог создал душу, она была бы причинна и, следовательно, однажды должна была исчезнуть; в каком бы отдаленном будущем это ни случилось — не важно. Если у мира была причина, а человек был создан, то однажды мир и человек снова исчезнут. Даосы говорят: Вечное, несозданное, не имеющее причины... У них нет создателя. Никто, можно сказать, не достиг такой вершины понимания, как даосы. Рядом с ними другие религии кажутся еще зелеными, незрелыми. Даосская зрелость столь огромна, блещет таким великолепием, такой глубиной и высотой, что прочие религии проигрывают в сравнении с ней: они выглядят школами для маленьких, созданы специально для детей. Они созданы для детей, вот почему Бог — отец: дети не могут быть независимы, им нужен отец. Если у вас уже нет живого отца, то все равно вам нужен отец на небе, чтобы направлять вас. Вы еще недостаточно зрелы, вы не можете быть сами по себе, вам надо на кого-нибудь опереться.
У даосов нет понятия Бога. Это не значит, что они безбожники: они наиболее божественны, но у них нет понятия Бога. Существования достаточно. Нет творца, нет творения — есть вечность. Это всегда было, это всегда будет. Раз вы вошли в контакт с вечной непрерывностью в вас, то вам не о чем больше печалиться.
Вы вечны, вы бессмертны, для вас нет смерти, потому что не было никакого рождения. Вы не созданы, вас нельзя уничтожить. Каковы бы ни были внешние обстоятельства, ярко сияет ваш внутренний свет и льется песня.

Конфуций, идущий тогда в Вэй, увидел его издалека. Обернувшись к ученикам, он сказал: С этим стариком стоит, видимо, поговорить. Надо кому-нибудь пойти и узнать, что он может сказать.

Конфуций всегда ищет знаний, он всегда ищет того, кто может ему что-то сказать, всегда готов заимствовать знания. Так действует интеллект: все, что у него есть, — заимствованное. Он никогда не заглядывает внутрь, он все озирается: Если у кого-то это есть, я пойду и спрошу. Интеллект подражателен, механичен, похож на попугая; знание для интеллекта — нечто, чему можно научиться. Он никогда не заглядывает в свое собственное существо, никогда не заглядывает в свое внутреннее сознание, никогда не пытается познать познающего. Он жаждет знаний — в этом вся разница. Даос не жаждет знаний, но он хочет знать: Кто этот познающий? Что есть познаваемое? Он хочет познать источник познания, — то, откуда возникает сознание.
Вот вы здесь слушаете меня. В это мгновение вы можете быть либо конфуцианцем, либо даосом: одновременно это невозможно. Если вы меня слушаете и вам все интереснее, что я такое говорю, если вы нанизываете, наматываете на ус, — вы конфуцианец. Но если, сидя здесь и слушая меня — ощущая мое присутствие, глядя в мои глаза, — вы проникаете в сознание, которое в вас, во внимание, которое в вас, у вас возникает жгучий интерес, возникает вопрос: Кто я?... Это не значит, что вы повторяете слова кто я?, но устремление жажды, желание узнать: Кто этот сознающий во мне? Что это сознающее во мне? Какова его природа? Каковы его свойства? Откуда он? Куда он идет..? Когда возникает это страстное желание познать свое сознание, вы даос. А только даос религиозен.
Конфуций — ученый, профессор, пандит. Он говорит о самых возвышенных понятиях, но загляните в него — там ничего нет. Все, что он собрал, — заимствовано. Снова и снова проходит Конфуций по даосским притчам: откуда-то и куда-то, всегда в пути, накапливая, всегда озираясь в поисках знаний, как будто знание можно приобрести, как товар в магазине, как будто знание можно где-то от кого-то получить.
Знание никто не может дать, такое не передается. Надо стать им, надо врасти в это знание: это внутреннее преображение. Ни один университет не даст вам того, что религии называют подлинным знанием. В университете можно получить информацию — чужую, тухлую, замусоленную, — ведь она прошла через тысячи рук, как банкнота. Валюту потому и называют currency: она течет как поток (current) из одних рук в другие, из кармана в карман, и становится все грязнее и грязнее. Так и знания в смысле осведомленность: век за веком они переходят от одного поколения к другому, от одних профессоров к другим.
Знание в смысле понимание, осознание всегда свежо, знание — непосредственно из источника. И источник этот живет в вас, он ждет, пока вы обернетесь к нему. Не ищите его снаружи — загляните внутрь. Об этом говорит Иисус: Царство Божие внутри вас.

Конфуций, идущий тогда в Вэй...

Он всегда в пути, в розысках, в поисках знаний. Он подходит к каждому. Всякий раз, когда ему говорят, что кто-то где-то достиг знания, он идет туда. Это глупо, бессмысленно, но это глупость каждого ученого. Они искренне уверены, что знание можно приобрести; искренне уверены, что знание — предмет, а не опыт, не переживание; теория, а не опыт. Поэтому его можно получить от кого-то другого. Запомните: есть разница между религиозным и научным знанием. Если кто-то однажды открыл закон тяготения, то остальным не нужно открывать его вновь и вновь — это глупо. Нельзя объявить на весь мир: То, что открыл Ньютон, открыл и я. Да, да, закон тяготения... я видел падающее яблоко и вновь открыл закон тяготения. Над вами будут смеяться. Тут нечего уже открывать, — скажут вам. — Откройте что-нибудь новое, неизвестное.
Наука — это информация. Если один человек сделал открытие, его можно сообщить всякому. Ученые ищут знания, лежащего снаружи, поэтому и научиться ему можно снаружи, но религию надлежит открывать каждый раз заново. Это как любовь: миллионы людей любили до вас, но, пока вы не полюбите, вам не узнать, что это такое. Нельзя сказать: Миллионы любили до меня, зачем заниматься этим снова? Зачем заниматься таким старьем? Миллионы людей любили до меня, остались их дневники, можно достать их любовные письма, можно открыть книги и узнать. Нет, надо полюбить, надо открыть все самому. Пока вы не узнали все сами, это никогда не будет знанием. Религия подобна любви, она не похожа на науку. Эйнштейн открыл теорию относительности — и все: никому не нужно её переоткрывать. Открытие, на которое ученые затратили пятьдесят лет, можно узнать за пять минут. В религии все по-другому. То, что открыл Будда, Лао-цзы, Ле-цзы, вам предстоит открывать снова. Конфуций пошел по ложному пути.
Конфуций в даосских притчах — предмет шуток.

Конфуций, бывший на пути в Вэй, увидел его в отдалении. Обернувшись к ученикам, он сказал: С этим стариком стоит, видимо, поговорить.

Почему? В сто лет заниматься унизительной работой — и все же петь! Пойдите, спросите, в чем причина его счастья — почему он счастлив, почему он поет? Чтобы можно было вывести закон, открыть некую технику.

Надо кому-нибудь пойти и выяснить, что он может сказать. Пойти вызвался Цзыгун — один из первых учеников Конфуция. На краю межи он дождался Лин-лея. Глядя ему в лицо, он вздохнул: Неужели ты ни о чем не жалеешь? И все •Не ты. поешь, подбирая зерна.

Неужели ты ни о чем не жалеешь? — на взгляд ученика Конфуция, этому человеку нечему радоваться. Ему бы плакать, это было бы логично. Ему бы сетовать и причитать, по логике вещей. Столетний старик, ожидающий смерти, подбирает зерна — чего же больше, чтобы чувствовать себя несчастным? Но он распевает. Ему бы быть глубоко несчастным, это было бы логично.
Это нелогично, но даосы нелогичны. И я хотел бы, чтобы вы стали нелогичны: только нелогичным людям везет на счастье, логичные не бывают счастливы, не могут быть счастливы — они с самого начала пошли не в ту сторону. Все имеет причину, думают они, — и счастье должно иметь причину, но в этом их коренная ошибка. Для счастья не нужно никакой другой причины, кроме понимания. Понимание тоже не причина, понимание только высвобождает его; оно в вас. Понимание просто снимает покров — и вот оно здесь: тот, кого вы любите, — в вас, его нужно только вновь освободить. Снятие покрова — не причина, причину нужно создать. Снятие покрова означает, что оно уже здесь, но вы были слишком глупы, чтобы высвободить его.
Этот конфуцианский подход к жизни надо понять, потому что многие из вас оказались бы в компании Конфуция. Конфуцианец весь логичный... интеллектуальный Запад. Конфуцианский подход основан на мысли, что истину можно изучить, все дело только в том, чтобы изучить: если вы учитесь хорошо, вы узнаете, что такое истина. Нет, даосы говорят, что истину надо пережить, прожить — изучить её нельзя. Истина должна быть испытана на себе, нельзя узнать её, узнавая о ней все больше и больше. Чтобы достичь истины, вам предстоит пройти через незнание, вам предстоит дочиста отмыть свое сознание. Все узнанное становится препятствием. Надо снова стать несведущим, снова стать непонимающим, надо отбросить всю чепуху, которую вы тащите с собой, называя её знанием. Не зная ничего, вы полагаете, будто что-то знаете; в этом будто все дело. Вас спрашивают: Знаете ли вы Бога? Да, — говорите вы. Задумывались ли вы когда-нибудь над тем, что говорите? Вы что, в самом деле знаете? Но делаете вид. Кого вы обманываете?

Я слышал прекрасный анекдот:
Здоровенный верзила вваливается в бар и рявкает: Есть здесь Донован? Молчание. Снова рявкает: Есть здесь Донован?

Минута молчания, затем вперед протискивается человечек: Это я. Ударом в челюсть верзила швыряет его через стойку, снова сбивает с ног, пинает ногами, завязывает узлом, вышвыривает на улицу и уходит. Через четверть часа человечек возвращается: Мальчишка. Как я его одурачил: ведь я же не Донован.
Кого вы дурачите? Вы дурачите только себя и больше никого. Хорошенько запомните, что вы знаете и чего нет. П.Д.Успенский в одной из лучших своих книг Tertium Organum пишет, что прежде всего ищущему надо решить, что он знает и чего не знает — это прежде всего. Как только это решено, все становится ясно. Знаете ли вы Бога? Знаете ли вы себя? Знаете ли вы, что такое любовь? Знаете ли вы, что такое жизнь? Но человек продолжает делать вид, что знает: знать, что ты не знаешь, очень мучительно; знание, что ты ничего не знаешь, бьет по эго. Эго притворяется, эго — величайший притворщик на свете, оно строит важную мину: Да, как же, конечно, знаю. Есть такие вот знатоки, говорящие: Бога нет, и есть знатоки, говорящие: Бог есть, но оба они знатоки. Что до их знания, то теист и атеист стоят друг друга. Пройдите по Индии, спросите любого — и все ответят: Да, Бог есть. Спросите в России, и вам ответят: Бога нет. Но и те и другие знают — в этом все дело.
Верующий и неверующий не полярности, они не враги, они партнеры в одной игре: оба делают вид, что знают. Настоящий человек, человек понимания не будет делать вид, что знает: тогда остается возможность однажды узнать. Начните с неведения, и тогда вам может посчастливиться узнать. Начните со знания и можете быть уверены: вам не узнать никогда.
Конфуцианец все пытается учиться, даос все пытается не учиться.

Лин-лей не замедлил шагов и не прервал песню. Цзыгун не отставал от него, пока тот не взглянул на него и не ответил: О чем я должен жалеть?

Сначала он даже не прервал песни, чтобы послушать, о чем спрашивает этот человек: даосам неинтересны любопытные. Они считают, что любопытство никуда не ведет, любопытство — это болезнь, любопытства недостаточно, любопытство — это не поиск.

Лин-лей не замедлил шагов и не прервал песню.

Он не обратил ни малейшего внимания на этого любопытствующего человека, спрашивающего: Почему ты поешь? Что у тебя есть, чтобы радоваться?, потому что если бы это был настоящий ищущий, он бы не набросился на него так неожиданно, он бы ждал, он приблизился бы к Учителю, сел рядом с Учителем: он бы ждал.
У даосов стало нормой: если ученик приходит к Учителю, ему следует ждать, пока Учитель не спросит, пока он не убедится, что вами движет не любопытство, что вы стремитесь узнать, что вы пришли не случайно, что ваш поиск не так себе тепленький, но напряженный — что вы горите, что вы готовы взорваться. Только тогда Учитель спросит: Зачем ты пришел? В чем твое вопрос?
Немыслимо придти к Учителю и задать такой дурацкий вопрос! Вопрос почему ты счастлив? — дурацкий вопрос. Вопрос глуп, это почему бессмысленно. Несчастного можно спросить, почему он несчастен, но бессмысленно спрашивать счастливого, почему он счастлив. Больного естественно спросить, почему он болен, вопрос уместен, но спрашивать здорового, почему он здоров, — бессмысленно. Здоровье — это то, что должно быть. О сошедшем с ума можно спросить, почему он сошел с ума, но нормального не спросишь: Почему ты нормален? Как это у тебя получается? — это бессмысленно. Подходя к счастливому, на самом деле счастливому человеку, лучше глядеть во все глаза, чем мешать себе дымовой завесой вопросов. Надо ждать Учителя, надо помогать Учителю, надо впитывать энергию, текущую вокруг Учителя; надо вкусить празднество, происходящее здесь; надо впустить его присутствие, позволить ему проникнуть в ваше существо; надо стать губкой, чтобы напитаться присутствием Учителя, — это и было бы ответом.
Как это ни глупо, но я сталкиваюсь с тысячами таких людей.
Я часто езжу по стране, и даже на вокзалах... Я спешу на поезд, он уже отправляется, а кто-то бежит за мной и спрашивает: Нет, в самом деле, скажите, Бог есть? Есть ли Бог?
Я спешу, поезд уже отходит, и говорю: Как-нибудь в другой раз.
А он мне: Только один ответ, одна фраза. Как будто от того, скажу я да или нет, что-то изменится.
Глупые, ограниченные люди: они полагают себя религиозными, показывают свой великий поиск.
Поэтому Лин-лей не замедлил шагов и не прервал песню.

Цзыгун не отставал от него, пока тот не поднял глаза и не ответил: О чем мне жалеть?

Обратите внимание на изменение. Цзыгун спрашивает: Отчего ты счастлив? Учитель отвечает: Отчего мне быть несчастным? Полная перемена, поворот на сто восемьдесят градусов. Что же он говорит..? Эти четыре фразы потрясающи, нигде не найти более бунтарских фраз. Слушайте.

Ребенок, ты никогда не учился тому, как себя вести...

Вот что вам следует постигнуть, — говорит он.

Ребенок, ты никогда не учился тому, как себя вести;
Человек, ты не пытался оставить след;
Старик, у тебя ни жены, ни сына,
А смерть уж на пороге.

Постарайтесь понять каждую фразу, в каждой из них глубочайший смысл.

Ребенок, ты никогда не учился тому, как себя вести...

Как правило, если вы не научились правильно вести себя в детстве, вам предстоит быть несчастным всю жизнь: вы будете сетовать, что никогда не уходили в школу, не получили Должного воспитания, не научены хорошим манерам, не знаете, как вести себя в обществе, не знаете приличий — вы будете горевать об этом всю жизнь. Но вот он говорит: Не о чем жалеть, потому что, будучи ребенком, я никогда не учился, как себя вести. Я никогда не был рабом. Я был свободен с самого детства. Я никому не позволял мной командовать. Я никогда никому не подражал. Я прожил жизнь, как сам того хотел. Я никому не позволял неуважительно относиться ко мне, так о чем же мне жалеть? Почему? Никаких причин для сожалений нет. Если бы я позволял другим — семье, друзьям, обществу, священнику, политику, государству, — если бы я позволял им дисциплинировать меня, тогда Пришлось бы жалеть о многом, но я жил свободной жизнью с самого детства, я остался свободен, я прожил в свободе, так о Чем же мне жалеть?
Это необычайно важно. Я чувствую этом говоря вам об этом. Я тоже жил, как хотел: я никогда не позволял никому обращаться со мной неуважительно. Верно ли, неверно ли, хорошо или плохо, умно или глупо, но я жил так, как того хотел. Я ни о чем не жалею. Никаких сожалений быть не может: так я хотел жить и так я жил. И жизнь позволила мне прожить, как я хотел, — я благодарен ей, я полон благодарности. Теперь я знаю, что если бы я слушал доброжелателей, то был бы несчастен. Не потому, что они желали мне худого, — видимо, они и в самом деле желали мне добра, — дело вовсе не в этом. Их намерения могли быть самыми добрыми, но одно можно сказать наверняка: они не уважали меня, они хотели заставить меня следовать в определенном направлении, но не в том, которым я сам шел в тот момент. Я никогда их не слушал. Я говорил своим доброжелателям: Спасибо, что вы обо мне так беспокоитесь, но я иду своим путем. Если меня ждет неудача, у меня будет одно утешение: что я шел своим путем и потерпел неудачу. Но если я послушаю вас, я все равно будут жалеть, даже если преуспею: кто знает, что бы получилось, каков был бы результат, если бы я шел своим путем?
Я слышал об одном знаменитом хирурге: он достиг всемирной известности, и когда он в глубокой старости выходил на пенсию, его ученики со всего мира собрались отметить это событие. В разгар празднования они заметили, что он слегка расстроен: как бы и здесь и не здесь. Простите, но что с вами происходит? Чем вы так расстроены? В чем дело? Вы прожили такую славную жизнь — никто не сравнится с вами, вы неподражаемы в своей области, вы вершина и останетесь незаменимы десятки и сотни лет. У вас есть все для счастья, и, кроме того, взгляните на своих учеников, разъехавшихся по всему свету. Отчего вы печальны?
И он ответил: Не могу я радоваться, видя свое преуспевание, напротив, я очень расстроен. Дело в том, что я никогда не хотел быть врачом — я хотел быть танцором. Теперь вся моя жизнь пропала, прошла даром, потому что в глубине души я все еще жалею, что слушал других. Да, я достиг успеха, но он не дает мне удовлетворения, потому что он чужд мне. Как если бы вы не были голодны, а кто-то заставил вас есть: еда может быть очень полезной, но почему-то тошнит. Вам хотелось воды, а кто-то заставил вас пить молоко; конечно, это лучше воды, но вам-то хотелось именно воды. Вам хотелось пить, а молоко не утолило жажды, оно лишь обмануло вас. И я могу его понять. Он печален, и печаль его знаменательна; он печален, потому что весь его успех значит лишь то, что жизнь не удалась. В глубине Души он переживает неудачу, и он сам себя на нее обрек: он не доверял своей интуиции и позволил другим направлять себя.
Взгляните, что говорит этот старик:

Ребенок, ты никогда не учился тому, как себя вести...

...так о чем же жалеть? Я прожил свою жизнь, я прожил свою жизнь, как хотел.

Человек, ты не пытался оставить след...

И я никогда не старался оставить след в жизни, я не был амбициозен, так о чем же жалеть?

Амбициозный человек всегда будет о чем-то жалеть. Александр умер в печали, глубоко разочарованный: амбиция по природе своей ненасытна. Говорят, что будучи в Индии, Александр побывал у астролога, чтобы узнать о своем будущем. Взглянув на его руку, астролог произнес: Одно могу тебе сказать: ты сможешь завоевать весь этот мир, но запомни — другого мира нет. На этом ты застрянешь. Что тебе делать дальше? Этот астролог был, должно быть, очень мудр. Говорят, услышав слова, что другого мира нет, Александр сильно опечалился. Одна только мысль: Завоевав весь мир, что ты станешь делать дальше? Другого мира нет... Амбициозный ум просто задохнется — что же дальше?
И чего бы вы ни достигли, ничего не достигнуто: амбиция все ширится и ширится. Только неамбициозный человек может быть счастлив, амбициозный обречен на постоянное разочарование. Амбиция вытекает из разочарования, разочарование вытекает из амбиции — это порочный круг.
Этот старый Учитель говорит великую истину:

Человек, ты не пытался оставить след...

Я не пекся о том, чтобы преуспеть в мире, доказать, что я что-то из себя представляю. У меня не было желания войти в историю, я не стремился оставить след в жизни, потому что это глупо: ну войдете вы в историю, — что из этого?

Я слышал одну историю:
Моисей, выведя свой народ из Египта, подошел с ним к морю, через которое невозможно было перебраться. Эта притча очень современна.
Он взглянул на своего летописца: Что скажешь? Есть у меня одна идея; как ты считаешь, могу я попросить океан или Бога дать нам пройти, чтобы океан расступился?
Если тебе это удастся, — сказал летописец, — могу обещать одно: в Ветхом Завете тебе будет уделено две страницы.

Но если в Ветхом Завете вам будет уделено две, двадцать или даже двести страниц, то какой в этом смысл? И по мере роста истории эти две странички будут все уменьшаться и уменьшаться, пока не превратятся в сноску, а потом история еще разрастется и сноска превратится в сноску к ссылке где-то в приложении, и вот постепенно вы исчезли. Когда ваша жизнь прошла, надолго ли останется след, оставленный в жизни? И зачем все это?
Велико понимание старого мастера:

Человек, ты не пытался оставить след.

Так о чем же жалеть? Если вы амбициозны, вам есть о чем жалеть, потому что амбиция ненасытна. Если вы неамбициозны, вы счастливы: вы недоступны разочарованию.

Старик, у тебя ни жены,, ни сына...

Он говорит: У меня ни жены, ни сына, так о чем же мне печалиться? Попытайтесь понять, что он имеет в виду. Я абсолютно один, — говорит он, — некому тревожить мое одиночество, мое уединение не смущаемо никем. Я один, свободен, полностью принадлежу себе, никто не дергает меня туда и сюда: ни семьи, ни родственников, — о чем же мне печалиться?
Учтите, когда вы один, вы не один, — вы одиноки, вам недостает другого, вам недостает других, потому что вы еще не научились быть с самим собой. Вам недостает других, потому что вы еще не умеете быть с самим собой. Одинокость — понятие отрицающее: отсутствие другого. Одиночество — понятие утверждающее: присутствие вашего настоящего существа. Одинокость уродлива, одиночество прекрасно. Природа одиночества лучезарна.
Будда один, я один, Ле-цзы один, один старик Лин-лей. Когда вы сидите одни, вы просто одиноки, вам чего-то не хватает. В глубине души вам не хватает компании — куда пойти, что делать, чем заняться, чтобы забыть себя. Вы еще не научились быть с самим собой, вы еще не установили отношений с самим собой, вы еще не влюбились в себя.

Старик, у тебя ни жены, ни сына...

О чем же жалеть? Я один, как вершина Гималаев... один. Всё — красота, молчание, благодать.

Л смерть уж на пороге.

Для даоса смерть — возвращение домой: странствие окончено. Как в путешествии в другую страну... Когда мои санньясины едут к себе обратно, они отправляются в другую страну. Выбравшись обратно, — их дом здесь, — они счастливы. Смерть — это возвращение домой, к изначальному, возвращение к источнику, туда, откуда мы пришли.
И вот этот старик говорит:

А смерть уж на пороге.

Так о чем же жалеть? Я счастлив, просто счастлив, все прекрасно — душе не бывает лучше.

Ребенок, ты не учился тому, как себя вести;
Человек, ты не пытался оставить след;
Старик, у тебя ни жены, ни детей,
А смерть уж на пороге.
Учитель, какое счастье позволяет тебе петь, подбирая зерна?

Ученик Конфуция не может этого понять, он вновь повторяет вопрос, он упускает, он слушает, но не слышит — все прошло мимо. Сказанное столь велико, столь исполнено опыта, так потрясает все основы... но для конфуцианца все проходит мимо.
Последователь чего-либо всегда проходит мимо истины. Из всех людей пандит больше всего не способен слушать, — он так полон своими идеями. Пока произносились эти потрясающие слова, в голове Цзыгуна, наверное, промелькнули сотни мыслей, он уже приготовил новые вопросы — обдумывал, о чем спрашивать дальше. Он, казалось, слушал, но не слышал.

Учитель, какое счастье позволяет вам петь, подбирая зерна?

Опять характерный вопрос: Какое счастье..? Запомните: если для счастья есть причина, то причина эта неизбежно в прошлом. Причины всегда в прошлом. Счастливого спрашивают: Что сделало вас счастливым?; то, что дало вам счастье, уже в прошлом, так что причинное счастье настроено на прошлое. Настроено на прошлое — значит на то, чего больше нет: оно придумано, оно плод воображения, оно иллюзорно.
Подлинное счастье настроено на настоящее', оно никогда не настроено на прошлое. Подлинное счастье возникает здесь и сейчас, в это самое мгновенье, у него вовсе нет времени, чтобы быть обусловленным. Оно и причина и следствие одновременно. Постарайтесь это понять. Вот вы говорите: Я счастлив, потому что родился у богатых родителей, но это было семьдесят или сто лет назад. Ваше счастье по поводу того, что было сто лет назад... да вы сами это себе придумали. Я счастлив, — говорите вы, — потому что десять лет назад мне присудили Нобелевскую премию. Десять лет назад присудили Нобелевскую премию? Как же ваше счастье запылилось! За десять лет скопилось столько пыли, грязи... такое лежалое счастье, — да оно давно протухло! Какой же вы несчастный: едите пищу, приготовленную десять лет назад.
Настоящее счастье здесь и сейчас, оно не имеет никакого отношения к прошлому, никакого отношения к будущему. Порой вы счастливы из-за будущего: вы надеетесь выиграть в лотерею или счастливы тем, что будет завтра: ваша девушка приезжает завтра и вы в радостном волнении. Из-за чего? Из-за завтра, которого нет? Вы ненормальный, ваше счастье либо в прошлом, либо в будущем, но оба они ложны: нет ни прошлого, ни будущего. Прошлое уже ушло из существования, будущее еще не вошло в него. Настоящее, подлинное счастье — здесь и сейчас. Оно возникает в это мгновенье — из ничего. Двух мгновений не существует, поэтому оно беспричинно; чтобы были причина и следствие нужно, по крайней мере, два мгновения: одно для причины, одно для следствия, но есть только один этот момент — единственный, полный, всецелый.
Спрашивающий снова задает ложный вопрос:

Какое счастье позволяет тебе петь, подбирая зерна?

Основание для этого счастья есть у всех...

Вновь старик говорит замечательные вещи:

Основание для этого счастья есть у всех...

Я здесь ни при чем: оно есть у каждого, но остальные не распознают его. Его не только не распознают, — они ищут того, что и так доступно. Его не только ищут,

...но вместо того об этом горюют.

Те же причины, те же, скажем, четыре причины...

Основание для того счастья есть у всех, — ответил Лин-лей, улыбаясь, — но вместо того об этом горюют.

Вы горюете о своем детстве: вам не дали должного образования, не послали в Гарвард, Оксфорд, Кембридж, родители не воспитали вас так, как вам бы хотелось, вас не учили тому да этому, вы упустили массу возможностей. И вы печалитесь, расстраиваетесь из-за этого. Это должно бы быть причиной для счастья — все должно быть причиной для счастья, только тогда человек счастлив, а то ведь бедный страдает и переживает из-за своей бедности, богатый страдает и переживает из-за своего богатства. Я знавал состоятельных людей, которые говорили, что родители их погубили, позволив им с детства купаться в роскоши, и они так ничему и не научились. Вы, должно быть, обращали внимание, как редко встретишь у богатых родителей образованного, умного сына — очень редко. Все они глуповаты, так и должно быть: какой им смысл умнеть? Зачем так утруждаться? У них и так есть все, что им нужно; у них есть все, что им нужно; у них уже есть все, чего можно добиться умом, зачем же он нужен? Их ждет неудача в университете, их ждет неудача всюду, но их это совершенно не беспокоит.
В университете у меня был студент, который пять лет не мог перейти на второй курс, и я его спросил — пять лет я ждал, а на шестой год, перед сессией, я спросил: Ну, что собираешься делать? Опять завалишь сессию? Кого это волнует? — ответил он. — Отец у меня богатый... волнуются только бедные. Так что родись вы и в богатой семье, особого счастья Ждать не приходится. Ну, а родись вы в бедной семье, то тут Уж определенно не до счастья. Если вы здоровы, вы не можете быть счастливым от этого: когда это здоровый был счастлив оттого, что он здоров? А если больны, тот тут уж определенно вы несчастны. Вы только посмотрите на замечательную логику вашего ума: как только у вас появляется повод для несчастья, вы прямо набрасываетесь на него, а то, из-за чего можно быть счастливым, не принимается во внимание, — вы совершенно забываете об этом.

...но вместо того об этом горюют. Оттого, что я не изведал боли в молодости, учась себя вести...

Старику приходится повторять. Он уже все сказал, но, видя, что тот ничего не услышал, ничего не понял, он повторяет.

Оттого что я не изведал боли в молодости, учась себя вести, а выросши, никогда не пытался оставить след в жизни, мне удалось прожить так долго. Оттого что в старости у меня нет ни жены, ни детей и близится время моей смерти, я могу быть таким счастливым.

В восточных текстах с этим встречаешься постоянно: очень частые повторения. Причина в том, что эти истины таковы, что Учителям приходится их повторять: если сказать их один раз, они не будут поняты. Будда все повторял трижды, даже самую малость. Он спрашивал учеников: Вы меня слышали? Вы меня слышали? Вы меня слышали? Трижды! От огромного сочувствия и жалости. Когда буддийские тексты были переведены на западные языки, многие были очень удивлены: почему? Будда что, обращался к тупицам? Почему так много повторов? Нет, они были не глупее вас, не глупее кого бы то ни было. Дело не в уме, дело в понимании, в осознании. Они не осознавали, они так же не осознавали, как и вы.
Мне приходится повторять постоянно. Мои редакторы в недоумении. Спросите Анурага, спросите Пратиму: они никак не могут понять, почему я повторяю. Они бы с удовольствием подсократили все это. Я не разрешаю. Оставьте все как есть, — говорю я, потому что эти истины таковы, что, услышав их однажды, вы пропустите все мимо ушей; услышав дважды, обратите, я надеюсь, некоторое внимание; трижды... Мне приходится постоянно повторяться, как бы стучать вам молотком по голове. Сколько же можно ничего не понимать? Это моя война с вами.
Старик повторил, но тот опять не понял:

Но ведь человеку свойственно желать прожить долго и бояться смерти, — отчего же ты счастлив умереть?

Основное пропущено: из всего он выбрал только одно — последнее, но понять последнее можно только поняв три предыдущих, иначе не понять ничего. Если бы были поняты три предыдущих...

Ребенок, ты никогда не учился тому, как себя вести;
Человек, тыне пытался оставить след;
Старик, у тебя ни жены, ни сына,
А смерть уж на пороге.

Взгляните: первое о детстве, второе о юности, третье о старости, затем о смерти. Самая естественная последовательность, абсолютно логично — начать надо с самого начала, но о трех первых он сразу позабыл, трех первых он не услышал, а сразу перескочил на четвертое. Он, должно быть, боялся — человек, боящийся смерти. Она приковала его внимание.
Но пока не поняты три первые, четвертое будет упускаться.

Но ведь человеку свойственно желать прожить долго и бояться смерти, — отчего же ты счастлив умереть?

Это не свойственно человеку, это не человечное. Быть может, по-человечески, человеческое, но не человечное, это не свойственно человеку. Надо понять разницу между этими словами: они синонимы по словарю, но не на самом деле. Так же, как одиночество и одинокость синонимы по словарю, но не на самом деле. Так и человечное и по-человечески, человеческое — разные вещи. Человек — неподвижное понятие, как собака, бык, обезьяна. Человек — неподвижное понятие, название некой породы, одной из прочих. Есть быки, есть обезьяны, есть люди. Не случайно есть Два термина: человек и человеческое существо. Почему? Для собак — один: собака; для быков — один: бык; для обезьян — обезьяна. Почему? Откуда это человеческое существо? Этому есть причина: человек означает просто биологический вид, человеческое существо не имеет ничего общего с биологией. Человеческое существо — растущее Понятие, открытое понятие. Человек — закрытое понятие, Просто означающее, что вы живое существо. Человечное, свойственное человеку означает, что вы — процесс, что вы живое существо. Человечное означает, что вы — процесс, вы — странствие, вы — паломничество, вы развиваетесь, вы преступаете пределы.
Фридрих Ницше сказал: Главное, что я люблю в человеке, — то, что он не цель, а мост. Больше всего я люблю в человеке то, что он — развивающийся процесс: не конец, а средство, путешествие.
Человечное означает мост — мост между человеком и богом. Человеческое значит просто человек, в нем нет ничего открытого. Человечное открыто, оно преступает человеческие пределы; человечное — это мост, это путешествие, это паломничество, — оно куда-то стремится, чего-то ищет, пытается стать чем-то другим. Человеческое — это сидящий, никуда не идущий, искалеченный, мертвый, как могила. Человечное — это река, не знающая, где океан, изо всех сил стремящаяся достичь его.
Запомните: человеческое боится смерти, а человечное ? Нет, это не человечное — бояться смерти. Тот, кто в пути,
— он готов умереть, если нужно идти дальше, он готов зайти за пределы, он готов воспользоваться дверью смерти, чтобы выйти в запредельное.
Этот ученик говорит:

Но ведь человеку свойственно желать прожить долго...

Нет, желать прожить долго — не человечное. Да, это верно, пока речь идет о человеке. Собаки боятся смерти, быки боятся смерти, обезьяны боятся смерти, — так же и с человеком, но человеческое существо... оно так взволновано предстоящей возможностью, оно желает знать, что такое смерть. Прожив жизнь, оно начинает чувствовать: Я узнал, что такое жизнь, хотелось бы узнать, что такое смерть. Жизнь познана, она была прекрасна. Теперь посмотрим, что такое смерть, — пусть это будет еще одним приключением.
Сократ был человеческим существом, когда умирал, когда ему дали яд. Ученики причитали и плакали, а он сказал: Стоп! Можете делать это, когда меня не будет, но не сейчас. Это расточительство, пустое расточительство. Происходит столь огромное событие — я умираю, а вы плачете!
Учитель, ты умираешь, разве ты не боишься?
Чего? — спросил он. — Я прожил свою жизнь, я любил её, она была прекрасна. Я познал её, но нет нужды повторять её опять и опять. Теперь что-то новое — смерть так нова. Я восхищен, я взволнован, приключение столь велико. Теперь я хотел бы увидеть, что такое смерть.
Один из учеников, Крито, сказал: Но Учитель, каждый боится смерти.
Не знаю, — ответил Сократ. — Я не понимаю, почему люди боятся смерти. Если атеисты правы в том, что человек умирает полностью и ничего не остается, то бояться нечего — Сократа больше здесь не будет, так почему нужно бояться? Меня не было здесь до того, как я родился, и мне от этого не страшно.
Чувствовали вы когда-нибудь какой-то страх, что вас не было до вашего рождения? Охватывал ли вас какой-нибудь страх? Ничего. Чепуха, — сказали бы вы, — тогда меня не было, так чего тут бояться?
И Сократ говорит: Я снова исчезну, если правы атеисты, так о чем же страх? Тогда некому будет бояться. Или может быть правы теисты, и я буду здесь. Если я собираюсь остаться здесь, так почему же бояться?

Таков человек, проживший жизнь, двигаясь, вырастая, эволюционируя. Если вы прожили жизнь, эволюционируя, тогда смерть приходит как революция, внезапное превращение в неведомую реальность. Почему же нужно бояться? Нет, человечно — это не человечно.
Но все люди — не человеческие существа, запомните. Очень редко... порой... появляются Сократ, Ле-цзы, Будда — это человеческие существа. Обычно живут мужчины и женщины, но не человеческие существа. Стать человеческим существом значит стать процессом, стать устремлением, стать страстью к невозможному... искателем истины.

Смерть — это возвращение туда, откуда мы пришли, когда родились. Так откуда мне знать, что, умирая здесь, я не рождаюсь где-то еще?

То же сократовское отношение:

Так откуда мне знать, что, умирая здесь, я не рождаюсь где-то еще? Откуда мне знать, не стоят ли жизнь и смерть друг друга? Откуда мне знать, не заблуждение ли так испуганно Цепляться за жизнь? Откуда мне знать, не будет ли предстоящая смерть лучше моей прошедшей жизни?

Откуда мне знать...? Обратите внимание на это настойчивое повторение. Он не говорит: Я не знаю, он не утверждает никакого знания. Ни один мудрый человек не утверждал никогда никакого знания, вот почему Сократ говорит: Может быть, правы атеисты, может быть, правы теисты, но это неважно. Кто бы из них ни был прав, меня это не касается.
Мудрость, подлинная мудрость всегда агностична, запомните это слово: агностична. Настоящий мудрец агностичен, он не утверждает я знаю и не говорит это истина, он очень открыт, он не закрыт, у него нет догмы, у него нет веры, он просто в сознании и понимании, он готов встретить реальность, какова бы она ни была. Какова бы ни была представшая реальность, он готов окунуться в нее. Он полностью доверяет жизни. Люди, не доверяющие жизни, создают вероучения, догматы, теории, чтобы защититься. Подлинно мудрый человек — доступен: он не защищается, открыт дождям, ветрам, солнцу, луне, жизни, смерти, тьме, свету, он открыт всему, у него нет никакой защиты, его доступность всецела.
Пусть вам запомнится его агностицизм. Столетний старик начинает бояться смерти, начинает думать: Душа должна быть бессмертна, начинает воображать: В раю меня примут под звуки фанфар; Бог, должно быть, уже здесь, и большой мраморный дворец, наверное, уж готов для меня. Начинают воображать, начинают мечтать, а вот этот человек говорит: Откуда мне знать?. Он не утверждает никакого знания, он просто говорит: Откуда мне знать, будет так или эдак? Я ничего об этом не знаю: я еще не испробовал смерти, как же мне знать об этом? Пусть же я узнаю! Зачем бояться с самого начала? Может быть, это окажется лучше, чем жизнь, — кто знает?
Пусть это случится. Запомните: настоящее понимание всегда ждет свершающегося мгновения и никогда заранее не решает, никогда заранее не планирует — оно естественно.
Цзыгун выслушал, но не понял смысла. Возвратившись, он рассказал обо всем Конфуцию. Понять он не мог, потому что был большим ученым, первым учеником Конфуция. Он уже нашпигован знаниями, он не может понять. Он передает разговор Конфуцию, своему учителю, и что же отвечает ему Конфуций? Послушайте:

Я знал, что с ним стоит поговорить...

Человек знаний непрестанно утверждает:

Я знал, что с ним стоит поговорить... так и оказалось.

Я оказался прав, — хочется ему сказать ученикам. — вывод оказался верен: с этим человеком стоит поговорить. Но он не может принять сказанное этим человеком: это вне его. Это вне его учеников и это вне его тоже. Он говорит:

...но хотя он нашел, он нашел не все.

„.ко хотя он нашел, он нашел не все. Но это же абсурд: истину невозможно разделить — либо вы нашли её, всю её, либо её нет у вас вовсе. Невозможно иметь кусочек истины, её невозможно разъединить, невозможно разрезать на кусочки. Истина всеобъемлюща, истина — это целое: либо она у вас есть, либо её у вас нет. Невозможно иметь немножко истины, невозможно иметь немножко Бога, — невозможно, даже сама мысль абсурдна, но если вы обратитесь к эксперту, ему нужно что-то сказать, чтобы показать, что он знает.
Конфуций говорит, что тот нашел это. Он говорит это потому, что послал ученика; теперь ему нужно обосновать это — он был прав, но он не может допустить, что тот знает, вот он и говорит: Он нашел, но нашел не все.
Так бывает: человек знаний защищает свое эго. Утверждение это — абсурд из абсурдов. Спросите Будду, спросите Лао-цзы, спросите Иисуса, спросите Кришну, и они ответят: истина неделима. Это не то, что можно разделить. Это переживание: когда оно случается, оно случается. Когда оно случается, оно случается во всей полноте. Вы исчезаете в этом переживании, а Конфуций говорит: Он нашел, но нашел не все. Само это утверждение показывает его незнание, но эксперту приходится защищать свою опытность.

Я слыхал прелестный анекдот. Послушайте его внимательно.
У мальчика была уже масса историй с женщинами, и отец Решил послать его к ведущему психиатру. Курс психоанализа продолжался необычайно долго, счет возрос неимоверно, но родителю ничего не было жалко в надежде, что лечение будет Успешным. Когда же сын наконец вернулся, ему не терпелось Узнать, что же обнаружилось в ходе лечения.
— Сказал ли ты докторам, как мы накрыли тебя со служанкой, когда тебе было десять?
Сын кивнул.
— Сказал ли ты им, что мы вот уже десять лет не можем из-за тебя держать стряпуху? У нас сменилось уже двадцать три поварихи!
Сын кивнул.
— Сказал ли ты им о тех пяти натурщицах, о тридцати трех твоих однокурсницах и о том, что случилось с женой управляющего?
Сын снова кивнул.
— Ну так скажи, что они тебе сказали?
— Они сказали, что у меня гомосексуальные тенденции, — ответил сын.

Они сказали, что у меня гомосексуальные тенденции! Экспертам надо что-то сказать, чтобы показать свою искушенность. Если уж у этого парня гомосексуальные тенденции, то гетеросексуальных тенденций нет ни у кого — невозможно! Но эксперты обязательно должны что-то найти: им нужно что-то сказать, хотя бы полный абсурд.
Он нашел, но нашел не все — вот и весь комментарий Конфуция, а между тем этот старик изложил в четырех фразах глубочайшую философию:

Ребенок, ты никогда не учился тому, как себя вести;
Человек, ты не пытался оставить след;
Старик, у тебя ни жены, ни сына,
А смерть уж на пороге.

... О чем тут жалеть?

Основания для этого счастья есть у всех...

Потому что счастье — не что-то, чего вам нужно достичь, — оно уже здесь, оно неотъемлемо, встроено, оно присуще вам, оно сама ваша природа. Все могут быть счастливы, если только они перестанут искать причины для счастья: нужно просто быть счастливым, без всяких причин.
И все откровение Дао изложено им в этих четырех фразах. Будь анархичен, будь подлинно верен своему существу, слушай только себя, не позволяй никому дисциплинировать себя, не позволяй никому делать из тебя слугу, не позволяй никому распоряжаться собой. Политики, священники — избегайте их, избегайте доброжелателей. Помните: вам нужно быть самим собой и никем другим. Эта анархия, эта беспорядочная свобода. .. И не будьте амбициозны, потому что это бездарно. Просто живите своей жизнью во всей возможной полноте, не пытайтесь оставить след на страницах истории — это бессмысленно. И не будьте постоянно на людях. Учитесь постепенно быть одному, наслаждаться одиночеством — в этом и есть вся медитация.
И наконец, помните, что смерть — не смерть, а новое начало, и кто знает, она, может быть, ведет вас в высшую жизнь. Если в космосе есть ритм, должно быть так, она должна вести в высшую жизнь. Вы столь многому научились, вы стали достойнее — естественно, смерть должна вести к высшему плану существования. Ведь кажется просто: человек, живший, любивший, испытавший, медитировавший, прошедший в жизни через столь многое, стал достойнее, — ему должна быть дана высшая жизнь. Если во всем этом существовании есть какое-то сочувствие, то смерть ведет к высшему уровню, высшему пику.
Ждите с волнением, с великим дерзанием. Ждите с огромной радостью, восторгом, празднованием. Счастье — это самое естественное: его не следует искать, им нужно просто наслаждаться. Столь велико откровение, и что же заметил Конфуций? Он нашел, но нашел не все. Как будто все нашел Конфуций.
Притчи эти очень тонкие. Они ничего не оставляют от конфуцианского идеала, но очень деликатно. Если вы глубоко не проникнитесь ими, вы никогда не поймете. Размышляйте над ними, в них великое откровение, — уразумейте его. Они могут безмерно обогатить вашу жизнь.
Глава 6
Я — ВАШ КРЕСТ
16 февраля 1977 года, Пуна, Индия

Я вижу, что брамины едят слишком хорошо и часто, и не слышал от вас ничего по поводу этой диеты. Говорят, еда ускоряет сперму, еда — грех для языка. Её следует прежде предложить богам и тому подобное.

Прежде всего: я не верю в пост, я верю в пир, я верю в празднование. Весь мой подход — это подход празднования. Я не против ваших удовольствий — они не главное, надо переступать через них, но сами по себе они прекрасны. Человек не должен ничего подавлять, потому что подавленная часть возьмет свое. Как только вы от чего-то отрекаетесь, вы против Дао. Дао значит быть естественным: пир, а не пост. К посту можно прибегать только в том случае, если это получается само собой.
Животные иногда голодают. Порой можно видеть голодающую собаку: вы кладете перед ней еду, а она не ест, но это не оттого, что пес — джайн. Он не верит в пост, — просто ему не хочется. Это не дело принципа, философии, — он болен, его воротит от еды, ему не есть, а рвать хочется. Пес пойдет, найдет травы и вырвет. Ему хочется облегчиться, желудок больше не в состоянии переваривать пищу. Он не постник — это естественно.
Так что иногда, когда вы чувствуете, что естественно поститься — не как закон, не как принцип, не как исповедуемая философия, не как накладываемая дисциплина, но по вашему естественному побуждению, — хорошо. И всегда при этом помните, что ваш пост на службе у праздника, чтобы вы всегда потом могли вернуться к еде. Цель поста — всегда средство, он никогда не бывает целью, и происходить он будет изредка, не постоянно, а время от времени. И если вы в полном сознании, когда едите, когда наслаждаетесь пищей, вы никогда не сможете переесть.
Я настаиваю не на диете, а на понимании: ешьте хорошо, получайте огромное наслаждение. Помните: если вы не получаете удовольствия от пищи, то в качестве компенсации вы будете переедать. Если вы наслаждаетесь пищей, вы будете есть меньше, — не нужно будет компенсировать. Если вы едите медленно, смакуя каждый кусочек, хорошо пережевывая, — вы полностью поглощены этим. Еда должна стать медитацией.
Я не против вкусовых ощущений, потому что я не против чувств. Быть чувствительным — значит быть мудрым; быть чувствительным — значит быть живым. Ваши так называемые религии пытались и пытаются лишить вас чувств, сделать вас нечувствительными. Они против вкуса, по их мнению, лучше бы совсем притупить ваш язык, — так, чтобы вы ничего не различали на вкус, но это не здоровое состояние: вкус притупляется только при болезни. Когда у вас лихорадка, вы ничего не различаете на вкус, когда же вы здоровы, язык чувствителен — он живой, трепещет, пульсирует энергией. Я не против вкуса, я за вкусовые ощущения. Едите хорошо, наслаждайтесь вкусом пищи — вкус от Бога.
И так же, как ко вкусу, следует относиться к красоте и удовольствию: слушайте музыку и наслаждайтесь, прикасайтесь к камням, листьям, людям, ощущайте тепло, фактуру — и наслаждайтесь. Пользуйтесь всеми своими чувствами, пользуйтесь ими в полной мере — тогда вы будете жить на самом деле и жизнь ваша будет пламенна. Она не будет бесчувственной, она будет воспламенена энергией и жизненностью. Я не сторонник тех, кто учит вас убивать свои чувства — они против тела.
И помните: тело — ваш храм, тело — божественный дар. Оно так деликатно, так прекрасно, так восхитительно. Убивать его — значит быть неблагодарным Богу. Бог дал вам вкус, не вы создали его, он не имеет к вам ни малейшего отношения. Бог дал вам глаза, сделал этот наркотический мир таким цветистым, он дал вам глаза. Да будет великое общение между глазом и цветом мира. Он сделал все, и все в такой потрясающей гармонии. Не нарушайте эту гармонию.
Эти так называемые махатмы попались на удочку эго: лучший способ чувствовать, что ты велик, — это быть против тела. Так делают дети. Ребенок чувствует: хочется ему двинуться — он удерживается, он чувствует силу, потому что чувствует свою волю, — он не подчиняется телу. Мочевой пузырь у него полон, а он сдерживается, хочет показать: я не Раб твой, я господин, но это деструктивные привычки.
Слушайте тело, тело не враг вам: если тело говорит что-то, поступайте соответственно, потому что у тела есть своя мудрость. Не мешайте ему, не попадайтесь на удочку эго, Поэтому я не рекомендую вам никакой диеты, я рекомендую только понимание, осознанность. Ешьте с полной осознанностью, ешьте медитативно, тогда вы никогда не съедите больше, чем вам нужно, и меньше тоже. Меньше так же плохо, R и больше. Есть слишком много — плохо, так же как слишком много поститься: это крайности. Природа хочет, чтобы вы были в гармонии, в некоем равновесии, были посредине — не меньше и не больше. Не впадайте в крайности.
Впадать в крайности значит быть невротиком. В отношении к еде есть два типа невротиков: те, кто продолжают есть, не слушая тело, — тело плачет и стенает: Остановись!, а они наворачивают. Это невротики. И есть другая разновидность. Тело стенает: Есть хочу!, а они все постятся. Ни тот, ни другой не религиозны, оба невротики, это патология — их надо лечить, класть в больницу, потому что религиозен тот, кто уравновешен: что бы он ни делал, он всегда посредине, он никогда не доходит до крайностей. Любые крайности создадут напряжение, тревогу. Если вы едите слишком много, возникает беспокойство: тело перегружено. Если вы едите недостаточно, тоже возникает беспокойство: тело хочет есть. Религиозен тот, кто знает, где остановиться. Это должно исходить из вашей осознанности, а не из какого-то учения.
Если я скажу, сколько вам есть, создастся опасность: это будет всего лишь среднее. Кто-то худ, кто-то толст, и если я скажу, сколько вам есть, — три пригоршни, например, — тогда для кого-то это может оказаться слишком, а для другого — мало, поэтому я не учу вас жестким правилам, а просто даю вам чувство осознанности. Слушайте свое тело: оно у каждого особенное, свои типы энергии, своя запутанность. Кто-то преподает в университете: у него на тело уходит не так уж много энергии и пищи ему нужно не много, но особой, — такой, какой нужно ему. Другой — рабочий, ему надо много еды, но особой — такой, какой нужно ему. Таким образом, твердые принципы становятся опасны, ни одно правило нельзя предложить как универсальное.
Джордж Бернард Шоу говорил: Есть только одно золотое правило: нет никаких золотых правил. Запомните это: нет никаких золотых правил, не может быть: каждая индивидуальность так уникальна, что никто не может ей предписывать, поэтому я просто даю вам почувствовать. И чувство это не относится к принципам, к законам — мой подход от понимания: сегодня вам может понадобиться больше еды, а завтра меньше. Дело не только в том, что вы отличаетесь от других, — каждый день вашей жизни не похож на другой: вы целый день отдыхали, много еды вам не нужно; вы целый день копали в саду, вам нужно много. Нужно лишь быть чутким и нужно уметь слушать, что говорит ваше тело. Поступайте соответственно телу.
Тело не хозяин и не слуга, тело — ваш друг, относитесь к нему дружески. Тот, кто ест слишком много, и тот, кто блюдет строгую диету, — оба попались в одну ловушку, оба они глухи: они не слушают, что говорит тело.
Еще вы сказали: Говорят, что еда ускоряет сперму, что еда — грех для языка. Её следует прежде предложить богам и тому подобное
Вы так плохо относитесь к богам? Если вы предлагаете пищу--- Столько людей предлагают пищу — это же ускорит их сперму! За что вы так относитесь к богам? Вы доведете их до греха! Будьте добрее, оставьте богов в покое. На самом деле, когда вы едите с уважением, любовно, медитативно, — пища предлагается Богу, потому что Бог в вас. Вся пища предлагается Богу внутри. Будьте лишь уважительны, ешьте с чувством, ешьте с благодарностью.. Пища дает вам жизнь, она оживит вас, она станет вашей кровью, вашими костями. Чувствуйте благодарность: без нее вы бы не жили. Чувствуйте признательность. И если вы едите в молчании, медитативно, ваш ум не мечется туда-сюда, — вы полностью здесь, ваше внимание совершенно, — это подношение пищи. Вы поднесли пищу Богу, потому вы не что иное, как рука Бога, его инструмент. Куда вы отправитесь предлагать пищу? Сам Бог ест через вас, поэтому не перекармливайте Бога, не то у него заболит живот; не морите Бога голодом, иначе он оголодает.
А это все ерунда, что еда — грех для языка. Для чего же тогда есть? Тогда видеть — грех для глаз; для чего тогда видеть? Тогда слышать — грех для ушей; для чего же тогда слышать? Тогда ничего не остается — кончайте с собой, ведь вся жизнь связана с чувствами. Что бы вы ни делали, примешиваются чувства. Именно с помощью чувств вы течете и сообщаетесь с жизнью. Когда вы едите со вкусом, Бог внутри вас доволен, удовлетворен; когда вы едите со вкусом, Богу в пище оказано почитание.
Но ваши махатмы, ваши так называемые религиозные гуру учат вас мучить себя. Во имя религии они учат вас чистому мазохизму: Мучьте себя. Чем больше вы мучитесь, тем ценнее становитесь в глазах Бога. Чем вы несчастнее, тем Достойнее. Если вы счастливы, вы согрешаете. Счастье — грех, быть несчастным — добродетель. Такая у них логика. Мне это совершенно непонятно: это так абсурдно, так бессмысленно, это чистый идиотизм. Бог счастлив, так что если вы хотите быть сонастроены с Богом, будьте счастливы, потому что, Когда вы счастливы, вы попадаете в ногу с Богом. Всегда, когда вы несчастны, вы сбиваетесь с ноги, — несчастный человек не быть религиозен.
Так что, если спросить меня, что такое грех, я скажу — есть только один грех: быть несчастным, значит быть грешником. Быть счастливым, непомерно счастливым, — значит быть праведником. Пусть ваша религия учит вас, как петь, как плясать и как наслаждаться жизнью. Пусть ваша религия будет религией утверждения, религией, говорящей да, религией счастья, радости, блаженства. Выбросьте всю чепуху, которую вы тащите за собой веками, — она искалечила все человечество, она сделала людей столь уродливыми, столь несчастными, столь мизерными. И обращается она только к патологии, к тем, кто желает мучить себя, — это снимает с них чувство вины.
Мучить себя или мучить других, и то и другое является болезнью — сама мысль мучить. Один — Адольф Гитлер — мучает других, другой — Махатма Ганди — мучает себя, но оба в одной лодке; может быть спиной к спине, но в одной лодке. Гитлеру радостно мучить других, Ганди радостно мучить себя, но оба проявляют насилие. Логика та же: их радость связана с мучением. Направление различно, но дело не в направлении — их ум ориентирован на одно: мучение. Вы уважаете мучающего себя человека, потому что не понимаете его логики. Гитлера клянут во всем мире, Ганди благословляют во всем мире, а мне непонятно, как так? — потому что логика одна. Не ешьте для вкуса, — говорит Ганди. — Не позволяйте вкуса, ешьте из долга, а не из радости. Ешьте, потому что надо жить, вот и все. Он сводит радость еды в мир обычной работы. Еда не игрушка. Помните: так едят животные. Они едят, чтобы есть, чтобы существовать, чтобы выжить. Видели вы животное, смакующее пищу? Никогда. У них нет праздников и вечеринок, они не поют и не пляшут. Только человек сделал еду большим праздником.
И то же отношение ко всему прочему: Спите с женщиной только в том случае, если вы хотите ребенка, — иначе нельзя. Пусть любовь будет чисто биологической, — говорит Ганди. Есть нужно только для того, чтобы выжить, а любить женщину нужно только для того, чтобы выжила раса. Никогда не превращайте любовь в удовольствие. Так делают животные. Видели вы, как пес занимается любовью? Взгляните на его морду: вы не увидите в ней никакого удовольствия... чувство выполняемого долга. Ему приходится это делать, что-то заставляет его изнутри: биологическая потребность. Как только он кончает, он забывает о подруге, идет по своим делам, даже спасибо никогда не скажет. Все, дело сделано! Только человек любит из удовольствия: для радости любви, для красоты любви, для её музыки и поэзии.
Вот почему я считаю, что противозачаточные средства — одна из величайших революций в мире: они совершенно изменили все понимание любви. Теперь можно любить только для радости, не нужно больше быть рабом биологии, не нужно делать любовь, только если хочешь ребенка. Теперь секс и любовь совершенно отдельны, противозачаточные средства совершили величайшую революцию: теперь секс — это секс, а любовь — это любовь. Секс — когда речь идет о биологии; любовь — когда это просто прекрасная музыка двух встречающихся тел, поглощающихся, исчезающих, теряющихся друг в друге, впадающих в совершенно иное измерение ритма, гармонии... переживание оргазма. Никаких проблем с детьми, никакого биологического импульса, ничего: теперь акт прекрасен сам по себе, он больше не средство ни для какой цели — в этом вся разница. Работа — то, что служит средством для какой-то цели. Игра — когда цель и средства соединены, игра — когда средство само по себе цель: никакой другой цели нет.
Ешьте ради радости еды, тогда вы человек, человеческое существо, высшее существо. Любите ради радости любви, — тогда вы человек, высшее существо. Слушайте ради радости слушать, и вы освободитесь от ограничений инстинкта.
Я не против счастья, я целиком за него, я жизнелюб, я так понимаю: все люди величайшей духовности в мире были жизнелюбами. Жизнененавистник пусть не считает себя духовным — он психопат, потому что счастье и есть самая цель, самый источник, самый конец всего. Бог ищет в вас радость — в миллионах форм. Позвольте ему всю возможную радость, помогите ему подняться на высочайшие вершины, высочайшие достижения, сокровища счастья. Тогда вы религиозны, тогда ваши храмы станут местом празднования, ваши церкви не будут столь печальны и отталкивающе, так мрачны, так мертвы, как катакомбы. Тогда будет смех, будет песня, будет пляска, будет величайший восторг.

Религия очень пострадала из-за тех, кто учил самоистязанию. Надо освободить религию от всей этой чепухи. С Религией связали много пустопорожней чуши. Сущность религии — не что иное, как радость, поэтому все, что дает вам Радость, — добродетель, все, что делает вас печальным, Несчастным, жалким, — грех. Пусть это станет критерием.
Я не даю вам твердых правил, потому что знаю, как Действует человеческий ум: раз дано твердое правило, вы забываете об осознанности и начинаете следовать твердому правилу. Дело не в твердом правиле: можно следовать твердому правилу и никогда не начать расти.

Послушайте несколько анекдотов.
Придя домой, Бенни видит на кухне груды битой посуды.
— Что случилось? — спрашивает он жену.
— Странная у нас поваренная книга. Там сказано, что в качестве мерки можно взять старую чашку с отбитой ручкой. Мне только на двенадцатый раз удалось отбить ручку, не разбив чашки.

Раз так написано в поваренной книге, так и надо делать. Человеческий ум глуп — помните это. Раз у вас есть твердое правило, вы ему следуете.

Промышленник ожидал визита члена правительства: от этой встречи зависело многое. Услышав звонок, слуга поспешил к двери. Узнав посетителя, он впустил гостя в прихожую.
— Оставьте ваш зонтик у двери.
— У меня нет зонтика.
— Тогда вернитесь домой за зонтиком. Хозяин велел мне, чтобы все оставляли зонтики у двери. Иначе я вас не впущу.
Правило есть правило.

Один из моих друзей, профессор Калькуттского университета, очень известный ученый, полетел в Рангун, специально, чтобы собрать мочу у больного. Редкая болезнь, моча меняла состав очень быстро. Именно та болезнь, которой он занимался. Он собрал мочу и был счастлив: это заболевание случалось очень редко. Но в Калькуттском аэропорту его задержала таможня. Перерыли перечни и инструкции: не было там пошлины на мочу.
— Придется вам её оставить. Надо сделать запрос.
— Какая чушь?!
— Ничего не поделаешь. Вот, взгляните в нашу документацию: никто еще не вез с собой мочу, правление об этом не слыхивало, это что-то новое! Нам придется запросить Дели.
Все как положено...
Мочу не пропустили, и она осталась у таможенников.
Профессор просто рыдал:
— Через сорок восемь часов там уже ничего не останется. Она нужна мне именно сейчас, немедленно!
— Но это совершенно невозможно: мы даже не знаем, сколько с вас взять, какой налог. Придется подождать.
Мочу ему доставили через два месяца: ведь дело отправилось в Дели, а там — красная папка... Через два месяца!
Правило есть правило. Я не хочу, чтобы вы стали правительственным служащим, — я хочу, чтобы вы стали умным человеком.

В отчаянном преследовании полицейская машина уже настигала грабителей банка, как вдруг свернула к заправочной станции. Из машины звонят шефу.
Вы схватили их? — взволнованно спрашивает шеф.
Чертовски повезло этим бандитам: нам оставалось до них только полмили, но тут я заметил, что истекли пять тысяч миль по счетчику, и"сообразил, что нам пора менять смазку.
Что ж тут поделаешь, если каждые пять тысяч миль положено менять смазку? Сначала нужно поменять смазку.

Я не даю вам твердых правил, потому что знаю, как глуп бывает человеческий ум. Я просто даю вам чувство, чувство направления. Будьте осознающим и живите через осознанность.
Обычно вы живете очень бессознательной жизнью. Вы слишком много едите, потому что бессознательны, — не понимаете, что делаете. Вы завидуете, привязываетесь к собственности оттого, что бессознательны и не понимаете, что делаете. Вы сходите с ума от злости, в гневе даете бесу на себе ездить, делаете и не понимаете, что делаете.
Иисус на кресте — последние слова, но необычайно важные — сказал: Отче, прости им, ибо не знают, что делают. Христиане не понимают этих потрясающих слов в их подлинном смысле. Откровение Иисуса очень просто: Эти люди бессознательны. Они не знают, что такое осознанность, поэтому они не могут отвечать за себя. Что бы они ни делали, они делают это во сне: они сомнамбулы, они действуют во сне. Пожалуйста, прости их. С них нельзя спрашивать.
Так что, когда вы переедаете, я молю Бога: Отец, прости его, он не знает, что делает. Когда вы голодаете, мне снова Приходится просить Бога: Прости его, он не знает, что Делает. Дело не в делании, а во внесении осознанности в ваше существование Эта осознанность изменит все. Вы подобны пьяницам.

Я слышал...
Майк предложил Пэту зайти к своему приятелю. По дороге они прилично нализались. После этого Майк никак не мог вспомнить адрес приятеля. Где дом твоего приятеля, — спросил Пэт.
Номера я не помню, но дом на этой улице.
Они заходят в дом, показавшийся Майку знакомым. В прихожей темно, темно и в зале, только в подсвечниках рояля горят свечи. Они подходят к роялю, преклоняют колена и молятся. Вот Пэт замолчал, задумался, глядя на рояль. Не знаю я, Майк, твоего приятеля, но зубы у него что надо.

Ситуация именно такова, таков человек. Единственное, что я хотел бы вам дать, — это вкус понимания, осознанности. Это изменит всю вашу жизнь. Дело не в том, чтобы вас дисциплинировать, дело в том, чтобы осветить вас изнутри.

Ашрам Раджниша занимается конфуцианской и научной деятельностью: планирование, бюджет, бухгалтерия, установления, инструкции. Не будет ли правильным признать Конфуция и западную науку частью Дао и, таким образом, духовной?

Дао обширно, в него можно включить и науку, но наука не широка, в нее нельзя включить Дао. Наука — часть обширной мистерии жизни. Если вы рассматриваете науку как часть, то все в порядке, но наука претендует на большее, она заявляет, что она — целое. Тогда все получается не так. Та же самая ситуация с интеллектом, подсчетами, арифметикой. Все хорошо в интеллекте, если он действует как часть и не начинает утверждать. Я — все. Когда интеллект говорит: Я — все, возникают трудности. Когда интеллект говорит: Я — только часть обширной сущности, непомерной сущности, а я делаю свое дело, — вне его я не знаю, что происходит, тогда нет проблем. Я не против интеллекта так такового, я против интеллекта, утверждающего, что он — все.
Это позиция Лао-цзы, Чжуан-цзы, Ле-цзы: они не против интеллекта. Как они могут быть против? Они не против чего бы то ни было. Моя рука — часть моего тела, но если она начнет утверждать: Я — все, целое, если рука начнет говорить: Я должна возобладать надо всем, потому что — целое, а все остальное второстепенно, тогда рука сошла с ума, тогда эта рука опасна: она потеряла свою связь с целым.
В самой науке нет ничего дурного, но наука должна быть частью религии, — тогда она прекрасна. Интеллект должен быть частью целостности человеческого существа, тогда он прекрасен. Интеллект тоже прекрасен. Я пользуюсь интеллектом каждый день. Что я делаю вот сейчас? Даже говоря о том, что вне интеллекта, приходится пользоваться интеллектом. Даже говоря о Дао, приходится пользоваться помощью интеллекта, приходится опираться на интеллект. Как Дао может быть против интеллекта, рассудка? Дао хочет от вас только понимания того, что жизнь больше, обширней рассудка: рассудок занимает лишь малое пространство — он не ограничивает всецелого.
Лао-цзы велик, в него можно включить Конфуция, но Конфуций очень узок, в него нельзя включить Лао-цзы. Лао-цзы — это Дао, Конфуций — это Тора. Тора — еврейское слово, но я его люблю; оно составляет хорошую пару для Дао. Дао значит любовь, Тора значит закон. В слове таро есть слово тора. Таро происходит из двух слов: torah rota — это значит колесо закона. Тора значит закон. Закон неизбежно тверд, и закон неизбежно узок. Закон должен быть вполне определенен: если он не определен, он бесполезен. В законе должны быть определения, четкие границы, — только тогда им можно пользоваться.
Именно тут Иисус вторгается в историю евреев: он внес Дао в мир Торы. Естественно, он напрашивается на то, чтобы его распяли, — это только естественно, потому что Тора не выносит Дао. Закон и ориентированный на закон ум не может дозволить любовь, потому что, когда входит любовь, весь закон колеблется. Любовь столь обширна — это океан, — она входит в узкий мир закона, и закон рушится. Евреи не могли позволить себе Иисуса, потому что Иисус внес совсем иной, чуждый климат, никогда не бывший частью еврейского сознания.
Иисус неопределяем; Моисей вполне определен. Моисей легко согласится с Конфуцием, но не согласится с Лао-цзы. Десять заповедей — основа ума, находящего убежище в законе, и, конечно же, ум, находящий прибежище в законе, всегда найдет, как закон обойти.

Женщина, замужняя женщина, влюбилась в юношу, и тот хотел заняться с нею любовью.
— Но так нельзя! — воскликнула она. Она была еврейка. — Это не по закону, мы нарушим заповедь.
— Ну и что? — ответил юноша. — Останутся еще девять!

Закон узок, так узок, что приходится искать лазейки, иначе жизнь станет невозможна. Закон создает лицемеров, закон создает хитрецов, закон создает преступников, — иначе жизнь станет абсолютно невозможна. Закон не позволяет вам жить: он делает жизнь столь ограниченной, что вам приходится искать пути и средства... И тут в действие вступает законник. Он помогает вам, он помогает нарушить закон и все же остаться внутри закона — в этом вся его работа. Юрист необходим: закон создает преступника с одной стороны, с другой — юриста. Оба стоят друг друга.

Я слышал...
Священник говорил молодому человеку: Послушай эту историю. Были два брата. Один придерживался всех правил и стал юристом, другой все нарушал и стал преступником. Теперь он осужден на пожизненное заключение. Что ты об этом скажешь? '
И молодой человек сказал: Я могу сказать только одно: первого поймали, а второго — еще нет.

Законник и преступник — оба порождение закона, Торы. Я не против Торы: должно ведь быть что-то на выбор столь огромному человечеству. Тора нужна, закон нужен. Держитесь правой стороны дороги. Если каждый будет ходить, где пожелает, — как ходят в Индии, — жить станет трудно, жить станет опасно. Надо следовать закону.
Но закон не есть жизнь. Надо помнить, что законом следует пользоваться, но все же оставаться доступным для Дао — того, что вне. Дао должно быть целью, а Тора — лишь средством. И Тора не должна утверждать: Я — все. Как только Тора утверждает: Я — все, жизнь становится бессмысленной. Как только логика утверждает: Я — все, жизнь становится бессмысленной. Как только утверждают: Жизнь — это наука, все сводится к более низкому уровню, это упрощение. Тогда любовь — только химия: гормональное. Тогда все можно свести к более низкому, тогда лотос — только болотная жижа.
Следует оставаться доступным Дао. Следуя Торе, надо оставаться открытым Дао. Ведь Тора верна только в том случае, если ведет нас в направлении Дао. Закон верен только в том случае, если ведет нас к любви. Если он противоречит любви, тогда закон недопустим.
Закон, например, говорит, что надо любить только свою жену. Хорошо, если вы любите жену: тогда закон ведет к любви, но если вы не любите жену, то заниматься с нею любовью безнравственно — тут закон противоречит любви. Если вы занимаетесь любовью с женщиной, не будучи женаты на ней, — это любовь, а не закон. Если вы к тому же женились на ней, это становится к тому же законно, но это не против любви. Мудрый человек увидит, что в жизни всегда пользовался законом для любви. Тогда это ступень к Дао.
Этот ашрам, естественно, должен управляться по Конфуцию, но Конфуций здесь на службе у Лао-цзы. Видите вы здесь этого сумасшедшего? Конфуций на службе у Лао-цзы: Тора на службе у Дао. Тогда не возникает проблем. Если наоборот, то все портится: тогда вы стоите на голове, надо срочно что-то делать.

Вчера, хоть я и сидел в очень неудобной позе, я уснул и проспал почти всю вашу лекцию. Ваши беседы не кажутся мне скучными, почему же я заснул?

Ничего страшного. Если вам нравится спать, очень хорошо, только помните: не храпите, потому что это мешает спать другим.

Кто-то захрапел, сидя в опере.
— Прошу вас, перестаньте, — обратился к нему билетер, — вы мешаете другим.
— Послушай, парень, я заплатил за это кресло и делаю, что хочу.
— Да, сэр, но вы всех разбудите.

Спать хорошо, нет ничего лучше. Насладитесь вдоволь, Усладите свое сердце.
Так бывает... Есть две возможности: либо вам надоедает, и вы засыпаете; либо беседа становится колыбельной, и вы засыпаете. Беседа может стать песней, теплой песней вокруг вас, тогда можно спать. Или она может стать дребезжащей Нотой, ужасно надоедливой, и вам надо куда-то от нее деться. А мои сторожа не дадут вам уйти так-то просто, так что единственная возможность — закрыть глаза и заснуть. Это бегство, чтобы не слушать. Есть обе эти возможности.
Иногда то, что я говорю, может показаться надоедливым, потому что, что бы я ни говорил, это одна и та же истина вновь и вновь, а мне приходится повторять из сострадания к вам, иначе бы каждое утро я мог приходить, садиться в кресло, потом прощаться и уходить.

Великий романист сошел с ума, но вот появилась надежда на его выздоровление. Три месяца он сидел в своей комнате за пишущей машинкой, сочиняя роман. Наконец он объявил, что книга закончена, и понес её ведущему психиатру. Тот с жадностью схватил рукопись и принялся читать: Генерал Джонс вскочил на свою лошадь и закричал: "Но! но! но! но!" Доктор торопливо перевернул страницу, другую, третью, пролистал всю книгу.
— Но здесь же ничего нет, целых пятьсот страниц и все но! но! но!
— Да, — согласился писатель, — упрямая лошадь.

Что же мне делать? Мне приходится кричать но! но! каждый день. Упрямая лошадь... Пока вы меня не услышите, мне приходится повторять снова и снова. Вам не очень-то поможет бегство в сон, не очень-то поможет. Я выбью вас из него.
Иногда это надоедает. Я знаю это: иногда я и сам засыпаю. Тогда приходится смотреть на часы...

Психиатр опаздывал к пациенту. Он влетел задыхаясь и стал извиняться.
— Пустяки, — остановил его пациент, — я нашел себе занятие.
— Какое? — подозрительно спросил врач.
— Я сидел в уголке и беседовал сам с собой.
— Ну и как, интересная была беседа?
— Не очень. Вы же меня знаете.

Конечно, я знаю себя лучше, чем вы меня. Я знаю, иногда это ужасно надоедает, так что не вините себя. Помните только одно: не храпите. Иногда беседа становится колыбельной. Если вы любите меня и любите безмерно, тогда все, что бы я ни говорил, окружает вас, как теплое одеяло: вам становится так уютно, удобно. Положение тела может быть и не очень удобным. В зале Чжуан-цзы так сделано, чтобы трудно было чувствовать физический комфорт: мраморный пол, холодный, твердый, и повсюду моя охрана. Они ничего вам не позволят, не позволят даже кашлянуть или чихнуть: вам надо быть предельно бодрственным, не то... В неудобной позе — даже когда вы засыпаете. Подумайте: если бы поза была удобна, вы впали бы в кому! Но вы меня любите, и мои слова, достигая вас, становятся колыбельной. Нет ничего дурного в том, чтобы засыпать время от времени. Не превращайте это в постоянную привычку!

Когда я достигну просветления, как мне узнать, что я достиг просветления?

Сафари. Африка. Охота на крупную дичь, — и женщина изводит белого охотника градом вопросов.
— Если мне встретится тигр, как я его узнаю?
— По желтой шкуре и полосам.
— А если встретится лев, как я его узнаю?
— По роскошной гриве.
— А если встретится слон, как я его узнаю?
— Это проще всего, — вздохнул охотник, — по легкому запаху кокосового ореха в его дыхании.

Не надо так волноваться. Это просветление столь велико — как слон, — вы не сможете его не заметить, вы не сможете даже убежать от него! Когда оно приходит, оно самоочевидно: оно не нуждается ни в каких иных доказательствах, что это то самое.
Все равно как мертвец, возвратившийся к жизни, — нужны ему будут доказательства? Он поймет, — он сразу увидит все цвета, солнце, луну, звезды, лица повсюду. И тьма, та тьма, что казалась вечной, вдруг исчезнет, и все будет полно света и цвета... и радуги. Нужны ли будут глухому доказательства, когда глухота его кончится? Вдруг столько звуков, которых он никогда прежде не слышал: они окружат его со всех сторон.
Но даже все это — бледные метафоры для просветления: оно столь огромно, настолько в корне все меняет, что прозевать его совершенно невозможно. Не беспокойте себя такими проблемами, попытайтесь лучше стать просветленным.

Мне кажется, что вы говорите только для меня. Кажется, что вы отвечаете только на мои вопросы. Как вам это удается?

Мулла Насреддин как-то мне рассказывал: На отпуск я поехал в деревню, и птички пели так весело под моим окном каждое утро, что однажды я вышел и поблагодарил их за чудные песни. Но тут вышел хозяин:
— Надеюсь, ты не думаешь, что птицы поют для тебя?
— Почему же, конечно, для меня.
— Птицы эти поют для меня.
Я знал, что я прав... словом, мы крепко поспорили и даже подрались. Нас привели к судье. Он оштрафовал нас обоих на десять рупий.
— Эти птицы, — сказал он, — поют для меня.

Когда я беседую с вами, всякий чувствует, что я говорю с ним: ведь то, что я говорю, настолько важно, — самое важное, что имеет отношение к каждому. Я говорю не только с одним человеком, я говорю о столь важном, что невозможно не иметь отношения к таким важнейшим вещам: они имеют отношение к каждому — в большей или в меньшей степени. Когда я говорю о любви, вы все чувствуете, что я обращаюсь к вам, потому что любовь — ваша проблема, проблема каждого. Когда я говорю об уме, вы, конечно, решаете, что я обращаюсь к вам: у вас есть ум, как и у всех, а всякий ум — сумасшедший.
Так что, когда я касаюсь самых важных истин, каждый неизбежно чувствует, что это проповедь специально для него, но помните: я говорю только о самых важных истинах. Они обращены здесь к каждому, а не к кому-то в отдельности, хотя я очень хорошо знаю каждого из вас. Хорошо, прекрасно, что вы чувствуете себя прямо связанным со мной.

Два охотника в лодке укрылись в камышах, чтобы утки их не заметили, и ждали. Они ждали и ждали. Вдруг они услышали нарастающий шум. Камыши раздвинулись перед лодкой, в которой сидел третий охотник, пьяный вдрызг, пытающийся при этом откупорить пятую бутылку.
— Эй! — предупредили они, — это наше место. Проваливай вниз по течению!
Пьяница ничего не сказал. Откупорил бутылку, выпил её и отплыл на две мили. Наконец, одинокая утка полетела над рекой. Охотники дважды успели выстрелить и промахнулись. Как же они удивились, услышав и увидев, что пьяница с одного выстрела попал в утку, подплыл к ней и упрятал в патронташ.
Они подплыли поздравить его:
— Ну и ну! Как ты ловко! Как у тебя получилось?
— Э-э-м-м-ы... Как я мог промахнуться, когда в небе столько уток?

Здесь у нас то же самое: когда вокруг столько уток, я могу стрелять совершенно спокойно. Можно совсем не целиться: как я могу промахнуться? Промахнуться невозможно.
Да, хорошо, что вы чувствуете себя в личном контакте, но помните: не делайте из этого ловушку эго. Ум очень хитер, вам надо быть постоянно настороже, бдительным к его тонким ходам, иначе у вас появятся мысли: Я особенный. Бхагаван говорит только для меня. И вы начнете фантазировать, проецировать и потеряетесь в своем фантастическом мире. Да, я говорю и для вас тоже, но не только. Я говорю очень широко, я говорю об основах, — конечно же, это и ваши основы.

Есть ли разница между внутренней дисциплиной и любовью?

Никакой: вместе с внутренней дисциплиной естественно возникает любовь. Вот между внешней дисциплиной и любовью не только разница, но и антагонизм. Если вы принудите себя к внешней дисциплине, это убьет вашу способность любить, убьет вашу восприимчивость к любви, сделает вас серостью. Вы потеряете свою тонкую чувствительность, потому что всякая наложенная извне дисциплина направлена против вашей чувствительности, а любовь — кульминация всех чувств.
Влюбляясь в женщину, вы влюбляетесь всеми пятью чувствами. Может быть вы этого не понимаете: человек так отстранился от собственных чувств, что не понимает, но посмотрите на животных, еще не оторвавшихся от корней своего существа. Хоть и бессознательные, они в большей степени укоренены в своем существе. Прежде чем заняться любовью, собака обнюхивает свою подружку. Дело не только в том, чтобы видеть прекрасную женщину, но и чувствовать её запах. Порой бывает, что лицо прекрасно и нравится вам, а запах вовсе не нравится. Если вы женитесь на такой женщине, то окажетесь в трудном положении: одно ваше чувство будет постоянно разводиться, а другое — постоянно вступать в брак. Возникает конфликт.
Настоящая любовь приходит только тогда, когда все пять ваших чувств в гармонии, как стройный оркестр. Тогда в вашей любви есть вечность, тогда она не временна, тогда она не мгновенна. Когда вы любите женщину, вы любите её голос, прикосновение, запах, походку, то, как она смотрит на вас, вы любите во всей её целостности. И проблеск этой целостности может быть почувствован только всеми чувствами, но у человека главное место заняло зрение. У других чувств отнято право голоса, вы смотрите только глазами: для вас важны пропорции. В конкурсах на королеву красоты красавиц не нюхают. Это глупо, просто глупо: у женщины могут быть правильные пропорции, а сама она дурно пахнет! У нее могут быть прекрасные пропорции, а голос не мелодичен, не хорош. Если у нее не мелодичный голос, тогда она не прекрасна: чего-то недостает. Настоящий конкурс королевы красоты должен основываться на всех пяти чувствах. Почему зрение должно диктовать и доминировать? Это диктаторство. Зрение диктует всю жизнь. Конечно, вы несчастны, потому что одно ваше чувство стало Адольфом Гитлером. В вас, в вашем теле, должна процветать демократия: пусть каждое чувство говорит своим языком, а вы слушайте каждое.
Любая навязанная самому себе внешняя дисциплина сделает вас бесчувственным: таково свойство внешней дисциплины. Это то, о чем говорил Махатма Ганди; это то, что сделал Гитлер: наложил нецелый народ дисциплину извне и наложил так ловко, что люди начали делать то, что им бы и не приснилось. Но дисциплина совершенно отупила их, они утратили чувствительность: жгли миллионы евреев, и люди, делавшие это, стояли рядом совершенно спокойно. Что произошло? Была притуплена их чувствительность, на их существо наложили толстые слои отупления.
То же самое делается в любой армии. Вся цель военной подготовки заключается в том, чтобы отупить человека, снизить его чувствительность и снизить тонкость его ума. Не найти военного с тонким умом, невозможно, иначе отчего он в армии? Неужели не найти ничего другого? Армия для тонкого человека самое последнее дело: ведь вся подготовка состоит в отупении, в генерации тупости. Нале-во! Напра-во! Нале-во! Напра-во! — и так три-четыре часа каждое утро.

Одному профессору пришлось стать солдатом, а он был человек с весьма тонким умом. Когда скомандовали направо!, он остался стоять, как стоял. Почему ты стоишь, как истукан, когда я сказал "напра-во!" и все повернулись направо? — спросил его командир.
Рано или поздно вы скомандуете "налево", — ответил тот, — так что зачем все это? Все вернутся в то же положение, и это будет продолжаться три-четыре часа, — так зачем так утруждаться?

Зачем это постоянное налево, направо? Тут есть ловушка: вами управляют, вам не позволяют думать. Налево значит налево: надо не думать, а выполнять. Попробуйте систематически что-то делать, чему-то следовать, повиноваться, и вы потеряете тонкость ума, вы перестанете думать. Если однажды вам прикажут убивать врага, вы убьете. Все равно как нале-во! напра-во!. Вы не думаете, не задумываетесь: Что мне сделал этот человек? зачем мне его убивать? Это почему даже не возникает: вы просто делаете это и все. Вы становитесь роботом, механическим существом — вы больше не человек.
В Индии сикхи, пенджабы — лучшие военные, лучшие солдаты и, конечно же, по всей стране их считают самыми тупыми. Одно соответствует другому. Если раса совершенна в военном отношении, она отстает в умственном, — это неизбежно: одно с другим несовместимо. Умному человеку надо подумать, прежде чем сделать. Солдату надо выполнить прежде, чем подумать. В этом главное в подготовке солдата: он должен исполнить прежде, чем подумает. А чего уж тут думать, когда все уже сделано? Нечего уже думать.
Любая внешняя дисциплина — для солдата или для праведника — убивает вашу чувствительность, убивает вашу тонкость, восприимчивость и, конечно же, убивает любовь, потому что любовь — это гармония всех ваших чувств и ума. А вот внутренняя дисциплина никак не противоречит любви, с внутренней дисциплиной любовь пробуждается, но снова помните: любовь, пробуждающаяся с внутренней дисциплиной, — это не та любовь, что была известна вам до сего времени. Ваша любовь — это все, что угодно, кроме любви.

К психиатрической лечебнице подъехал роскошный лимузин, из которого вышел немолодой уже человек с аристократическими манерами.
— Я вас слушаю, сэр, — сказал привратник.
— Скажите, — спросил он, — может ли больной поступить в ваше заведение по собственной рекомендации?
— Да не знаю я! А в чем дело?
— Видите ли, вчера я перечитал связку моих старых любовных писем и... я чувствую, что я сумасшедший.

Перечитайте и вы свои старые любовные письма, и у вас, полагаю, тоже появится желание самому попроситься в психушку. Вы называете любовью лихорадку, помешательство, вид химического невроза. Это не любовь. Как можете вы любить? Любовь, как тень, следует за медитацией. Когда вы в такой степени осознанности, возникает новое качество: любовь. То, что вы сейчас называете любовью, — это ревность, чувство соперничества, собственности, злость, ненависть. Может быть, вы надоели сами себе по горло, не можете больше выносить самого себя и вам нужен кто-то, — и вы называете это любовью. Вы цепляетесь за кого-то, вы пытаетесь воздействовать на него. Это политика, а не любовь, это желание взять верх, а не любовь. Естественно, это ведет в ад, это делает вас несчастнее и несчастнее.
Что принесла вам ваша любовь? Мечты, мечты, мечты, но мечты остаются мечтами, только пока они в будущем. Оглядываясь на миновавшую любовь, ощущаешь её кошмарным бредом. Нет, это не любовь, иначе весь мир был бы счастлив. Всякие мечты оказываются кошмарным бредом. Столько людей любят, любят все... любит мать, любит отец, любит сестра, брат, жена, муж, друг, священник, политик, — все всех любят. Любви должно бы оказаться столько... но загляните человеку в глаза — там только страдание и больше ничего, значит что-то не так, что-то другое назвали любовью. На упаковке написано любовь, но загляните внутрь: ревность, чувство собственности, злоба, ненависть, желание взять верх, — тут собралось все самое некрасивое. Конечно, коробка выглядит прелестно, упаковано прекрасно, как рождественский подарок. Откройте... внутри кромешный ад.
Я говорю не об этой любви. Когда вы входите внутрь своего существа, возникает совсем иная энергия. У вас столько энергий, что вам хочется поделиться ею. Любовь — это отдача. Тогда вам не нужна любовь, вам не нужно, чтобы кто-то любил вас. Впервые вы овладели сокровищем любви, возникает новая потребность: разделить её, дать её тому, кому она нужна. Делиться ею и отдавать её. Когда вам нужна любовь, когда вам нужно, чтобы кто-то любил вас, — это путь к страданию, это попрошайничество, а попрошайка не может быть счастлив. Когда любовь познана, — а это возможно только тогда, когда вы входите внутрь, входите в глубочайшее святилище своего существа, когда вы познали резервуар любви, находящийся там, возникает новая потребность поделиться ею, отдать её тому, кому она нужна. Отдайте её, и вы почувствуете благодарность к тому, кто её берет. Тогда появляется счастье, тогда любовь — это небеса.
Теперь потребность изменила направление, теперь вам необходимо раздавать. До тех пор, пока вам нужно, чтобы кто-то давал её вам, — вы попрошайка. Теперь вы — император. Внутренняя дисциплина сделает вас императором.

Ну и пусть.

Это от Судхи. Вопрос вам непонятен, потому что у него долгая предыстория. Судха посылала вопросы каждый день, месяц за месяцем, а я на них не отвечал — я всегда подозревал, что вопросы её не настоящие, а настоящий вопрос скрывается за ними. Тогда однажды, в отчаянии, она прислала настоящий вопрос. Он был таков: Бхагаван, я хочу, чтобы вы сказали: '' Судха — моя лучшая санньясинка''. Вы никогда не говорили этого, вы никогда даже не упоминали моего имени.
Но я не ответил даже на это, так что теперь, наконец, она прислала эту записку: Ну и пусть.
Теперь пришло время ответить. Помните: всякий раз, как вы задаете вопрос, в нем всегда есть скрытый смысл. Для вас он может даже не быть явным, вы можете даже не подозревать о нем, вы можете думать: Вот, я задаю такой вопрос..., а в этом кое-что еще. Может быть, вы хотите, чтобы я потрепал вас по плечу и сказал: Хорошо!.
Есть несколько спрашивающих, задающих такие коварные вопросы. Они говорят, например: Бхагаван, наступает великая тишина, пробуждается великая энергия. Что вы об этом скажете? Если я приму вопрос за чистую монету и скажу: Хорошо, то я должен признать, что они стоят у порога просветления. Но всей этой великой энергии и потрясающего переживания, о котором они пишут, нет. Если бы происходило именно это, они пришли бы к более глубокому молчанию.. Если бы это случилось, их вопрос исчез бы. Если бы это происходило, им не нужно было бы никакого подтверждения, отпала бы нужда в одобрении. Этого не происходит.
Вы задаете вопрос. Так или иначе, вы в большой нужде: вашему эго нужна поддержка. Я здесь, чтобы ваше эго содрогалось, — я здесь не для того, чтобы укреплять ваше эго. Если бы я укреплял ваше эго, я был бы вашим врагом. Это больно; если я разбиваю ваше эго, это больно, но в конце концов вы узнаете: это единственное, что надо было сделать. Это подобно хирургической операции: больно, но только такая хирургия преобразит вас.
Судха прекрасна, но так же по-человечески слаба, как любой другой. Как всякому приятно, чтобы его потрепали по плечу, так же приятно это и ей. Я не жадный, могу и потрепать — тут нет никаких проблем. Я могу сказать: Судха, ты велика, но это вас отравит, на пользу это не пойдет, это помешает вам, это воодушевит ваше эго, вы еще больше утвердитесь в своих эго-проекциях. Нет, не могу я этого сказать, потому что я хочу, чтобы вы в самом деле стали велики, а стать в самом деле великим значит лишиться эго.
В мире вы к чему-то стремитесь: к деньгам, к власти, к престижу. Затем вы становитесь санньясином и вновь начинаете искать те же старые болезни под новыми именами. Возвращается старая политика, — вы начинаете соревноваться.
Бросьте все это. Здесь, по крайней мере, со мной, будьте просты, будьте обычны. И чем обычнее вы будете, тем необычнее станете. Чем больше вы уничтожите себя, тем больше вы будете. В миг, когда вы полностью прекратите существовать, вы станете божественны. Никто не заграждает вам путь, кроме вашего эго, кроме вас самих.
Иногда эго таково, что оно кормится чем угодно.

— Итак, миссис О’Грейди, — сказал адвокат, — вы утверждаете, что ваш муж не сказал вам ни единого доброго слова с тех пор, как вы поженились. Совершенно ли вы в этом уверены?
— Постойте, нет, как же, иногда он говорит: Ах, дура ты, дура.
Да, эго может кормиться там, где никакое питание невозможно. Помните о тонких путях эго. Вся моя работа состоит в том, чтобы вас растворить, разобрать, разрушить, — чтобы родилось новое существо, чтобы стало возможным воскресение. Я — ваш крест. Для того, чтобы я смог стать и вашим воскресением.
Глава 7
ВЫБИРАЙ НОВОЕ
17 февраля 1977 года, Пуна, Индия

Цзыгун устал от учения и сказал Конфуцию: Я хочу отдохнуть. Нет отдыха для живущего. Значит я никогда не найду его? Найдешь. Устремись мыслью к величественному возвышению твоего могильного холмика и узнай, где найдешь ты покой. Велика смерть! Благородный находит в ней отдых, низкий подчиняется ей! Цзыгун, ты постиг. Все люди понимают радость жизни, но не её ничтожество; бремя старости, но не её отраду; уродство смерти, но не её покой.

Философия — враг истины. Говоря философия, я имею в виду всякую философию, в том числе и мою, потому что философия создает занавес слов, и вам не видна реальность, как она есть. Она искажает реальность, она интерпретирует реальность, она драпирует реальность, она прячет реальность, она скрывает реальность.
Истина обнажена, истина везде и всюду, истина внутри и снаружи, и единственный барьер — это слова, теории, теологии, которые вы выучили. Они не позволяют вам видеть то, что есть, — они стоят на пути, они суть предрассудки. Любая философия — это предрассудок, и никакое учение не является мостом — все они барьеры.
Рано или поздно для искренне ищущего наступает этот великий миг понимания, когда он чувствует себя утомленным, усталым — усталым от всей той чепухи, что длится во имя мышления. Слово бог не есть Бог, сколько еще вы будете играть в слова? Слово пища не есть пища, сколько еще вы будете таскаться со словом пища, оставаясь голодными? Рано или поздно вы поймете, что то, с чем вы носитесь, — только слово: оно не может напитать вас, не может дать вам жизнь, не может дать вам мир, ничего не может вам дать. Конечно, обещает оно все, — потому философия и стала столь важной: из-за обещаний, но все эти обещания пусты — они никогда не исполняются. Философия никогда еще не помогла кому бы то ни было познать истину. Великий миг понимания вошел в жизнь Цзыгуна. Он был любимым учеником Конфуция.

Цзыгун устал от учения...

Смотреть — одно, учиться — диаметрально противоположное. Если я скажу: Пойди, посмотри на розы в саду, а вы вместо того, чтобы пойти в сад, пойдете в библиотеку и выучите все о розах, — это учение. Вокруг да около, все кругом и кругом, но никогда не касаясь главного.

Цзыгун устал от учения...

Довольно слов, довольно теорий, догм, довольно учений. Это я называю великим мигом в жизни ищущего. Каждый должен пройти сквозь слова, потому что нас приучили к словам. Каждый должен пройти сквозь теории: нас пичкали теориями с самого детства. Мы воспитаны, опираясь на предрассудки, учения, церкви, школы. Один — христианин, другой — мусульманин, третий — индус: мы ограничены, нас воспитали, ограничили, поэтому, как только мы задаем вопрос: Что есть истина?, ум начинает снабжать нас словами: он знает ответ. Все эти ответы ложны, все эти ответы заимствованы, — но ответы он поставляет прекрасные. На какое-то время они удовлетворяют вас и, если ваши искания не столь велики, могут удовлетворить навсегда. Только настоящий ищущий понимает, что слова бессмысленны.
Не язык есть дверь к реальности, — молчание. Внутренний диалог должен прекратиться, только тогда придет ясность, только тогда реальность откроется вам. Вы не прекращаете внутренней болтовни, ваш ум продолжает работать: постоянно, навязчиво, как маньяк. Ум и есть маньяк: он без конца создает новые слова, новые комбинации, новые теории, — он множит построения. Ум — великий изобретатель теорий, он не дает вам ни минуты передышки, паузы, чтобы взглянуть, что же это на самом деле. Внутренний диалог должен прекратиться... тогда вдруг окажется, что нет никакого барьера — и Никогда не было.
Прежде всего — истина не скрыта, истина перед вами, — говорят дзэнские монахи.
Чего вы ищете? Куда вы несетесь? Но глаза ваши застланы предрассудками.

Цзыгун устал от учения...

Он многое изучил и наконец понял, что учение не насытило его. Оно не сделало его сильнее, оно ничего не дало: оно не дало ему чувства своей большей подлинности. Он все еще нигде, он все еще пуст. Никакой интеграции, он не знает, кто же он на самом деле. Его охватила усталость. Должно быть, он был настоящим ищущим: даже Конфуций не смог его обмануть.
Конфуций — большой ученый: он может ответить на любой вопрос, он может придумать прекрасные ответы. Все эти ответы сфабрикованы, доморощены, но дураков они могут одурачить. Многих они могут заставить поверить, что они что-то знают. Эти ответы могут стать утешением, а его знания, его респектабельность, безупречный характер... Это человек многих достоинств, — учтите: человек высоконравственный... человек с характером, с безупречными манерами, с тактом, мастер этикета... человек благородный, джентльмен. Джентльмен — цель всей конфуцианской философии: человек должен стать джентльменом, благородным. Конфуций безупречен, в нем не найти изъяна: все добродетели действительно воплотились в нем. Высоконравственный человек с большими знаниями, держащийся традиций, установлений, священных текстов, уважаемый царями и царицами, уважаемый всей страной, — но даже он не смог обмануть Цзыгуна.

Цзыгун устал от учения...

Когда вы устали от учения, наступает великий миг: студент становится учеником. Устав от учения, вы совершаете поворот на сто восемьдесят градусов, вам уже не интересны теории, вы хотите настоящего: вы хотите пищи, которая насытила бы вас. Не нужны вам никакие рецепты, не нужны никакие поваренные книги, — вам нужна настоящая пища.

...и сказал Конфуцию: Я хочу отдохнуть.

Слова создают беспокойство, учения и догматы делают вас еще напряженнее, потому что уводят в сторону: они уводят вас от реальности. .Чем дальше вы уходите от реальности, тем беспокойнее становитесь. Пусть это станет критерием: если вы чувствуете беспокойство, значит вы далеко ушли от реальности. Когда вы близки к реальности, — безграничный покой, отдых, спокойствие, блаженство, тишина, мир. Вы дома, потому что реальность — ваш дом. Беспокойство означает только то, что вы далеко-далеко, что все ваше существо отрезано от дома, — отсюда беспокойство.
Цзыгун сказал: Я хочу отдохнуть. Довольно теорий, довольно ученья: я изучил все, что только можно, я стал высокообразованным человеком, вашим первым учеником, но это не принесло удовлетворения. Помогите мне найти покой.
Вы заметили? Чем больше вы знаете — слов, священных текстов: христианство, ислам, индуизм, буддизм, Гита, Коран, Библия, Веды, — тем больше вы чувствуете, что ваш ум становится все безумнее: вас разрывает на части. Одна теория говорит одно, другая говорит другое — они противоречат одна другой, застревают друг у друга в горле. Столько дискуссий и никакого результата. На протяжении веков философия не пришла ни к единому общему выводу, дискуссии философов продолжаются вот уже пять тысяч лет, но все это не привело ни к единому заключению, — заключению, с которым бы все они согласились. Не было и нет никакого согласия, нет до сих пор и надежды, что согласие появится в будущем. Философы не могут согласиться, потому что согласие возможно только тогда, когда вы знаете реальность, — тогда возникает согласие. Если вы знаете реальность и я знаю реальность, — возникает согласие: нет проблем. Вы знаете единственную реальность, я знаю ту же единственную реальность — какие еще дискуссии? Дискуссии возникают, когда у меня одна теория, а у вас другая, — тогда соглашение невозможно. Согласие возможно только через опыт. Опыт обладает решающей силой, аргументация не обладает решающей силой: аргумент вызывает контраргумент и пошло-поехало. Когда двое спорят, не может быть, чтобы оба они были правы. Оба они могут быть неправы, но оба правы они быть не могут.

Случилось так...
Однажды Мулла Насреддин поспорил с женой — дискуссия мужа с женой, — и, естественно, чем дальше заходило Дело, чем сильнее у Муллы нарастало чувство:
— Ну зачем я все это затеял?
Он уже проголодался, а жена и не думала приниматься за стряпню. Тогда он подошел к жене и сказал:
— Прости меня, я был неправ.
— Нет, так не пойдет, — возразила жена, — ты должен признать, что правая. То, что ты неправ, еще ничего не меняет: ты должен признать, что права была я. Ты, считая себя неправым, можешь думать про себя, что я тоже неправа, так что твои слова меня не устраивают.

Оба могут быть неправы. Помните: истина одна, не-истин может быть сколько угодно. Религия одна, — двух быть не может, потому что истина одна, но философий может быть сколько угодно. Каждый может создать свою философию — свой сон о реальности. Вы можете изготовить собственную теорию, но вы не можете изготовить реальность. Это создает беспокойство. Когда вы не можете прийти к окончательному, вы зависаете в преддверии ада, и это зависание посредине, — ни здесь и ни там, — и есть то, что философия создает в человеке: он начинает чувствовать, что знает, и в то же время в глубине души продолжает чувствовать, что не знает. Создалась напряженная ситуация: вы знаете, что не знаете, и в то же время чувствуете, что знаете. Вы чувствуете, что знаете, и в то же время знаете, что не знаете. Вы становитесь расщепленным, вы становитесь шизофреником, в том неокончательном состоянии, когда потеряна способность сделать вывод, когда не на что опереться. Человек чувствует себя незавершенным, неполным, — и неполнота эта ранит. Человек хочет знать полную истину, всю истину, до конца.

Случилось так, что один коммерсант зашел в гостиницу.
— Как мне быть с комнатой? — расстроился администратор. — В единственную свободную комнату я не могу вас пустить.
— Но почему же? — удивился коммерсант. — Почему не пустить меня в комнату, если она свободна?
— Дело в том, что комната эта на втором этаже, а на первом, прямо под ней, находится номер видного политического деятеля. Он беснуется при малейшем шуме. Если вы скрипните половицей или пройдетесь по комнате, он поднимет на ноги всю гостиницу, а кому охота иметь неприятности? Поискали бы вы другой отель.
— Но я обошел всю округу, — взмолился коммерсант, — все гостиницы переполнены. Сжальтесь надо мной, умоляю вас. Клянусь: я не шевельнусь в комнате. Я весь день проработаю в городе, приду поздно и тихо лягу спать, а утром уеду в другой город. Прошу вас.
И ему дали этот номер.
Коммерсант вернулся среди ночи, усталый после работы, сел на край кровати, снял один ботинок и швырнул его на пол. Тут он остолбенел от ужаса, вспомнив о видном политическом деятеле, и, сняв второй ботинок, беззвучно поставил его на коврик. И заснул.
Через час в его дверь постучал видный политический деятель. Открыв дверь, коммерсант увидел перед собой разъяренного, обезумевшего деятеля, но не мог ничего понять: Что бы такого я мог сделать? Ведь я сплю вот уже больше часа! Вслух же он сказал:
— Я прошу прощения. Видимо, я ворочался или сказал что-то во сне. Простите, я не хотел.
— Нет, — сказал деятель, — дело не в этом. Что случилось с другим ботинком? Вот уже больше часа я не могу заснуть: я услышал шум — первый ботинок грохнулся об пол. Так, — сказал я себе, — началось: он пришел. Я прислушался, стал ждать, и вот я жду уже больше часа. Я не могу спать, я совершенно обезумел и хочу знать: что же случилось со вторым ботинком?

Вот что бывает с умом, находящимся в неокончательном состоянии: что-то висит над ним, как дамоклов меч. Легко представить, каково пришлось бедному деятелю. Он, видимо, отчаянно пытался уснуть, но стоило закрыть глаза, как он видел ботинок, застывший над ним в воздухе. Что, что случилось?
Ум может быть спокоен, только придя к окончательному заключению, а философия не ведет ни к какому заключению. Окончательна только реальность, окончателен только опыт, только переживание, только существование.

Цзыгун устал от учения и сказал Конфуцию: Я хочу отдохнуть.
Нет отдыха для живущего, — ответил Конфуций.

Эта позиция нет отдыха для живущего основана на определенной философии: жизнь — это борьба, жизнь — это действие, жизнь — это конфликт, жизнь — это война на выживание, — где уж тут отдыхать? Та же философия Доминирует и на Западе: Дарвин — выживание наиболее приспособленных; Ницше — стремление к власти. Конфуция прекрасно поняли бы на Западе: он западный человек. Родился он на Востоке, но ничего восточного в нем нет. Его подход к Жизни — деятельность. Это позиция ян — мужская позиция: борьба, конфликт, победа, навязывание своей воли. Вы здесь, Чтобы проявить свою волю, проявить себя, — вы должны Показать миру, кто вы есть, должны оставить след в истории, иначе ваша жизнь бессмысленна. Вы должны состязаться, должны отстаивать себя, — только тогда вы оставите о себе память. Если вы пребудете в покое и молчании, как вам удастся оставить какой-либо след в истории?
Лао-цзы не оставил следа в истории — Тамерлан оставил след. Чжуан-цзы не оставил следа в истории — Надир-шах, Александр, Наполеон, Гитлер, Сталин, Мао оставили след. Мао был конфуцианец, он верил Конфуцию и не жалел сил, чтобы вырвать с корнем все даосское в жизни Китая и уничтожить его навсегда. Он уничтожил многие даосские монастыри, он хотел подсечь их под корень. Почему? Потому что они не учили бороться. Если в учении отсутствует борьба, то откуда там возьмется революция?
Позиция Дао — позиция сотрудничества, а не конфликта; позиция Дао не против природы, а вместе с ней: открыть ей дорогу, дать ей течь своим путем, сотрудничать, сочетаться, идти вместе с ней; позиция Дао — глубокое расслабление.
Помните: это не бездействие. Это ни действие, ни бездействие, это трансцендентально. Даосский термин увей означает деяние через недеяние. Это цель Дао: действуй, но не будь действующим; действуй, но пусть через тебя действует Дао, а ты лишь сотрудничай с ним, тогда — через Дао — ты пребудешь в полном покое в жизни.
Но как можно отдохнуть с Конфуцием? Он прав: в рамках его философии

Нет отдыха для живущего.

Надо бороться изо всех сил, надо проявить характер, твердость, силу воли. Жизнь дается для того, чтобы проявить себя. Это состязание, где каждый готов перегрызть другому глотку, где каждый стоит другому поперек дороги: если расслабитесь, — вы пропали. Боритесь изо всех сил! Будьте всегда настороже и не думайте об отдыхе. Слово отдых в конфуцианском понимании означает эскапизм, уход от жизни. Не мечтайте о медитации — это уход от жизни. Не уходите в Гималаи, не погружайтесь в молчание — это уход от жизни. Надо что-то делать! Жизнь — для действия, для бездействия — смерть: такая у них логика. Конечно, когда-нибудь вы умрете — тогда и отдохнете, зачем об этом думать? Позиция совершенно четкая и логичная, так что людям логичным она нравится.

Нет отдыха для живущего.

Значит я никогда не отдохну? — спрашивает ученик.
Конечно: если нельзя отдохнуть при жизни, то когда же еще? Когда же я отдохну? Неужели покоя нет нигде? Неужели этот кошмар никогда не кончится? Неужели конца нет?
Конфуций отвечает:

Отдохнешь. Устремись мыслью к величественному возвышению твоего могильного холмика и узнай, где найдешь ты покой.

Отдохнешь. Обратите внимание на эти слова: это величайший обман из всех, придуманных человеком: Отдохнешь... не сейчас, там, потом, в будущем... не здесь, в другом месте. Все религии пользуются этим коварным приемом, — они обещают, они говорят: Вы найдете все, к чему стремитесь... но не сейчас... завтра.
А завтра не приходит никогда, — не может прийти, не может по самой своей природе. Будущее не приходит никогда: когда оно приходит, — это настоящее, это всегда сейчас, сейчас, сейчас. Где бы вы ни очутились, это будет здесь и сейчас.
Вот и это обещание: Отдохнешь. Коварное обещание. Этим грешат все религии: В небесах ты найдешь мир, покой, счастье. В мокше, в нирване... где-то далеко есть страна мира и счастья. Ты попадешь туда однажды, но не сейчас. И если хочешь попасть туда, жертвуй для этого своим сегодняшним счастьем. За все надо платить, — говорят они, — а цена такова: жертвуй настоящим ради будущего, жертвуй настоящим ради воображаемого, жертвуй жизнью ради какого-то существования после смерти.
И им удалось убедить человечество: жертвуют жизнью почти все. Никто не возвращался с небес рассказать, как там дела: никто не возвращался после смерти сообщить: Да, Конфуций был прав, так что обман держится — некому возразить. Хитро придумано — возразить невозможно: нельзя опровергнуть, хоть и нельзя доказать, — опровергнуть тоже нельзя.
Отдохнешь. Прислушайтесь: Отдохнешь. Тут вся ваша жизнь. В детстве папа с мамой вам говорят: Не сейчас, когда вырастешь, а когда вырастете, — не сейчас, в старости, на пенсии, когда скопишь много денег, когда все будет сделано, все цели достигнуты, тогда будет время отдохнуть и расслабиться — тогда. Ну, а когда состаритесь, говорят: После смерти. Без конца откладывается. Морковка будущего все висит перед вашим носом, и чем ближе вы к ней, тем дальше она отодвигается, а тем временем вы продолжаете упускать все предоставляющиеся возможности.
Философия, ориентированная на будущее, ядовита. Философия, ориентированная на будущее, подобна опиуму: она наркотизирует, не дает вам жить своей подлинной жизнью прямо сейчас, здесь и сейчас, а только это и есть жизнь. Теперь послушайте, что говорит Конфуций. Ученик хочет отдохнуть; он отвечает:

Нет отдыха для живущего.

Жизнь — это борьба, так что и не проси об отдыхе. Отдых, конечно, будет, но не сейчас, — ни в коем случае не сейчас. Отдохнешь. Подожди. Там, впереди... Всегда там, впереди, — и никогда здесь и сейчас. Бегите, бегите от данного мгновенья: живите в будущем и жертвуйте ему настоящее.
Это я называю величайшим обманом, придуманным человеком. Сработан он на славу, им — будущим — кормятся и священники, и политики. Коммунисты говорят: Подождите, принесите себя в жертву будущему. Рано или поздно будет построено такое общество, — бесклассовое общество, — где все будут счастливы. Вы несчастны, вы страдаете, вы хотите отдохнуть — и немедленно, а они отвечают: Не тревожься, будет и отдых. Подожди, там, впереди... Дай только сделаем революцию, и все будет хорошо. Если хочешь, чтобы будущее стало счастливым, жертвуй... жертвуй! Фашисты говорят: Жертвуй, чтобы родина победила. А когда родина победит, когда нордическая раса докажет, что она — высшая из всех, тогда настанет мир на земле.
Политики кормятся будущим, паразитируют на будущем. Настоящее мерзко, безобразно, ужасно. Они создают воображаемые цели, утопии, прекрасно их разукрашивают, не жалея красок, — и вот вы очарованы, и вам уже некогда оглянуться. Все мерзко, безобразно, ужасно — как снаружи, так и внутри. Вы — одни сплошные слезы, ничего больше, одно сплошное страдание, ад, а они говорят вам: Подожди. Там, впереди... грядут великие дни. Политик этим живет, и священник этим живет, а политик и священник не так уж далеки друг от друга: они партнеры в одном деле. Дело состоит в том, чтобы не позволить человеку быть здесь и сейчас, потому что, раз оказавшись здесь и сейчас, человек так счастлив, что не будет уже слушать ни политика, ни священника.
Если человеку позволено быть здесь и сейчас, в нем будет такой мир, такой покой, что ему уж дела не будет ни до каких небес. Он достиг — кому теперь нужен ваш рай? Ваш рай столь значителен, потому что человек живет в страдании. Чтобы раю оставаться значительным, человек должен оставаться в страдании. Значительность рая придает значительность и священнику: он укажет вам путь, у него ключи, он знает прямой путь к Богу. У вас этого нет, поэтому вам надо как-то улестить и умастить священника, чтобы тот принял в вас участие и убедил Бога, что вам надо подарить счастье. Вы настрадались достаточно и страдали добросовестно, вы жертвовали всем ради веры, ради отечества, ради человечества. Жертвуйте — чему угодно, но жертвуйте! —вот их идеал... главное — жертвуйте.
Отбрасываются старые идеалы: они протухают, человека уже тошнит от них. Тогда придумываются новые идеалы — жертвуйте теперь ради них. Это тянется веками: меняются только идеалы, но самопожертвование продолжается. Иногда вы жертвуете Богу. Мусульманские священники говорят, что, если вы умираете на поле битвы за свою веру, рай вам обеспечен. Так что умирайте совершенно спокойно, хорошо зная, как вас примут на небесах. Коммунисты говорят, что, если вы умираете за революцию, вы великий человек, ваше имя будет благоговейно произноситься грядущими поколениями, о вас будут помнить, как о жертве, вас будут уважать. Для этого нужно только одно: не живите — жертвуйте своей жизнью.
Совершенно абсурдная ситуация. Ваши родители жертвуют собой ради вас: отец, мать жертвуют ради вас всем. Они говорят: Я жертвую всем ради моих детей. Естественно, они ждут компенсации: ведь мать, жертвуя всем для ребенка, губит свою жизнь и она ждет расплаты, она будет говорить без конца, она втемяшит вам в голову: Я пожертвовала ради тебя всем, запомни это: я принесла тебе в жертву свою жизнь, свою юность, все — для тебя. И она постарается убедить вас: Ты должен сделать то же для своих детей, так что и вы будете жертвовать всем для своих детей, а затем будете убеждать их, чтобы они поступали точно так же... Так что не живет никто: одно поколение приносит себя в жертву другому, а если вы не будете этого делать, уважать вас не будут. Никто не будет вас Уважать, вы станете преступником. Если вы не будете жертвовать собой ради других, они скажут: Что это вы вздумали? Вы дурной человек, вы безнравственны. Жертвовать собой прекрасно, жить для себя — эгоистично. Только подумайте, что делают эти люди: быть счастливым — эгоистично, а жертвовать — прекрасно! Но жертвуя собой, вы станете несчастным, а несчастный человек сеет вокруг себя несчастье. Несчастный человек ждет расплаты, простить он не может — ведь его жизнь разрушена. Говорят, что жена должна жертвовать собой ради мужа, а муж должен жертвовать собой ради жены. Зачем? Оба жертвуют — они упускают свою жизнь.
Я учу вас чистому эгоизму: никогда не жертвуйте собой ради кого бы то ни было, живите своей истинной жизнью, и тогда вам никогда не понадобится ждать расплаты от кого бы то ни было, вы никогда не будете таить злобу и ненависть против кого бы то ни было. А человек, у которого ни на кого нет зла, — это человек, полный любви, сострадания, доброты, щедрости. Человек, который ни на кого не держит зла — ни на своих детей, ни на жену, ни на мужа, — безмерно прекрасен. Вокруг него атмосфера счастья: кто бы ни входил в его сферу, разделяет его счастье.
Будьте эгоистичны.
Взгляните на деревья: ни одно дерево не пытается жертвовать собой ради другого, — потому-то они зеленеют. Если бы они принялись жертвовать, не нашлось бы зеленого дерева, ни одно дерево не цвело бы. Взгляните на звезды, они эгоисты! Они сияют для себя, они не жертвуют, иначе бы все существование стало уродливым и мрачным. Эгоизм естественен, и то эго, которому я учу вас, и есть Дао: это ваша природа. Прислушивайтесь к ней, следуйте ей. Ваша природа говорит вам: Будь счастлив.
Если бы Цзыгун спросил Лао-цзы, тот ответил бы: Рад за тебя и поздравляю. Ты устал от учения? Отлично! Отныне отбрось все мысли — медитируй. Ты хочешь отдохнуть? Это возможно прямо сейчас.
Конфуций говорит: Отдохнешь. Будущее бессмысленно, это ловушка — ловушка, чтобы утешить вас: пусть сейчас у вас этого нет, но будет! Можно надеяться — и этой надеждой вы отравите себе всю жизнь.
Священник и политик хотят, чтобы вы стали мучениками, а мученики — не самые лучшие люди: очень уж они злые. Они упустили свою жизнь, теперь им только сердиться — это естественно. Вы принудили их загубить свою жизнь, вы убедили, соблазнили их загубить свою жизнь, — как им теперь быть счастливыми? И как они могут простить вас?
Живите для себя — и будете жить для всех остальных, — но это не жертва! Живите для себя, будьте подлинно, истинно эгоисты: это естественно. Заботьтесь о своем счастье, своем отдыхе, своей жизни; как же поразит вас, что, будучи счастливы, вы помогаете счастью других: мало-помалу вы понимаете, что чем счастливее остальные, тем счастливее вы. Счастье существует только в океане счастья, — одно оно существовать не может.
Помните логику, глубокую логику эгоизма. Счастье не может существовать как остров. Если бы все были несчастливы, тогда вам очень трудно было бы быть счастливым — почти невозможно: ведь этот океан несчастья вокруг неустанно сокрушал бы ваши берега. Несчастье, обступающее со всех сторон, подавляло бы вас, оно проникало бы в вас, поэтому счастливый постепенно начинает понимать главный, основной закон: Если я хочу быть счастлив, мне нужно, чтобы и люди вокруг тоже были счастливы. Но помните: он не служит другим, он не жертвует, он просто эгоистичен. Он хочет улыбаться — и он помогает улыбаться вам: ведь улыбка не может жить в одиночестве, она выглядела бы нелепо. Представьте: вот вы здесь, и только один улыбается, а все остальные серьезны. Он смутится, почувствует себя виноватым: отчего он один улыбается, когда никто больше не улыбается? Что-то не так. В другой раз ему надо быть осторожнее, надо будет подумать. Когда же вы все смеетесь, то смеяться очень легко: все способствует смеху. Мы зависим от целого, мы — часть целого.
Будучи счастливым, вы создаете возможность для счастья другим. И это — истинное служение, это вовсе не жертва: вы не становитесь мучеником. Мать счастлива, — вот отчего она любит ребенка. Она гак счастлива, что хочет разделить свое счастье с ребенком. В ней не затаится ни тени обиды, нет — она будет чувствовать благодарность к ребенку: ведь благодаря ему у нее появилось столько прекрасных мгновений. Она всегда будет чувствовать благодарность к ребенку: Оттого, что ты появился; оттого, что ты выбрал меня своей матерью, что ты выбрал мое чрево, — ты дал мне такое счастье, ты дал мне столько прекрасных мгновений, которые без тебя были бы невозможны. Я благодарна тебе. И ребенок будет благодарен такой матери, которая благодарна ему, он никогда не пойдет против нее, — это будет так трудно. Обычно я не встречаю людей, у которых нет ненависти к матери или к отцу.
Гурджиев говорил своим ученикам: Пока вы не простили своих отца и мать, вы не можете расти. Вы скажете: Какая чепуха! Что это он говорит? Пока вы не простили. Он написал это на своей двери: Не входите сюда, пока не простили своих отца и мать. Но никто еще не смог простить своих отца и мать, потому что отец и мать слишком много жертвовали.
Отец и мать стали слишком несчастны из-за своих детей, и они без конца говорят, как они настрадались. Ни одна мать не говорит: Как я рада была всегда оттого, что ты у меня есть. Ни один отец не говорит: Придя в наш дом, ты принес нам свет, любовь, Бога. Тогда дети смогут не только простить — они смогут любить, они смогут быть благодарны.
Как только понято Дао, все психоаналитические проблемы исчезают, потому что весь психоанализ основан на том, что вы не можете простить своих отца и мать. Что вы делаете, лежа на диване у аналитика? Вы негодуете на своих отца и мать. Что вы делаете, занимаясь начальной терапией? Когда Дао понято, система Янова теряет смысл. Чем вы занимаетесь, когда лягаетесь и визжите в начальной терапии? Кого вы лягаете? Своих отца и мать. На кого вы визжите? На своих отца и мать.
Если послушать пациента на диване у аналитика, то почти все, о чем он говорит, полностью относится к его матери. Оказывается, что мать — корень всех проблем. Так оно и есть, а причина создавшейся ситуации в том, что политики и священники затуманили людям мозги. И они продолжают гнуть свое: Отдохнешь. Подожди. Там... впереди... будет тебе счастье.
Настоящее мгновение — это все, что у вас есть. Пользуйтесь им мудро, не давайте никому обмануть себя.

Найдешь. Устремись мыслью к величественному возвышению твоего могильного холмика и узнай, где найдешь ты покой...

Величественное возвышение могильного холмика...? Могила есть могила; это порядочная мерзость, как бы её ни приукрашивать. Можете сделать её мраморной гробницей и золотыми буквами высечь на ней имя, но это никого не обманет. Внутри — только смерть, причем мерзкая смерть — смерть после непрожитой жизни. Непрожитая жизнь — безобразна. Отложенная жизнь — мерзка. Жизнь прожитая — прекрасна, а людей, проживающих свою жизнь, очень мало; только их смерть прекрасна. Тогда и смерть становится прекрасной: они могут жить так прекрасно, что однажды проживают и свою смерть. Они проживают свою жизнь, а затем и свою смерть.
Непрожитая жизнь не может привести вас к прекрасной смерти. Конечно, вы можете соорудить мраморную гробницу, можете высечь на ней имя золотыми буквами, и начертать на ней прекрасные стихи, и зажечь вокруг нее свечи, и усыпать её цветами, но все это ложь. Кого вы пытаетесь обмануть? При всем этом мраморе, золотых цветах и свечах, — он мертв. И никогда ему не давали жить — из-за вас. Какое опасное утверждение:

Устремись мыслью к величественному возвышению твоего могильного холмика и узнай, где найдешь ты покой.

Пока покой не достигнут в жизни, он не может быть достигнут в смерти. Назовем это непреложным законом: то, что вы достигли в жизни, вы сможете удержать после смерти, но не наоборот. Если вы достигли медитации, ваша смерть будет медитацией. Если вы достигли любви, ваша смерть наполнится энергией любви, если вы достигли Бога, ваша смерть будет божественна.
Но помните: смертью нельзя ничего достигнуть — достижение приходит через жизнь. Смерть — лишь страшный суд, последний приговор. Смерть просто ставит последнюю точку. Тогда последнее слово само собой становится последним приговором. Если человек был велик любовью, если он в самом деле любил, независимо от условий, и его жизнь была пылающим пламенем любви, светом любви, тогда смерть окончит главу этим ярко пылающим пламенем. Но если смерть закрыла вашу жизнь, которая была одним страданием и больше ничем, лишь одни надежды на будущее, ни одного подлинного переживания, тогда ваша смерть тщетна. Это то, что Гурджиев называет собачья смерть. В этом случае вы умираете — и все: вы ничего не достигнете, ничего нет.
Никто ничего не достигает смертью, пока не достиг этого жизнью. Смерть — лишь единое Мгновение. Чего можно Достичь в одно мгновение? Вы упустили семьдесят лет жизни и надеетесь, что достигнете чего-то в одно мгновение? Семьдесят лет вы жили бессознательно, в суете, в безумстве, в кошмарном бреду, — и вдруг в миг смерти достигнете покоя? Нет, сударь, вы будете ворочаться с боку на бок в своей могиле -~ покоя вы не найдете.
Конфуций не прав — не прав совершенно. Он предлагает Утешение. Это преступно. Давать такие утешения — преступление против человечества: ведь кого-то можно обмануть. И ему удалось сбить с толку этого ученика.

Велика смерть! Благородный находит в ней отдых, низкий человек подчиняется ей!

Что ж, Конфуцию удалось сбить его с толку. Великий миг упущен. Цзыгун был уже близок к двери, через которую мог бы выйти на свободу, но Конфуций втянул его обратно. И ученик опять начинает рассуждать в терминах философии, догматов, учения. Он научился этому из священных текстов: Велика смерть! Сам он не знает. Ему неведом даже покой, — что же он может знать о смерти? Смерть — это предельный покой... А ему не знаком покой даже относительный. Он не знает даже, что такое жизнь; он в суете, суматохе, он расщеплен. И вот он начинает говорить: Велика смерть! Заслушавшись учителя, он снова очутился в облаке слов.
Конфуций — великий учитель, вдохновенный, впечатление от него огромное: в течение многих веков царил он в китайской мысли, и сегодня он все еще влиятелен, все еще доминирует. Такой человек был и в Индии — Ману. Его можно сопоставить с Конфуцием. Ману и сегодня доминирует в Индии, а человек он того же типа и мало чем отличается. Индийское общество основано на законах Ману, китайское — на законах Конфуция. И каждый из них довел свою страну до деградации.

Велика смерть!

Слушая Учителя, ученик снова в тумане; так воздействует чужое обаяние — он обманут. Он забыл, что сказал в начале: Я хочу отдохнуть, потому что устал от всех учений. Он был уже у перевала, там, где студент может стать учеником. Все снова упущено, он снова свалился в прежнюю ловушку, в которую всегда так легко попасть: ведь она так знакома, так привычна. Велика смерть! Ничего не зная о жизни, ничего не зная о покое, он берется рассуждать о столь глубоком: Велика смерть! Где-то вычитал. Да, в текстах написано: Велика смерть! Но смерть велика только тогда, когда велика жизнь.
Помните: ваша смерть — это ваша смерть; моя смерть — это моя смерть. Моя смерть зависит от моей жизни, ваша смерть — от вашей жизни. Если ваша жизнь велика, ваша смерть тоже будет велика; ведь смерть — кульминация жизни. Если вы прожили жизнь хорошо, полностью, вы достигнете величайшего пика, вершины Гималаев. Но если вы лишь ползали по земле, — вы и не жили вовсе, вы лишь мечтали, грезили и надеялись, и никогда ни единый миг жизни не прорвался к вам, не было ни единого мгновения подлинности: вы всегда что-то из себя изображали и прятались за масками. Вы никогда не были настоящим, вы всегда были подделкой, и смерть ваша тоже будет фальшивой — великой она быть не может. Великая смерть увенчает лишь великое странствие. Конец странствия — результат каждого шага. Это так просто, так очевидно. Если вы танцевали всю жизнь, ваша смерть станет великим танцем. А если вы только стенали и причитали, тогда и смерть ваша будет стоном и причитанием; иной она быть не может — она завершает вашу жизнь.
Так что помните: каждый живет своей жизнью и умирает своей смертью. Смерть так же уникальна, как и жизнь. Когда умирает Будда, — это, конечно, умирает Будда. Когда умирает Ле-цзы, — это, конечно, умирает Ле-цзы. Их смерть благоуханна, величественна — это цветение. В единый миг вся их жизнь обратилась в единое пламя. Путь окончен, они дома. А ваша смерть — лишь начало другой изнуряющей жизни. Здесь умираете — там рождаетесь, из одной двери выходите, а через другую опять входите в жизнь. Все по той же проторенной колее, все те же скрипучие колеса.
Велика смерть! — но не в устах Цзыгуна. Да, если бы это сказал Лао-цзы, это звучало бы отлично. Но даже в устах Конфуция смерть не велика, так как весь подход неверен.

Благородный находит в ней отдых...

Обратите внимание на это слово: благородный. Это высочайшая ценность в конфуцианской этике: благородный, джентльмен. Кто этот джентльмен? Ложная личность. Кто этот джентльмен? Лицемер. Кто этот джентльмен? Тот, кто маскируется воспитанием, идеалами, благородным характером, этикетом; это человек, живущий общественными интересами, традициями. Джентльмен не индивидуален, он — всего лишь член общества. У него нет собственного существования , он не живет собственной жизнью. Он существует только как часть общества, поэтому то, что поощряется этим обществом, и есть его жизнь, а что общество не поощряет, он сам отвергает в себе. Закон общества он предпочитает закону природы. Таков джентльмен: придуманные человеком законы он предпочитает закону Бога. Джентльмен предает Бога и выбирает общество, а общество невротично, общество больно, общество вовсе не нормально. Никогда на земле не существовало еще нормального общества. Только изредка появлялись нормальные индивидуумы. Общество ненормально, это скопище сумасшедших. Джентльмен следует этой толпе, у него нет души. Конечно, общество всячески его уважает, так уж положено: общество награждает его званием махатмы, праведника , мудреца. Общество уважает его, так как джентльмен посвящает свою жизнь обществу.
Настоящий человек — это бунтарь, настоящий человек не заботится о приличиях, настоящий человек живет естественной жизнью. Ему плевать на то, что общество изрекает или не изрекает. Настоящий человек не интересуется обществом. Если вы фальшивы, тогда существование общества должно постоянно вас заботить: что сказать, как сказать, где сказать, где не сказать; как нужно жить, как не нужно жить. Все определяется обществом. Вы должны точно ему соответствовать, вы должны быть зубцом в шестерне. Настоящего человека общество не уважает. Как общество может уважать настоящего человека? Поэтому Христа распинают, Будду побивают камнями, Сократу дают яд.
Таких людей общество принимает только после их смерти. Теперь уже все в порядке: распятый Христос больше не опасен, отравленный Сократ не бунтует, мертвый Будда становится аватарой. Живой Будда опасен, а мертвому Будде можно поклоняться в храме. Помните: когда умирают подлинно великие, люди на них молятся. Пока они живы, люди негодуют. Те же, кто распинал Христа, стали потом христианами, — те же самые люди. Люди всегда одни и те же. Иисус был невыносим, но когда он мертв, — все в порядке: что он теперь может сделать? Мертвый Иисус в ваших руках; вы трактуете его, воздвигаете вокруг него теории; он уже не может ничего сказать — вы говорите вместо него. И так всегда.
Итак, если вы в самом деле хотите быть настоящим, никогда не заботьтесь о том, что скажут о вас другие. Я не подстрекаю вас против общества: это был бы не бунт, а реакция. Поступайте в соответствии со своей природой. Если она соответствует обществу, — очень хорошо, бунтовать не нужно. Если она не соответствует ему, — отлично: тогда не нужно ему следовать.
Велика разница между бунтарем и диссидентом. Диссидент выступает против общества в любом случае: он решил быть против общества, даже если оно право. Иногда общество право, не может же оно всегда быть неправо... ведь иногда бывают правы даже сумасшедшие.
Крупный политик выступал перед сумасшедшими, но не прошло и пяти минут, как один из больных вскочил и заорал:
— Заткните глотку этому идиоту! Он сумасшедший! Сам не знает, что несет!
Конечно, политик рассердился и велел главврачу вышвырнуть безумца.
— Впервые за семь лет, — ответил врач, — он сказал что-то умное. Я не могу его вышвырнуть. Семь лет ой молол вздор, теперь же, впервые, — нечто осмысленное. Но не тревожьтесь. Его доктора уверены, что он способен на такое только раз в семь лет. Одна здравая мысль за семь лет — вам не о чем тревожиться.

Даже сумасшедший порой скажет правду. Даже безумное общество порой право, иначе оно не могло бы существовать. Хоть что-то должно быть верным, чтобы существовать, иначе жизнь невозможна. Диссидент — тот же традиционалист, который ринулся в другую крайность. Традиционалист следует обществу, право оно или нет. Верно или не верно — это моя страна. Верно или не верно — это моя религия. Прав или не прав — это мой священник. Верны или не верны — это мои священные писания. В этом весь традиционалист. И однажды он кидается в противоположную крайность: Право оно или не право — я против этого общества. Таков диссидент. Это один и тот же человек, в них нет различий.
Кто же бунтарь? Бунтаря не волнует общество, он живет из глубочайшей сердцевины — он следует своему Дао. Если общество гармонирует с его внутренним Дао, — хорошо, он идет с обществом, он не диссидент. Если общество не гармонирует с его внутренним Дао, — он идет один. Он не традиционалист, он не приспосабливается, он сам по себе. Критерием является его собственное сердце.
Джентльмен — это тот, кого общество убедило продать свою подлинную сущность и одолжить у общества его лживые маски.
Велика смерть! Благородный находит в ней отдых.
Что общего у джентльмена с покоем и смертью? Джентльмен не может успокоиться даже в жизни — уж слишком все в нем подавлено. Джентльмену не позволено свободно импровизировать свою жизнь, он отказался от тысячи соблазнов, которые так и кипят внутри его существа. Как же он может обрести покой? А если вы неспособны обрести покой в жизни, то как вы найдете его в смерти? Так что перестаньте дурачить себя — это опиум; вы надеетесь, что нечто, что никогда не случалось в "вашей жизни, произойдет после смерти, — вы живете под наркотиком.
Джентльмен никогда не любит так, как ему хотелось бы; он никогда не выходит из себя, никогда никого не ненавидит; это не значит, что он не способен на ненависть, — просто он не показывает её. Все, что он умеет делать, — это менять маски; его внутренняя сущность не меняется. Гнев закипает в нем, но он не показывает вида, он подавляет его. Ой. продолжает накапливать в себе тысячи желаний, они бурлят внутри в хаотическом смешении. Он может взорваться в любую секунду — с джентльменом опасно жить. Никогда не живите с джентльменом или леди. Женщина прекрасна, а леди безобразна. Женщина естественна, а леди сплошь подделка, она сфабрикована.

Бродяга пришел к психиатру. Он был оборван, грязен и очень хотел есть. Психиатр пожалел его и сказал:
— Я вижу, вам нечем заплатить даже за визит. Но я сочувствую вам. Чем вы зарабатываете на жизнь?
— Я изготовил три миллиона фальшивых домов, — ответил бродяга.
— Это ложь! — вскричал психиатр. Бродяга расхохотался:
— Разве я не сказал, что все они были фальсификацией?

Джентльмен, леди —фальсифицированы, культивированы, нарисованы, они не настоящие, они ложные. Злясь, они улыбаются; ненавидя вас, они лезут с объятиями. На них нельзя положиться, нельзя понять, искренне они улыбаются или нет. Фактически со временем они и сами перестают понимать, когда смеются искренне, а когда притворно; когда они на самом деле влюблены, а когда только прикидываются влюбленными.
Ко мне приходят и говорят: Мы не можем решить, любовь это или нет. Когда всю жизнь живешь во лжи, — а возможно, и многие жизни, — теряешь путь. Вы уже не можете распознать, что хорошо, а что плохо; не можете отличить истину от лжи. Постоянно ко мне приходят и говорят: Я влюблен в эту женщину, но не могу решить, настоящая это любовь или нет. Что это показывает? Вы потеряли все связи со своей сущностью, вы стали чужим самому себе, вы стали чужестранцем для себя самого. А ведь все так просто. Это все равно, что сказать: Я не могу решить, настоящая это роза или нарисованная — не могу решить. Что это означает? Я не могу решить, на самом деле эти деревья зеленые или кто-то выкрасил их зеленой краской. Но эти деревья по крайней мере находятся снаружи. Возможно, что иногда вас обманут: деревья могут быть фальшивыми, сфабрикованными из пластика, но ведь речь идет о ваших чувствах, а вы ничего не можете понять. О чем это говорит? Это показывает, что вы забыли язык истины. Вы так долго лгали, что ложь почти стала вашей правдой.
Джентльмен — не подлинная личность. Никогда не становитесь джентльменом, никогда не делайтесь леди. Будьте человеком. Все прочее — это роли, маски. Быть истинным — это ваша жизнь. Будьте подлинны, так, чтобы можно было расти, ибо всякий рост случается, если только вы правдивы и подлинны. Возможно, вы должны будете за это дорого заплатить; каждый должен платить; возможно, будет больно: всякий рост болезненен; возможно, у вас постоянно будут затруднения — не о чем печалиться, игра стоит свеч!
Сократ умер, его отравили, но неужели вы никогда ему не завидовали? Вы живы, но не хотелось ли вам обменять вашу жизнь на смерть Сократа? Его смерть более истинна, чем ваша жизнь. Христа распяли. Ему было только тридцать три года, он не многое успел увидеть, но не хотелось ли вам поменяться... не предпочли бы вы умереть на кресте, чем продолжать жить свою фальшивую жизнь? Он был истинен — на кресте, но истинен.
А вы — фальшивы.
Фальшивая жизнь хуже, чем истинная смерть — истинная смерть лучше. Фальшивое счастье хуже, чем истинное страдание, — постарайтесь всегда это помнить. Правдивые слезы лучше, чем притворная улыбка, ибо рост происходит только тогда, когда вы истинны. Рост никогда не происходит из фальши, а идеал джентльмена — идеал фальшивого человека.

Велики смерть! Благородный находит в ней отдых, низкий человек подчиняется ей!

И еще запомните: Конфуций всегда сравнивает. Он всегда приводит различия между джентльменом, благородным и низким человеком, высшим и низшим, необычным и ординарным. Дао говорит: никто не выше и не ниже, никто не велик и никто не ничтожен, — мы принадлежим единой реальности, единому Дао. Как можно быть низким, великим, ничтожным? Это невозможно — все мы сделаны из одного теста. Это Бог — он пульсирует в вас, он пульсирует во мне, он пульсирует в деревьях и скалах. Никто не высок и не низок. Само это представление основано на эгоизме, но ведь и конфуцианская философия базируется на эго. И вот Цзыгун говорит:

Велика смерть! Благородный находит в ней отдых, низкий человек подчиняется ей!

Он наслаждается тем, что он великий человек, джентльмен; Конфуцию удалось его переубедить, используя его эго: Ты великий, благородный, высшее существо. Ты обретешь покой в смерти. Ты не низкий человек, так что не волнуйся — отдохновения в смерти не находят только неблагородные люди. И не стремись к покою, пока жив. Для Конфуция это бессмысленно. Отдых невозможен, отдых — это бегство.
Конфуция очень беспокоил Лао-цзы и его учение. Рассказывают, что однажды он отправился повидаться с ним. Конечно, он был старше Лао-цзы и ожидал, что тот будет вести себя по отношению к нему с должным почтением. Но Лао-цзы сидел. Он даже не поднялся для приветствия, не сказал: Садитесь, сударь. Он вообще не обратил на него особого внимания. Конфуций рассвирепел. Что это за Учитель? И спросил:
— Вы что, не признаете правил хорошего тона? Лао-цзы ответил:
— Если вам хочется сесть, садитесь; если хочется стоять, стойте. Кто я такой, чтобы говорить вам об этом? Это ваша жизнь. Я, не вмешиваюсь.

Конфуций был потрясен. Он пытался завести разговор о высшем человеке, джентльмене; Лао-цзы рассмеялся:
— Я никогда не видел что-либо высшее или низшее. Человек есть человек, как деревья есть деревья. Все участвуют в одном и том же существовании. Нет никого, кто был бы выше или ниже. Все это чушь и бессмыслица!
Конфуций страшно испугался. А вокруг Лао-цзы было разлито потрясающее молчание, — он был океаном молчания. Конфуций вернулся домой. Ученики спросили его:
— Ну, как Лао-цзы? Он ответил:
— Никогда не приближайтесь к этому человеку, он опасен. Если вы встретите тигра, у вас есть шанс спастись; если вы повстречаете льва, вы еще можете спасти свою жизнь. Но этот человек несравненно опасней. Это дракон, летящий дракон! Он убьет вас! Никогда не ходите к нему! А если услышите, что Лао-цзы поблизости, — бегите прочь!

Конфуция очень тревожило учение Лао-цзы — учение, столь отличное от его учения, столь истинное, столь аморальное, столь бунтарское и столь индивидуальное. Он не верит в законы, изобретенные человеком, — лишь в природу. Доверять природе и есть Дао.
И Лао-цзы сказал: Можно иметь отдых в жизни, — ведь даже тогда, когда вы идете, можно оставаться неподвижным. Внутренний центр может оставаться неподвижным. Колеса крутятся, но ось неподвижна. Колеса крутятся, но они движутся вокруг чего-то неподвижного. Творите, действуйте, но глубоко внутри оставайтесь бездеятельным. Разговаривайте, говорите, но глубоко внутри оставайтесь в молчании.
Лао-цзы говорил: Пусть противоречия соединяются. Пусть парадоксы встречаются. Будьте парадоксальны, — ведь жизнь парадоксальна. Живите, но живите так, как если бы вы были мертвы. А затем, когда вы умираете, умирайте так, будто вы входите в другую жизнь — высшую жизнь, великую жизнь. Пусть парадоксы встречаются, соединяются, сливаются в единство.
Мысль Конфуция все разделяет, классифицирует, расставляет по полочкам: жизнь — это жизнь, жизнь — это борьба; смерть — это смерть, смерть — это отдых. Все четко, все определено и разделено.
Лао-цзы говорит: Нет различий, нет четких различий. Жизнь — смерть, смерть — жизнь. Человек может великолепно жить и в то же время глубоко внутри оставаться абсолютно трансцендентным, далеким, очень далеким, абсолютно ни во что не вовлеченным. Вы можете идти через реку, и вода не коснется ваших ступней, — вы можете быть цветком лотоса. И это — истинная жизнь. Вы говорите и в то же время не говорите: что-то в вас остается очень далеким. Вы касаетесь земли, а что-то в вас находится высоко в небе.
Жизнь по Конфуцию — самая обычная жизнь: очень логичная, математическая, классифицированная, но тем не менее самая обычная. Жизнь в Дао действительно необыкновенная, богатая, в ней есть и хорошее и плохое, ян и инь, борьба и сотрудничество, любовь и ненависть, жизнь и смерть — все одновременно.
Всегда помните: пусть царит гармония противоречий внутри вас, тогда вы достигнете высшей точки и высшего пика. Не выбирайте что-то одно, принимайте и то и другое. Будьте отважны. Не будьте скупы в выборе. Когда жизнь предлагает вам парадокс, принимайте его целиком, заглотните его полностью, переварите его и вы станете летающим драконом.

Цзыгун, — сказал Конфуций, — ты постиг.

Конечно, Конфуций мог быть вполне счастлив. Ему удалось обратить своего ученика к прежней обыденности.

Цзыгун, ты постиг.

Он упустил возможность постичь, но Конфуций говорит:

...ты постиг. Все люди понимают радость жизни, но не её ничтожество; бремя старости, но не её отраду; уродство смерти, но не её покой.

Опять то же разделение: есть люди, которые понимают красоту жизни, но не её безобразие. И есть некоторые, кто понимает её уродство, но не красоту. Есть такие, кто понимает уродство смерти, но не её покой. И наконец, есть те, кто понимает покой смерти, но не её уродство, — а ведь это одно и то же. Вы выбираете одну категорию, другой выбирает иную.
Конфуций говорит:

Цзыгун, ты постиг. Все люди понимают радость жизни, но не её ничтожество...

Снова расщепление. Он говорит:

...люди понимают радость жизни, но не её ничтожество...

А вы понимаете её ничтожество. Бремя старости понимают все люди, но не её отраду. А вы понимаете её отраду. Все люди понимают уродство смерти, а вы понимаете её покой.
Но это опять выбор. Выбирать нужно одновременно и то и другое. Выбирать надо оба понятия вместе, чтобы не было выбора. Жизнь прекрасна и жизнь — уродлива; смерть уродлива и смерть — прекрасна, потому что все существует через диалектический процесс.
Ваша левая нога движется потому, что правая стоит спокойно: движение становится возможным, когда одна нога стоит спокойно. Затем ваша левая нога стоит неподвижно, а движется правая нога: движение возможно благодаря неподвижности.
Я могу говорить с вами потому, что что-то глубоко внутри всегда пребывает в молчании. Речь имеет смысл, значительность только благодаря молчанию. Если бы не существовало молчания, речь была бы бессмысленна, она стала бы тарабарщиной. Когда речь значительна, всегда помните: значение приходит благодаря молчанию. Молчание вливается в речь, и она обретает сияние.
Любовь прекрасна потому, что есть возможность ненависти, иначе любовь была бы столь сладкой, что это могло бы привести к диабету! Сахар, сахар, сахар... Нет, и соль тоже нужна. Ненависть придает жизни соль. Деятельность хороша, но если она не содержит в себе бездеятельности, она закончится неврозом, навязчивыми поступками. Бездеятельность хороша, но если внутри нее нет деятельности, это будет нечто вроде смерти — летаргия, скука. Хорошо и то и другое. Хорошо целое.
Дао говорит: Хорошо целое. Не выбирайте. Пусть будет так, как оно есть. Как оно есть — это мудрое решение. Нет ничего лучше, ни малейшей возможности малейшего улучшения. Вы принимаете обе возможности, и благодаря такому приятию вы трансцендируете, выходите за пределы обеих возможностей.
Цзыгун сам закрыл дверь, через которую мог бы убежать в открытое небо. Он снова был сбит с толку. Запомните: в вашей жизни тоже будет много случаев, когда вы могли бы убежать, но ваше прошлое тяжело, оно тянет вас обратно. Конфуций смог преуспеть потому, что все прошлое Цзыгуна состояло из одних только теорий, слов, философий, доктрин. Между ними было полное взаимопонимание, и Конфуций увлек его назад. Великий миг снова был упущен, а такие мгновения приходят очень редко.
Ко мне приходят люди, которые хотят пройти инициацию и стать санньясином, но они колеблются. А я наблюдаю. Человек как раз стоит у двери, через которую мог бы убежать, но он медлит: прошлое тянет его назад. Теперь все зависит от вас. Если вы отважны, вы сделаете шаг, потому что знаете свое прошлое и оно не удовлетворяет вас, — так какой смысл снова в него возвращаться?
Этот Цзыгун знает, что он устал от учения; зачем ему теперь Конфуций? Учение, учение, учение... ничего больше. Конфуций не занимается медитацией, не верит в озарение, он преподает мораль — как это приземлено. Он не знает ничего более великого, чем общество, ничего большего, чем общество — он очень узок. Что теперь делать Цзыгуну? Он снова примется за учебу, снова будет размышлять над книгами — старыми, традиционными, прогнившими книгами — он снова будет учиться. Это то, чем он занимался прежде!
Запомните: когда новый миг, новое понимание брезжит в вас, выбирайте новое — ведь прошлое ничего не дало вам, так какой же смысл обращаться вспять? Даже если новое окажется ошибкой, снова выбирайте новое. На худой конец, это будет новое приключение, вы узнаете что-то новое. Если вы даже не достигнете цели, вы, по крайней мере, наберетесь мужества, чтобы двигаться в сторону неизведанного, чтобы окунуться в неизвестность. Вы останетесь в выигрыше. Но никогда не выбирайте старое, идите к новому при всякой возможности. И идите быстро, потому что старое очень тяжко — оно потащит вас назад.
Вновь и вновь среди сидящих передо мной я вижу людей, зависших между своим прошлым и настоящим. Помните: настоящее кратко, а прошлое — очень длинно, так что его вес, , конечно, велик. И вы никогда не выберетесь из прошлого, если не будете отважны. Очень уютно и удобно оставаться в прошлом, но комфорт и удобство — ничто, рост — все.
Растите.
Если рост идет через неудобство, — отлично! Тогда неудобство благо, оно благодетельно. Но всегда помните одно: продолжайте расти, не застревайте в рутине, не двигайтесь по одному и тому же порочному кругу: вновь, вновь и вновь.
Глава 8
ОБУВАНИЕ ЗМЕИ
18 февраля 1977 года, Пуна, Индия

Можно ли верить в Дао, не вмешиваться в чужую жизнь, принимать каждое мгновение и при этом быть психиатром? Как, каким образом можно совместить Дао с психотерапией?

Вопрос Пунама. Вопрос очень важный.
Прежде всего: Можно ли верить в Дао...?
Дао не зависит от веры. В него нельзя верить. Дао неведомы вероучения. Оно не зовет: Верь. Этим занимаются религии. Дао — это отбрасывание всех вероучений. Тогда возникает не вера, а доверие — доверие к жизни. Вера значит веру в учение. Все учения являются учениями о жизни. 1 Доверие не имеет отношения к учениям. Доверие является непосредственным, прямым, относящимся к самой жизни; о нем нельзя сказать, что оно о жизни. Вера далека от жизни. Чем сильнее вера, тем больше барьер. Дао — ни вера, ни неверие. Дао — отбрасывание всякой веры и всякого неверия. Отбрасывая веру и неверие, вы в прямой, непосредственной связи с жизнью. Возникает доверие. Во всем вашем существе возникает великое да. Это да преображает, преображает полностью.
Итак, прежде всего вы спрашиваете: Можно ли верить в Дао? Нет, это не вера. Не входите через дверь веры, иначе вы упретесь в философию, религию, церковь, догму, но никогда не придете к жизни. Жизнь просто есть. Это не проповедуемое кем-то учение. Жизнь — здесь: везде и повсюду, снаружи и внутри. Она открывается, как только вы перестаете видеть все сквозь слова, учения, вербализацию. Все становится таким кристально-чистым, таким прозрачным. В этой ясности вы уже более не отделены от нее, — как же можно верить в нее или не верить? Вы и есть жизнь. Таков путь Дао — стать Дао.
Второе: Можно ли верить в Дао, не вмешиваясь в чужую жизнь..? Как только вы перестанете вмешиваться в свою жизнь, вы перестанете вмешиваться в жизнь других людей. Пока вы продолжаете вмешиваться в свою жизнь, вы обречены вмешиваться в жизнь других. Это лишь отражение, тень. Перестаньте вмешиваться в свою жизнь — и тогда вдруг исчезает само желание вмешиваться: ведь оно абсурдно. Жизнь и так течет, куда ей положено, — к чему еще вмешиваться?
Река и так уже течет к океану, — к чему еще вмешиваться? К чему еще направлять её? Если вы начинаете направлять реку, вы её убиваете, — она становится каналом. Это больше уже не река — жизнь исчезла, теперь она — узник. Вы можете заставить её течь туда, куда вам нравится, но в ней уже не будет песни, не будет танца — только труп. Река была живой — канал мертв. Канал можно, конечно, назвать рекой, но это не река. Быть рекой значит быть свободной, струиться, жаждать, стремиться, следовать своей внутренней природе. Быть неуправляемым, не направляемым, свободным от влияний, от давления посторонней воли — и значит быть рекой. Если вы поняли, что растете, лишь тогда, когда не вмешиваетесь в свою жизнь; если вы поняли, что растете, лишь тогда, когда никто не вмешивается в вашу жизнь, — как вы решитесь вмешиваться в жизнь другого человека?
Но если вы вмешиваетесь в свою жизнь, если у вас есть определенные идеи о том, каким вам следует быть, то сами эти представления станут вмешательством. Уже само слово должен — вмешательство. Если у вас есть определенные представления — вы должны уподобиться Иисусу, Будде, Лао-цзы, должны стать совершенным, должны то, не должны это — вы тут же начинаете вмешиваться. У вас есть карта, направление, у вас есть точно определенное будущее. Ваше будущее уже мертво — вы превратили ваше будущее в прошлое, в нем уже нет ничего нового: вы умертвили его. Вы тащите с собой труп, вы станете вмешиваться всякий раз, как только почувствуете, что уклоняетесь, — а уклонением я называю уклонение от идеала... Никто еще никогда и никуда не уклонялся, никто не может уклониться. Ошибиться невозможно. Позвольте, я повторю: уклониться невозможно — Бог будет всюду, где бы вы ни оказались, что бы ни делали — все достигает своей высшей точки в божественном. Все действия естественно трансформируются в запредельное: хорошее, плохое — все. Святой и грешник — оба достигают Бога.
Бог — не то, чего можно избежать, но если вы человек с Идеалами, вам удастся отложить. Избежать невозможно: рано или поздно Бог овладеет вами, но отложить вы можете. Откладывать вы можете бесконечно — тут вы свободны. Иметь идеалы — значит быть против Бога.
Гурджиев говорит, что все религии против Бога, и в этом что-то есть: он глубоко понимал это. Все религии против Бога, потому что все религии содержат идеологии, идеалы. Не нужно никаких идеалов, не нужна никакая идеология. Нужно жить простой, обычной жизнью, нужно позволить Богу делать все, что он желает. Если он хочет от вас этого, — отлично. Если он хочет от вас другого, — отлично. Да придет царствие его, да будет воля его — такова позиция Дао. Тогда не будет никакого вмешательства. А когда вы получите освобождение, которое приходит, если нет никаких идеалов, — как решитесь вы вмешиваться в чью-либо жизнь?
Вы вмешиваетесь в жизнь своих детей, своей жены, своего мужа, своего брата, своего друга... всех, кого вы любите. Вы вмешиваетесь только потому, что думаете, будто своим вмешательством помогаете им. Но вы их калечите. Ваше вмешательство подобно тому, что люди дзэн называют — у них есть очень точное выражение — обувать змею. Вы стараетесь, пыхтите — вы помогаете! Вы делаете большое дело: обуваете змею, думая при этом: Как бедная змея останется босой? Трудно ей придется, а дороги тяжелы и каменисты, всюду полно шипов. Жизнь полна шипов — помогите змее! Обуйте её. Этим вы убьете её.
Таковы любые усилия улучшать людей, но это естественное следствие: если вы пытаетесь улучшать себя, вы непременно будете пытаться улучшать других. Ваши болезни, переполнив вас, топят других. Если вы перестали улучшать себя, если вы приняли себя таким, как вы есть, без всяких условий, без всякой обиды, без всяких жалоб; если вы полюбили себя таким, как вы есть, — всякое вмешательство исчезает.
Третье: Как можно принимать каждое мгновение и быть при этом психиатром? Можно быть психиатром, но совсем в другом смысле — не в смысле Фрейда, а настоящим психотерапевтом. А что такое настоящий психотерапевт? Он может позволить полную свободу, он может стать присутствием, светом, радостью. Он и не думает изменять пациента, осуществлять действия, в результате которых пациент изменится. Он не прилагает ни малейшего усилия к тому, чтобы пациент поправился. Он не прилагает ни малейшего усилия к тому, чтобы сделать его нормальным. Он не прилагает ни малейшего усилия к тому, чтобы помочь ему приспособиться к этому невротическому обществу. Он не пытается ничего делать. Он может стать присутствием, катализатором. Он может стать любовью. Он может поделиться своей энергией с пациентом, он обрушит на пациента поток энергии. Помните: любовь — истинная психотерапия. Все остальное второстепенно.
На свете потому столько психических больных, что их не любили. Никто их не любил, вот почему они впали в неистовство. Они потеряли связь со своим центром, потому что центрированным становятся только в состоянии любви. Их болезнь — не главная проблема; главная проблема, главная причина в том, что их никогда не любили, они никогда не были окружены любовью. Поэтому психиатр-даос просто дарит свою любовь, свое понимание, свое видение. Он делится своей энергией, но никоим образом не вмешивается.
И исцеление случится. Исцеление случится, но не от усилий психиатра, а от безусильности, через бездействие, через его безмерную пассивность. Знакома ли вам такая ситуация? Вы больны, вызываете доктора, он приходит, и вдруг, как только доктор входит в комнату, ваша болезнь исчезает — болезни больше нет. Он не прописывал вам никакого лекарства — одно его присутствие, его забота, его любовь. Он лишь кладет руку на голову, слушает пульс — и вы вдруг чувствуете, что это случилось. А он еще ничего не делал, не давал лекарств, даже не поставил диагноз. Если доктор полон любви, половины болезни уже нет, а с остальной половиной ему, конечно, нужно что-то сделать. Ведь он знает, что человек не может излечить все и вся. Исцеляет всегда Бог. Человек может стать лишь каналом целительной энергии, — вот почему возможно исцеление. Достаточно трех-четырех человек, — но полных любви, — сидящих вокруг больного, держась за руки. Они поют, молятся — и вдруг больной чувствует неслыханный прилив энергии, преображение. Что произошло? Эти четверо, во взаимной любви, стали проводниками божественной энергии, энергии Дао.
Можно быть и психиатром. Дао не против психотерапии, но психотерапия приобретаем1 новое качество. Она становится у вей — деянием через недеяние, и деяние это будет женственно. Оно не будет агрессивным; оно не станет принуждать пациента к выздоравливанию; оно лишь соблазнит, вдохновит больного здоровьем — вот и все. Это будет великий соблазн. Психотерапевт центрирован, он стоит твердо, он — струящаяся жизнь. Его присутствие, его свет, его любовь помогут Пробиться энергии больного — пробиться к поверхности его существа. Она никуда и не исчезла — это он утратил контакт.
Так лечат безумных в дзэнских храмах. Они ничего не Делают. Они не обращают на больного внимания. Во время их Молитвы больной входит и садится. Они вовсе не молятся за этого сумасшедшего — это не их дело. Они молятся, как обычно, они поют, как обычно, а сумасшедший просто сидит Там. Сотня молящихся буддистских монахов — дивное пение, Вибрация, атмосфера, тишина дзэнской общины, деревья, сад камней, вся атмосфера... а больной сидит. Они даже не называют его больным — ведь называть больного больным значит фиксировать в его сознании мысль, что он болен. Это внушение, оно очень опасно. Они не называют его больным, — нет; это человек, которому нужна молитва, которому нужна медитация, которому нужно расслабление, но не больной. Он не больной, не произошло ничего особенного, он не псих.
Если о вас думают, что вы псих, это фиксирует в вас представление: Я псих, Эти мысли крутятся у вас в голове, и вы изо всех сил стараетесь не быть психом. А есть закон, открытый гипнотизерами, который они называют законом обратного эффекта. Если вы будете стараться не быть психом, — вы станете им. Попробуйте — и вы увидите. Попытайтесь семь дней не быть психом, постоянно себя убеждайте: Нет, я не псих, начните следить за собой — и через неделю вы свихнетесь. Постоянное повторение вызовет обратный эффект. Все, что думают о таком человеке в дзэнском монастыре, это то, что ему нужно расслабиться, что он слишком много был в миру, стал слишком напряжен, слишком устал — вот и все. Тут нет принижения — одно лишь сочувствие. Его не кладут в больницу — его посылают в храм.
В прежние времена храм служил лечебницей. Храм и есть лучшее место для исцеления — ведь взгляды тут совсем другие. Вы не больной, вас не госпитализируют, вам не приходится валяться на койке в психиатрической больнице. Вы идете в храм. Вы идете в храм, чтобы обновить свою связь с Богом. Обновить свою связь с Богом, потому что он — источник исцеления, здоровья, цельности.
Да, можно быть психиатром. По сути дела, только даос и может быть настоящим психотерапевтом. Но действующий — не он, он — лишь средство, посредник.

Я думаю, вы могли бы рассказать о ловушках, связанных с ростом, — ведь вы сами сталкивались с этим. Чем излагать абстрактные, безличные концепции, не лучше ли вам рассказать о своем реальном жизненном опыте?

О реальном говорить невозможно. Как только вы начинаете говорить о реальном, оно ставится абстракцией. Как только вы что-то выражаете, оно становится концепцией. Поэтому Лао-цзы говорит: Дао, о котором можно рассказать, уже не есть Дао. Истина, которую можно высказать, становится ложью. О реальном говорить невозможно, реальное можно только пережить. И это хорошо, иначе можно было бы собрать слова о реальном и забыть о том, что его надо пережить. По самой своей природе реальность уклончива, она не выражает себя в словах.
Так что все, что я могу, — это показать ловушки, чтобы вы могли их избегнуть. Если вам удастся избегнуть все ловушки, вы окажетесь в реальном. Это древнейший метод — Упанишады называют его нети-нети — ни то ни это. Покажи ученику, что то не есть истина и это не есть истина, — говорят они. Показывай и показывай ему, что не есть истина. Когда ты исчерпаешь все, когда ты покажешь ему все, что не есть истина, тогда он вдруг познает её, потому что, кроме истины, ничего не останется. Так что все, что я могу сделать, — это говорить о ловушках.
Вопрос по существу. Многие думают: Вам следует говорить только о Боге, об истине, о мокше, о нирване. Зачем вы говорите о зависти, злобе, раздражении? Потому что, если вы попадете в другие индийские ашрамы, вы не найдете там психотерапии. Вы не найдете там групп общения, гештальт-групп, вы не найдете там биоэнергетики, не найдете Ролфинг и Структурную интеграцию. Они просто читают священные тексты, беседуют об истине. Там совсем другой подход, потому что можно говорить и говорить об истине, но, пока все ловушки не устранены, все это будет лишено смысла. Я здесь только и занимаюсь устранением ловушек. Как только все ловушки сломаны, все преграды устранены, хлынет поток истины. Проблема не в потоке — проблема в камнях, засыпающих поток.
Нужно понять путь, подход к этому. Именно этим я и занимаюсь. Вас, должно быть, удивило, что за все это время я ничего не говорил о Дао, а только критиковал Конфуция. Он и есть ловушка, его-то и надо устранить, полностью уничтожить, без всякого сожаления. Его надо разорвать на кусочки, стереть в порошок и вышвырнуть. Как только уходит Конфуций, вступает Лао-цзы. Вам бы хотелось пригласить Лао-цзы, а на троне сидит Конфуций. Прежде надо свергнуть с трона его. Как только он свергнут, вы вдруг видите, что Лао-цзы всегда был здесь, только его скрывало присутствие Конфуция.
Нети нети, путь отрицания, — мой путь, мой подход. Я не собираюсь говорить о реальности — о реальности говорить невозможно. Я говорю только о том, что не реально, — о ложном. Как только вы поняли, что есть ложь, вы сможете понять, что есть истина.

Бхагаван, когда я достигну просветления?

Прошу вас, не спешите, не оставляйте меня без работы. Это нечестно. Если у меня столько сочувствия к вам, то имейте, по крайней мере, немного сочувствия ко мне. Не спешите. Дайте и мне насладиться ролью Учителя.

Психиатр, грузно облокотившись на стойку бара, опрокидывал виски стакан за стаканом. Он был разбит и подавлен
— Джон! — подсел к нему коллега. — Джон, приятель, что стряслось? Ты на себя не похож. Расскажи мне обо всем.
— Что тут рассказывать? Помнишь того богатого психа, которого я лечил много лет?
— Конечно. Тот псих, который вот уже тридцать лет воображает, что он все еще учится в университете? Ведь он давал тебе больше половины заработка.
Джон кивнул.
— Так что же случилось?
— На той неделе он закончил обучение в университете.

Не стремитесь кончить слишком быстро. Не спешите. Даже если вам хочется побыстрей, помните: есть вещи, с которыми спешить нельзя. Это относится и к просветлению.
Торопясь, вы никогда не достигнете. Достичь можно только в том случае, если вы не спешите. И если вы вовсе никуда не трогаетесь, если вы просто там, где вы есть, — вы уже достигли. Тут нет никакого расстояния, которое нужно пройти, нет никакой отдаленной цели. Конечно, если бы цель была далеко, можно было бы и поспешить.

Мулла Насреддин служил в учреждении прямо напротив его дома и при этом всегда опаздывал. Однажды шефу это надоело: Довольно! Сколько можно? Смотри, другие добираются на службу с другого конца города и никогда не опаздывают, а ты живешь дверь в дверь, но не было случая, чтобы ты пришел вовремя.
Оно и понятно, — ответил Насреддин. — Это естественно. Если они опаздывают, у них есть возможность поторопиться — с другого-то конца города... А если я опоздал, то уж опоздал — торопиться негде. Расстояние... можно пробежать, можно взять такси, а что делать мне? Если я опоздал, то уж опоздал. Я живу прямо напротив — нет ни малейшей возможности поспешить.

Помните: просветление не где-то во времени или пространстве, — оно здесь и сейчас. Если вы слишком торопитесь, вы собьетесь с пути. Все дело в том, чтобы замедлиться — замедлиться настолько, чтобы однажды в вас ничто не шевельнулось. В это самое мгновение, в момент этой неподвижности вы станете просветленным.
Скорость, особенно на Западе, стала навязчивой идеей. Они полагают, что если с воловьей упряжки они пересели на ракету, то почему не разработать ускоренные методы и для духовного пути. Если есть моментально растворимый кофе, то почему бы не быть моментальной нирване? Они не понимают, что нирвана — совсем другое, иначе можно было бы, конечно, увеличить скорость. Все уже здесь. Прийти нужно именно туда, где вы сейчас находитесь. Так что, чем быстрее вы ринетесь, тем дальше окажетесь от просветления. Дело не в том, чтобы достичь, — дело в том, чтобы прибыть: надо просто замедлиться. В этом и состоит все учение Дао — и мое тоже.
Замедлитесь. Расслабьтесь. Забудьте все ваши идеи. Забудьте, что есть какое-то будущее. Пусть это мгновение станет всем. Расслабьтесь. Радуйтесь мелочам жизни, никуда не бегите, не проецируйте свои желания в будущее. Нет у вас никакого будущего.
И однажды это случится: вы до конца погрузитесь в текущее и в настоящее мгновение — все недвижно. В это недвижное мгновенье вы наконец просто узнаете, кто же вы. Все эти упражнения в медитации, которыми вы занимаетесь здесь, нужны для того, чтобы помочь вам расслабиться, забыть 0 будущем, быть здесь и сейчас. Пение, танец, молитва, вибрации... это деятельность, втягивающая вас в настоящее мгновение: она поглощает вас. Вам не нужно куда-то стремиться — вы просто здесь, со мной.
На Востоке сатсанга — один из наиболее ценимых методов просветления. На Востоке говорят, что если вы — в присутствии Учителя, то ничего больше не нужно. От одного его Присутствия, когда вы просто молча сидите перед ним, — Нужно просто быть с ним, тихо сидеть рядом... а просветление само о себе позаботится. В нужный момент оно случится. Не стоит о нем тревожиться, не надо его планировать, иначе вам не избавиться от суетливости: Когда же придет это просветление? Тогда просветление тоже станет желанием, алчностью, похотью.

На днях вы сказали, что долг — мерзкое слово из четырех букв. Но я не раз слышал от вас, что вы хотели бы, чтоб санньясин был полностью ответственен. Объясните, пожалуй ста: разве долг и ответственность не одно и то же? Надеюсь, милый Бхагаван, я не смутил вас?

Конечно же нет... ведь я и так смущен до последней степени. Меня нельзя смутить сильнее. Я смущен абсолютно.
Долг и ответственность — синонимы только в словаре, но не в жизни. В жизни они не только различны — они полярны. Долг относится к другим, ответственность относится к себе. Когда вы говорите: Я должен это сделать, — это долг. Мать больна, я должен посидеть с ней; надо отнести цветы ей в больницу, — ведь она же мне мать. Долг направлен на других, тут нет никакой вашей ответственности. Вы выполняете социальную формальность: Это же ваша мать. Вы делаете это только потому, что она ваша мать, вы не любите её. Вот почему я называю долг мерзким словом из четырех букв, грязным словом. Если вы любите мать, вы не скажете это мой долг. Если вы любите мать, вы пойдете в больницу, принесете цветы, будете за ней ухаживать, сидеть у её изголовья, массировать ей ноги, страдать вместе с ней, но это не будет долгом, — это будет ответственность. Вы будете отвечать из своего сердца.
Ответственность означает способность отвечать. Ваше сердце трепещет, вы страдаете вместе с ней, заботитесь о ней. Не потому, что она ваша мать, — это не важно, — просто вы любите эту женщину. Мать она вам или нет — не в этом дело, но вы любите эту женщину, любите её как личность. Это чувство струится из вашего сердца. И вы вовсе не чувствуете себя чем-то обязанным ей, вы никак не афишируете, какой вы преданный сын. Вы не считаете, что делаете что-то особенное. Что вы такого сделали? Отнесли несколько цветов больной матери и чувствуете, что совершили подвиг? Вот почему я называю долг мерзким. Мерзко само слово: оно ориентировано на других.
Ответственность лежит в совсем другом измерении: вы любите, заботитесь, сочувствуете; ответственность исходит из глубины ваших чувств. Долг вытекает из мысли, что она ваша мать, — поэтому, в силу этого; это силлогизм, это логика. Вы идете, тащитесь к ней; вам хотелось бы удрать, но что поделаешь? Что о вас подумают? Что скажут люди? Ваша мать больна, а вы развлекаетесь в гостях, на танцульках. А ваша мать в больнице! Нет, вашему эго это было бы неприятно. Если бы вы могли не ходить без того, чтобы пострадала ваша репутация или чтобы не появлялось неприятное чувство, вы бы охотно не пошли. Придя в больницу, вы спешите улизнуть, — причина всегда найдется. Мне надо идти, у меня деловое свидание. Ничего подобного: вы хотите покинуть её, вы не хотите с ней оставаться, вас томит каждая лишняя минута. Вы не любите её.
Долгу я говорю нет, ответственности — да. Я говорю, что мои санньясины должны быть всемерно ответственны. Если вы отбросите долг, то вы будете свободны для ответственности.

Когда я был маленьким, мой дедушка любил, чтобы ему растирали ноги. Он останавливал любого домочадца:
— Прошу тебя, помассируй мне ноги.
Иногда я соглашался, иногда нет. Его это заинтриговало:
— Почему это? Иногда ты соглашаешься — и никто тогда не делает это лучше, чем ты; а иногда просто отказываешься.
— Когда это долг, я отказываюсь. Когда ответственность — я соглашаюсь.
— А в чем разница?
— Разница в следующем: когда я испытываю любовь, когда мне хочется растирать тебе ноги, — я соглашаюсь. Когда во мне нет ничего, кроме вежливости, а ты просишь: надо это сделать, — я вовсе не думаю о тебе: во дворе играют дети и зовут меня... Я вовсе не думаю о тебе, меня с тобой нет. Тогда я отказываюсь, потому что это мерзко.
Так что порой, когда он просил меня, я отказывался, а иногда сам подходил к нему и просил:
— Можно тебя немного помассировать? Я как раз в настроении. Я сделаю это прекрасно. Ну, пожалуйста.

Делайте то, что идет от вашего чувства, что течет из вашего сердца: никогда не насилуйте сердце. Никогда не следуйте разуму; ум — это побочный продукт жизни в обществе, к вам реальному он не относится. Следуйте себе реальному, изберите в свои руководители реальное. Не руководствуйтесь принципами, этикетом, нормами поведения, тем, что Конфуций называет джентльменством. Не будьте джентльменом, будьте меном, человеком — этого вполне достаточно. Но человеком будьте реальным. Вам хочется что-то сделать? Делайте! Излейте в этом свое сердце, тогда это будет дивным цветением. Порой вам чего-то не хочется? Объявите об этом. Пусть не останется ни малейшей двусмысленности, не надо ничего скрывать.

Почему человек цепляется за старое? Почему он боится нового?

Причина очень проста: новое приводит вас в растерянность, а в старом вы чувствуете себя специалистом, в старом вы знаете, что делать. В новом приходится учиться сначала, в новом вы становитесь совершенным невежей. В старом вам все хорошо знакомо: вы делали это много-много раз, вы уже можете делать это механически — никакой осознанности для этого вам не нужно. В новом надо быть осознающим, нужно быть настороже, иначе можно напортить.
Вы замечали, как вы насторожены, как вы бдительны, когда только учитесь водить машину? А когда научились, то совершенно о ней забываете. Вы мурлыкаете песенки, слушаете приемник, говорите с друзьями: в голове тысячи мыслей, а управление машиной продолжается. Словно робот выполняет — вы для этого не нужны. Старое становится механическим, привычным. Вот почему новое приносит страх, вот почему дети больше способны учиться. Чем вы старше, тем эта способность меньше. Старую собаку трудно учить новым фокусам, ей хочется снова и снова проделывать старые: те, что она уже знает.

Я слышал...
Дипломат-иностранец не умел говорить по-английски. В перерыве между заседаниями сессии ООН он встал в буфете позади человека, который заказал: Яблочный пирог и кофе. Он тоже заказал яблочный пирог и кофе. В течение следующих двух недель он заказывал себе яблочный пирог и кофе. За две недели такое однообразие нагнало на него тоску, и он решил сменить свое дежурное блюдо. Он внимательно прислушивался, пока один из клиентов не заказал себе бутерброд с ветчиной.
— Бутерброд с ветчиной, — сказал он.
— С белым хлебом или с черным?
— Бутерброд с ветчиной, — повторил он.
— С белым хлебом или с черным?
— Бутерброд с ветчиной.
— Хлеба тебе какого дать, Мак?! — заорал бармен, опасно жестикулируя кулаком перед самым лицом бедняги, — белого или черного?
— Яблочный пирог и кофе, — ответил дипломат.

Кому это надо и кто это выдержит? Не слишком ли опасно? Вот почему предпочитают старое, вот почему предпочитают жить в старом. Но если вы живете в старом, — вы и не живете вовсе: от жизни остается одно название.
Жизнь — только в новом.
Жизнь — только в новом, только с новым. Жизнь должна быть свежа. Оставайтесь в учениках, не становитесь специалистом. Оставайтесь открытым, не закрывайтесь ни на мгновение. Оставайтесь глубоким невежей, не уставайте выкидывать — спонтанно и естественно — накапливающиеся знания. Каждый день, каждое мгновение освобождайте себя от того, что узнали, и снова становитесь ребенком. Стать неведуще-невинным, как ребенок, — путь в жизни. Жизни благодатной.

Не является ли впадение стариков в детство осознанностью? Является ли старческий маразм только западной болезнью? Что это, вообще, такое?

Старческий маразм не связан с Западом или Востоком. Восток и Запад отличаются только внешне, но в их сущности между ними нет разницы. Человек есть человек... Быть может, есть типы, более свойственные Востоку, или другие, больше свойственные Западу, но все эти различия остаются на поверхности — это только подкожный слой. Поскребите — и не останется ни Востока, ни Запада: подо всем этим — единое.
Вопрос важный: Не является ли впадение стариков в Детство осознанностью? Что значит впасть в маразм?
Впасть в маразм значит стать старым, не став зрелым. Маразм означает старение без роста. Тогда маразматик впадает в Детство, потому что ребенок в нем так и не вырос. Такой Человек всегда таил в себе ребенка. Человек сменил множество мирских занятий, а ребенок в нем все ждал своего часа. Теперь он на пенсии, все занятия остались в прошлом, да и энергия его ослабла, так что всякий контроль кончился, потому что для того, чтобы себя контролировать, разыгрывать из себя то, чем вы не являетесь, необходима большая энергия. Понятно, что энергия покидает старика и контроль у него слабеет, кончается: он не контролирует себя, поэтому все спрятанное выходит на поверхность — он снова становится ребенком.
Но помните: это вовсе не то, что имел в виду Иисус, говоря: Если не станете как дети, не войдете в царствие Божье. Как дети не значит впасть в детство. Как дети приходит тогда, когда у человека не только растут года, но и сам он растет, растет его внутренняя интеграция. Он не только особь, которой шестьдесят лет, он рос не только биологически — он рос психологически, духовно, он стал взрослым, вырос, созрел. Тогда, в конце пути, такие люди становятся как дети — они становятся невинными.
Нет ничего хорошего в том, чтобы впасть в детство: это плохо. Как дети — величайшая ценность. Стать как дети означает, что цикл закончен. Человек прожил жизнь: он жил, любил, пережил все, что возможно, и пришел к выводу, что нет ничего более ценного, чем невинность неведения. Он познал — познал, что знания бесполезны, и он отбросил знания. Он познал все хитросплетения мира. Он был хитер, жесток, изворотлив; другие отвечали ему тем же. Он познал все это, но теперь вырос: он увидел, как все это не нужно, бессмысленно. Вы обманываете, вас обманывают — все это игра, она ни к чему не ведет вас. Это сон. Этот человек бросил всяческие игры.
Истинно зрелый — тот, кого уже не введет в раж ни одна игра. Он живет просто, невинно, без всякого притворства, без всяких масок. Таков невинный: вполне взрослый становится невинным, как ребенок. Старение же год за годом ведет к маразму, уродству, гнилью. Когда-нибудь, когда ваша энергия кончится, ребенок, терпеливо ждущий в вас, выйдет на поверхность. Вы станете впавшим в детство стариком, идиотом.
Помните: одно дело быть идиотом, другое — невинным. Иногда они походят друг на друга, но между ними нет ничего общего. Невинный порой кажется дураком, но это не так. Его можно одурачить, но он не дурак. И пока вы его дурачите, он сочувствует вам. Когда-нибудь вы поймете, что дураком были вы, а не он. Дурак только кажется невинным, но это не так: он тоже хитер, только хитрость его очень простенькая, его хитрость примитивна. Но он тоже хитер, хотя другие гораздо хитрее его. Он не так хитер по сравнению с ними, поэтому выглядит дураком. Невинный человек похож на дурака, но он не глуп. Старческое впадение в детство — это оглупление, отупление, это идиотия. Быть как дети — совсем другое: это цветение невинности. Как дети — святой Франциск, как дети — Иисус, как дети — Лао-цзы.

В прошлый раз, когда я был здесь, я чувствовал себя нищим. Теперь я — вор. Что вы скажете?

Вы прекрасно растете! Это духовный путь. Ученик, впервые приходя к Учителю, конечно же, подобен нищему. Он попрошайничает, он жаден, в нем горит невероятное желание, он просит: просит то, просит это. Когда вы немного подросли в мире ученичества, — вы становитесь вором. Вы начинаете чувствовать, что истину нельзя дать, её можно только украсть.
Да, именно так растет ученик. Истину нельзя дать, её можно только выкрасть у Учителя. Чтобы стянуть её, вам придется быть мудрым, очень мудрым. Если бы я мог дать вам её... было бы так просто, но этого я не могу. Вам следует быть чутким, очень чутким.
Знаете ли вы, что воровское искусство есть искусство осознанности? Когда вор оказывается в чужом доме глухой ночью — ни зги не видно, — а ему, быть может, ни разу не приходилось бывать в этом доме, быть может, план дома ему не знаком, — он все же прекрасно справляется. Он ступает по чужому дому, где он впервые, как по своему собственному. Уверенность его колоссальна. Он движется с такой чуткостью, что ничто не шелохнется. Дыхание его абсолютно спокойно. Он движется так, будто его вовсе и нет. Великое искусство.
Об одном Учителе дзэна рассказывают, что он имел обыкновение посылать своих послушников изучать воровское искусство. Он посылал их к учителю-вору: Отправляйся к учителю-вору и научись такой уверенности в себе, какая есть У вора, такой осознанности, такой настороженной бдительности, потому что вору приходится быть очень, очень осознанным, ему необходимо все его самообладание.
Тут нельзя отрепетировать, это не сцена — подготовиться невозможно. Никто не знает, что может случиться. Подготовиться, приготовиться невозможно — в любой момент может случиться все, что угодно. Тут все держится на случайности.
Об одном человеке, известном по всей Японии, рассказывают, что он был учитель-вор. Однажды сын обратился к нему с просьбой: Ты уже стар, научи меня своему искусству. Хорошо, — согласился старик, — но это из тех искусств, которым нельзя научить. Это скорее ловкость, чем знание, но я попытаюсь. Пойдем со мной этой ночью.
Когда они подкрались к дому, сын весь трясся от страха, а старик — старый, семидесятилетний — старик тихо разобрал часть стены. Сына колотила дрожь, он взмок от пота этой холодной ночью, старик же работал с такой непринужденностью, словно у себя дома. Он проделал дыру, влез туда и позвал сына. Тот последовал за ним, но шумное дыхание так судорожно вырывалось из его груди, что обуздать его не было никакой возможности. Дыхания же отца вовсе не было слышно. Они вошли в дом. Отец открывал дверь за дверью... наконец они оказались в самой шикарной комнате; отец отпер большой шкаф и сказал: Полезай внутрь и выбери там лучшие одежды. Как только сын забрался туда, отец быстро запер его в шкафу и затем, подняв страшный грохот, убежал.
Всполошился весь дом, все вскочили и, увидев пролом в стене, бросились искать вора. Сын в шкафу пригорюнился: Старик мой, видно, рехнулся. Разве так учат? И взмолился Богу: В первый и последний раз! Больше и мысли такой у меня не появится.
Тут в комнату вбежал слуга с канделябром и стал озираться. Вдруг сын неожиданно для себя начал шуршать, словно мышь. Он сам не мог сказать, как это случилось: чисто интуитивно.
Слуга отпер шкаф и заглянул в него. Сын дунул на свечу и рванулся вон из дома, преследуемый соседями и домочадцами. Подбежав к колодцу, он бухнул в него большой камень, а сам спрятался за деревом. Все домочадцы, слуги и соседи столпились у колодца. Подумав, что вор прыгнул туда, они решили: Теперь все в порядке. Утром посмотрим: если он жив, отправится в тюрьму. И разошлись.
Сын добрался домой, зашел в спальню: отец преспокойно спал и посапывал. Сын стянул одеяло, швырнул его на пол: Ты что, рехнулся? А, это ты? — отозвался отец. — Теперь все в порядке. Ты вернулся, значит научился. Сейчас ложись спать, а с завтрашнего дня начнешь сам.
Но зачем ты это сделал?
Это интуитивное искусство, — ответил отец, — тут нечему учить. Такое случается, поэтому я и оставил тебя в такой вот случайной ситуации. Такое случается! Это не обычное искусство. Но ты вернулся, и теперь я вижу, что ты — прирожденный вор, мой сын.

Хорошо, Рамананда. Вопрос был от Рамананды. Раньше ты был нищим, теперь ты вор. Стань настоящим вором — мастером.

Что такое рационалистическое объяснение?

Рационалистическое объяснение — это псевдорассуждение. Оно похоже на рассуждение, но рассуждением не является. В своей жизни вы пользуетесь им ежедневно. Вы пришли с работы злым: начальник вел себя по-хамски, но в его кабинете вы не могли дать себе волю — там надо было улыбаться. Он кричал, орал на вас, а вы улыбались, вы были тише воды, ниже травы: пришлось давиться своей злобой. Вы хотели бы тут же разнести его в клочья, но это вам невыгодно и вызовет неприятности. И вот, вернувшись с работы, вы совершенно бессознательно ищете повод, чтобы выплеснуть свою злобу. Тут врывается ваш ребенок, скачущий, щебечущий, а вы злитесь, кричите: Ни минуты покоя! Прекрати! Целый день пашешь, как ишак, приходишь домой, — и тут ни минуты покоя. И злитесь.
Что ж, как хорошо вы рассудили — вас выводит из себя ребенок. Как будто дело в ребенке. Ребенок такой каждый день, но сегодня вы злы и вот — находите рациональное объяснение. Или вам не понравился приготовленный ужин. Дело не в ужине, но вы ищете, бессознательно подыскиваете себе повод. И вот, если еда не хороша или вы можете сказать, что не хороша, — а это несложно, — вы разряжаете все на жену, пользуясь найденным рациональным объяснением. Но настоящей причины вы не ищете.
Если вы действительно хотите стать осознающим и бдительным, если вы действительно хотите стать религиозным, вам придется отбросить все рационалистические объяснения. Эти рационализации — опасная вещь: из-за них вам никогда не удастся глубоко заглянуть в себя. Вы находите тысячи способов притвориться, убедить себя. Все эти притворства Должны быть отброшены. Если вы злы, пусть вам будет совершенно ясно, что это злость. Лучше пойти и сказать жене: Сделай что-нибудь не так. Я зол и мне нужно разряжаться.
Это лучше, ближе к осознанности. Или сыну: Вопи! Прыгай! Сломай что-нибудь! Во мне клокочет злоба, мне нужно сорвать её на ком-нибудь. Помоги мне. В этом больше сознания.
Начиная жить сознательно, вы постепенно видите, что рационализируете постоянно. Вы только этим и занимаетесь.
Несколько анекдотов, с вашего позволения, демонстрирующих разные аспекты рационализации.

В маленьком городке возникли трения между еврейским и христианским населением. И вот, во время торжественного открытия статуи Иисуса, христианин и еврей подрались в толпе. Еврей поднял булыжник, швырнул его в противника, но промахнулся. Булыжник попал в статую и отбил у нее голову. Нечаянно! Но он не мог допустить, чтобы дело обернулось против него; евреи вообще не любят, чтобы дело оборачивалось против них.
Вот видите! — торжествующе крикнул он — Будь на его месте Моисей, тот наверняка бы увернулся.

Таковы рационализирующие объяснения. Надо суметь вывернуться и обратить все в свою пользу. Вы не терпите, чтобы дело оборачивалось против вас. Хорошо, плохо, нектар, отрава, — что угодно, — вы все стараетесь обратить в свою пользу. Постепенно эта привычка так укореняется, что вы совершенно забываете об истинных рассуждениях.

Если бы этот приехавший в Нью-Йорк боксер сохранял форму, у него были бы все шансы на победу в чемпионате, но его поглотила ночная жизнь. Наконец, тренер поставил ему условие:
— Или ты немедленно бросишь гулянки, или я объявлю, что ты отстраняешься от соревнований по состоянию здоровья.
Тот согласился следить за собой, и неделю все шло хорошо. Но как-то в четыре часа утра тренер обнаружил спортсмена, прокрадывающегося в лагерь.
— Ну, что скажешь? — с отвращением осведомился он.
— Я слышал шум и пошел выяснить, что случилось.
— Ну, а вырядился ты так по какому случаю?
— Я подумал, что взломщик может оказаться дамой.

Вы все защищаетесь и защищаетесь, создавая вокруг себя все больше лжи. Честно посмотрев на себя, вы не увидите ничего, кроме кучи лжи. Поэтому люди и не смотрят на себя: отвратительное зрелище, кроме лжи, ничего нет. Познай себя, — говорит Сократ. Взгляни внутрь, — говорят Упанишады. Иисус, Будда, Лао-цзы — все они учат: Закрой глаза и устремись внутрь. Но вы не можете: заглядывая внутрь, вы видите ложь, ложь, ложь и одну только ложь... путаница, вереница напластований лжи. Жутко глядеть на бесконечную ложь, в которой вы живете, притворяетесь, делаете вид, что живете.
Ищущий истину должен отбросить все эти рационализирующие объяснения.

Трое в дешевом ресторанчике обсуждают, что самое лучшее может жизнь дать человеку.
— Лучшее, — сказал Нат Пинус, — это добрая порция сочного бифштекса в луковом соусе с грибами да с хрустящими ломтиками картошки-фри.
— Я не согласен, — возразил Луи Гольдберг. — Лучше всего борщ, отварной картофель и большой кусок селедки.
Шарфман покачал головой:
— Я прошу прощения у джентльменов, но на мой вкус лучше всего свидание с Ланой Тернер, Джейн Рассел и Мэрилин Монро.
— Эк хватил, — ответили Пинус и Гольдберг. —- Кто же говорит о самом лучшем?

Моментально! Только что они говорили о самом лучшем и тут же: Кто же говорит о самом лучшем? Всегда можно найти лазейку, чтобы защититься: ум весьма изощрен и хитер. Если вы в самом деле хотите освободиться от лукавства своего ума, который обманывает только вас и никого больше, вы должны понять, как ум научился находить объяснения, извинения, увертки, лазейки, рационализации, ложные мотивы, маски, ложь. Он неистощим в своих выдумках. Не только в большом, в малом то же самое... ваша улыбка, то, как вы смотрите на людей, ваша походка, — все это ложь. Вы никогда не идете так, как если бы вы были одни в целом мире. Вы никогда не улыбаетесь так, как если б улыбка расцветала из глубин вашего существа. Это всегда притворство, это всегда язык, жест. Взгляните на людей и вы увидите мешанину: глаза их говорят одно, губы — другое; слова их выражают одно, руки — другое. Но этого никто не замечает: все так погружены в свою ложь — где уж тут глядеть на других?

Гурджиев как-то увез своих учеников на три месяца в Тифлис. Три месяца они провели в полном молчании; молчание было действительно полным: ни жестом, ни взглядом не должны они были общаться друг с другом. Они не замечали друг друга. В маленьком домике тридцать человек, и каждый жил так, как если бы он был совершенно один. Двадцать семь из них ушли — в доме осталось только трое.
Через месяца три Гурджиев вывел этих троих в город и сказал: Оглянитесь.
Одним из этих троих учеников был Успенский; он вспоминает в дневнике: Я не мог поверить своим глазам. Я увидел бродячие трупы... ложь, ложь, ложь. Правды не было ни в ком. И в тот день, — пишет Успенский , — я увидел Гурджиева и его истину. Он был единственным — единственным во всем городе — и он был истинным.
Прежде, — вспоминает Успенский, — и я представить себе не мог такой ситуации. Я никогда бы не мог подумать, что все эти люди — сплошная ложь.

Когда медитация войдет в ваше существо, вас постигает открытие: вы увидите миллионы сомнамбул, бродящих в глубоком сне, ложь на ножках, трупы. И только тогда вы сможете увидеть Будду, только тогда вы сможете увидеть просветленного. До того это невозможно. А путь к этому — отбросить все рационализирующие объяснения. С этого момента, как только вы начинаете рационализировать, — отбросьте это немедленно, сразу, тут же. Как только вы ловите себя с поличным, — обрывайте немедленно, даже если это крайне неловко. Если вы собрались улыбнуться — к вам зашел друг и вы собрались улыбнуться — и поняли, что это ложь, — оборвите, пусть улыбка тут же исчезнет с ваших губ. Можете объяснить вашему другу: Извини, я собирался улыбнуться и понял, что лгу. И друг почувствует больше исходящей от вас любви, ибо как любовь может литься сквозь неискренность? Если вы собрались сказать нечто, — а это ложь, — оборвите себя немедленно, даже если поймали себя на середине фразы, — тут же! Извинитесь и не кончайте фразы. Будьте начеку! Чтобы избавиться от рационализации, вам потребуется определенное мужество, определенное время и определенное терпение, но избавиться от них необходимо.
Как только рационализации исчезают, вы внезапно становитесь уязвимым. Китайская стена исчезла.

Финкельштейн был вне себя: вот уже пять недель он был связан по рукам и ногам, дела фирмы остановились — он забыл шифр сейфа. Его компаньон, Канубович, уехал Бог знает куда и все это время от него не было ни слуха ни духа. И вот телефонный звонок.
— Иззи! — вопит Финкельштейн в трубку, — слава Богу, что ты позвонил. Я тут ничего не могу делать. Пришлось закрыть магазин, уволить продавца, отказаться от колоссальных заказов и стоять здесь в конторе и ждать, пока ты позвонишь.
— А что случилось?
— Сейф. Я забыл шифр.
— Пустяки. Поверни ручку влево, а потом дважды вправо.
— А шифр?!
— Это не имеет значения, этот замок сломан.

Здесь все так же просто. Как только рационализирующие объяснения отброшены, — ведь замка никакого нет, — вы открыты, можно вступить в свое существо. Когда нет замка, а вы думаете, что он есть, и подбираете, изобретаете ключи, вы теряете время.

Так было в жизни Гудини. Множество раз его сажали в тюрьму, заковывали в цепи, запирали в бронированной одиночке, но удержать его в тюрьме никто не мог. Но раз в Италии случилось так, что он битых три часа не мог выбраться из камеры, а снаружи толпа ждала, когда же он выберется. Что же случилось? Такого еще не бывало. Неужели полиция победила? Неужели им удалось создать ситуацию, из которой Гудини, этот великий маг, не может выбраться? Когда же, через три часа, он вышел, то был весь мокрый и измотанный. Он просто падал от усталости.
— Что случилось?
— Они обманули меня, одурачили. Замка не было! Я все пытался его открыть, а его не было. Дверь была открыта — они одурачили меня. И когда через три часа остервенелой работы я в изнеможении свалился на дверь, — она просто открылась.

На вашей внутренней сущности нет замка и никогда не было. Не нужно никакого ключа, никакой истины — отбросьте только ложь и истина воссияет. Вот сейчас, в это мгновенье, она пылает в вас, но вокруг все завалено. Гигантская свалка, бесконечные напластования лжи, слой за слоем,— и за нею вам Не видно света. Рационализирующие объяснения - это хитрющая выдумка вашего ума с тем, чтобы создать вокруг вас китайскую стену. Вы заключены в своих рационализациях. Если хотите освободиться, отбросьте рационализации.
И никто другой не может сделать этого для вас, — только вы сами. За это вы отвечаете сами. Если хотите быть ничтожным, несчастным, тогда все в порядке. Если не хотите, начните освобождаться от лжи в своей жизни. Не нужно отправляться в Гималаи, не нужно отправляться в церкви и храмы, не нужно изучать священное писание — Библию, Коран, Веды. Если вы сумеете сделать одну простую вещь — отбросить всякую ложь, лживость, неискренность, неестественные движения, — вы достигнете.

Почему санньясины изменяют имя и носят мала. В кругах духовных летунов я слышу, как обсуждают просветленных учителей: Бхагаван просветленней Оскара, Оскар просветленней... Как это понимать?

Первое: нет никакой особой причины для того, чтобы санньясины ходили в оранжевой одежде и носили мала, кроме той, что мне это нравится. Я люблю оранжевый цвет и люблю себя — отсюда мала. В этом вся правда, если вы способны понять. Если вам нужны рационализирующие объяснения, можете обратиться к ученикам.
И второе: Бхагаван просветленней Оскара, Оскар просветленней... Как это понимать?
Просветление не бывает больше или меньше. Больше или меньше к нему не относится. Как можно быть более просветленным или менее просветленным? Это абсурд. Просветление не является относительным понятием: ты либо достиг, пришел домой, либо нет. Как можно прийти лишь частично? Можно ли сказать: Я частично вернулся домой: только одна нога... голова еще нет?

Некто, попав в тюрьму, тут же, на другой день, стал жаловаться на зубную боль: Болят все зубы. Зубы удалили. Через несколько дней стал жаловаться на аппендицит. Удалили аппендикс. Затем заболели миндалины. Удалили миндалины. Наконец, к нему в камеру пришел начальник тюрьмы и заявил: Я понимаю, чего ты добиваешься. Так, понемножку, ты выберешься из тюрьмы!
Вам это не удастся. Просветление или есть, или нет. Нет частичного просветления.
Одно запомните раз и навсегда: просветленных нельзя сравнивать. Но эта чепуха продолжается век за веком: Маха-вира просветленней Будды, — говорят джайны. Будда просветленней Махавиры, — говорят буддисты. Кришна просветленней их всех, — говорят индуисты и так далее и тому подобное. Но сама идея о большем или меньшем просветлении абсурдна. Просветленный — просто просветленный, и все. Никто не выше и не ниже.
Второе: Как это понять?
Никак. Да и не нужно. Что бы вы об этом ни думали, будет неверно: вы еще не просветленный. Все равно, что слепой, говорящий о свете: что бы он ни сказал, — бессмыслица. Он мог много слышать о свете, мог много читать по Брейлю о свете, беседовать с врачами-окулистами, знающими о свете и его достижении, мог говорить с художниками и поэтами, горячо влюбленными в свет, — но все же слепой останется слепым. Все, что он может сказать, не имеет отношения к действительности: он не в том состоянии, чтобы говорить.
Так что, уверяю вас, у вас хватает забот и без этого. Не берите на себя еще труд решать, кто просветленный, а кто нет. Лучше станьте просветленным — и все поймете.

Бхагаван, несколько коротких вопросов:
Почему вы не могли говорить первые полтора года после того, как родились?

Потому что, родившись, я очень удивился. Надо было справиться с этим удивлением, и на это ушло полтора года.

Что вы делали, когда были ребенком?

Когда я был ребенком, я ничего не делал. Я знал, кем хочу стать, когда вырасту, и учился этому.

Что вы думаете о выпивке?

Трудный вопрос — не воспринимайте его серьезно. Выпить в подходящий момент — прекрасно.
Глава 9
ЛИШЬ ЗАБЫТ...
19 февраля 1977 года, Пуна, Индия

Ле-цзы спросили:
За что вы так цените пустоту?
В пустоте нет ничего ценного.
Ле-цзы ответил:
Здесь не идет речь о ценности.
Лучше будь тих, будь пуст. В тишине, в пустоте
мы находим свое пристанище.
Беря и давая,
мы теряем место.

Истина одна — иначе быть не может: ведь существование есть вселенная, universe, а не multiverse. Оно едино, одно. Оно сплавлено воедино, и есть то, что мы называем истиной, Дао или Богом. Дао не личность, Бог не личность, но единство, все соединяющее, как нитка гирлянду. Вселенная — не груда всего отдельного, самостоятельного, как острова. Нет, вселенная — это одно, вместе, что-то соединяет её воедино... она не распадается на части. То, что соединяет её воедино, и есть Бог, Дао.
К этой истине человек может приблизиться двумя путями. Эти два пути следует понять. Истина едина, но путей два. Первый путь — via affirmative, путь положительный, утвержденный, путь говорящих да, путь верных. Иисус, Мухаммед, Кришна шли путем утверждения. Путь утверждения значит путь усилия, великого усилия: тут стремишься к Богу, прикладываешь всемерные, крайние усилия, делаешь все возможное и невозможное, ставишь на карту всего себя, В наше время этим путем, via affirmative, шли Гурджиев, Рамакришна.
Другой путь — via negativa — через отрицание, через нет. Путем отрицания шли Лао-цзы, Будда, Нагарджуна. В наше время — Рамана Махариши, Кришнамурти.
Оба эти пути следует понять возможно яснее, от этого многое будет зависеть: однажды вам придется выбрать один из них. Они лежат в разных измерениях; ведут к одной и той же цели, но ведут в разных направлениях.
Позитивный путь — это позитивный подход к Богу, достижение Бога, жажда, поиск. Негативный путь — ожидание Бога, это не стремление. Негативный путь в том, чтобы лишь держать дверь открытой, — не искать, не стремиться, — лишь быть восприимчивым, как чрево. Первый путь — ян, второй инь. Первый путь более мужской, второй — более женственный. Во втором нужно лишь быть в состоянии расслабленности, в состоянии попустительства — не воля, но отречение. Нужно лишь позволить быть Богу, не достигать его, а дать ему достичь вас. Просто быть в молчании, пустым. Очистить место. Если он придет, — вы доступны, вы всегда доступны.
На пути воли нужно многое. На пути отречения ничего не нужно, не нужно ничего делать, — делать ничего не нужно, именно ничего. Эти пути можно назвать по-другому. Первый путь можно назвать путем аскезы. Аскезис по-гречески упражнение. Разные методы, многочисленные упражнения, йога, методики, техники. Второй путь можно назвать путем мистики: никаких упражнений, никаких методов, никакой техники.
Для первого пути необходимо время, немедленно достигнуть просветления невозможно: методика требует времени, упражнения требуют времени, подготовка требует времени; ждать приходится не одну жизнь. Просветление достигается постепенно, оно не может быть неожиданным. На негативном пути оно может быть совершенно неожиданным, оно может случиться в это самое мгновение. Время не нужно, потому что не нужно упражнение. Никуда не нужно идти, нужно только сидеть молча, лишь быть в состоянии попустительства, воспринимать все так, как оно есть. Ждать нет необходимости.
Путь мистики мистичен — его нельзя объяснить. Путь аскезы объясним: он научен, логичен. Его можно объяснить шаг за шагом, его можно анализировать, разбить на простые шаги. Шаги можно сделать столь малыми, что их сможет сделать каждый — даже малый ребенок, — тут возможны ступени. Но путь мистики мистичен, потому он и называется мистикой. Никаких ступеней, никаких малых шагов, — квантовый скачок, прыжок в неизвестное. Внезапно — молния. Логикой тут не объяснишь. Логичный ум загоняется в тупик. Тут нужно большое внимание, основанное не на логике, 'л на интуиции; основанное не на интеллекте, а на интуиции. Тут нужен алогичный, отважный ум, готовый прыгнуть сразу через все ступени, готовый окунуться в неизвестность, достаточно мужественный, чтобы совершить прыжок.
На первом пути вы преодолеваете ступень за ступенью, поднимаясь вверх. На втором вы бросаетесь в пропасть. Эта пропасть бездонна, это пустота, это абсолютное ничто. Вы исчезаете.
Таковы эти пути, и каждый в глубочайшей своей сердцевине должен решить, который путь его. Решить трудно, но это необходимо, иначе можно без конца заниматься бессмыслицей. Если вы в состоянии совершить прыжок, тогда не нужно тренировать себя йогой. Если вы не в состоянии совершить прыжок, нет смысла сидеть и ждать.
Главная опасность первого пути — эго; на этом пути предстоит многое сделать; если в вас сильно эго, тогда вы становитесь делающим и эго станет вашим барьером. Тут надо делать, но так, чтобы эго не усиливалось. Главная опасность второго пути — летаргия. Тут не надо ничего делать, поэтому можно впасть в летаргию, можно стать нечувствительным, мертвым. В этом опасность, совершенно естественная: сидя молча, ничего не делая, вы постепенно цепенеете в нечувствительности, в некоем отупении, теряете остроту, жизненность, становитесь идиотом. Такое возможно, тут надо проявить бдительность.
На первом пути надо следить за тем, чтобы не возвеличивалось эго. На втором пути надо следить, чтобы не укоренилась летаргия. Если избегнуть обеих этих ловушек, то можно достичь как путем утверждения, так и отрицания. Те, кто достиг, достигали и тем и другим путем. Так что дело не в достижении, дело в том, что легче, что более соответствует вашей внутренней природе, — выбирайте.
Вот то немногое, что надо понять на пути ничто, потому что Ле-цзы шел этим путем — via negativa, путем мистики. На пути мистики вам надо остаться одному — никакой возможности быть вместе. В глубоком бездействии — таком глубоком, что надо отказаться, отречься от самой мысли о действии. Ни желания, ни действия, — лишь только быть. Надо испытать одиночество. Надо испытать уединение.
На пути утверждения Бог всегда с вами, вы никогда не останетесь один. Всегда можно говорить с Богом, всегда можно молиться Богу, всегда можно надеяться, что он с вами. Он окружает вас, он держит вашу руку. И на пути утверждения он близок, его рука почти касается вашей. И это не воображение — помните, это не галлюцинация: это так и есть. Когда вы сделали все возможное, внезапно он становится доступен. Большего вы сделать не могли: вы не удержали ничего, сделали все, что могли, отдали этому всего себя, дошли до своего экстремума — и с этого момента вступает он. Но надо дойти до экстремума — меньшее недостаточно. Надо нагреться до ста градусов, вскипеть, тогда, вдруг — испарение.
На пути аскезы Бог с вами, вы не бываете один, всегда можно молиться. Но на пути отрицания молитва невозможна, молитва не дозволена, — молитва является препятствием. Запомните это: то, что помогает на одном пути, становится помехой на другом. Молитва становится помехой. Спросите идущего путем отрицания, он скажет: Молитва означает, что ты все еще не способен остаться один, что ты все еще привязан к другому. Быть может, ты отбросил привязанность к жене, мужу, ребенку, другу, обществу, но теперь ты спроецировал Бога, теперь ты водишь компанию с ним и не можешь быть один. Молитва означает, что ты все еще боишься быть один, — ты создал мост с другим, ты жаждешь другого. Молитва лишь означает, что когда ты один, ты не один, но одинок: тебе не хватает другого.
На пути отрицания одиночество — высшее величие.
Спросите мистика, и он скажет: Такое одиночество — лишь пауза. Уединение — окончательное состояние. Быть одному или с другим — не важно. Уединение существенно. Такое одиночество означает эволюцию, непрерывность в жизненном опыте, в то время как настоящее одиночество означает поворот — настоящий, полный, на сто восемьдесят градусов — это мутация, метанойя. Обычное одиночество — это путь возврата к другим: всякий раз, испытывая одиночество, вы ищете другого в той или иной форме. Быть одиноким — это путь возврата к другим. Быть одному —путь возврата к себе.
Это следует помнить. Вот почему на пути отрицания медитация важнее молитвы. Медитация помогает, молитва мешает. На пути утверждения помогает молитва, медитация просто не обсуждается. Вот почему в христианстве, исламе, иудаизме, индуизме медитация не нашла развития. Медитация развивалась главным образом в буддизме и в даосизме, — это их потайной ключ.
Все религии можно разделить на две группы: индуизм, Ислам, иудаизм, христианство — на пути via affirmativa; буддизм и Дао — на пути via negativa - их основа в отрицании. Индуизм и ислам достигли высшего цветения в суфизме, это встреча индуизма и мусульманства; из этого соединения вырос Истинно дивный цветок, их скрещение - суфизм. Он выше Всего, что есть в индуизме; выше всего, что есть в мусульманине; он выше обоих, он превзошел обоих родителей. Ребенок прекраснее и матери, и отца так и должно быть: и мать, и отец растворились в нем. Так суфизм — вершина пути утверждения. Встретились буддизм и Дао — и родился дзэн: это экстремум пути медитации. И снова — дитя прекраснее и буддизма, и Дао, прекраснее обоих родителей: снова скрещение.
Встреча ислама с индуизмом произошла в Индии. Ислам пришел в Индию, встретился с индуизмом, и родился дивный ребенок. Встреча даосизма с буддизмом произошла в Китае. Буддизм пришел в Китай, встретил даосизм, и родился еще один дивный ребенок — дзэн. Если из мира все исчезнет и останутся только суфизм и дзэн, ничего не будет потеряно. Это высшие крещендо, но двух разных путей; суфизм — чистая молитва, зикр, памятование о Боге. Дзэн — медитация.
Слово дзэн — от санскритского слова дхьяна. Дхьяна превратилась в джану, так как Будда говорил в основном на пали. В Китае джана превратилась в чань, а достигнув Японии, — в дзэн. Но это дхьяна, существенным образом дхьяна: быть одному, абсолютно одному, не водить компанию даже с мыслью. В этом уединении все исчезает. Один — лишь пустое пространство, один — лишь пространство: чистое, прозрачное. В этой чистоте происходит достижение: Бог входит внутрь. Суфии стремятся, рвутся к Богу. Ученик дзэн ждет, Бог приходит.
Теперь эта прекрасная притча:

Ле-цзы спросили:
За что вы так цените пустоту?
В пустоте нет ничего ценного.

Естественно: что ценного может быть в пустоте? Пустота осуждена по всему миру. Кроме даосов и буддистов, никто в мире не понимает, что такое пустота; её осуждают. На Западе говорят: Пустой ум — мастерская дьявола. Можно ли осудить строже? Мастерская дьявола! А для даосов и буддистов пустой ум — цель.
Когда вы совершенно пусты, в вас входит Бог. Дьявол может жить только в деятельном уме, а в бездеятельном — никогда. Дьявол может жить только в занятом уме, а в незанятом — никогда. Бес может оседлать ум, только если в нем есть мысли: его орудия — мысли и желания. Как ему воспользоваться пустотой? По-видимому, это так. Гитлер вовсе не был пуст, ни Чингисхан, ни Тамерлан, — они были необычайно деятельны. Ими дьявол входит в мир. Бодхидхарма пуст, Ле-цзы пуст, Нагарджуна пуст, — дьявол и близко не подходил к ним. От этих пустых людей не шло ничего дурного, только добро, и только добро расцветает. Велик струящийся от них аромат. Прошли века, но аромат их свеж, как и прежде.
Обычно пустота никогда не рассматривается как ценность, и вопрос спрашивающего понятен:

За что вы так цените пустоту?
В пустоте нет ничего ценного.

Какого рода ценность? На что может сгодиться пустота? Ценность связана с пользой. Попытайтесь это понять: ценным становится нечто полезное. Как можно ценить то, чего нет? Оно не только не полезно, его нет, — как же можно ценить его? Но таков подход отрицания.
Вот что говорит Лао-цзы: Комната ценна не своими стенами, а пустотой между ними. Вы живете в комнате, пользуетесь комнатой, а не стенами. Конечно, строя дом, вы строите стены, а не пустоту: никто не может создать пустоту. Пустота вечна, она от Бога, она не создается человеком. Дома создаются людьми, но не пустота. Но что вы используете? Пользуетесь ли вы стенами или пространством между ними? Хороший смысл имеет слово комната (room) в английском языке: room означает пространство. Вы пользуетесь комнатой, пространством, комнатностью. Как, через что вы входите внутрь? В эти стены? Дверью. Дверь пуста. Дверь означает пустоту, то, чего нет, поэтому вы можете войти и выйти. Вы пользуетесь дверью, а не стенами. Вы пользуетесь комнатой, а не стенами. Пользуясь глиняным горшком, чем вы пользуетесь? Глиняными стенами или пустотой между ними? Идете к колодцу зачерпнуть воды, несете её домой, — чем вы пользуетесь? Пустотой глиняного горшка. Ценна пустота, и она создана не вами.
Даосы говорят: То, что ценно, не создано человеком. Созданное человеком имеет относительную ценность, рыночную цену, но ничего на самом деле ценного в этом нет. Сделанное человеком — товар. Конечно, если пойти на базар и начать торговать пустотой, никто её не купит: она не имеет Цены, все будут смеяться.

Лао-цзы шел лесом, и этот лес рубили. Тысячи дровосеков Рубили деревья. Но вот он подошел к огромному дереву, большущему дереву, — под ним бы укрылась тысяча воловьих Упряжек; оно было прекрасно и все в цвету. Он послал Учеников узнать у дровосеков, почему его не рубят.
Оно бесполезно, — ответили они. — Из него ничего нельзя сделать: ни мебели, ни дома; оно не годится даже на дрова — слишком много дыма. Оно бесполезно, вот мы его и не рубим.
И Лао-цзы сказал ученикам: Научитесь у этого дерева, станьте столь же бесполезны, как это дерево. Тогда никто вас не срубит.
Бесполезность — величайшая ценность.

Он говорит: взгляните, посмотрите на это дерево, научитесь от этого дерева. Это великое дерево. Взгляните: все эти деревья погибли; они были полезны, потому и погибли. Они были прямы и стройны, оттого и погибли. Должно быть, эти стройные деревья очень гордились собой, тем, что они из себя представляют, — и погибли. Это дерево не стройно — нет ни одной прямой ветки. В нем нет ни малейшей гордости, вот оно и осталось.
Лао-цзы говорит ученикам: если хотите жить долго, станьте бесполезны. Но помните: смысл его понятия бесполезны — не становитесь товаром, не становитесь вещью. Если станете вещью, вас будут продавать и покупать на базаре, вы станете слугой. Если вы не вещь, кто может вас купить, кто может вас продать?
Останьтесь божьим творением, не становитесь человеческим товаром. Тогда никто не сможет вас использовать. А если никто не сможет вас использовать, у вас будет прекрасная жизнь: своя, независимая, свободная, радостная. Если никто не сможет вас использовать, никто не сможет превратить вас в средство; вы никогда не подвергнетесь оскорблению, — ведь в этой жизни нет большего оскорбления, чем стать средством. Тот или другой всегда стремится вас использовать: ваше тело, ваш ум, ваше существо.
Станьте ничем, так, чтобы никто на вас и не взглянул, тогда вы сможете прожить собственную жизнь так, как вы хотите её прожить. Ни у кого не возникнет желания вмешиваться.

Случилось так, что ученик Лао-цзы, Чжуан-цзы, стал весьма знаменит, и император послал своих министров пригласить Чжуан-цзы возглавить их кабинет. Лао-цзы рассердился: Что-то ты не то делаешь, иначе с чего бы император заинтересовался твоей особой? Ты, видимо, оказался чем-то полезен. Видимо, ты упустил мое учение, не то с чего бы император заинтересовался тобой. Теперь тебе не найти покоя.

Будь ничем — никому и в голову не придет, что от тебя может быть какая-то польза. Есть необычайно полезная бесполезность. Лао-цзы называет её польза бесполезности. Но конечно, здесь нет ничего ценного, по крайней мере, в рыночном смысле. Обычно вы хотите приобрести некую ценность: стать врачом, инженером, художником, поэтом, махатмой — хотите стать кем-то ценимым, незаменимым в этом мире. Вы счастливы, если люди скажут: Когда вы покинете нас, мы никогда и никем не сможем вас заменить. Вы безмерно счастливы, но что же они говорят? Они говорят: Вы вещь, которой мы пользуемся.
Чем более незаменимым вы становитесь, тем более вы сводитесь к вещи. Если вы способны умереть так, как будто ничего не случилось, если вы исчезаете из этого мира и не остается ни следа, тогда...

Случилось так, что умер великий даос, и Ле-цзы отправился оказать ему последние почести. Но на похороны собрались тысячи людей. Он удивился и, не сказав последние почести мертвому и его телу, вернулся назад. Те несколько человек, которые следовали за ним, спросили: Что случилось? Ты ведь пришел, чтобы оказать последние почести, почему же ты возвращаешься?
Он не мог быть человеком Дао, — ответил Ле-цзы. — Столько людей плачут и рыдают. Видно, он стал как-то для них незаменим. Видно, он оказался им чем-то полезен, иначе с чего бы эти люди рыдали, как будто умер их отец, мать или сын? Отчего эти люди рыдают и плачут? Видно, он не был совершенно бесполезен. Какая-то польза от него была — вот почему я возвращаюсь. Он не следовал Учителю истинно.

В этом их подход: ценность, высшая ценность в том, чтобы быть никем, чтобы быть пустым, чтобы быть бесполезным. Когда вы бесполезны для человечества, вы становитесь безмерно полезны для Бога, тогда он начинает течь сквозь вас, тогда вы становитесь лишь каналом —. вы столь пусты, что сквозь вас может струиться он. Вы становитесь полым бамбуком, и он может играть на вас своим песни. Когда вы Позволяете играть на себе человеческим устам, Бог отрицается.

За что вы так цените пустоту?
В пустоте нет ничего ценного.
Ле-цзы ответил:
Здесь не идет речь о ценности...

Это столь ценно, что его можно назвать лишь не имеющим цены. Слова ценность, цена не подходят: цена означает товар, цена означает нечто, что может быть определено в терминах человеческой пользы, — некое средство, а не конечная цель. Конечная цель не может иметь цену в обычном смысле слова. Например, вас спрашивают: Ты любишь. За что ты так ценишь любовь? Вы ответите: Слово "цена" не подходит. В любви нет ничего ценного в том смысле, в каком ценна машина, ценен дом. Ценность имеют деньги, здоровье, но любовь? Любовь предельна, окончательна, это конечная цель. Любят ради самой любви. Это не средство к чему-то еще, это самоцель. Её ценность внутри нее, её ценность в ней самой.
Если вас спросят: Во что вы оцениваете жизнь?, вы, конечно, ответите: Слово "цена" здесь не подходит.
Зачем ты живешь? Вы ответите: Потому что мне нравится быть живым.
Но чем это так ценно?
Чем ценно? Ничем.
Все предельное с точки зрения мира не имеет цены, но из-за этого предельного приобретает цену все остальное. Поэтому слово цена не подходит, хотя все ценности и существуют только через это.
Вы ходите на работу, в свое учреждение — это ценно: в конце месяца вы получите тысячу рупий и, придя домой, отдадите эту тысячу рупий жене, потому что любите её. Вы работаете для нее, для своих детей, — вы их любите. Любовь не имеет цены, цену имеет ваша работа, но цена эта в конце концов приносится в дар, кладется под ноги тому, что не имеет цены, что неоценимо. Помните: у цели не может быть никакой цены, вот почему даосы говорят, что у жизни нет цели. Людей это шокирует.

Однажды ко мне пришел человек и спросил:
— В чем цель жизни?
— Нет никакой цели. Жизнь просто есть. Его это не удовлетворило:
— Я приехал сюда издалека. — Он приехал из Непала. — Я старик, отставной профессор. Не отпускайте меня с пустыми руками. Я пришел, чтобы спросить только об одном: в чем смысл жизни?
— Если я смогу отпустить вас с пустыми руками, — ответил я, — ваше путешествие будет иметь смысл: быть с пустыми руками и есть цель.
— Не говорите загадками, скажите мне просто и ясно: в чем смысл жизни?

Он не мог понять, что задает абсурдный вопрос. У жизни не может быть никакого смысла, потому что если бы у жизни был какой-то смысл, то это нечто было бы важнее, чем жизнь, и опять встал бы вопрос: в чем смысл этого? Если сказать: Жизнь для того, чтобы достигнуть истины, тогда истина становится подлинной целью. Но тогда в чем смысл истины? Если сказать: Жизнь для того, чтобы стремиться к Богу, возникнет вопрос: в чем смысл Бога? В чем смысл стремления к Богу? В самом конце вам придется оставить слово смысл.
Да, слова ценность, стоимость не подходят. Если вам станет доступно это прозрение, великий свет воссияет в вас. У жизни нет ни цели, ни стоимости. Любовь не имеет ни цели, ни стоимости. Бог не имеет ни цели, ни стоимости. Истина не имеет ни цели, ни стоимости. Это значит, что жизнь, любовь, Бог, истина — разные имена одного и того же, они не являются различными понятиями. Есть только одно, что лишено цели, — все остальное имеет цель благодаря ему. Это высочайшее, высший пик.

Одна женщина жаловалась мне на днях:
— Когда вы говорите Бог, мне трудно вас понять: я не верю в Бога. Я никогда не верила в Бога. Понять мне бы очень хотелось, но как только вы говорите Бог, что-то происходит в моей голове — я становлюсь закрытой.
— Это легко поправить, — ответил я. — Всякий раз, когда я говорю Бог, читайте это как жизнь — и этого довольно. Всякий раз, когда я говорю Бог, немедленно переводите это в жизнь, воспринимайте это как жизнь.
Она была счастлива.

Как вы увязли в словах! Если я скажу Бог, в ком-то это вызовет негативную реакцию; если я скажу Жизнь, это вызовет негативную реакцию в ком-то другом. А я всего лишь Меняю имя... а роза — это роза и только роза, каким бы именем № ни назвать. Назовите её жасмином, — роза останется розой. Предельное только одно. Разные люди давали ему разные имена. И это одно не имеет стоимости, ибо это предельная Ценность. Нет ничего вне его, поэтому оно не может быть оценено в терминах чего-либо другого. Вы не можете положить его ступенькой к чему бы то ни было: вне того ничего нет, оно вне всего.

Ле-цзы ответил:
Здесь не идет речь о ценности.
Лучше будь тих, будь пуст.
В тишине, в пустоте
мы находим свое пристанище.
Беря и давая,
мы теряем место.

Лучше будь тих... Вместо ответа о стоимости, вместо ответа о ценности пустоты, Ле-цзы настаивает на непосредственном опыте. Даосский подход основан на экзистенции. Даосов не влекут абстрактные построения и концепции. Это же можно испробовать, — говорят они, — зачем же заимствовать знание из вторых рук? В самом деле, из вторых рук Бога получить невозможно: он дает себя только в ваши руки, у меня занять Бога невозможно — мой Бог это мой Бог. Вам надо прийти к своему Богу. Конечно, придя, вы увидите, что ваш Бог и мой Бог — одно и то же, но прийти к этому вам предстоит самим, это должно расцвести в вашем существе.

Вот даосская притча.
Однажды князь Хуан сидел в верхних покоях своего дворца и читал книгу, а колесник Пиень внизу мастерил колесо. Отложив молоток, Пиень поднялся по ступеням и обратился к князю:
— Осмелюсь спросить, что читает ваша милость?
— Слова мудрецов, — ответил князь.
— А эти мудрецы живы? — осведомился Пиень.
— Они умерли.
— Тогда, — сказал Пиень, — то, что вы читаете, мой владыка, — это только истлевшее тряпье и ошметки этих древних.
— Как смеешь ты, колесник, — закричал князь, — судить о книге, которую я читаю?! Если ты сможешь объяснить свои слова, хорошо. Если не сможешь, то ты умрешь. Я убью тебя.
Он был очень сердит. Это уж слишком. Колесник приходит к князю и говорит: Все, что ты читаешь, лишь истлевшее тряпье и ошметки этих древних.
— Ваш покорный слуга, — ответил колесник, — смотрит на это глазами своего ремесла. Если, делая колесо, я мастерю его слишком нежно, то работать приятно, но изделие не получается прочным. Если, наоборот, я мастерю энергично, то инструмент быстро выходит из строя и части плохо подходят друг к другу. Если же движения моей руки и не слишком нежны и не слишком энергичны, мысль понята моим умом. Но словами языка я не могу сказать, как это сделать.
Не слишком энергично и не слышно нежно — точно в середине, в равновесии...
— Но словами языка я не могу сказать, — отвечает колесник, — как достигнуть этой точнейшей середины между усилием и безусильностью, между деянием и недеянием. Я не могу высказать этого словами языка. Тут есть некое умение, но все же высказать его я не могу. Я знаю — и все же не могу рассказать. Я не могу передать это умение даже своему сыну, — и мой сын не может научиться этому от меня. Нет никакого способа научить этому и нет никакого способа этому научиться. Учить и учиться, учиться и учить возможно только внешнему, а это — внутреннее чувство. Поэтому мне уже восьмой десяток, а я все еще сам мастерю колеса. Но эти древние, хотя и при жизни не могли передать этого, давно уже умерли, поэтому то, что вы читаете, мой повелитель, всего лишь их ошметки и остатки!
— Я вот жив, — продолжал он, — я знаю это, у меня есть это умение, и все же я не могу научить, не могу передать это знание. Я жив, я знаю, я люблю своего сына, и я очень хотел бы... Я очень стар, мне уже восьмой десяток, а мне все еще приходится работать самому. Если бы мне удалось научить сына, я мог бы отдыхать. Но если я не могу передать это, будучи живым, как же эти древние мудрецы, будучи мертвыми, могут передать то, что может быть лишь пережито? Даже когда мудрец жив, передать это невозможно, как же это может быть передано, когда его нет уже много веков? Вы даром теряете время, сударь, — все это белиберда.

Этот старик — человек Дао. У даосов есть прекрасные притчи вроде этой: простой человек, бедняк, колесник, никто не знает о нем, но он обладает проникновением в суть вопроса, некоторым внутренним пониманием. Весь подход Дао в том, что ключ может дать только опыт. Можно задавать вопросы, можно отвечать на вопросы, но истинной ценности в этом нет. Чтобы узнать вкус, надо отведать; чтобы узнать любовь, надо любить. Нет никакого способа это передать, вот почему, вместо того, чтобы ответить, Лао-цзы говорит: Лучше будь тих.
Да, слово стоимость не подходит. Будь тих. А что он имеет в виду, говоря будь тих? Вы постоянно колеблетесь, никогда не бываете тихим. Даже сидя, как статуя, вы колеблетесь. Ваш ум постоянно мечется во всех направлениях. Ваше внутреннее пламя никогда не бывает неколебимо. Оно постоянно колеблется то туда, то сюда, от одного желания к другому, — вас постоянно тянет в разные стороны. Когда нет никаких желаний — даже желания достичь Бога, — тогда ты тих. Когда все желания отрицаются, а в этом смысл пути отрицания, — внезапно ты становишься тихим: некуда идти, некуда стремиться. Ни ветерка. Желания — это ветер, что постоянно носится внутри и заставляет внутреннее пламя постоянно колебаться. Вот почему вы не бываете тихим. Даже сидя молча, в медитации, вы не являетесь тихим.
Кто-то спрашивал на днях: В медитации мысли не прекращаются, они продолжают бег, их даже еще больше. Когда вы заняты своей обычной, повседневной жизнью, мыслей не так уж много: вы заняты, поглощены. Но когда вы сидите, ничего не делая, тогда вся ваша энергия устремляется в мысли, тогда в вас поднимается шторм, вихрь: мысли, мысли, мысли... Порой такие мысли, что и не вообразить! Воспоминания: вдруг выныривает случившееся тридцать лет назад. Мысли о будущем: ваша жена еще не беременна, а вы соображаете: В какой колледж отдать ребенка, если он родится? Вас тянут, толкают, дергают всякие возможные и невозможные вещи, хотя вы знаете, какая это чепуха. Много раз вы все это уже понимали и хотели отбросить, но оказывались бессильным.
Мысли нельзя остановить прямо, — надо хорошо понять это. Пусть это понимание пропитает все ваше существо: мысли нельзя остановить прямо, потому что мысли есть не что иное, как слуги желаний. Когда есть желание, вы не можете остановить мысли. Есть хозяин, — и его непременно окружают слуги.
Вы хотите пресечь некую мысль. Это глупо, безрассудно: ваша жена еще не забеременела, а вы уже думаете о времени, когда ваш ребенок вырастет и ему придет пора поступать в университет, — куда же его отдать: в Кембридж или в Оксфорд? Вас это мучит, занимает, — куда же послать его учиться? Чему отдать предпочтение? И вдруг вы понимаете: Это же чушь! Ну и дурость! Отчего же тогда возникают эти мысли?
Тут дело не в мысли. У вас есть желание, есть амбиция, многое в вас осталось неисполненным. Вам бы хотелось осуществить это через своего сына. Сын есть не что иное, как персонификация ваших амбиций: вы хотели попасть в Оксфорд и не смогли; вы хотели бы осуществить это желание через вашего сына, поэтому возникают мысли, поэтому возникают идеи. Уже минуло тридцать лет, а что-то всплывает на поверхность. В ваших мыслях нет ничего беспричинного. Если мысль пришла в голову, значит в ней, за ней что-то есть, и нельзя просто отбросить её, назвав чепухой. Тридцать лет назад вас оскорбили, и оскорбление все еще свежо в вас, рана все еще открыта. Когда вы сидите тихо, рана открывается свету. Погрузившись в тысячи дел, вы забываете о ней, но когда вы свободны, рана открывается, рана шлет вам сигналы: Сделай со мной что-нибудь, я все еще открыта, я все еще не залечена. Сделай со мной что-нибудь! Сколько раз рана открывалась вам и сколько раз вы решали отомстить или что-нибудь сделать? Сигналы поступают вновь и вновь, и вновь и вновь в вас возникает желание отомстить оскорбившему вас.
Тут дело не в мысли, тут дело в желании. Достаточно проанализировать мысли, как становится ясно, что мысли лишь слуги, а затаившийся где-то за ними — защищенный слугами хозяин. Убейте хозяина — и слуги исчезнут, убивайте слуг — и ничего не изменится: хозяин выставит новых. Пока жив хозяин, он будет выставлять новых слуг: можно убивать одних, он выставит новых.
Мысли никогда сами не прекращаются сами по себе. Они прекращаются только тогда, когда исчезает желающий ум. В этом смысл слов лучше будь тих... Даосы говорят этим: Останься без желания, следовательно даже желание познать Бога, достичь Бога — барьер. Будь лишь тих, без единого желания, как будто ничего не надо делать, как будто ничего никогда не случится. Останьтесь без малейшей надежды: надежда — другое имя желания. Надежда — прекрасное имя для желания. Имя желание несколько отталкивает, оно несколько обнажено, голо. Надежда — приодетое желание. Лишитесь надежды. Ничего не случится. Ничего никогда не случается. Будущего нет, так что отбросьте все амбиции. Есть только это мгновение, так что не мечитесь туда-сюда, — это бессмысленно, это невроз, это сумасшествие. Просто расслабьтесь в этом мгновении, просто будьте. В этом смысл слов лучше будь тих...
И надо понять разницу. Если пойти к мастеру йоги, он научит вас, как быть тихим, он скажет вам, какая поза поможет обрести тишину, как дышать, в каком ритме легче стать тихим: закрыть глаза или сосредоточиться на кончике носа. Он даст вам указания, намеки, он снабдит вас картой.
У даосов нет никакой карты. Если ты отрабатываешь определенную позу, глядишь на кончик носа, дышишь определенным образом, тебе удастся навязать себе некую тишину, Но она не будет настоящей. Она культивирована, она достигнута практикой, она фальшива. Настоящая тишина не имеет ничего общего с практикой, настоящая тишина не достигается упражнениями, настоящая тишина достигается пониманием — пониманием, что желание тщетно.
Постарайтесь это понять. В Дао нет никаких упражнений, ничего подобного Йога-сутре Патанджали. У них нет восьмичленной йоги, они не укажут вам нужную позу, нужную технику, нужную мораль... что есть, что не есть, когда засыпать, когда просыпаться. Они не скажут вам ничего подобного, потому что, говорят они, все это может вам дать, навязать ложное переживание покоя. Это надо понять. Сидя в определенной позе, можно помочь уму несколько успокоиться. Если тело полностью неподвижно, ум становится несколько спокойнее. Тело и ум не совсем разные вещи, резкой грани нет, ум и тело соединены. Лучше было бы сказать, что вы — это тело и ум, что вы — тело-ум: одно слово. Тогда не нужно это и, — отбросьте его: тело-ум, психосоматика. Ум — ваше внутреннее тело, тело — ваш внешний ум, так что, конечно, когда тело неподвижно, некие вибрации покоя достигают внутреннего ума. Это создает физическую основу, вы чувствуете себя несколько спокойнее.
Проверьте это на другом примере: что вы делаете, когда злитесь? Вы стискиваете зубы, сжимаете кулаки. Почему? Разве нельзя злиться, не стискивая зубы, не сжимая кулаки? Как-нибудь попробуйте, злитесь просто, не сжимая кулаки, не стискивая зубы. Пусть ваше тело будет спокойно, расслаблено, а вы злитесь. Вы увидите, что это невозможно. Как можно злиться, не помогая себе телом? И попробуйте как-нибудь другое: без всякой злобы сожмите кулаки и стисните зубы, примите позу гнева, — и вы вдруг увидите, как в вас возникает некий вид гнева. Вы можете вызвать гнев сами, как делают актеры. Актеру приходится изображать гнев, когда он ничего такого не чувствует. Как он поступает в подобном случае? Он выполняет соответствующие телодвижения, а ум уже сам входит в нужное состояние. Он, может быть, не чувствует никакого счастья, но изображает его мимикой, пантомимой, — он изображает счастье, и некий вид счастья возникает как следствие.
Тело и ум всегда вместе, это надо как следует понять, говорят даосы, иначе вы создадите ложную тишину. Тишина, созданная положением тела, — не настоящая, это трюк, это почти такая же химия, как при приеме транквилизаторов: это наркотик.
Голодая, вы почувствуете удивительное спокойствие, потому что меняется химия тела: у тела меньше работы, оно более расслаблено; желудок бездействует, он расслабленный. А когда желудок бездействует, высвобожденная энергия направляется к голове. Это знакомо вам: желудок требует всю энергию на переваривание пищи, и чувствуешь сонливость. Голова не так уж важна, это роскошь, поэтому, когда желудок требует энергию, она должна тут же оставить голову и направиться к желудку. Вот почему вы зеваете, клюете носом: это лишь означает, что энергия отнята у головы и направлена к желудку. Вы засыпаете, замечали? На голодный желудок трудно заснуть: когда желудку нечего делать, высвобождается энергия. Она тут же устремляется к голове, и та работает, фантазирует, мыслит.
Поэтому на третий-четвертый день голода человек чувствует глубокое успокоение, но это не настоящий покой, это химическое изменение. Накормите его, и все исчезнет. Что же это за изменение? После долгого поста чувствуется некоторая несексуальность, брахмачарья, но все это не настоящее, потому что для сексуальной энергии нужна пища. Если тело лишается пищи, половая энергия исчезает. На четвертую неделю голода мужчину не интересуют женщины, а женщину мужчины. Это вводило в заблуждение многих верующих. Они полагали, что достигли брахмачарьи. Это не брахмачарья, это ближе к импотенции: они потеряли силу, потеряли жизненность. Теперь они боятся есть как следует: от еды энергия приливает к половым органам и вновь пробуждается сексуальность.
В Дао подход совсем иной: тут не предлагают культивировать, тут предлагают понять.

Лучше будь тих...

Через понимание, через осознанность.

...будь пуст.
В тишине, в пустоте
мы находим свое пристанище...

В тишине, в пустоте... 'Что такое пустота? Пустота означает, что вас нет. Обычно мысль я есть — аккумуляция всех ваших действий. Вы сделали то, вы сделали это, вы Выиграли приз, вы добились успеха в делах, у вас большой счет в банке, вы знамениты, вы автор многих книг, вы так много сделали. Все это вместе делает вас кем-то. Пустота означает следующее: отбрось все, что ты сделал, забудь все, что ты сделал. Забудьте прошлое: именно из-за прошлого вы чувствуете себя кем-то. Подумайте. Если ваше прошлое может быть смыто прямо в это мгновение, кем вы будете? Если в это самое мгновение каким-то образом ваше прошлое будет отброшено, кем вы будете? Вы не будете знать, кто вы. Так что все, что вы есть, — это ваше прошлое. Под пустотой даосы понимают следующее: отбрось прошлое. Вот что я имею в виду, давая вам санньясу.
Вы меня спрашиваете: Что такое санньяса? В этом слове тысяча значений. Одно из важнейших — отбрасывание прошлого, избавление от своего прошлого, как змея избавляется от своей шкуры. Забыть прошлое, начать заново, родиться снова — отсюда новое имя: со старым именем ассоциируется прошлое; отсюда новый цвет: со старой одеждой ассоциируется прошлое. Разве вы не замечали? Одевшись определенным образом, вы ведете себя тоже определенным образом; одевшись определенным образом, вы даже двигаетесь определенным образом.
Еще ни в одной стране солдатам не позволялось носить свободную одежду: свободная одежда и сражение несовместимы. В свободных одеждах ходят только санньясины, факиры, потому что они не собираются ни с кем сражаться. Солдаты должны быть туго затянуты в одежду, — так туго, чтобы им хотелось из неё выпрыгнуть; так туго, чтобы от злости им хотелось проломить кому-нибудь голову; так туго, что им невозможно расслабиться, — отсюда беспокойство. Такая одежда генерирует насилие.
Убедитесь сами, сходите: Пуна — гарнизонный город. Солдатам не разрешается сюда ходить, у них есть приказ: в ашрам Раджниша ходить запрещается. Кое-кто ходит, но украдкой. И я понимаю, они правы: если ходить сюда, перестанешь быть солдатом, станешь санньясином. Люди из Дели, давшие этот приказ, правы: это совсем другой мир. Я учу вас быть свободными, они учат вас быть затянутыми. Чем лучше вы затянуты, тем лучший вы солдат: это, конечно, опаснее — вы готовы взорваться в любой момент. Можно сходить в военный лагерь и посмотреть, в какую неудобную одежду они одеты. Это нужно. Если бы одежда была удобной, они бы расслабились и заснули. Их надо держать в напряжении, а внутреннее напряжение создает состояние такого беспокойства, что они готовы выплеснуть его на кого угодно.
Смена одежды, смена вашего имени — жест, символ: это означает отсечение от прошлого. Вы пусты. Тогда вы не знаете, кто вы: все, что вы думаете о себе, пришло из прошлого, создано прошлым. Подумайте над этим. Если прошлого нет, то кто вы?
Шри Рамана давал своим ученикам медитировать только над одним: кто я? Если вы постоянно медитируете над этой простой мантрой, то рано или поздно поймете, что вы никто. Вы и не тело, и не ум, вы не чей-то сын и не чей-то отец, вы не бедны и не богаты. Вы никто.
В день, когда вы стали ничем, вы узнали, кто вы. Вы ничто.

Лучше будь тих, будь пуст.
В тишине, в пустоте
мы находим пристанище...

В пустоте ваш дом. Вы становитесь храмом, обителью. В этой пустоте горит пламя осознанности, и это пламя — от Бога, от Дао. Это via negativa.

Беря и давая,
мы теряем место.

Как только вы начинаете брать и давать — сделай это, не делай того, общайся, контактируй, будь с людьми, — вы теряете свое место, вы теряете свое внутреннее пламя, свой внутренний контакт. Но так только вначале. Ле-цзы говорит это, потому что перед ним начинающий. Так будет вначале. Когда вы одни, в тишине, покое, молчании, вы вдруг оказываетесь центрированным, обретаете почву, испытываете наполненную радость бытия — бытия никем. Ваше ничто полнится сиянием, исполняется светом, ароматом, благодатью, красотой.
Но вначале вновь и вновь будет так, что как только вы начинаете с кем-то общаться, все теряется: вы теряете внутреннее пространство. Опасность состоит в том, что вы можете начать бояться общения. Вначале это верный страх, но если он входит в привычку и укореняется, это опасно. Эта опасность постигла многих на Востоке в прошлом. Многие пугались общения: буддисты бежали от жизни, даосы бежали в горы, в Гималаи, чтобы не контактировать, потому что,

...беря и давая,
мы теряем место.

Но смысл слов Ле-цзы не в этом. Он говорит: да, беря и давая, когда мы оказываемся на рынке, медитация утрачивается. Поэтому прежде достигни медитации, укрепляйся, углубляйся в нее, пусть возрастает бдительность, так, чтобы когда-нибудь ты смог общаться, оставаясь наедине с собой, с кем угодно. Быть на рынке и в то же время не быть там; быть среди людей и в то же время наедине с собой. Это высочайшее. Такое нельзя сказать ученику, это приходит только тогда, когда становятся Учителем.
Этому ученику Ле-цзы говорит: Тогда ты узнаешь, кто ты, и тогда ты вдруг увидишь, что беря и давая, ты упускаешь вновь и вновь. Вы достигаете, приобретаете, затем минута общения, контакта — в общении с женой, мужем, детьми, рынком, клиентом, шефом — и вы все утратили. Вы приобретаете снова и снова, как только находите время, чтобы соединить себя с собой. Постепенно, понемножку... медленно; однажды вы увидите, что можете стоять на рынке и оставаться в молчании наедине с собой, как и в любом другом месте. Вы стали лотосом: вы в воде, и вода не касается вас.
Прежде нужно развить, раскрыть шунью — нуль, пустоту, — а затем нести её в мир. Ты будешь утрачивать её снова и снова, это правда, но не пытайся из-за этого бежать из мира, не становись эскапистом. Мир — это вызов, а высочайший пик достигается только тогда, когда никто не может омрачить ваше внутреннее пространство. Тогда, впервые, вы становитесь профессором этой области. Тогда вы профессор, — это безраздельно владеет вами. Тогда это ваше — ваше на самом деле. Но если хоть что-то может отнять это у вас, тогда это все еще ваше не полностью. Вы прикоснулись к этому, но не стали еще профессором.

Я расскажу вам один анекдот.
Жил в далекой стране гениальный изобретатель, несколько помешанный на телевидении. В ходе своих экспериментов он разработал некое зеркало сознания, названное им психоскопом, с помощью которого человек мог видеть свое ментальное эго с той же ясностью, как свое физическое тело в зеркале.
После усовершенствования инструмента была создана компания для серийного выпуска психоскопа, разрекламированного по всей стране. Фабрику завалили заказами. Жены покупали своим мужьям. Обратите внимание: жены покупали их своим мужьям, а мужья покупали их своим женам. Родители покупали их своим детям, а дети родителям. Начальники покупали их партиями для подчиненных. Известно, а возможно, что это только слух, что лишь один очень сознательный человек во всей стране не купил его для себя. Ликующий изобретатель купался в роскоши: были проданы миллионы экземпляров.
Затем, почти с той же неожиданностью, торговля резко сократилась и упала до нуля. Посланные экономисты сообщали, что все лавки завалены психоскопами. Тысячи психоскопов случайно разбивались или таинственным образом попадали в урны.
В отчаянии изобретатель поставил себе новую задачу. Он перестроил принципиальную схему психоскопа. Теперь аппарат приукрашивал отраженное эго, теперь личность видела себя не такой, какая она есть, но такой, какой хотела казаться: недостатки сглажены и перевязаны розовой ленточкой, всякое уродство отполировано невинностью. Говорят, что в конце года компания выплачивала пятьдесят процентов дивидендов.
Большинство из нас не хочет видеть себя такими, какие мы есть, не хочет второй раз заглядывать в зеркало сознания. Но тем, кто подтвердит наши любимые самообольщения, лелеемые нами о своей персоне, мы готовы подарить все, что угодно.

Помните: быть пустым значит отправиться в пространство, где вы увидите себя таким, какой вы есть. Вот почему люди боятся: они не хотят отправляться во внутреннее пространство. У них есть свое видение себя, свой идеальный образ,— прелестный, декорированный. Они боятся, что при погружении в себя все эти образы развалятся, рассыплются и исчезнут. Это неизбежно: эти образы ложны, они не содержат никакой реальности, поэтому никто и не углубляется в себя. Учителя всего мира — via affirmativa или via negativa — все Учителя настаивали на одном: вы должны предстать перед своей Реальностью, увидеть себя таким, какой вы есть, но их никто не слушал. Даже те, кто хотят узнать, кто они, втайне надеются, что окажутся тем эго, каким себя проецируют. С Началом работы эта надежда начинает рассыпаться, обнажается уродство; мерзость, жуткая злоба, ненависть, ревность, — все это чувствуется. Весь ад разверзается, и человек боится, он выскакивает наружу и вновь цепляется за идеальное эго. Так проще.
Помните: надо угнать себя таким, какой вы есть. Отбросьте все ваши идеалы. Они прелестны, но полны отравы: это сладкие заблуждения. Пока вы не откинете все идеальные Представления о себе, все образцы, созданные вами из-за неспособности спрятать, замаскировать свою реальность... Отбросьте эти маски, будьте тихи, будьте пусты и смотрите внутрь своего существа, чем бы оно ни было. Поначалу вы почувствуете себя брошенным в ад, но это необходимая цена, которую нужно платить. Если вы достаточно мужественны и проявите настойчивость, ад вскоре исчезнет, облака разойдутся и в безоблачном небе засияет солнце. Тогда вы достигли внутреннего рая.
Ад и рай — и то и другое — внутри. Ад — ваша периферия, а небеса — самый ваш центр. Вы — центр циклона. На самом деле, говорит Дао, ничего и не нужно делать, — нужно лишь войти в свое внутреннее существо.

Мне попалась прелестная притча. Она принадлежит Кену Риду. Послушайте внимательно и подумайте над ней.
Жил однажды мудрый и почтенный святой. Из конца в конец страны просвещенные люди узнавали о преподобном и стремились лицезреть его мудрость, но святой хранил молчание. Он молчал перед всяким, приходившим с вопросом. Взамен ответа он чертил на земле бамбуковым посохом слова:
Тот, кто удовлетворен в своем сердце, видит добро повсюду и во все времена.
Порой он писал:
Где есть неудовлетворенность, там все усилия напрасны.
Порой следующее:
Пребывай в молчании, тишине, и ты узнаешь.
Но посетителей не устраивали эти ответы. Они были слишком привязаны к словам, а тут не предлагалось никакого руководства, не давалось никакой карты. Они не могли понять, почему мудрец не отвечает им прямо. Почему? Ему наверняка известны ответы, почему же он предпочитает писать на песке этот лепет? Другие мудрецы дают советы и предписывают методы; говорят о суровом подвижничестве, а что же этот? Его проповеди не услышишь ухом и даже, в данном случае, не увидишь глазом.
Это был настоящий мистик. Он не был аскетом, у него не было для вас упражнений, только понимание — молчаливое понимание, благовестив помимо текстов.
И вот, во время некоторого христианского празднования перед ним появился некий юноша. При нем не было ни посоха, ни мудрых писаний, на языке его не вертелись вопросы, только в глазах устремленность и великая страсть. И он подошел прямо к святому. Не садясь, не останавливаясь и не ища места, чтобы возлечь, подобно другим, он пронзительно уставился на это древнее безмятежное лицо, не говоря ни слова. И вскоре, к изумлению прочих, взял посох из рук святого и начертал на пыльной земле слова:
Как сияние
рассеивает тьму?
Святой спокойно вернул себе посох и накарябал под надписью юноши:
Какая тьма?
Разве ты потерялся во тьме?
К этому юный пилигрим дописал:
Теряет ли потерявшийся путь?
В самом ли деле потерявшийся потерян?
Какое-то время молчащий мудрец созерцал лицо молодого пилигрима, затем написал на земле следующие слова:
Лишь забыт.
Взрыв смеха прокатился среди собравшихся, а мудрец стер все написанное и написал снова:
Какое желание привело тебя сюда?
Множество жадных глаз следило, как посох передавался из рук в руки:
Желание...? У меня их нет.
Прямо поглядев на пилигрима, святой взял посох, поднялся, вытянул правую ногу, постучал ею трижды по земле и в этой позе застыл. Замерло и дыхание у всех видевших это. Тут молодой посетитель нарушил молчание:
Зачем вы это сделали?
Мудрец быстро нацарапал:
Любопытство — форма желания.
Посох сновал туда и сюда, пока разочарованный пилигрим не написал:
Говорят, есть священная мантра;
читая её, можно воссоединиться
и слиться воедино со вселенной.
Мудрец нацарапал опять:
Был ли ты когда-нибудь
отдельно от вселенной?
И тут преподобный резко поднял посох и обрушил его на голову ищущего, повергнув его в глубочайший, благодатнейший транс.
Минули дни. В эти дни, сидя в самоотречении у ног Великого мудреца, юный пилигрим и в самом деле вкусил его сладость. Ни разу не задал он вопроса в его присутствии — бездонная любовь расцветала между ними. На третий день мудрец нарушил многолетнее молчание: Вот ты и пришел, наконец! — раздался его хриплый голос.
Юноша не ответил, глубоко заглянул в мудрые глаза, затем вновь взял посох из костлявых рук и написал:
Лишь вспомнен!

Больше ничего не надо. Вы забыли, кто вы. Единственное, что нужно, — это вспомнить, кто вы. Забвение — это мир, вспоминание — Бог. Забыть — значит потеряться, вспомнить — значит возвратиться домой.
Глава 10
ВЫ БЛАГОСЛОВЕННЫ
20 февраля 1977 года, Пуна, Индия

Есть ли у вас любимцы? Принадлежу ли я к ним?

Мне вспомнилась одна арабская притча.
Говорят, что всякий раз, создавая человека, Бог шепчет ему на ухо: Ты мой любимец. Никогда еще я не создавал столь прекрасное творение, никогда больше не создам я столь прекрасное творение. Ты уникален. Но творец шепчет это каждому, и каждый думает в глубине души: Слову божьему подобает верить.
Вы мой любимец. И это обращено не к кому-то в отдельности, но к каждому. На самом деле выбирать более или менее любимых для меня невозможно. Все зависит от вас, вы можете стать моим любимцем и можете не становиться им: это односторонний процесс. Вы им станете, если позволите, и не станете, если не позволите. Что касается меня, то меня нет.

Объясните, пожалуйста, разницу между логическим обоснованием и бредом собачьим.

Слово бред собачий гораздо лучше, чем логическое обоснование, но значат они одно и то же. Логическое обоснование — термин клиницистов, термин для профессоров; бред собачий живее. Слово логическое обоснование бескровно, бред собачий — юное, живое и кусается, но значение его то же.

Муж-подкаблучник "со своей сварливой женой шли по проселку, по обыкновению ссорясь. Вдруг, обернувшись, она видит несущегося на них со всей скоростью быка. Не оставалось и секунды, чтобы криком предупредить мужа: она прыгнула на забор, а бык с ходу поддел мужа рогами, и тот, пролетев метров пятнадцать, крутясь в воздухе, плюхнулся в канаву. С трудом выбравшись, он видит стоящую на дороге жену.
Знаешь, Мари, если ты еще раз так меня ударишь, я в самом деле могу выйти из себя.
Это и есть бред собачий. Спросите аналитика, он назовет это логическим обоснованием.

Благородное собрание решило учредить общество, куда входили бы только девственницы. Вдруг появляется молодая особа с ребенком на руках.
— Но мадам, — возразил председатель, — совершенно очевидно, что стать членом общества вы не можете. Почему вы решили, что отвечаете нашим требованиям?
— Когда это со мной случилось, я была дурой, — объяснила она, — потому думаю, что могу вступить в общество этих дур-девственниц.

Это бред. Логическое обоснование — философский термин, бред собачий — слово простого человека, голос масс, тех, кто живет на земле, с землей, чьи руки в грязи. Слова бред собачий (дерьмо, враки) такое же грязное, им пользуются простые рабочие люди, живущие обычной жизнью. Оно не пришло из университетских башен из слоновой кости. Но помните: оно подлиннее, оно говорит больше, чем логическое обоснование. Слова, пущенные в ход профессорами, всегда анемичны. Это мертвые слова, клинические. Они мало что говорят и больше скрывают. С вашего позволения, я сказал бы так: сами слова логическое обоснование есть логическое обоснование: ими пользуются, чтобы избежать слов бред собачий.

Почему вы допускаете столько ошибок, цитируя других или ссылаясь на тексты Библии и данные науки? Я множество раз по-разному отвечал себе на этот вопрос сам, теперь же мне хотелось бы услышать ответ от Вас.

Что же, позвольте мне допустить еще несколько ошибок. Прежде всего: память у меня изумительная.

Как-то Мулла Насреддин пожаловался знакомому:
— У моей жены очень плохая память.
— Значит, она все забывает?
— Нет, — ответил Насреддин, — она все помнит.

Если у жены муллы Насреддина плохая память, то у меня память изумительная: я забываю все. И я рад этой забывчивости, меня она не беспокоит.
Второе: я не ученый, я невежда. Я люблю читать, но я читаю Библию, Гиту, Коран так, как читают романы; это древние прекрасные истории. Кришнамурти говорит, что не читает священных текстов, а только детективы. Я читаю священные тексты, но читаю в них только детективы. Я бы предложил Кришнамурти заглянуть в Библию: прекраснее истории не найти. Тут есть все: любовь, жизнь, убийство.
Для меня в священных текстах нет ничего особенного. Священные тексты столько же священны, как деревья, камни, звезды, — или столь же обыденны. Я не делаю различия, поэтому я не отношусь к священным текстам так серьезно. Единственное, к чему я отношусь серьезно, это остроты, поэтому когда я цитирую священные писания, то цитирую их по памяти, а когда я цитирую анекдоты, они лежат написанные тут передо мной. Я не хотел бы ошибиться в анекдоте — тут я серьезен. Что касается всего остального, я абсолютно несерьезен.
Так что все очевидно. Слушая меня, вы, должно быть, поняли, что главное для меня не в том, что сказано в текстах — дело не в этом. Главное для меня в том, что говорю я. Если вы пойдете к христианскому священнику, он будет цитировать священное писание, для него главное — писание, он строго дословен. Иначе ему нельзя — он сам второстепенен, а Библия первична. Со мной все иначе: текст лишь свидетельствует обо мне. Я говорю только то, что должен сказать. Если я чувствую, что текст может подтвердить это, я им пользуюсь.
И я играю текстом — порой так, порой иначе. Всегда помните: я не стремлюсь подтвердить текст, — что в тексте все правильно, — я просто пользуюсь им для иллюстрации. Текст вторичен, вы можете забыть о нем: ничего от этого не потеряется. Все, что я говорю, я говорю прямо. Просто для того, чтобы вам помочь, ибо вы не способны слышать прямую истину, вам нужно несколько свидетелей. Так что Иисус, Кришна, Будда, Лао-цзы, — я приспосабливаю их ко мне.
Так и должно быть: мертвые должны существовать и приспосабливать себя к живым и для живых. Почему живые должны приспосабливаться к мертвым? Ле-цзы должен приспосабливаться ко мне: только приспосабливаясь ко мне, Ле-цзы может вновь обрести жизнь.
Иисус должен приспосабливаться ко мне, я не должен приспосабливаться к Иисусу. Прошлое должно приспосабливаться к настоящему, а не наоборот, поэтому я продолжаю играть...
Для меня это просто истории, и в глубинной сути подход именно в этом: вся жизнь есть вымысел, это майя, сон. Иисус, Будда, Кришна, я, вы — часть великого сна: Бог дремлет. Не относитесь к этому слишком серьезно. Я не ученый, и у меня нет ни малейшего уважения к ученым. Мой подход такой же, как у Муллы Насреддина.

К Мулле Насреддину пришел человек и сказал: Ты слышал, Насреддин? Умер первый ученый города, и нужно двадцать рупий, чтобы похоронить его.
Мулла дал ему сто рупий и сказал: Слушай, раз вы все равно это делаете, не похороните ли вы сразу пятерых? Учти: эти ученые хитры и изворотливы — хороните их как можно глубже, а не то они выберутся обратно. А если еще понадобятся деньги, заходи ко мне, не стесняйся!

Я не ученый и ни в малейшей степени не питаю уважения к ученым и учености. Все это бред собачий.
Я читал прекрасное стихотворение Харбурга. Там есть несколько строк необычайной важности. Поразмыслите.

Стихи создаются дураками вроде меня,
Но только Бог может сделать дерево;
И только Бог, который делает дерево,
Делает и дураков вроде меня.
Но только дураки вроде меня
Могут делать Бога, который делает дерево.

Я потрясающе невежественен, и я счастлив такой, каков я есть. У меня нет ни малейшего желания усовершенствовать себя, так что если вы порой попадаете в неловкое положение — вам говорят, что Бхагаван говорит не то, — то это ваша проблема. Ваш Учитель оказался виноват... вам немного неприятно, саднит эго. Что касается меня, то у меня все о'кэй. И я буду непрестанно создавать для вас проблемы! А вы находите ответы. Придумайте что-нибудь, побольше воображения и выдумки. Я ведь вон сколько выдумываю, а вы почему не можете? Можете найти какой-нибудь эзотерический, оккультный смысл. Это так просто: когда найти больше нечего, всегда пытайтесь найти какой-нибудь эзотерический или оккультный смысл, — наверняка он есть.
Интересный, хорошо одетый мужчина подал нищему банкноту в пять долларов. На это, бедняга, ты наешься до отвала, и еще останется, чтобы выпить.
Нищий отправился в дешевый ресторан Тони, где съел самый сытный обед в своей жизни, а затем залил его бутылочкой вина и немного оставил на чай официанту.
Ах, — сказал интересный, хорошо одетый мужчина, — как прекрасен этот мир. Все счастливы. Бедный нищий: он наконец-то наелся, Тони: у него крупная выручка; официант: он получил чаевые. А я.. ? Я тоже счастлив: банкнота ведь была поддельной.

Вот и сделайте, чтобы все были счастливы. Создайте несколько вымыслов, несколько поддельных банкнот; сделайте, чтобы все были счастливы. Этот мир и в самом деле прекрасен.
Не тревожьтесь так сильно о фактах: их нет — все вымысел. Помните: все вымысел, даже мое бытие здесь и ваше бытие здесь — это гигантский вымысел. Никогда ничего не происходит. Истина есть. Все, что происходит, — вымысел: история есть вымысел, потому что все, что есть, — есть... здесь никогда ничего не случается. У Бога нет истории, у Бога нет биографии. Бог только есть, нет никакого был, нет никакого будет. Нет ни прошлого, ни будущего.
Вся история вымышлена, вот почему на Востоке мы мало пеклись об истории: мы не записывали историю — вместо истории мы записывали мифы. Если вы спросите индуса, когда родился Рама, он не сможет ответить. Спросите индусов: сколько людей, столько ответов. Никто не знает, никто даже не знает точно, рождался ли он вообще. Согласно традиции, сказитель описал житие Рамы прежде, нежели тот родился: Вальмики написал Рамаяну прежде рождения Рамы. Вот вам восточный подход. Вам трудно представить, чтобы христианские апостолы написали житие Иисуса прежде, чем тот родился, а Вальмики написал житие Рамы раньше, и тогда Раме пришлось родиться, чтобы подтвердить, что Вальмики был прав, не то умные люди смеялись бы над стариком. А он написал это: Да будет так! И Раме пришлось воплотить то, что уже было написано Вальмики. Он пророк, — это было пророчеством: вслед появился Рама. Взгляните на подход: история мыслится как вымысел.
Только романы сначала пишутся, а затем их играют и ставят по ним фильмы.
В тайной ессейской традиции считают, что Христа никогда не было, что на самом деле это спектакль — спектакль о Христе: его играли еще за много веков до рождения Христа. В самом деле, он никогда не рождался, — это спектакль. Постепенно люди так сроднились с этим спектаклем, они настолько полюбили его, что он стал становиться реальностью, стал видеться фактом, поэтому столько версий. Заглянув в Евангелия, видно, что они различны, порой противоречивы. Четыре версии одной истории неизбежно различны.
Восточный взгляд направлен на то, что не видно глазом, а то, что можно увидеть глазами, — только вымысел. Наслаждайтесь, наблюдая его, любите его — это лила, божественная игра. Так что то, что я говорю вам, — не проповеди: ведь проповедь вещь серьезная, а это птичья песня. Все, что всплывает во мне, я говорю вам. Меня не заботит, подтверждается это историей или нет: история имеет для меня мало смысла.

Почему ни одна женщина не стала просветленным Учителем?

Женщина не может быть Учителем — это невозможно. Достигнув, женщина становится возлюбленной, но не Учителем. Удовлетворение женщины — в любви. Цветение женщины — любовь. Учительство не является целью женского ума, — женщина не становится Учителем, она становится возлюбленной. Стать Учителем — глубоко мужское стремление.
Путь мужчины — осознание, путь женщины — любовь.
На пути осознания возможно учить, возможно стать Учителем. На пути любви как можно учить любви? Можно цвести, благоухать в любви, но как можно этому учить? Да, если кто-то хочет научиться от вас, он научится, но вы не Учитель. И такие женщины были: Рабийя, Мира, Малибай, Магдалина, Тереза. Такие женщины были: Сахайо, Дайя, Лала. Таких женщин много, но они не были Учителями. Они так отдались Богу, что стали возлюбленными.
Я твоя возлюбленная, Господь мой, — говорит Мира, любовница Кришны, самого Бога. Она поет песни, прославляющие её Бога, она танцует. Тот, кто возьмет от нее, преисполнится этим, но Учителем она быть не может. Она отдалась вся, её самоотдача абсолютна. Да, находясь в её обществе, вы Узнаете, что такое самоотдача... Но учиться вам придется самим, — она учить не будет. Женщина не может быть Учителем.
Чтобы учить, нужна особого рода энергия. Позвольте мне высказать это так, это мой опыт: мужчине очень трудно стать учеником. Даже если он им становится, то становится неохотно. Трудно отказаться от самого себя. Как отречься от воли? Даже если он отдается Учителю, он отдается с условием, с тем, чтобы когда-нибудь стать Учителем. Он становится учеником с тем, чтобы стать Учителем. Мужчине трудно отдаться, женщине отдаться очень просто. Женщине стать учеником очень просто, но стать Учителем очень трудно. Даже достигнув, она остается в самоотречении. А мужчина, даже когда он еще не достиг, в глубине души не сдается. Вовне он проявляет полное смирение, но где-то внутри остается эго.
Мужчина может стать хорошим Учителем. Женщина может стать хорошим принимающим, стать восприимчивой, стать чревом. Стать Учителем значит стать дающим.
То же явление, что мы видим на биологическом уровне, остается и на духовном. Биологически женщина готова принять сперму мужчины, которого она любит. Мужчина не может стать матерью, он может стать только отцом, он может лишь дать толчок процессу. Матерью может стать женщина, девять месяцев она будет вынашивать плод в своем чреве, будет питать ребенка своей кровью и всем существом, будет переносить беременность. То же происходит на духовном уровне.
Женщина, приходя к Учителю, сразу готова к самоотречению. Если порой случается иначе — есть женщины, для которых самоотречение очень трудно, — это просто указывает на то, что они утратили контакт со своей женственностью, они не знают, кто они, — они удалились от своего центра. Они не знают самоотречения, потому что не знают, как быть женщиной. Если вы знаете, как быть женщиной, самоотречение столь же просто, как легко приходит смирение.
Все великие ученики этого мира были женщины. У Будды были тысячи учеников, но пропорция всегда оставалась — три женщины на одного мужчину. Та же пропорция у Махавиры; у него было сорок тысяч санньясинов: десять тысяч мужчин и тридцать тысяч женщин. То же и с Иисусом.
Истинно преданные из его окружения были не мужчины, а женщины. Когда его распинали, все мужчины бежали, не осталось ни одного мужчины. Апостолы бежали, а женщины остались, три женщины: у них не было страха, они были готовы пожертвовать собой. Когда Иисуса снимали с креста, мужчин там не было, — эти ученики были далеко, было двое или трое, но оставались в толпе, — а тело снимали женщины. И знаменательно: когда через три дня Иисус появился, воскресший, он прежде явился Марии Магдалине, а не мужчине. Это весьма знаменательно. Почему? А как же двенадцать учеников? Почему Марии Магдалине? И она немедленно узнала его и сказала: Господь мой, ты все же жив! А когда Иисус явился ученикам, мужчинам, они не узнали его, они подумали: Тут что-то не так. Как мог этот человек воскреснуть?
Рассказывают, что когда он явился двум ученикам, мужчинам, он шел с ними несколько часов, а они все не узнавали его и все говорили об Иисусе. А Иисус шел рядом с ними. Внешность этого человека приводила их в некоторое замешательство — он был так похож на Иисуса, но не мог же это быть он? Только внешне — не следует обманываться внешним. Два часа шли они вместе. Когда зашли в харчевню, сели за стол и Иисус преломил хлеб, только тогда они узнали его. Весьма материалистическое сознание. Вдруг они увидели... ибо каждое движение Иисуса, каждый его жест был уникален, неповторим, присущ только ему. Теперь они узнали его, ибо он преломил хлеб точно так же, как это делал Иисус год за годом, — тогда они узнали его. Но в течение двух часов они не могли узнать его.
Магдалина узнала тут же. Когда она побежала сказать мужчинам, ученикам, что Христос воскрес, — они рассмеялись. Женщина! — сказали они, — ты бредишь. И, смеясь, продолжали: У женщин всегда так — мечты, фантазии, романтика. Посмотрите на эту дурочку. Иисус мертв. Мы своими глазами видели его мертвым на кресте. А она вопила сквозь слезы: Слушайте же! Я его видела! Но они не послушали.
Женщина может стать прекрасной ученицей, и так должно быть. Женщина восприимчива, это открытость, чрево. Она никогда не становится Учителем в том смысле, в каком становятся Учителем мужчины: Махавира, Будда, Заратустра, Лао-цзы. Нет, женщины никогда не становятся такими Учителями. Но не было еще учеников, подобных женщине: ни один мужчина еще не сравнялся с ней в ученичестве. И позвольте вам заметить, что если уж делить на мужчин и женщин, то женский ум благословеннее, потому что главное не давать, главное — воспринять истину, а давать уже во вторую очередь. А женщина всегда обладает большей цельностью, чем мужчина. Получив истину, она озаряется: все её тело, все её существо являет это: вокруг нее образуется аура. Видели вы беременную женщину, какой прекрасной она становится? Лицо её сияет: она носит в себе новую жизнь. И это лишь малое подобие женщины, истинно ставшей ученицей: она носит в себе самого Бога. Слава её бесконечна.
Так что не тревожьтесь, почему женщина не становится Учителем. Это и не нужно. Если вы можете стать ученицей, это естественно, и вы всегда останетесь верной жизни.

Вчера вы сказали, что дзэн — прекрасный сплав Дао и буддизма, а суфизм — цветок, расцветший из ислама и индуизма. Не является ли ваше учение сверхцветком, скрещением суфизма и дзэн?

Это не цветок, это смешение двух благоуханий. Дзэн — это сверхцветок, как и суфизм. К ним нечего добавить: они совершенны. Что касается цветов, они достигли совершенства, к ним нечего добавить, они цветут. Что я здесь делаю, так это смешиваю их ароматы.
Цветет роза, цветет лотос. Оба цветка струят аромат по ветру. Что я здесь делаю, так это пытаюсь смешать их ароматы, а это вещь очень тонкая. Цветок груб, аромат тонок. Цветок видим, аромат невидим. Цветок материален, аромат —- чистый дух. Вот что я пытаюсь делать — свести воедино все цветы тантры, йоги, Дао, суфизма, дзэна, хасидизма, иудаизма, мусульманства, индуизма, буддизма, джайнизма, — я пытаюсь соединить все ароматы, расцветшие за века. Это уникальный эксперимент, не проводившийся никогда прежде. Будда говорил только о пути, на котором достиг он сам, так же и Махавира, Иисус. То, что происходит здесь, не бывало никогда прежде.
Вы благословенны, вам повезло. Возможно, вы еще не поняли этого: пока Учитель жив, его никто не понимает. Вам не приходилось задумываться над этим? Понимали ученики Иисуса, что происходит, когда это происходило? Понимали они, что в их жизни происходит нечто необычайно важное, что определит судьбу человечества на многие века вперед? Нет, они этого не понимали. Понимали ученики Будды, что происходит нечто необычайно важное? И вы не понимаете. Происходит нечто необычайно важное, чего прежде не было никогда, что должно решить все, потому что теперь прежние религии не смогут выжить, их время прошло.
В будущем кое-что исчезнет. Исчезнут нации, потому что земля стала деревушкой: они уже бессмысленны. Индия, Пакистан, Китай, Америка, Канада, Англия, Германия — бессмысленны: мир стал единым. Первый человек в космосе закричал, увидев Землю как единое целое. Он взглянул на Землю... невозможно было представить, что есть какие-то деления на Америку, Россию, Китай. Он не мог считать себя американцем или русским — он житель Земли. Он не увидел на Земле никаких разделений: все деления существуют только на политической карте, Земля пребывает неделимой. Человек преодолел гравитационный барьер, освободился от гравитации, Земля стала единой. Теперь это только вопрос времени... Нации должны исчезнуть, а с нациями исчезнет мир политиков и мир политики. С Земли исчезнет этот гигантский кошмар.
И второе, что исчезнет вместе с нациями, — это индуизм, ислам, христианство, иудаизм. Так же, как политика разъединила карту мира, религии разъединили сознание человека. Конечно, религиозное разделение куда опаснее политического: политика может делить только Землю... религии разделили сознание человека. Человеку не дозволен свободный доступ к своему существу. Он должен быть только мусульманином — как узко! Почему? Когда же вы сможете получить все наследство? Если вам принадлежит все прошлое и все будущее, зачем делить? Почему я должен называть себя либо индуистом, либо мусульманином, либо христианином? Надо утверждать целостность. Утверждая целостность, вы становитесь целостным: вы теряете свои узкие деления, разграничения, вы становитесь целым, вы становитесь святым. Это произойдет, это должно произойти. Это должно произойти, иначе человек не сможет расти дальше.
Человеку очень важно отбросить всякие барьеры: нации, религии, церкви. Единственное, что я делаю, — пытаюсь смешать все благоухания, скопившиеся за века цветения человеческого сознания. Лао-цзы — цветок, как и Будда, Иисус, Мухаммед, но теперь предстоит смешать их благоухания в единый, вселенский аромат. Тогда впервые человек сможет стать религиозным, не расщепленным. Тогда станут вашими и церковь, и храм, и мечеть. Тогда ваши и Гита, и Коран, и Веды, и Библия, — все ваше. Вы становитесь безграничны.
Нет, я не пытаюсь создать новый цветок: цветок — это событие. Я пытаюсь создать из всех этих цветов новый аромат. Это тоньше, неощутимей, это сможет увидеть только тот, у кого есть глаза.

Опасность ваших бесед о даосизме состоит в том, что есть много ленивых, безответственных людей, которые логически обосновывают свои дурные привычки, называя себя даосами, придерживающимися недеяния. Пожалуйста, поясните разницу между даосом и ленивым эскапистом.

Это вопрос от Ананды Прем.
Во-первых, есть две опасности, о которых я уже говорил: эгоизм и лень, летаргия. И помните, если уж вам не избежать падения, то лучше ловушка лени, чем ловушка эгоизма. Последняя опасней, потому что ленивый не сделает ничего дурного, — ленивый вообще ничего не делает. Он не делает ни хорошего, ни плохого, он не станет никого убивать, мучить, не построит концентрационных лагерей, не пойдет воевать — ему лень. Зачем? — скажет он. — Зачем, когда можно отдохнуть? Ленивый человек не представляет опасности. Единственное, что он может упустить, так это свой духовный рост, — ни в чей другой рост он не станет вмешиваться. Он не совершает вмешательства. Он не станет доброжелателем, а это самые опасные, самые бесчестные люди на свете — эти доброжелатели. Ленивого человека почти нет. Что он может? Слышали вы, чтобы ленивый натворил беду?
Нет, Ананда Прем, все беды исходят от эгоистов, и для тебя такая возможность не исключена. Не печальтесь о том, что несколько человек здесь вконец обленятся, — пусть их, ничего страшного. Все беды от эгоиста, от того, кто хочет быть духовным, особенным, кто хочет стать сиддхой, кто хочет овладеть духовными силами. Хочется доказать, что в мире истинно есть нечто духовное: это настоящая опасность. Если уж вам не избежать падения, выбирайте лень. А если не падать, хорошо бы избежать и того и другого.
Лень как обычный насморк — ничего страшного. Эго подобно раку. Лучше не иметь ни того ни другого, но если приходится выбирать, если вам хочется к чему-то прицепиться, то лучше обычный насморк — на него можно положиться, он никого не убивает, от него еще никто не умирал. Но не выбирайте рак, — а это вероятнее всего.
Вот она говорит: Опасность ваших бесед о даосизме состоит в том, что есть много ленивых, безответственных людей...
Во-первых, как только вы начинаете думать о других, вы попадаетесь на удочку эго. Кто вы такая, чтобы думать о других и их жизни? Это их жизнь. Если им нравится быть ленивым, то кто вы такая, чтобы вмешиваться? В Ананде Прем сидит доброжелатель, она очень беспокоится о других — это очень опасно. И конечно, она осуждает. Осуждение в самом вопросе: Опасность ваших бесед о даосизме состоит в том, что есть много ленивых, безответственных людей, которые логически обосновывают свои дурные привычки, называя себя даосами, придерживающимися недеяния. Кто вы такая, чтобы говорить им, что их привычки дурные?
Лучше лень, чем одержимость деятельностью. Одержимость деятельностью — это сумасшествие. Ленивый человек может быть в здравом уме. Порой самые ленивые оказывались самыми здравыми. У меня есть чувство, что если бы Ананде Прем повстречался Лао-цзы, она решила бы, что он лентяй. Он покажется ленивым во всех отношениях. Повстречайся ей Диоген, она решит, что он ленив. Повстречайся ей Будда, она решит, что он ленив. Что ты тут делаешь, сидя под деревом Бодхи? Мог бы по крайней мере открыть начальную школу и учить детей или построить больницу и помогать бедным. Столько людей умирает, голодает... что ты тут делаешь, сидя под деревом Бодхи?
Ананда Прем налетела бы на Будду, приспособила бы его для дела. Что ты тут делаешь? Сидишь себе и медитируешь? Разве сейчас время медитировать? Разве сейчас время просто сидеть и молчать? Наслаждаясь своим блаженством? Это эгоизм! Такая позиция осуждения в самом деле опасна: она дает вам чувство, что вы святее другого: Я лучше вас. Вы... вы ленивцы! Она пишет вопросы каждый день, а я на них не отвечаю; каждый день все они хиппи, все они бесполезны.
Она ищет себе любовника, но ничего не может здесь найти: она считает, что здесь нет никого... Ей нужен правильный человек, но здесь она не может найти правильного человека. Это все хиппи-йиппи, а ей нужен кто-нибудь на Уровне. Она пишет письмо: .. .человек на уровне, с положением, со счетом в банке, джентльмен, эсквайр, у него есть престиж, респектабельность. Здесь же люди просто бродяги, беспризорники. Она отказалась бы от Будды, она отказалась бы от Лао-цзы. Они неправильные. Она пишет мне: ...эти Длинноволосики! Она пишет с таким отвращением, что от этого отвращения она стала просто отвратительной, и ничего она не найдет. Год она искала на Западе. Она еврейка. Она Искала в Америке, затем поехала в Израиль искать мужчину. Не могла она найти в Америке, не могла в Израиле, — она Нигде не найдет. Даже если она попадет на небеса, Бог Покажется ей беспризорником. Она относится с таким осуждением, что не может любить простого человека. Да, есть изъяны, есть ограниченность, но эта ограниченность есть у всех. Если хочешь любить, надо любить человека со всей его ограниченностью.
Нельзя найти совершенного человека. Совершенства не существует. Бог не допустит совершенства: совершенство так однообразно. Вообразите: жить с совершенством... двадцать четыре часа — и вы повеситесь. Жить с совершенством? Как же с ним жить? Это же мертвец, мраморная статуя. Как только человек стал совершенством, он мертв. Живой человек не бывает совершенством, и учение мое ведет не к совершенству, а к целостности.
Будьте целостным и помните разницу. Вот вам идеал совершенства: никакой злобы, никакой ревности, никакого собственничества, никакой лжи, никакой ограниченности. Идеал целостности совсем иной: если злитесь, то злитесь всем своим существом. Если любите, то любите всем своим существом. Ничего не отвергается, должна быть отброшена только частичность, и тогда человек становится прекрасен.
Целостный человек прекрасен, совершенный — мертв.
Я не стараюсь здесь делать махатм. Хватит! Эти махатмы уже довольно натворили в мире бессмыслицы. Нужны люди — прекрасные, цветущие, струящиеся, живые. Да, порой они будут грустны, но что в этом плохого? Порой они будут злиться, но что в этом плохого? Это только показывает, что вы живы, что вы не мертвец, не бревно. Порой вы боретесь, порой принимаете все как есть; меняетесь, как климат: порой облачно, идет дождь, порой солнечно, облака рассеялись. Нужны все времена года: зима и лето, холод и жара, а настоящий человек, подлинный 4еловек вмещает в себе все времена года, только с единым осознанием: все, что он делает, следует делать от всего сердца и с полной осознанностью — и этого достаточно, этого довольной вот вам прекрасный человек.
Но Ананда Прем ищет совершенство.

Я слышал...
Один человек объездил весь мир... Всякий раз, глядя на Ананду Прем, я вспоминаю этого человека. Он объездил весь мир в поисках совершенной женщины. Он хотел жениться, но как смириться с несовершенной моделью? Он хотел совершенную женщину. Потратив всю жизнь, он вернулся назад, так и не найдя. Однажды друг спросил его:
— Тебе уже семьдесят, ты искал всю жизнь, неужели ты не нашел ни одной совершенной женщины?
— Да, — ответил он, — однажды мне встретилась идеальная женщина.
— Ну, и что у вас вышло? Тот погрустнел и ответил:
— Что вышло? Эта женщина искала совершенного мужчину, так что ничего не вышло!

Помните: идеал совершенства — эгоистический идеал.

Рональд Колеман рассказал Хербу Штейну о голливудском авантюристе, говорившем с фальшивым оксфордским акцентом, носившем фальшивую бриллиантовую звезду и значок клуба Фи-бета-каппа, хуже того, раздававшего множество фальшивых чеков. В завершение всего он решил покончить с собой и отправился к железной дороге в Санта Фе. Мимо промчалось уже три или четыре товарных состава, а он все спокойно курил роскошные сигареты. Видевший все это бродяга решил его подбодрить: Что, кишка тонка? Если уж собрался, чего же не лезешь под поезд?
Но-но, без пошлостей! — процедил ему авантюрист. — Такой человек, как я, ждет супер-экстра-экспресс.

Даже если эгоист решится покончить с собой, он ждет супер-экстра-экспресс. Даже кончая с собой, он не положит голову под колесо товарняка.
Женитьба подобна самоубийству — такое можно сделать где угодно, не надо ждать супер-экстра-экспресс. Ананда Прем в поисках, но найти ей никогда не удастся: она смотрит с таким осуждением, что ей не найти человека, которого бы она полюбила.
Пожалуйста, поясните разницу между даосом и ленивым эскапистом.
Она не так уж велика, если есть вообще; разница столь глубока, что знает её только сам человек, — вы никогда не сможете судить о ней снаружи. Посмотрите на меня: я тоже лентяй. Видели вы, чтобы я что-нибудь делал? Снаружи распознать очень трудно. А я люблю ленивых... даос он или нет, я люблю ленивых: из ленивых никогда не выходило Гитлера, Чингисхана, Тамерлана. Ленивые молча прожили Жизнь и исчезли, не оставив по себе никакого следа, не навязывая себя человечеству. Они не испачкали сознание, они были и их как бы и не было. Быть ленивым и осознанным... и вы стали даосом. Это не значит, что вы стали бездеятельным, это просто значит, что исчезла одержимость деятельностью.
Это просто значит, что вы обрели способность ничего не делать тоже.

Ученика одного Учителя дзэн как-то спросили:
— Какие чудеса может делать твой Учитель?
— А вы чей-то последователь? — спросил ученик.
— Да, я последователь Учителя, который может творить потрясающие чудеса. Однажды стою я на одном берегу реки, а он на другом и кричит мне: Мне нужно кое-что вписать в твою книгу. А река чуть не в полмили шириной. И я открыл свою книгу, поднял её над головой, а он с другого берега стал писать авторучкой, и написанное появлялось в моей книге. Это чудо я видел своими глазами, и книга эта со мной — можешь посмотреть.
Первый ученик рассмеялся:
— Мой Учитель способен на большие чудеса.
— Какие?
— Мой Учитель способен делать чудеса и так способен... настолько способен, что способен также и не делать их.
Также и не делать их. Взгляните, как прекрасно. Он так способен... так способен... что способен их и не делать.
Даос — это человек, делающий только то, что абсолютно необходимо. Его жизнь подобна телеграмме: когда вы даете с почты телеграмму, вы не пишете длинное послание, вы урезаете, вычеркиваете лишние слова — это можно отбросить, еще это, еще вот это. И остается девять-десять слов. Когда вы пишете письмо, вы никогда не ограничиваетесь десятью словами. А вы замечали? Телеграмма выразительнее письма, в немногих словах она говорит гораздо больше. Все ненужное отброшено, осталось только самое необходимое. Даос телеграфичен, его жизнь подобна телеграмме. Навязчивое, ненужное, судорожное отброшено, он делает только абсолютно необходимое. И позвольте вам сказать, что абсолютно необходимого так мало, что даос покажется вам просто ленивым.
Но помните: Я не расхваливаю лень, просто я осуждаю эгоистическую позицию. Я не за лень — я против эго, но не за лень саму по себе: она должна быть исполнена осознанности. Тогда вы минуете и активность, и лень, и то и другое. Тогда вы становитесь трансцендентальны: вы не действуете и не бездействуете, вы в центре. Все, что нужно, вы делаете; все, что не нужно, вы не делаете. Вы и не деятельный, и не бездействующий. Вы больше не сосредоточены на действии, вы стали сознанием.
Так что, пожалуйста, не поймите сказанное в том смысле, что я помогаю вам быть ленивым. Быть подлинно ленивым значит не быть бездейственным, но так исполниться энергии, — стать гигантским резервуаром энергии. Ленивым во всем, что касается мира, но безмерно динамичным внутри, не вялым.
Снаружи даос ленив, внутри он стал чем-то подобным реке: он постоянно течет к океану. Он отбросил многие виды деятельности, потому что они были ненужными утечками его энергии. Опасность всегда есть — во всем, что я говорю, есть опасность, опасность интерпретации. Если я говорю будь активен, для вас появляется возможность стать эгоистом. Если я говорю будь пассивен, для вас появляется возможность стать вялым. Человек хитер.

Он бился об заклад о чем угодно, в уверенности, что всегда выиграет.
— Поспорим: первое слово, которое скажет мне жена, когда я вернусь домой, будет дорогуля.
Лука не мог такое вытерпеть, он-то хорошо знал его жену. Если от кого и услышишь дорогуля, то только не от нее.
Видимо, такая, как Ананда Прем.
Лука поймал его на слове и побился об заклад на сто долларов. Подойдя к дому, муж просунул голову в дверь и промурлыкал:
— Дорогуля, вот и я.
— Дорогуля — чтоб ты сдох! — зарычала жена. — Жди, так я тебе и открою.
Муж повернулся к Луке:
— А теперь гони сто долларов. Не сказал ли я тебе, что первым словом, которым встретит меня жена, будет дорогуля?

Ум очень хитер. Дорогуля — чтоб ты сдох! Но можно истолковать... так что он требует сто долларов. Человек хитер. Он истолковывает все по-своему, он находит основания, логически обосновывает, выкручивается, защищается. Он хочет остаться таким, каков он есть. Если он ленив, он хочет остаться ленивым. Если активен — слишком активен, одержимо активен, — хочет остаться активным. Так что во всем, что я говорю, вы должны быть очень осторожны: не защищайте этим свой Ум. Вы должны выйти из своего ума.

Муж яростно врывается в дверь, сбрасывает свою жену с Колен незнакомого мужчины.
— Каким образом я вижу вас, целующим мою жену?
— Не знаю, — отвечает незнакомец. — Может быть, вы пришли домой слишком рано?

Люди находят логичные объяснения всему. Будьте внимательны. И будьте внимательны к себе, а не к другим. Что там делают другие, — не ваше дело. Это должно быть основой религиозного отношения: не думать, что делает другой — это его жизнь. Если он решает жить так, это его дело. Кто вы такой, чтобы иметь об этом хотя бы мнение? Даже иметь мнение уже означает, что вы готовы вмешаться, — вы уже вмешиваетесь. Религиозный человек — это тот, кто пытается как можно лучше, как можно полнее прожить свою жизнь — пытается прожить её как можно осознанней. И ни в чью другую жизнь он не вмешивается, даже тем, что имеет мнение. Видели вы, замечали? Если вы проходите мимо кого-то и имеете о нем определенное мнение, ваше лицо меняется — меняются глаза, ваше отношение, ваша походка. Если вы осуждаете, все ваше существо начинает излучать осуждение, отвращение. Вы вмешиваетесь.
Быть в самом деле религиозным означает совершенно не вмешиваться. Дайте людям свободу: свобода — их прирожденное право.

Было время, когда я жил у одного моего профессора, моего учителя. Хотя я был студент, а он учитель, он очень меня уважал. Он был редкостным религиозным человеком, но пьяницей, и, когда я жил у него, он очень боялся пить в моем присутствии. Что я могу подумать? Я видел это, чувствовал его беспокойство и на другой день сказал ему:
— Вас тяготит что-то. Если вы не расслабитесь, я тут же перееду в гостиницу, я не останусь. Я чувствую, что вас что-то тяготит, что вам нр по себе, мое присутствие создает какие-то затруднения.
— Раз уж вы затронули этот вопрос, — ответил он, — я скажу вам. Я никогда не говорил вам, что слишком много пью, но дома я всегда пью перед сном. Теперь, когда вы здесь, мне хочется пить, и это создает затруднение. Я не могу обойтись без выпивки, но я даже помыслить не могу пить в вашем присутствии.
— Какая глупость, — рассмеялся я. — Какое мне до этого дело? Я надеюсь, вы не будете заставлять пить меня?
— Ни в коем случае.
— Тогда все: проблема решена. Вы пейте, а я составлю вам компанию. Выпивать я не буду, но могу пить что-нибудь другое: кока-колу или фанту. Я составлю вам компанию, а вы пейте. Я помогу вам: буду вам подливать.
Он не мог Поверить, думая, что я шучу. Но когда вечером я налил ему стакан, он заплакал:
— Я не мог себе представить, что у вас не составится никакого мнения, а я наблюдал за вами: у вас не составилось мнения ни о моем пьянстве, ни о моем поведении, ни о чем, что я делаю.
— Иметь мнение о вас просто глупо. В том, что я не составил о вас мнения, нет ничего особенного. Прежде всего, с какой стати? Кто я такой? Это ваша жизнь: если хотите пить, — пейте.
Иметь о вас мнение означает, что в глубине души я хочу управлять вами. Иметь о вас какое-то мнение, то или это, означает, что во мне коренится желание быть сильным и управлять другими. Таков политик. Религиозный человек не должен вмешиваться.

Вы. много говорите об уродливости ревности. Она действительно отвратительна, но что можно предложить нам, страдающим от нее и не достигшим просветления, чтобы её уменьшить?

Прежде всего: уменьшить не поможет. Можно уменьшить её до такой степени, что она станет почти невидима, но это не поможет. Уменьшить означает просто то, что вы запихиваете её в подсознание, и она опускается в основание вашего существа все глубже и глубже. Она становится невидимой. Вам она, возможно, станет не видна, но она будет продолжать Действовать из-за спины, она будет дергать ваши вожжи из-за спины. Она станет менее уловимой. Пожалуйста, не старайтесь её уменьшить.
Первое, о чем следует помнить: нужно не уменьшать, а Увеличить её, чтобы вы могли видеть её всю. В этом суть всего Процесса, который происходит во всех здешних группах: гештальт, встреча, психодрама. Весь процесс состоит в том, что в чем бы ни состояла проблема, не уменьшайте — Увеличивайте её. Придите с ней полностью, как она есть, даже Преувеличьте её, так, чтобы её можно было рассмотреть во всех деталях. Век за веком ревность, злоба, зависть, печаль, то и это подавлялось во все времена. Все усилия прикладывались к тому, чтобы уменьшить. Нет. Семя — это уменьшенное дерево, но семя необычайно могущественно, из семени всегда может вырасти дерево. Подходящая ситуация, подходящее время года... и опять проклюнется дерево. Можно уменьшить свою ревность, можно сделать её малым семечком, так что вы её не увидите — дерево исчезло, но оно осталось.
Уменьшение — не тот процесс. Этим вы и занимаетесь всю вашу жизнь: вы все уменьшаете. И еще одна вещь. Если вы уменьшите свою ревность, точно так же уменьшится и ваша любовь: ведь любовь и ревность так связаны друг с другом. Если вы уменьшите печаль, уменьшится и ваше счастье: ведь счастье и печаль так близки. Уменьшите вашу ненависть — исчезнет любовь, что и происходит. Вас отучили ненавидеть — и вот всеобщий результат: вы стали неспособны любить.
Нет уж, пожалуйста, ничего не уменьшайте, это не способ. Лучше растите, преувеличивайте, доведите до полного цветения и рассмотрите в малейших деталях. В самом этом осознании, в самом этом видении вы сможете превзойти это, и тогда не нужно будет ничего с этим делать.
Второе: Вы много говорите об уродливости ревности... Но вы этого не знаете, вы просто повторяете мои слова. Если бы вы сами поняли, что она бесконечно омерзительна, она бы исчезла в самом этом понимании. Вы этого не знаете. Вы слушали меня, слушали Иисуса, слушали Будду — и собрали мнения. Вы этого не знаете, это не ваше личное чувство. А если это ваше личное чувство, зачем вам тащить его? Это совсем не легко, это требует больших затрат. Быть ревнивым очень трудно: требуется много усилий с вашей стороны, много капиталовложений. Ревность так разрушительно действует на ваше существо, что если она уродлива и вы познали её уродство, вы не сможете тащить её ни единого мгновения. А оттого, что вы меня слушаете, у вас только прибавляется знание.

— Не входите, — предупредила мать, — мой сын болен.
— Я хотел бы заразиться болезнью вашего сына, — объяснил посетитель, — потому что если я поцелую медсестру, она заразится. Она поцелует доктора, и он заразится. Доктор поцелует мою жену, и она заразится. Моя жена поцелует нашего домовладельца... а за ним-то я и охочусь.

Требуются большие вложения, большие усилия и масса сложностей.
И, наконец, ревность разрушает. Может быть, других она не убьет, но вас убьет наверняка: это самоубийственно. Ревность не только уродлива, это отрава, это самоубийство, это ежедневное убийство себя, капля за каплей.
Увидьте всю очевидность этого, не прибавляйте себе только знание. Все, что я говорю, не станет вашим опытом, пока вы не переживете это сами. А как пережить это? Способ состоит в том, чтобы поставить её перед собой во весь рост. Она прячется за вами.
Не подавляйте — выражайте её. Сядьте в комнате и сосредоточьтесь на ревности. Наблюдайте её, смотрите на нее, пусть она зажжется столь сильным огнем, на какой только она способна. Пусть она разгорится в сильное пламя: горите в нем и смотрите, что это такое. И не говорите с самого начала, что она уродлива, потому что сама эта мысль, что она уродлива, будет подавлять её, не позволит ей выразиться полностью. Никаких суждений! Старайтесь лишь увидеть экзистенциальный эффект ревности, жизненный факт. Никаких интерпретаций, никакой идеологии! Забудьте о буддах, забудьте обо мне. Дайте простор ревности, загляните в нее, глубоко загляните в нее. И то же сделайте с гневом, с печалью, ненавистью, собственничеством. И постепенно вы увидите, что от одного только смотрения сквозь это у вас начинает расти трансцендентальное чувство, что вы просто наблюдатель: ломается отождествление. Отождествление ломается только тогда, когда вы лицом к лицу встречаете нечто внутри себя.

Что бы вы сказали человеку, который всегда чувствует, о каком бы пути вы ни говорили, что он одной ногой уже вступил на каждый? И не говорите, что это и есть мой путь! Помните, только вчера вы упомянули о двух? Может быть, я вступил на них только одной ногой?

Это невозможно по самой природе вещей. Эти пути столь диаметрально противоположны, что нельзя ступить одной ногой на один, а другой ногой на другой. Это, должно быть, только ваше воображение, ваши мечты, галлюцинации. Они столь диаметрально противоположны, — так же как вы не можете быть живым и одновременно мертвым. Если вы думаете, что вы и то и другое, вы просто-напросто живы и больше ничего, потому что уже для того, чтобы думать, надо быть живым.

Однажды умер человек. Мулла Насреддин примчался домой и спросил жену:
— Ты такая умная, скажи мне: если однажды я умру, как мне узнать, в самом деле я умер или нет? Я видел, что человек умер, не сегодня-завтра я тоже могу умереть, но как же я об этом узнаю?
— Не валяй дурака, — ответила жена, — прекрасно узнаешь. Ты остынешь.
И вот однажды это случилось: он рубил дрова в лесу, а день был очень холодным, и он почувствовал, что мерзнет.
— Хорошо, — сказал Ходжа, — пришел, значит, последний мой денек. Вот я и остыл.
Он попрощался со своим ослом, потому что рядом был только осел, и, думая, что он умирает, устроился поуютнее под деревом и закрыл глаза... Что бы еще сделать? Конечно, лежа на земле с закрытыми глазами, он замерз еще больше.
— Явно... это явно смерь, — сказал он, — вот она и пришла. Я остываю все больше и больше.
Потом, просто из любопытства, он открыл глаза и взглянул на осла... как там дела у осла? А на осла набросился волк!
— Но я-то что могу уже сделать? — подумал Насреддин, но все же он громко произнес:
— Конечно, я мертв и ты можешь делать с ослом все, что тебе вздумается. Если бы я был жив, я б такое тебе устроил, но что теперь я могу сделать?

Думая, разговаривая, как вы можете быть мертвым? Одной такой мысли достаточно, чтобы подтвердить, что вы живы.
Нет, наверно, вы чего-то не поняли. Нельзя быть сразу на обоих путях. Еще раз взгляните. Скорее всего, вы еще ни на одном, но невозможно быть сразу на обоих.

Сегодня вы сказали: Спросите Будду, отчего он счастлив, — он только пожмет плечами. Пожалуйста, Бхагаван, скажите, отчего вы счастливы?
Я даже и плечом не пожму.
Глава 11
РЕАЛЬНОСТЬ... ЭТО ТО, ЧТО ДЕЙСТВУЕТ
21 февраля 1977 года, Пуна, Индия

Чжао Сянцзы со стотысячной свитой охотился в Центральных горах. Он поджег высокие травы, огонь охватил лес и распространился на сотню миль.
Из расщелины скалы появился человек. В центре пламени он взлетал вместе с дымом и опускался вместе с пеплом. Все решили, что это демон. Когда пожар утих, человек спокойно отправился дальше, как будто огня, в котором он горел, и не было.
Чжао Сянцзы подивился и велел задержать . этого человека. Он внимательно оглядел его. Судя по форме, цвету и семи отверстиям в голове, это был человек; по дыханию и голосу это был человек. Чжао Сянцзы спросил его: следуя какому пути, он живет в камне и проходит сквозь огонь.
А что это, что ты называешь камнем и огнем? — спросил человек.
То, из чего ты только что вышел, — это камень; то, в чем ты только что находился, — это огонь.
Я этого не знал, — сказал он.
Услышав об этом, маркиз Вэн из Вэя спросил Цзыся: Что это был за человек?
В соответствии со слышанным мной от моего Учителя, человек, находящийся в гармонии, совершенно таков же, как окружающие его вещи, и ничто не может ранить его или причинить ему вред. Для него одинаково возможно пройти сквозь металл и камень, сквозь огонь и воду.
Почему же ты сам этого не делаешь? — спросил маркиз Вэн.
Я еще не способен раскрыть свое сердце и выбросить из него все знание. Тем не менее, я могу сообщить тебе об этом все, что пожелаешь.
Почему же этого не делал твой Учитель? — спросил маркиз Вэн.
Мой Учитель таков, что, хотя он может это делать, он может этого и не делать.
Маркиз Вэн был в восхищении от этого ответа.

Есть весьма важное различие, которое нужно сделать с самого начала: различие между знанием и пониманием. Знание только кажется знающим, а на самом деле это не так." Понимание может казаться незнающим, но оно знает. Знание заимствовано, понимание — свое собственное. Знания вербальны, понимание приходит с жизнью. Знания — собранная там и сям информация, понимание экзистенциально: вы прожили его, оно пришло через ваш опыт, — это опыт. Когда приходит понимание, человек освобождается, он свободен. От знаний человек все больше становится узником. Знания связывают, понимание освобождает.
И парадокс в том, что человек знаний утверждает, что он знает, а человек понимания даже не знает, что он знает. Человек понимания чист. На Западе есть знаменитый мистический трактат, единственный на Западе. Никто не знает, от кого он исходит, но исходит он из гигантского опыта. Название этого трактата Облако неведения. Трактат исходит от человека понимания, но назвал он его Облако неведения. Он Пишет: Когда я понял, я забыл все знания, — все знания Исчезли. Когда понимаешь, нет нужды ни в каком знании. Не Понимая, вы цепляетесь за знания, потому что только через эти знания вы можете претендовать на знание. Когда понимаешь, Можно забыть знания. Не понимая, как можно себе это Позволить? Так что только великие познавшие и понимающие смогли забыть знание. Это пик, о нем надо помнить. Живя здесь со мной, не становитесь человеком знаний, иначе вы упустите меня. Станьте человеком понимания, станьте облаком неведения, что то же самое в других словах. Понимание подобно неведению: в понимании нет знающего, эго отсутствует, не существует. В знаниях есть разделение на познающего и познаваемое, на субъект и объект. В понимании нет разделения, понимание не разъединяет, — оно соединяет, оно едино.
Наука — вид знаний, религия — вид понимания, или неведения, поэтому их пути никогда нигде не сходятся и не сойдутся. Там, где кончается наука, начинается религия, где кончается хитроумие, начинается чистота. Где знающий исчезает, появляется понимание.
В этом контексте надо кое-что понять в библейской истории изгнания Адама из рая. Эта история так прекрасна, что я возвращаюсь к ней снова и снова: с разными интерпретациями, разными значениями. Бог сказал Адаму: Можешь наслаждаться всеми плодами этого сада, но есть два дерева — древо жизни и древо познания. Прошу тебя, никогда не ешь от древа познания . Он упомянул два дерева: древо жизни и древо познания, но ничего не сказал о древе жизни, сказал лишь не ешь от древа познания. Но Адам был любопытен, поэтому змей и смог его соблазнить, — иначе бы у змея ничего не получилось. В глубине души Адаму было любопытно, как любому ребенку: Адам был первым ребенком, а Бог первым отцом. Его соблазнили вкусить от древа познания. Он вкусил и стал знающим, и тут же познал стыд, тут же познал наготу. До тех пор он был невинен: невинность изначальна, абсолютна, не обусловлена. Он не сознавал своей наготы. На самом деле он познал, что он есть, возникло эго — от плода древа познания возникло эго. Он стал осознающим, он стал судить, хорош он или нет, хорошо быть голым или нет, он осознал свое тело. Впервые в нем возникло осознание своего эго. Это не значит, что в нем не было сознания, — в нем было сознание, но в этом сознании не было эго: сознание было чистым, смиренным, сознание было чистым светом. Но внезапно посреди сознания воздвиглась колонна эго — темная колонна, колонна тьмы. И, как гласит история, он был изгнан.
На самом деле Богу и не нужно было его изгонять: он сам изгнал себя, вкусив от древа познания. Познание и есть изгнание. Как только вы осознаете эго, вы изгоняетесь из красоты, из благодати, из восторга, из радости, которую предлагает вам жизнь.
А как же другое дерево, древо жизни? По моему суждению, если бы Адам прежде вкусил от древа жизни, а потом уж от древа познания, изгнания бы не было. Если знание пришло через жизнь, если знание шло через собственное переживание, нет никакого изгнания. То знание было поддельным: оно не пришло через собственный опыт, оно не было заработано, оно не было зрелым, — отсюда изгнание. Оно было заимствованным, оно не было его собственным. Когда знание приходит через опыт, оно освобождает, оно делает вас радостней, оно дает вам большой восторг существования. Если бы Адам вкусил прежде от древа жизни, а затем от древа познания, никакого изгнания бы не было. Адам сделал все наоборот: вкусил от древа познания. Вкусив от древа познания, вы начинаете упускать жизнь, вы уже не можете вкусить от древа жизни, поэтому вы сами осуждаете себя на изгнание.
Запомните это; знание может придти двумя путями: можно получить его от других — из книг, от людей, от общества; и можно утверждать, что оно ваше. Но тогда вы изгнаны. И помните: вы сами осуждаете себя на изгнание — никто вас не изгоняет. Сам ваш неверный подход к знанию становится барьером. Но знание может быть достигнуто иначе: опытом, жизнью. Вкусите прежде от древа жизни, тогда в молчании придет познание. Без единого звука оно возникает в вашей душе... ибо если вы погружаетесь в переживание, эго не создается. Чем больше вы проживаете жизнь, тем меньше в вас эго. Как только жизнь познана во всей полноте, вы больше не мыслите себя отделенным от существования: вы растворились в единстве, вы стали единым — единым с целым, вы — часть органического единства существования. И тогда приходит понимание — совсем иной род знания — оно освобождает. Вкусите плод от древа жизни.

В Библии есть другая притча. Когда Бог создал мир, он попросил Адама назвать все по имени. Он подводил к нему льва и спрашивал: Какое имя ты дашь этому зверю?. Подводил к нему слона: Какое имя ты дашь этому зверю?. И Адам назвал всех. С тех пор человек не перестает делать то же самое. Все ваше знание есть не что иное, как навешивание ярлыков, называние. Спросите- Знаешь ли ты этот цветок? — и вам ответят: Конечно, знаю. Это роза. Что он знает? Только имя. Что еще мы знаем? Но знаете ли вы розу, зная это слово? Знаете ли вы Бога, зная это слово? Знаете ли вы любовь, зная это слово? И притча эта прекрасна. Глуп был Адам, ему бы ответить: Как я могу дать имя. Я не знаю всего этого. Но он назвал: слон, роза, лев, тигр — и с тех пор человек тем и занимается век за веком: дает имена. Зная человека по имени, вы полагаете, что знаете его самого. Знакомя людей, сообщают их имя, страну, национальность. Что же вы делаете? Можно ли так узнать человека? Человек обширен, огромен, можно ли навесить на него ярлык и довольствоваться ярлыком? Наименование создает ложное впечатление, будто вы знаете.

Молодая чета, только что въехав в выстроенный дом, отмечает с соседями новоселье. Разговор, конечно, вертится вокруг нового жилья.
Все очень мило, — говорит один из гостей, — только непонятно, почему вы называете свою квартиру бунгало!
Мы просто не знаем, как еще её называть, — объясняют хозяева. — Построено кое-как (bungle), и мы все еще за нее должны (owe), вот мы и называем её бунгало (bungalow).

Надо же как-то назвать... вот мы и вешаем на все ярлыки и думаем потом, что знаем. Что именно вы знаете? Если отбросить все эти имена, скопившиеся у вас в уме, что останется!? Ровно ничего и это ничего надо осознать, потому что пока вы не распознали это ничто, вы не сможете двинуться в верном направлении. Верное направление — это понимание, а не знание.
А чем занимаются ваши знатоки?

К молодому, только что начавшему практиковать доктору приходит первый пациент, но даже после добросовестного осмотра врачу не удалось установить, что это за болезнь. Не желая показать это, доктор стал рыться в книгах, а полуголый больной сидел на кушетке и смотрел на него, но и в книгах ничего подходящего не было. И вдруг вспотевшему врачу пришла в голову блестящая мысль. Он повернулся к больному:
— Скажите, а прежде вы страдали этой болезнью?
— Да, — ответил тот, — такое уже было со мной лет пять назад.
— Что ж, — констатировал врач, — одно можно сказать с уверенностью — у вас рецидив.

Наконец-то ему хоть что-то удалось сказать. Ему стало легче: У вас рецидив. Но даже если вам удается подобрать название, это мало что меняет.

Миссис Мэйлон изливала душу своим партнершам по бриджу:
— Так беспокоит меня мой Тимоти. У ребенка вошло в привычку тащить все в карман: чек на двадцать долларов из своего туалетного столика, чужие серебряные ложки и все такое... Муж предложил повести мальчика к доктору, учившемуся у самого Фрейда. И знаете, девочки, муж оказался прав: этот доктор разобрался с Тимоти за один часовой разговор. Он сказал мне: Миссис Мэйлон, ваш сын — воришка.

А что вы делаете? Кажется, что проблема решена; создается впечатление, — потому что дано имя, ярлык, — будто проблема решена. Избегайте этой привычки — это одна из самых опасных человеческих привычек. Из-за привычки стало невозможно проникнуть в реальность. Эта привычка столь укоренилась, так глубоко вошла в подсознание, стала столь механической, что все, что бы вы ни увидели, вы тут же называете. Видя дерево, вы тут же повторяете внутри: Это дерево, это сосна, это береза или же: Это роза, это маргаритка^ чем бы вы ни встретились, на что бы ни упал ваш взгляд, вы называете это про себя. А если вы не можете назвать то, что вам встретилось, вы чувствуете себя неуютно и начинаете интересоваться: А как это называется?. Как только вам сообщают название, — подойдет любое, — вам становится легче. Как просто вам может стать легко! Назвав, вы уже думаете, что знаете.
Рождается ребенок, ему дают имя. Дав имя, вы поставили барьер. Имя — людская выдумка — становится эквивалентом ребенка. Ребенок — это тайна, рядом с ней имя выглядит жалким. Каждый человек — тайна, как охватить его именем? Каким именем можно охватить человека? Невозможно. Да, имя нужно в практических целях, но помните: имя роза не есть роза. Пользуйтесь именем, но не забывайте, что роза — это потрясающая сущность.
Теннисон говорил: Если бы я понял один цветок, корни и все остальное, я понял бы все сущее. Да, одна маленькая роза столь необъятна, что если б вы её поняли, вы поняли бы все существующее, так все связано между собой. Чтобы понять Розу, надо понять землю: роза растет из нее, земля её источник. И надо понять небо: она цветет к небу. И надо понять солнце: без солнца не было бы розы, её цвет — от солнца. Постигая глубже, вы обнаружите, что нужно понять все существующее, только тогда ваше знание о розе будет полным.
А вы, назвав её розой, думаете, что знаете все. Но вместо знания имена приводят к путанице.

Джой, мальчик-почемучка, спрашивает:
— Папа, сегодня среда?
— Сегодня четверг, — терпеливо отвечает папа.
— Но вчера ты сказал сегодня среда.
— Понимаешь, сегодня было средой вчера. Сегодняшний четверг вчера был завтра. Раз сегодня вчера было завтра, то вчерашнее сегодня сегодня вчера. Сегодня сегодня — это сегодня. Теперь понятно?

Игра словами, игра... и ничего больше. Вся ваша философия, вся ваша теология — это только игра словами, игра в слова. А играть можно бесконечно. Одно слово ведет к другому, слово за слово... Существование есть, существование — это не слово. Существование есть, это не философия. Существование есть, это не теория, не догматы, не священное писание. Чтобы погрузиться в существование, надо отбросить все слова, саму привычку облекать все в слова, — надо отбросить язык. Язык это барьер.
Если язык исчезнет, кто вы тогда? Знаете ли вы что-нибудь? Что вы вообще знаете? Может быть, вы познающий? Ничего вы не знаете, вы никто и ничто. И в это самое мгновение 'пустоты возникает истинное знание, понимание. В дзэне это называется сатори. Как только язык полностью отброшен, приходит сатори. В дзэне все усилия прикладываются к тому, чтобы отбросить язык. Пытаясь найти решение парадокса, решить который невозможно, ученик испытывает все большую и большую пресыщенность самим языком. При полном изнеможении приходит минута, когда язык отпадает, сознание свободно — сатори!
Учитель дзэна говорит своим ученикам: Садитесь, медитируйте на звук хлопка одной ладони. Но ведь одна ладонь хлопать не может: для хлопка нужны обязательно две ладони. Одна ладонь не может создать звук; чтобы возник звук, нужно, чтобы что-то хлопнуло. Звук возникает из конфликта — это столкновение! Одна ладонь звука создать не может, так что это абсурд. Но ученик должен размышлять об этом. Он медитирует. Порой на это уходит год, порой два, порой двадцать лет — по-разному. А ученик все размышляет: утро, вечер, ночь. Он не спит и пяти часов: с трех часов ночи он уже сидит и опять занимается этой абсурдной игрой: думает, медитирует... Что же это за хлопок одной ладони? И, конечно, он понимает, — ум ему говорит: Какой чепухой ты занимаешься? Это невозможно, ответ на это найти нельзя. Но Учитель настаивает: Ты должен найти.
И каждый день он должен ходить к Учителю отчитываться, нашел ли он ответ.
А Учитель оскорбляет, порой бьет его и, бывает, что вышвыривает. И говорит при этом: Ты еще не нашел ответ?! Даты просто дурак. Сосредоточься. Напрягись. Ну-ка, поднатужься! И ученик старается изо всех сил — год, два, три, двадцать лет. Что ж происходит? Ученик становится все напряженнее и напряженнее, а так как коан решить нельзя, то снять напряженность нет никакой возможности. В этом секрет коана: если бы ответ был, то напряжение можно было бы снять. Но ответа нет. Ответ невозможен — он исключен изначально.
Коан — это головоломка, у которой нет решения; загадка, которую нельзя разгадать. Если бы коан можно было решить, он перестал бы быть коаном. Если ум может его решить, ум может длиться. Но ум решить его не может — не может! Ум вновь и вновь оказывается бессильным — вновь и вновь разочарование. Вновь и вновь ум чувствует: Я ничего не могу. Я ничего не могу! Напряжение это все усиливается и приводит к кульминации: ревущий, грохочущий шторм, от этого возникает безумие. А ученик продолжает думать: Что же такое хлопок одной ладони? Он продолжает вопрошать ум.
Сначала ум пытается поставлять ответы: пользуясь логикой, языком, заимствуя. И всякий раз Учитель отвергает их. Даже если ученик, войдя в комнату, ничего не говорит, Учитель говорит: Нет, это не ответ. Ведь прийти с ответом невозможно, — его нет, и Учитель знает это. И вот однажды — от полного изнеможения, от полного истощения и усталости — ум лопается, язык исчезает.
Когда исчезает язык, когда исчезает ум, исчезает и вопрос. Кому тогда спрашивать? Когда язык исчезает, как сформулировать вопрос: что такое хлопок одной ладони? Когда отбрасывается ум, исчезает и вопрос. Тогда наступает полный мир, глубокая тишина. Это состояние без речи.
Бывает, что ученик и не приходит. Кто теперь станет Утруждать себя этим. Тогда Учитель сам приходит к нему. Или Же ученик приходит к Учителю, но не успеет он что-нибудь сказать, как Учитель воскликнет: Вот ты и дошел домой, вот ты и достиг, вот ты и преступил барьер речи, вот ты и замолчал. От этой тишины растет истинное знание.
Все, что вы знаете, все, что вы полагаете знанием, — чушь. Поймите, что это чушь, и отбросьте её. Все заимствованное, все, чему вы научились от других, — а все, что вы знаете, вы знаете от других, — должно быть отброшено. Это же унизительно: таскать это в себе и объявлять это знанием — унизительно.

В ресторане встречаются два комика; один из них в бешенстве:
— Видел я твое представление, — рычит он, — все твои шутки там взяты из моей радиопередачи. Это мои шутки.
— Послушай, умник, — ответил обвиненный, — радио это мое. Я заплатил за него. Все, что я слышу по моему радио, — мое. Я заплатил за это радио и за все, что из него исходит.

Разве все, что исходит из Библии, ваше? Только потому, что вы заплатили за Библию? Разве все, что исходит из Корана, ваше? Только потому, что вы мусульманин? Разве все, что исходит из Вед, ваше? Только потому, что вы воспитывались в индуистской семье? Соберите все, что вы знаете, сложите в кучу и сожгите — раз и навсегда. Вам придется трудно — ведь во все это вовлечено ваше эго.
Самое трудное для человека — это признаться, что он не знает. Но это и самое достойное в человеке. Сделав это, вы впервые становитесь человеком в подлинном смысле. До этого вы были подделкой. Эти знания дают вам ложное чувство знания, но они не могут преобразить вашу жизнь. Они не дают вам ничего настоящего. Вы знаете, что хорошо и что плохо. Вы знаете, что злиться плохо, но все равно раздражаетесь. Знать-то вы знаете, но какой от этого прок? Это знание не стало частью вас самих, да и не может стать.
Многие приходят ко мне и говорят: Мы знаем, мы очень хорошо знаем, что хорошо и что плохо, но мы так слабы. Мы не способны поступать хорошо и падаем жертвами зла. Но это не так, — слабых нет, Бог никого не создает бедненьким-несчастненьким. Это невозможно. Так откуда же берется эта проблема? Проблема возникает потому, что знание не становится трансформирующей силой. Так что вы все знаете, но это вас не меняет. И это заставляет вас чувствовать себя слабым, бессильным. Подумайте. Ваше знание вместо того, чтобы помогать вам, подрывает чувство уверенности в своих силах. Лучше уж злиться и не знать, что это плохо. Но злиться и знать, что злиться плохо, очень опасно: в вас возникает раскол. Часть ума говорит, что это плохо, а другая часть продолжает делать то же самое. Вы становитесь шизофреником. Ваши знания делают вас шизофреником.
Знания бессильны, поэтому они и вас заставляют чувствовать себя бессильным. Расстаньтесь со знаниями, не водите с ними компанию. Тогда, если вы по своему опыту знаете, что злость — это зло, само это знание меняет вас. Больше вы уже злиться не будете. Как же иначе? Раз вы узнали, что огонь жжется, как можно совать в него руки? Невозможно, если, конечно, вы не решили сжечь свою руку, но это уж совсем другое дело. Если вы знаете, что нельзя пройти сквозь стену — можно расшибить лоб, — вы не станете и пробовать, если, конечно, не хотите разбить себе голову.
Понимание всегда сонастроено с вашим существом, знания — всегда в диссонансе.

Шеф полиции был в гневе:
— Ты уже два года работаешь у нас и за все это время никого не поймал, — орал он на полицейского Билли. — Я дам тебе последний шанс. Кто-то ворует яблоки в саду эсквайра Дэвида. Отправляйся и поймай вора.
И вот Билли ночью отправился в сад. Покружив минут десять, он вдруг нос к носу столкнулся с крадущимся человеком в маске с мешком за плечами. Билли рванул мешок к себе. Развязал. Мешок был полон серебряной посуды: подсвечник, какие-то драгоценности...
— Извините за беспокойство, — козырнул Билли, возвращая мешок. — Благодарите судьбу, что там не было яблок.

Так это обычно и бывает: знания никогда не делают вашу жизнь ясней, скорее всего они еще больше ослепляют вас. Знания ослепляют, а понимание — это ясность, проникновение, прозрачность. Знания стары, а понимание всегда свежо, юно, оно возникает из данного мгновения. Знания древни. Религии относят свое возникновение в седую древность. Индуизм утверждает, что он — древнейшая религия на земле. То же Делает иудаизм, то же говорят джайны. Зачем это древнейшая ? К чему это неизменное усилие доказать, что мы древнее всех? Потому что знания ценны, когда они стары. Знания как вино: чем оно старее, тем лучше. И знания опьяняют так же, как вино, — это наркотик. Они отупляют вас, делают нечувствительным, бессознательным. Понимание свежо. Человек Понимания приходит к нему каждое мгновение, снова и снова, н не тащит за собой старое, он живет в этом мгновении, он ответственен: готов к немедленной реакции, является чувствительным, чутким, бдительным, осознающим.

Французский портретист сидел в своем излюбленном кафе, потягивая вино. Он допил уже свою первую бутылочку и готов был заказать вторую, как взгляд его упал на газетный заголовок: Тяжелые времена. И вот, вместо обычной второй бутылочки художник потребовал счет.
— Вам не понравилось вино? — спросил его хозяин.
— Да нет, вино отличное. Просто жить скоро станет еще труднее, не побалуешься. Надо экономить, — объяснил художник.
— Раз так, посоветую жене шить платье не из шелка, а из ситца, — задумчиво проговорил хозяин.
— Да, времена тяжелые, — повторил портной, узнав об отмене заказа. — Не время расширять дело, перестраивать ателье.
— Что вы говорите? — всполошился архитектор, узнав от портного об отмене заказа. — А я, дурак, заказал портрет жены.
И в письме к художнику он отменил свой заказ.
Получив письмо, художник пошел в свое любимое кафе и заказал себе бутылочку, чтобы утешиться. На том же стуле лежала та же самая газета. Ему захотелось внимательнее прочесть статью. Он поднял газету к глазам: она была напечатана десять лет назад.

Знания циркулируют, они переходят из одних рук в другие и оказывают огромное влияние на людей. Люди живут — по крайней мере, стараются жить, — исходя из них. Вы все стали калеками, вы не центрированы, вы потеряли свой центр, ваши знания вывели вас из него. Ребенок центрирован, но чем дольше он растет, чем больше узнает обо всем, тем больше уклоняется, теряет центр. К старости человек совершенно забывает, где его центр.
Эта притча — я называю её притчей — метафорична. Попытайтесь понять её, — она прекрасна.

Чжао Сянцзы со стотысячной свитой охотился в Центральных горах. Он поджег высокие травы, огонь охватил лес и распространился на сотню миль.
Из расщелины скалы появился человек. В гуще пламени он взлетал вместе с дымом и опускался вместе с пеплом. Все решили, что это демон. Когда пожар утих, человек спокойно отправился дальше, как будто огня, в котором он горел, и не бывало.
Чжао Сянцзы подивился и велел задержать этого человека. Он внимательно оглядел его. Судя по форме, цвету и семи отверстиям в голове, это был человек; по дыханию и голосу это был человек. Чжао Сянцзы спросил его: следуя какому пути, он живет в камне и проходит сквозь огонь.
А что это, что ты называешь камнем и огнем? — спросил человек.
То, из чего ты только что вышел, — это камень; то, в чем ты только что находился, — это огонь.
Я этого не знал, — сказал он.
Услышав об этом, маркиз Вэн из Вэя спросил Цзыся: Что это был за человек?
В соответствии со слышанным мной от моего Учителя, человек, находящийся в гармонии, совершенно таков же, как окружающие его вещи, и ничто не может ранить его или причинить ему вред. Для него одинаково возможно пройти сквозь металл и камень, сквозь огонь и воду.
Почему же ты сам этого не делаешь? — спросил маркиз Вэн.
Я не способен рассечь свое сердце и выбросить из него все знание. Тем не менее, я могу сообщить тебе об этом все, что пожелаешь.
Почему же этого не делал твой Учитель? — спросил маркиз Вэн.
Мой Учитель таков, что, хотя он может это делать, он может этого и не делать. Маркиз Вэн был в восхищении от этого ответа.

Начнем постепенно, шаг за шагом, углубляться в притчу:

Из расщелины скалы появился человек.
В гуще пламени он взлетал вместе с дымом и
опускался вместе с пеплом.
Даосский подход в том и состоит, что если вы соединяетесь, струитесь с жизнью, без всякого сопротивления, без всякого усилия со своей стороны; если вы следуете жизни, куда бы она ни вела... Как сухой лист, взметаемый ветром... Ветер взметнулся к югу — лист влечется к югу; ветер взметнулся вверх — лист взметается вверх, попадает в гущу облаков; ветер швыряет его вниз — лист молча скользит к земле и тихо засыпает под деревом. У листа нет своих желаний, нет своего направления, нет эго. Желание и направление — следствие существования эго. Вы хотите стать чем-то, хотите чего-то достичь, что-то доказать, что-то сделать, вы хотите плыть против течения. Тогда вы не человек Дао. Не плывите вовсе. Главное в том, чтобы течь вместе с рекой, куда бы она ни вела, а не в том, чтобы плыть против течения. Не прорываться, не пробиваться, не пытаться управлять жизнью, — лишь вздыматься и падать с нею, — тогда вы растворяетесь. Как тогда может что-либо причинить вам вред?
Доводилось ли вам наблюдать такую сцену? Даосы продолжают рассказывать эти истории снова и снова, вы сами могли видеть это много раз — пьяный падает на дорогу, но без повреждений; а вы падаете и ломаете себе кости. В чем дело? Почему не разбивается о дорогу пьяница? А он валяется на дороге каждый вечер, и каждый вечер кто-нибудь да приносит его домой. А утром он снова является в контору улыбающийся и счастливый.
Мне довелось жить рядом с пьяницей. Просто он был моим соседом несколько лет, — очень симпатичный человек. Иногда его жена приходила ко мне и говорила: Мой муж не вернулся. Может быть, он валяется где-нибудь в канаве, но сейчас темно и я не могу пойти. Не поможете ли вы мне? Не могли бы вы пойти и поискать его? И я шел и находил его. Много раз я шел и находил его лежащим в какой-нибудь канаве, на дороге или просто привалившимся к столбу, и я приносил его домой. Но он никогда не разбивался! И утром он был как всегда свеж и снова направлялся на службу, а вечером повторялась та же история.
При наблюдении его становится абсолютно очевидной одна вещь: даосы правы, потому что, когда он падал, он не сознавал себя. Когда он падал, он просто падал, не сопротивляясь. Когда падаете вы, то не просто падаете, — вы стараетесь защититься, вы становитесь жестким, вы сопротивляетесь. В этом случае излишнее сопротивление опасно. Когда вы становитесь жестким, ваши кости вынуждены ломаться. Не потому, что земля стремится вас поранить, — ваше собственное сопротивление наносит вам вред.
Из этого даосского принципа возникло много искусств борьбы Дальнего Востока: айкидо, джиу-джитсу и другие. Подход таков: необходимо быть расслабленным. Даже если враг наносит вам удар, поглотите его вместо того, чтобы оказывать противодействие, и вы не будете поражены. Это трудно, это великое искусство. Убедить себя не напрягаться, когда кто-нибудь атакует вас, трудно, потому что мы натренированы веками защищаться, драться, сражаться, прилагать усилия, чтобы выжить.
Даосский принцип состоит в том, чтобы идти с жизнью, пройти весь путь, не ставя условий. Куда бы она. ни вела, идти с ней. Доверяйте жизни так, чтобы вы перестали бояться, перестаньте испытывать какой-либо страх перед жизнью. Вы происходите от жизни, вы часть жизни, так возможно ли, чтобы жизнь подавляла вас? Нет никакой нужды быть таким запуганным, испытывать страх.

...он взлетал вместе с дымом а опускался вместе с пеплом.
Все решили, что это демон.
Когда пожар утих, человек спокойно отправился дальше,
как будто огня, в котором он горел, и не было.

Это выглядит как чудо, но это чудо может произойти и с вами. Это просто притча, красивая история, чтобы поведать нам нечто. Приложите её к своей жизни: перестаньте быть скованным, не тащите свою постоянную борьбу в жизнь. Расслабляйтесь, позволяйте вещам случаться, смотрите, что происходит, и вы будете удалены. Раз вы позволяете вещам быть, если вы начинаете жить по принципу всеприятия: Пусть происходит все, что происходит, тогда вы увидите, что жизнь вовсе не враг вам, она потрясающе дружественна. Так и должно быть — она ваша мать, она ваш отец, ваш источник и ваша цель. Вы происходите из нее, и однажды вы исчезнете в ней. К чему же страх?
Страх порождает сопротивление. Из-за сопротивления вы становитесь отдельной индивидуальностью. Конечно, когда вы становитесь индивидуальностью, вы испытываете тревогу. Тогда эту огромную жизнь вы принимаете как врага. В этом состоит западный подход: Вся природа — ваш враг, она должна быть покорена, Покорение природы — как раз то, чем занимается наука в течение двух или трех столетий, и она разрушает красоту жизни. Вся экология земли разрушена из-за тех людей, которые стараются победить. Это глупо, это так, как если бы одна моя рука пыталась победить все мое тело, — это так же глупо. Человек, старающийся покорить землю, покорить небо, покорить природу, — это просто абсурдно. Если вы стараетесь покорить природу, вы в тот или иной день будете пытаться победить также и свою внутреннюю, сокровенную природу. Это логичное следствие, вполне естественный результат. Сначала вы стараетесь покорить внешнюю природу, потом стремитесь покорить внутреннюю, но тогда вы всегда пребываете в конфликте, в столкновении. Вы становитесь чрезвычайно эгоистичным и, конечно, ужасно страдающим, чудовищно страдающим, бесконечно страдающим.
Страдание — это когда вы идете не в ногу с существованием. Счастье — попасть в ногу. А идти в ногу с существованием так просто, потому что это естественно.

...он взлетал вместе с дымом... спокойно отправился дальше, как будто огня, в котором он горел, и не было.
Судя по форме, цвету и семи отверстиям в голове, это был человек; по дыханию и голосу это был человек. Император спросил его: следуя какому пути, он живет в камне и проходит сквозь огонь.

Конечно, Чжао Сянцзы был очень удивлен, поражен этим феноменом. Он не мог поверить собственным глазам: как мог этот мужчина быть человеком? Или мы упустили основной признак человеческой природы? Этот мужчина выглядел как демон, в чем-то он не походил на человека, в нем было либо что-то дьявольское, либо что-то божественное, но не человеческое.
Тогда Чжао Сянцзы посмотрел на незнакомца:

Судя по форме, цвету и семи отверстиям в голове, это был человек; по дыханию и голосу это был человек.

Помните: человек — это жилище сверхчеловека. Человек не предел, человек имеет бесконечные возможности, человек чрезвычайно потенциален. Человек не только прошлое, но и будущее тоже. Перед человеком бесконечная судьба, он должен расти — и он может расти до сверхчеловеческих высот, но рост не происходит от усилия. Рост происходит от согласия с природой, рост приходит через гармонию, через гармоническое взаимодействие. Рост не от завоевания, а от капитуляции.
Вот в чем отличие даосизма от других религий. Другие религии слишком большое значение придают воле, а даосизм говорит: Воля — настоящее бедствие. Подчинитесь. Это должно прийти насколько возможно без волевого усилия. Тогда, когда вы в состоянии без желания, нет никаких проблем... все блоки спадают... и глубоко внутри вас сверхчеловеческое поднимается до своей оптимальной высоты.
Да, он выглядел как человек. Будда тоже выглядел как человек, и Лао-цзы, и Кришна, и Христос. Все они были людьми, но что-то еще пронизывало их — нечто свыше. Из-за этого свыше мы дали им необычные имена: Иисуса назвали Христом, единственным рожденным сыном Бога. Этот просто метафорический способ сказал одну и только одну вещь: что нечто свыше снизошло на Иисуса. Он больше не является сыном Иосифа и Марии, что-то свыше, что-то от бесконечного вошло в его бытие — он сын Бога. Индусы называют Кришну аватарой. Аватара означает, что Бог воплотился, Бог пришел на землю.
Разные имена, разные метафоры, но одно одинаково: некое человеческое существо действительно попадает в гармонию с природой, что-то столь прекрасное происходит в его жизни, что мы не можем назвать его просто человеком. Мы Должны назвать его новым именем, чтобы показать, что он вышел за пределы человеческой природы. Но запомните: он вышел за пределы человеческого потому, что Человеку предназначено идти за пределы. Это часть человеческого бытия — вырываться за пределы человеческого, и до тех пор пока вы не прорвались, вы не выполнили своего предназначения, вы не являетесь действительно Человеком, — тогда вы не являетесь Действительно Человеком, — тогда вы просто человек.
В, этом я провожу различие между просто человеком и Человеком. Просто человек — это свершившееся, Человек — это процесс. Просто человек — статичное понятие, Человек — понятие роста, развивающееся понятие, движение. И Человек является тем, кто действительно перерастает в сверхчеловека, а просто человек — это тот, кто погружен в сон, не движется никуда, просто увядает и умирает.
Начинайте движение. Человек нарицательный — как лед. Человек пробудившийся подобен текущей реке... лед растаял. А когда река течет, ей предназначено достигнуть океана. Назначение реки — достигнуть океана, и она достигнет — нет нужды ни в каких картах. Ни одна река не пользуется картой, ей не нужны километровые столбы, не нужно руководство. Река просто течет, зная, куда она направляется, и однажды она достигнет. То же происходит и с сознанием, потоком сознания. Просто плывите, — расслабившись, не спеша, не беспокоясь. Спокойно, владея собой, в глубокой гармонии с природой... плывите, и в один прекрасный день вы достигнете. Просто доверьтесь течению, и вы достигнете.

Чжао Сянцзы... спросил его: следуя какому пути, он живет в камне и проходит сквозь огонь.

Это естественно. Мы тоже спросим: Каким образом? Как ты этого достигаешь? — каков метод, технология. Будду снова и снова спрашивали: Каким образом ты этого добился? И Будда отвечал: Я достиг этого только тогда, когда отбросил все пути — путем без пути. Когда я применял какой-нибудь способ, я не достигал ничего, в течение шести лет я напряженно боролся. Я делал решительно все, что мог, и терпел неудачи. И я чрезвычайно обманывался. Потом, однажды, уже не осталось ничего, что не было испытано. Я сделал все, что было в человеческих силах, больше не оставалось ничего, я расслабился... и в тот же момент я достиг. Поэтому, когда вы спрашиваете меня о способе, о пути, вы ставите меня в трудное положение, потому что достиг я только тогда, когда отбросил все пути.
Это одно из величайших откровений, и это же один из основных принципов даосов по отношению к жизни: никогда не спрашивать каким путем? Если спросите, ваш вопрос будет неверен. И вполне возможно, что какой-нибудь глупец даст ответ. Дурак всегда найдется. Если вы зададите глупый вопрос, вы обречены получить глупый ответ. Люди с большой готовностью дают ответы и советы, но если вопрос ложный, ответ неизбежно тоже будет ложным, потому что только ложный ответ соответствует ложному вопросу. Если вы зададите ложный вопрос и я дам вам правильный ответ, вы подумаете, что я ответил невпопад. Вы спросили одно, а я говорю о чем-то совершенно ином. Это случается снова и снова.
В даршане я наблюдал за людьми. Если они задавали неправильный вопрос, а я давал им правильный ответ, они выглядели немного озадаченными, они попадали в затруднение: они чувствовали себя так, как если бы они спрашивали об одном, а я отвечал им на что-то иное — это не подходило, это не являлось ответом на их вопрос. И они тоже были правы: это не был ответ на их вопрос, потому что их вопрос был настолько неверен, что только ложный ответ мог ему соответствовать.
Запомните: не задавайте ложных вопросов, иначе найдутся священники и пандиты, и они снабдят вас ответами. Они обманывают человечество, потому что люди задают ложные вопросы, не подозревая об этом. Потом священники дают ложные ответы и эти ложные ответы прекрасно подходят к вашим ложным вопросам — и так они вас обманывают.

Я слышал...
В одной деревне был работник, который заколол свою свинью; в таких случаях обычай велит посылать куски мяса, колбасы, печень всем соседям. Этот крестьянин, который уже много раз получал подарки подобного рода, решил, что если он будет следовать этому обычаю, то может остаться ни с чем. Посвятив в это одного соседа, он сказал:
— Я заколол свинью, и если пошлю по куску всем, от кого раньше получал, мне ничего не останется. Теперь я умолю тебя, посоветуй, что мне делать?
На это его сосед ответил:
— На твоем месте я повесил бы свинью перед своим открытым окном на ночь, а на следующий день сказал бы всем, что её украли. Тогда тебе было бы простительно не делать подарков.
Крестьянин, очень обрадованный дружеским советом, возвратился домой и исполнил его на практике, а сосед его, Давший этот дружеский совет, не пренебрег удобством темной Ночи, снял свинью и отнес домой. Как расстроился крестьянин, когда рано утром не нашел свиньи! Он бранил соседское Изобретение, от которого был в таком восхищении прошлым вечером. Он пошел поделиться своим горем, и первым, кого он Встретил, был его сосед-советчик, которому он и поведал о своем несчастье, крича:
— Сосед, что ты думаешь? Они украли мою свинью!
— Так, так, — сказал сосед, — все правильно, стой на этом. Расскажи эту историю всем, когда встретишь, и я не сомневаюсь, что они все поверят тебе.
Крестьянин стал протестовать и торжественно класться, что это не шутка, что его свинья действительно пропала. Но чем сильнее он выражал свое горе и досаду, тем громче сосед восклицал:
— Все правильно, все правильно, мой друг. Стой на этом твердо, тогда все простят тебе отсутствие подарков.

Священнослужители эксплуатируют человечество, потому что люди из-за своей глупости задают неверные вопросы. Конечно, вы получаете неверные ответы — вы платите за неверные вопросы, это не проходит даром, просто так, вы должны дорого заплатить за это.
Этот человек, Чжао Сянцзы, спросил: каким образом? Вопрос кажется логичным, соответствующим ситуации, осмысленным, но это вовсе не так, потому что способ подразумевает наличие воли. Способ — это не что иное, как проведение воли в жизнь. Дао не имеет способа, потому что Дао не имеет воли. Воля подразумевает напряжение. Все способы есть способы борьбы. Дао есть путь без пути, никаких способов, — вещи таковы, каковы они есть. Некуда идти, так как где же цель у такого пути? Нужно просто расслабиться и присутствовать здесь и теперь. И помните: расслабление — это не образ действия, которому вы должны следовать. Если вы так поступаете, это не будет расслаблением — появится воля.
Я прочел одну американскую книгу. Её заглавие: Вы должны расслабиться. Это должны очень по-американски и, конечно, очень напряженно. Вы должны расслабиться. Даже расслабиться должно? Тогда как вы будете расслабляться? Есть нечто, что надо сделать, и вы должны это сделать, это почти как команда. Вы должны следовать команде. Если вы не расслабились, это будет выглядеть так, будто вы согрешили, — ведь вы должны расслабиться! А что вы будете делать, когда приступите к расслаблению? Вы будете делать нечто, но, что бы вы ни делали, все будет неверно, потому что расслабление приходит только тогда, когда вы не делаете ничего вообще. Если вы что-то делаете... считаете... или от единицы до ста, или в обратном порядке... что бы вы ни делали... или просто стараетесь расслабить все тело: ноги, потом живот, руки... но выделаете это. Любое делание есть напряжение. Расслабление не есть нечто такое, что вы должны делать. Когда вы не делаете ничего, тогда это приходит: оно приходит, когда вы в неделании, — вся штука в неделании. Если вы что-нибудь предпринимаете, вы все испортите.
Абсолютно неверно говорить кому-либо: Ты должен расслабиться!. Это почти то же самое, что подойти к сумасшедшему и сказать: Ты должен быть нормальным. Что ему тогда делать? Он сумасшедший. Он может сделать большое усилие, чтобы стать нормальным, — но он станет еще безумнее. Он безумен, потому что напряжен, а вы заставляете его стать еще более напряженным, более, чем он был раньше. Это не выход.
Дао говорит: Отбросьте все способы, все пути. Все способы — изобретение ума. Дао появляется тогда, когда нет способа, нет воли. Когда вам некуда идти, нет цели для достижения, нечем становиться, некуда прибывать, тогда что вы будете делать? Вы просто шлепнетесь, растворитесь в существовании. Как раз в этот момент вы преодолеете человеческую природу, вы станете сверхчеловеком.

Император спросил его: следуя какому пути, он живет в камне и проходит сквозь огонь.
А что это, что ты называешь камнем и огнем? — спросил человек.

Что за наивность! Он не знает, что такое камень и что такое огонь. Этот человек, должно быть, подобен ребенку. Это идея, даосская идея, что человеку нужно быть достаточно наивным, достаточно чистым — облаком незнания.

А что это, что ты называешь камнем и огнем? — спросил человек.
То, из чего ты только что вышел, — это камень; то, в чем ты только что находился, — это огонь.
Я этого не знал, — сказал он.

В его незнании заключается знание, потому что он был в состоянии незнания, когда нет барьеров. Как может жечь огонь, если вы не знаете, что это огонь и что он жжет? Теперь Давайте разберемся с этим.
Если вы хотите это действительно понять, вы можете обратиться к гипнотизерам, вы можете спросить нашего Сантоша, что это означает. Он может как-нибудь провести с вами эксперимент в глубоком гипнозе. В состоянии глубокого гипноза вы можете взять в руку обыкновенный камень, и если он скажет человеку в этом бессознательном состоянии: Это раскаленный уголь, обжигающий, горячий, — вы можете обжечься. А это обыкновенная холодная галька; но когда он положит её на ладонь человеку, он получит ожог, и его рука будет выглядеть так, будто в ней действительно был раскаленный уголь. Что случилось?
Вы можете также сделать все наоборот: можете положить раскаленный уголь на его ладонь и сказать, что это просто холодный камень, и он не обожжется. Теперь это проверенный научный факт. Что происходит на самом деле? Когда вы прикладываете к руке человека раскаленный уголь, почему он не получает ожога? Если огонь жжет, тогда человек должен был обжечься. Какая разница, в сознании он или без сознания, загипнотизирован или не загипнотизирован? Какое имеет значение, если вы говорите, что это холодный камень? Как вы меняете ситуацию своими словами?
Гипноз — мощная открывающая сила. Он слишком часто осуждался на Западе, в частности из-за неправильной позиции христианства, но гипноз — это дверь во внутреннюю реальность. И он должен стать этой дверью в ближайшее время. Постепенно все больше и больше людей начинают интересоваться им и все больше проводится научных исследований. Открываются грандиозные явления. Одно из них, имеющее отношение к этой притче, состоит в том, что вы создаете свою реальность, веря в нее. Это громадное открытие.
Вы создаете свою реальность, веря в нее. Реальность такова, какой вы её себе представляете. Ваша вера создает вашу реальность. Если ваша вера изменяется, меняется и ваша реальность. Человек живет в очень нереальной реальности, в этом и состоит смысл индусского слова майя. Майя означает нечто волшебное, майя означает, что того, что мы видим, нет. Мы живем в майе, мы живем в очень иллюзорном мире. Мы создаем наш собственный мир.
Вы можете отправиться глубоко в леса Индии, где еще живут примитивные общины. Они имеют свои системы верований. Вы будете удивлены, что эти системы работают. Кто-нибудь из них может убить другого человека, который принадлежит к этому примитивному обществу, совершив определенный ритуал. Если он хочет убить кого-то, не принадлежащего к этому примитивному обществу, он не сможет это сделать, но он может убить любого, кто принадлежит к этому обществу, потому что система верований у них та же. Однажды человек узнает, что проделан определенный ритуал, который всегда убивает людей, и он умирает. Он просто впадает в состояние смерти.
В 1952 г. в Америке был принят маленький закон, антигипнозный акт, потому что в некоторых университетах ряд студентов, просто из любопытства, проводили эксперименты. Четверо студентов провели такой эксперимент в своей комнате: один лежал на кровати, а трое остальных гипнотизировали его. Парень, который был загипнотизирован, должно быть, обладал выдающейся способностью, он наверняка был медиумического склада: он действительно впал в глубокое гипнотическое состояние, которое встречается редко. Приблизительно тридцать три процента людей поддается гипнозу, из них не более, чем три процента впадают в состояние глубокого гипноза. Таким образом, из ста человек только один поддается глубокому гипнозу, впадает в глубокий транс. Остальные тоже впадают в транс, но остаются где-то в пограничном состоянии. Они будут делать только то, что сами хотят. Если вы прикажете им сделать что-либо, с чем они не согласны, они немедленно выйдут из гипнотического состояния. А тот парень, должно быть, был один из тех редких трех процентов людей. Трое гипнотизировали его, они играли, просто шутили, прочитали книгу и решили попробовать. Это было просто совпадение, что парень был очень восприимчив к гипнозу. Они говорили ему многое, и он все выполнял, а потом вдруг одному из них пришла в голову идея и они сказали ему: Теперь ты мертв. И парень умер. Тогда они попытались вернуть его назад, но если человек умер, — он умер, и гипноз не может на него воздействовать.
Гипноз выявляет одну вещь: если вы глубоко верите во что-то — это начинает действовать на ваше сознание, на ваше бытие — это становится реальностью. Реальность не всегда реальна: обычно то, что вы считаете реальным, на девяносто процентов воображение, но оно действует как реальность. Будда определил реальность как то, что действует, и это определение действительно полно смысла. Если кто-то будет обожжён в глубоком гипнотическом трансе, хотя вы вложили ему в руку холодный камень, то это потому, что он будет огнем Для него. Все, что действует, реально. Если это сработало, он будет лечить рану много дней, потому что сознание поверило в это, тело поверило в это — тогда оно действует.

Я этого не знал, — сказал человек.

Вы, должно быть, слышали о ходящих по огню. Они спокойно ходят, благодаря глубокой убежденности: они верят, что огонь не будет жечь, они движутся в глубоком гипнотическом трансе. В Индии много таких. На Цейлоне лучшая группа ходящих по огню — буддийские монахи. Один раз в год они собираются у храма Канди и ходят по огню. Они верят, что Будда защитит их, и это, конечно, работает. Не то, что Будда защищает, но если вы считаете, что Будда защищает вас, тогда работает вера — защищает ваша вера.
Однажды христианский миссионер пришел посмотреть на это и, конечно, его задело... буддийские монахи ходят по огню и Будда их защищает? Кто-то бросил ему вызов и сказал: Вы верите в Христа... а что, если и вы попробуете? Почему бы вам не пройтись?
В этой ситуации вызов был таков, что он не мог сказать нет: он был миссионер и он учил, что Будда — ничто, а Христос — все. А они сказали: Ну, теперь давай ты, посмотрим, что произойдет.
Он бы не обжегся, если бы действительно верил, но обычно миссионеры не верят. Он стал подозрительным, он испугался. Он пошел из-за своего эго, а не из-за убежденности. Он ступил на огонь, приговаривая: Если тридцать человек не обожглись, почему я должен обжечься? Он вспомнил про себя не только Христа, даже Будду: Все в порядке, защити и меня тоже, если ты защищаешь этих людей. Но это был сомневающийся ум. И он обжегся, ужасно обжегся.
Подобная группа была приглашена в Оксфорд в 1960 году, и они выступали там. Тысячи людей наблюдали, а профессор философии, обыкновенный человек, просто наблюдавший весь феномен, был так очарован, что не говоря никому ни слова, прыгнул в огонь, ходил по нему и не получил ожогов. Что случилось? Ни Будда, ни Христос ему не помогали, просто он видел, что тридцать человек смогли пройти, и подумал: Тогда в чем же дело? Я тоже человек, а это в человеческих силах. Замечательная идея, что это в человеческих силах, стала глубоким убеждением. В ней не было сомнения. Он прыгнул без колебания и смог пройти.
Я вовсе не говорю, что вы должны пойти и ступить в огонь, но наблюдайте за своей жизнью и вы увидите: многое оказывается возможным только потому, что вы верите; многое не удается, потому что вы не доверяете. Многое невозможно, потому что присутствует сомнение; многие вещи становятся возможными, потому что есть уверенность. Вы сами создаете свою реальность. Посмотрите на величие человеческого сознания: вы создаете свою реальность, вы центр вашего мира. Вы создаете ваш мир, вы цепляетесь за ваш мир. Если у вас неудачи, помните: это вы сами создаете их. Если вы счастливы, хорошо запомните, что вы сами создали свое счастье. Это ваш мир: вы можете создать счастливый мир, а можете создать и несчастливый. Ад — это привычка создавать вокруг себя несчастный мир, рай — другая привычка — привычка создавать вокруг себя счастливый мир. И нирвана означает понимание того, что все, созданное умом, бесполезно. Почему не направиться внутрь того, что не создается умом? Это абсолют. Тогда не будет ни счастья, ни страданий; ни хорошего, ни плохого, ни рая, ни ада.

Я этого не знал, — сказал человек.

Он вошел в огонь, но не сгорел. Огонь обжигает только потому, что в вас существует идея, что он жжет. На самом деле обжигает идея, а не огонь. Вы можете убедиться в этом на простых вещах.
Когда западные люди приезжают в Индию, они начинают страдать от многих болезней: дизентерии, поноса, желтухи. Они очень боятся местных антигигиенических условий! Вода нечиста, — в научном понятии нечиста, но индийцы веками жили на этой воде и не было никаких проблем. Но когда вы приходите с идеей, что эта вода негигиенична, и вы её пьете, то вы пьете вашу идею; и это опасно — более опасно, чем негигиеническая вода. Вода может быть негигиеничной, но это не так опасно, как идея, что вы делаете и думаете: это негигиенично. Тогда вы делаете опасный шаг. Это внушение. Каждый раз, когда вы пьете воду, происходит внушение: вы осуществляете самогипноз. Как долго вы сможете выдержать? Вы поддадитесь, у вас будет желтуха. И когда вы заболеваете желтухой, ваша старая идея еще больше укрепится: Все правильно, вода нечиста. Индийцы не мучаются от этого. Вы можете просто поехать в индийские деревни. В одинаковых маленьких прудах буйволы, волы, коровы наслаждаются, занятые своим делом, а человек делает свое дело — все идет своим чередом и никто не беспокоится, ни у кого нет никаких идей. Все хорошо.
Если вы придете к священному месту индусов, вы не обнаружите никакой идеи, никакой концепции гигиены. И люди думают, что место священно и вода святая, а вы не сможете даже войти в эту воду, тогда как они получают от этого удовольствие. Они всю жизнь ждут, что придут к священному источнику и окунутся в него. И они пьют из него и несут воду в бутылях и флягах домой: это же святая вода. Но если вы дадите её ученому, он скажет: она совсем не святая, вылейте её прочь. Не набирайте никогда там воды, не прикасайтесь к ней, никогда не подходите к ней близко. Что случилось? Идея стала реальностью.
Я был однажды в первобытной общине в Бастаре. Женщины идут в поле, если работают там, или в лес, и вдруг — родовые схватки, и они рожают! Никто не смотрит за ними, нет никакой госпитализации, ни сестры, ни докторов, вообще никакого человека. Женщина может работать в поле одна, ребенка пристроить под деревом и продолжать работать снова. Никакой боли, ничего такого вообще: они даже не слышали о боли, от которой страдает каждая цивилизованная женщина. И поскольку они ничего не слышали, они не страдают. Цивилизованная женщина страдает очень сильно: чем цивилизованней страна, тем больше... В самом деле, цивилизованная женщина непрерывно думает в течение девяти месяцев: День приближается... день приближается... роковой день приближается. Она продолжает себя гипнотизировать и внушает, внушает. Тогда, конечно, так и происходит. Вы это создаете — девять месяцев продолжается внушение, постепенно энергия накапливается, и тогда боль, ужасная боль.
Вы может быть не знаете, но у амазонок существует племя, в котором страдают от боли не только женщины, но и их мужья. Мужья?! — воскликнете вы. Да, в течение веков эта идея укреплялась в племени, и это казалось вполне логичным и справедливым. Я думаю, что такие мужеподобные женщины должны были согласиться с этим. Почему должна страдать только женщина? Почему не должно быть равенства? И когда наступают роды, женщина ложится на койку, а на другую ложится её муж, и они оба страдают! И конечно, когда страдает мужчина, он страдает больше. Он более сильный и визжит громче, и кричит громче, и ругается больше. Он побеждает женщину! И вы не думайте, что он просто притворяется; вы ошибаетесь — он не притворяется: все происходит на самом деле. Туда приезжали доктора, они наблюдали, они производили медицинский осмотр: действительно, тело испытывает боль и судороги, все происходит на самом деле, потому что века они жили с убеждением, что ребенок принадлежит обоим и страдать должны, естественно, оба.
Сейчас, когда люди начали посещать это племя и говорить им: Послушайте, это глупо, в нашем обществе мужья никогда не страдают, они не могли поверить этому. Они говорили: Разве это возможно? Этого не может быть! Это кажется абсурдным им, как нам кажется абсурдным другое. Если вы отправитесь в Бастар и расскажете, что ваши женщины очень мучаются при родах, они рассмеются и скажут: Как глупо. Это же совсем не больно.
Теперь в некоторых западных странах, в частности во Франции, вновь открываются роды без боли. Ряд врачей работает над этим, и тысячи детей родились без какой-либо боли, но снова гипноз, идея. Надо глубоко заложить в женщину, что все происходит без боли. Если эта идея укрепится, не будет боли. Вы живете в созданном вами мире.

..маркиз Вэн из Вэя спросил Цзыся: Что это был за человек?
В соответствии со слышанным мной от моего Учителя, человек, находящийся в гармонии, совершенно таков же, как окружающие его вещи, и ничто не может ранить его или причинить ему вред.

Этот человек, Цзыся — ученый, пандит. Он услышал и рассказывает: я слышал от моего Учителя, что когда человек находится в глубокой гармонии, ему ничто не противодействует, ничто его не омрачает, ничто не ранит его.

..Для него одинаково возможно пройти сквозь металл и камень, сквозь огонь и воду.
Почему же ты сам этого не делаешь? — спросил маркиз Вэн.

Действительно, раз вы знаете, почему не делаете этого сами?

Я еще не способен раскрыть свое сердце и выбросить из него все знание.

Это единственный барьер. Он был пандит, но, должно быть, искренний и честный человек. Он не защищал свою ученость, — он понимал свое невежество. Он говорил: я не человек знания, я просто ученый человек. Я слышал от людей, я был близок к людям, которые знают, но сам я не знаю, — я только осведомлен об этих вещах.

Тем не менее, я могу сообщить тебе об этом все, что пожелаешь.

Но я не знаю, на самом деле, что это. Я знаю все об этом, у меня есть вся возможная информация, я внимательно просмотрел все данные, но как я представляю, я не в состоянии выбросить ученость из своего сердца, потому что я не в гармонии.
Ученость в дисгармонии с существованием. Знать — это пренебречь прежними представлениями. Быть обремененным ученостью означает быть далеко от реальности.

Я еще не способен раскрыть свое сердце...

Некоторые спрашивали себя: почему пусто мое сердце? Сердце пусто, потому что ваша голова слишком полна. Опустошите ум... ваше сердце наполнится, — это та же энергия. Если что-то делается с привлечением головы, сердце остается пустым. Если голова не наполняется, энергия поступает в сердце. И только тогда, когда ваше сердце полно, вы сами полны. Только тогда, когда ваше сердце полно, вы распускаетесь, как цветок.

Почему же этого не делал твой Учитель? — спросил маркиз Вэн.
Мой Учитель такое, что, хотя он может это делать, он может этого и не делать.

Это вершина магии. Совершать чудеса — дело великое, но не достаточно великое. Совершать чудеса — значит еще пребывать в мире эго. Настойчивое стремление их совершать означает, что вы еще отдельны от реальности. Настоящее величие настолько естественно, что не стремится ничего утверждать, оно так естественно, что никогда не старается ничего доказывать.

Мой Учитель такое, что, хотя он может это делать, он может этого и не делать.

Это даосская концепция настоящего Учителя: настоящий Учитель никогда не совершает чудес.
На Западе христиане продолжают доказывать, что Иисус совершал чудеса. Если вы спросите даосов, буддистов, они станут смеяться. Эти люди, скажут они, оскорбляют Иисуса. Если это правда, что он совершал чудеса, тогда это просто доказывает, что он не был настоящим Учителем. Будда никогда не совершал никаких чудес. Но тогда они просто фантазируют, нагромождают ложь вокруг Иисуса? Нет, иногда чудеса происходят вокруг Учителя, — это возможно, но не он совершал их, — с ним это происходило снова и снова.
Пришла женщина. Она коснулась одежды Иисуса и выздоровела. Он оглянулся, и женщина, очень благодарная ему, сказала: Я тебе очень благодарна. Ты вылечил меня. А он ответил: Не говори таких вещей. Твоя вера вылечила тебя. Это очень верно: не одежда Иисуса лечила, а её вера. Иисус вовсе не совершал ничего, это её вера.
Нет, на Востоке мы никогда не требовали чудес, и если кто-то настаивает, что он творит чудеса, это просто показывает, что Восток теряет свою восточность, свое высокое величие: он пришел на рыночную площадь, к очень заурядному, помешанному на бизнесе миру, где имеет значение претендовать на что-либо.
Но...

Мой Учитель таков, что, хотя он может это делать, он может этого и не делать.
Маркиз Вэн был в восхищении от этого ответа.

Ответ был прекрасный, он был им восхищен. Конечно, быть восхищенным не значит быть просветленным. Это просто школьный ответ человека, кто сам ничего не знает, кто только знает о. Да, ответ восхищал, но если бы он исходил от человека знающего, он сделал бы его просветленным.
Восхищение — просто развлечение. Хорошо слушать великие, но ничего с собой не несущие истины. Просто слушать великие истины не много дает — до тех пор, пока вы не услышите что-то такое потрясающее, такое всеобщее, что это будет трансформацией, — через это вы получите просветление.
Это зависит от двух вещей. Первое: должен быть человек, который сам все постиг на опыте. Далее: должен быть кто-то, кто готов принять это с открытым сердцем. Всякий раз, когда это редкое сочетание появляется, то есть имеется человек, который знает, действительно знает, — не через ученость, а через собственный опыт, и есть ученик — открытое принимающее сердце, то всякий раз, когда возникает это сочетание, там появляется свет... и просветление.
Глава 12
ЭТО НЕ КААБА.
22 февраля 1977 года, Пуна, Индия

Пандит в сегодняшней истории — разве он не является прекрасным даосом? Возможно, он не достиг океана, но на пути?

Он может быть назван даосом, но не человеком Дао. Он даос в том смысле, что верит, что дао — это истина, но не человек Дао, потому что его вера безосновательна. У него нет собственного опыта, нет собственного экзистенциального понимания, — это просто ученость. Быть даосом легко: вы можете всегда позаимствовать знания. Быть человеком Дао трудно: для этого нужно мужество.
Иногда вас может больше впечатлить даос, чем человек Дао, потому что понимание даоса в его интеллекте. Он имеет некое сродство с вами: он пользуется той же логикой, тем же языком, которые можете понять и вы. Понять человека Дао может быть трудно, потому что между вами и им нет моста. Он существует в очень трансцендентальном мире, в совершенно иной реальности. Он часть особой реальности. Если он прав, вы совсем не правы. Даос может быть прав и не заставить вас почувствовать, что вы совершенно не правы. Даос в согласии с вами, но не с Дао. Вот в чем значение конца истории: маркиз был восхищен... но не просветлен.
Ответ был действительно прекрасен, изыскан, но в нем не было пищи. Вас он может порадовать, но вы не можете им жить. Это бессмысленная, несущественная вещь. Это пустой жест, хотя и прекрасный, но пустой. Он важен, но не созидателен. Да, это может развлечь вас, но не больше.
Так что я могу согласиться с тем, что пандит, ученик был даосом. Он верил в философию Дао, но это была философия, и верить в нее является догмой. Он не жил в ней, не ощущал её, она не была еще его сердцем. С ним этого не произошло. Это похоже на слепого, который много всего слышал о свете, цвете, радуге, цветах, солнце, луне, звездах и стал очень искушенным в беседах об этих вещах. Может быть, все, что он говорит, верно, но как это может быть истинно? Слепой может усвоить все, что написано о свете, и может совершенно отвечать на ваши вопросы об этом. Возможно, он использует такие же точно слова, что и зрячий, так как слова соответствуют предмету, они те же, но что касается опыта, то один имеет опыт, а другой его не имеет. Это надо всегда помнить. То, что он сказал: Мой учитель может совершать эти чудеса, — он способен их делать, но может и не делать, — это великое утверждение, это здорово сказано, но оно исходит от слепого.
Если это приходит от Ле-цзы, оно имеет грандиозное значение, если это приходит от Будды, оно имеет грандиозное значение, но все это пришло от пандита, и оно бессмысленно, — запомните это навсегда. Более важно, кто делает утверждение, чем утверждение само по себе. Вы можете точно повторить слова Иисуса, но вы их повторяете. Ваш попугай может быть обучен повторять точно слова Иисуса, Мухаммеда... но какое это будет иметь значение? Повторяющий попугай — это пустой жест, внутри попугая ничего нет, он — механизм. Но когда это говорит Иисус, слова выходят из его сердца, он не повторяет, он не имитирует, — они изначальны, они истинны.
Правда означает то, что приходит из вашего опыта, произрастает из ваших переживаний; она часть вашей жизни, часть вашей красоты и плоти, вашей сущности, она циркулирует в вашем бытии; она есть то, что вы вдыхаете и выдыхаете. Помните всегда, что утверждение само по себе не много значит, но валено, от кого оно исходит. Иногда, слушая меня, вы будете удивляться: если говорит Лао-цзы, я соглашусь с этим, а если то же самое говорит Конфуций, я буду в этом сомневаться. Если говорит Сократ, я соглашусь с ним, а если те же слова говорит Аристотель, я буду это осуждать. И вы будете удивлены, вы будете думать, что это несправедливо, но постарайтесь меня понять: я смотрю внутрь личности, внутрь знания. Что говорит человек, не имеет большого значения... значение имеет его бытие, то, что он из себя представляет, — а не набор знаний.
Итак, я могу согласиться, что он даос и так же прекрасен, но он целиком имитация: нет настоящего алмаза — это подделка. Искусственные алмазы могут быть прекрасны, по крайней мере могут казаться прекрасными. Цветы из пластика могут выглядеть прекрасно, они могут быть сделаны так, что будут привлекать вас, но они не настоящие — это обман, мошенничество.
Второе: Возможно, не достиг океана, но на пути?
Тогда вы не поняли меня... все, что я говорил здесь. Дао есть путь без пути. Что это значит? Что путь и цель одно; если вы на пути, — вы достигли. В этом красота Дао: если вы на пути, вы достигли дома... потому что путь и цель неотделимы, путешествие и пункт назначения неотделимы, — путешествие само и есть его цель. В этом значение слова дао. Дао означает путь: путь, сам по себе являющийся целью. Это означает конец, — другого конца нет.
Все, что вы говорите, выглядит логично: человек может быть просто на пути, — возможно, еще не просветленный, но на пути. Что вы имеете в виду? Значит ли это немножко просветленный? Частично просветленный? На пути... — двигаясь по направлению к просветлению? Невозможно частичное просветление — либо оно есть, либо его нет; либо вы достигли, либо не достигли, и между этими двумя состояниями нет ничего, нет промежуточных станций. Человек на пути означает, что человек в океане: утонувший, достигший, исчезнувший. По смыслу Дао путь и цель не могут быть разными — они неотделимы. В этом красота Дао и великое понимание Дао. Если существует цель, тогда вы становитесь напряженным, потому что тогда появляется желание и стремление достигнуть её. Тогда вы должны подготовиться к ней: понадобится время, методы, техники, понадобится сила, характер, и вы будете всегда озабочены и всегда бояться, идете ли вы в нужном направлении или нет, способны ли вы это выполнить или нет, не упустите ли вы что-то снова. Страх, озабоченность, метания будут продолжаться, потому что в цели будущее. Когда путь и есть цель, нет будущего — будущее просто разрушено, время исчезает.
Нет завтра.
Здесь и сейчас возможно все, нет нужды в отсрочке. Это уловки ума, который хочет отсрочки, и этот ум разделяет путь и цель. А тогда и путь дробится на много маленьких этапов, на много километровых столбов: первый, второй, третий... он продолжает делиться. Тогда появляется большое поле для деятельности ума. Дао не дает пищи для ума, оно полностью разрушает ум, потому что нет цели. Просто размышляйте над этим, созерцайте это: если нет цели,' как может существовать ум? Тогда это мгновение — все, что есть, в нем все. Желание невозможно, потому что нет завтра и нет цели, нечего достигать: куда тогда вы пойдете? Куда вы вырветесь? Куда вы спрячетесь? Цель дает вам спасение, вы можете надеяться: сегодня я действую неправильно, но завтра буду действовать правильно; сегодня я просто начинающий, а завтра я стану знатоком. Но если нет цели, нечего достигать, некуда прибывать, тогда все уловки и техники отброшены, оставлены все споры. Тогда вы оставлены с этим мгновением. Это мгновение — все, и как раз в это мгновение происходит освобождение.
Ум, освобожденный от желаний, — это и есть освобождение. Ничего больше не желающий ум — это и есть просветление. Ум, ничего больше не обдумывающий, не надеющийся, — это и есть то, что приходит к океану. Пожалуйста, не разделяйте, смотрите на жизнь как на неделимое целое, как на одно целое.

Я понимаю, что вы говорите о так называемом знании, но оно еще продолжает существовать...

Просто от понимания интеллектом того, что я говорю, это не оставит вас. Просто интеллектуальное понимание не помогает. В самом деле, если вы понимаете то, что я вам говорю, только интеллектуально, то это станет лишь другой информацией — это только увеличит сумму знаний, которую вы уже имеете, нагромоздит еще большую кучу.
Глупец, слушающий меня, добавит себе учености. Умный человек отбросит всю свою способность к накоплению знаний и станет невежественным, а глупец будет накапливать знания и станет более ученым: это зависит от вас. И запомните: просто понимая вещи через интеллект, вы их не меняете, но если вы поняли что-то тотально, тогда проблемы больше нет, — в этом глубоком понимании проблема исчезает, а если проблема остается, это показывает, что понимание было только интеллектуальным. Логически вы понимаете: Я прав, но кто живет логикой? Логикой не живет никто. Логика вам подсказывает, что гнев ни к чему, но если кто-то вас оскорбляет, то вся логика забыта — тогда поднимается гнев. Каждый раз, когда вы влюбляетесь, вы поступаете вопреки логике. И как только любовь проходит, вы опять думаете: Это глупо, это сумасшествие. Никогда больше. Черт с ней, от. нее крушение всех планов, — вы устали от этого. Но спустя несколько дней вы забываете все эти крушения, — черт возьми, все может устроиться. Снова лицо возлюбленной становится вам симпатичным, она снова кажется небесным созданием, вы снова попадаете в ловушку: логика забыта, — кто же живет в согласии с логикой?
Когда вы понимаете меня логически, это ни к чему не приводит. Логика никогда никого не изменила, потому что вы находитесь под властью бессознательного, а не сознания. Когда вы понимаете, что накопление знаний тщетно, что это поверхностно... но глубоко лежащие знания — значительный вклад, из-за этих знаний вы чувствуете свою важность, из-за этих знаний вы кто-то. Этими знаниями поддерживается и укрепляется ваше эго, из-за этих знаний вы можете испытывать высокомерие — высокомерие по отношению к тем, кто чего-то не знает; из-за этого запаса знаний вы стремитесь иметь преимущество, — все это заложено в них. До тех пор пока вы не избавитесь от этих накоплений, сумма знаний не может быть отброшена.
И, главное, привычки отмирают с трудом, а привычка к накоплению знаний — древнейшая привычка из всех, которую человек приобрел. Это наиболее опасная привычка. Курение, выпивка, азартные игры ничто в сравнении с ней. Это самая опасная привычка, потому что она препятствует вашему видению, вашему вхождению в глубокий контакт с реальностью — это величайший барьер, китайская стена. Но привычки отмирают с трудом, запомните это, а она древнейшая, самая продолжительная привычка.

Старый игрок говорил своему сыну, лежа на смертном одре:
— Сын, обещай мне никогда не прикасаться к картам, особенно никогда не играть в очко. Это игра, которая может стоить тебе состояния, может лишить тебя времени, разрушить здоровье и обречь тебя на боль и страдания. Обещай мне здесь, на моем смертном одре, именем ангела милосердного, парящего надо мной, и мудростью бога всевышнего, что ты никогда не будешь играть в очко, что ты никогда не коснешься игральных карт.
— Да, отец, — пробормотал благочестивый сын.
— И помни, — воскликнул старый игрок, — если тебе придется играть, то всегда старайся держать банк.

Старая привычка: игрок есть игрок. То, что он говорит, не многого стоит, — глубоко внутри он старый игрок. Вся эта торжественная церемония просто поверхностна в сравнении со страстью к игре. Глубоко изнутри, из бессознательного, возникает эта привычка: И помни, — восклицает старый игрок, — если тебе придется играть, всегда старайся держать банк.
Вы слушаете меня, слушаете это бормотанье, этот шепот Дао. На мгновение слабый свет возникнет на поверхности вашего сознания и осветит немного, — но это очень призрачный свет: он приходит и уходит. В этом призрачном свете вам на мгновение кажется, что вы понимаете, но из глубин вашего бессознательного придет гигантский шторм и лихо сметет этот слабый свет.

Я слышал об одном истинном джентльмене...
Одно место было поражено эпидемией краж, организованных известным вором-джентльменом. Однажды ночью Сэдди проснулась и стала трясти Хими:
— Хими, в доме взломщик, — говорит она.
— Нет никого, — произнес Хими сонно, — иди спать, дура.
Вдруг из стенного шкафа выпрыгнул человек.
— Это слишком, — воскликнул он, — сейчас же извинитесь перед леди.
Джентльмен есть джентльмен, даже если он становится взломщиком... Привычки отмирают с трудом, — они сохраняются в глубине.

В Дартмуте английский профессор к своему удивлению обнаружил своего коллегу, пишущего на стене туалета.
— Элмер! — воскликнул профессор, — не говори мне, что ты из того сорта парней, которые пишут на стенах туалетов!
— Чушь, — обиделся профессор, — я слегка подправляю орфографию.
Просто старая привычка поправлять заставляет искать грамматические ошибки даже там.

Скряга, один очень известный скряга...
Большая толпа собралась на пляже Кони-Айленд и наблюдала, как мужчина делает искусственное дыхание спасенной им девушке, богатой наследнице. Её родители пробились сквозь толпу и, к своему облегчению, увидели её целой и невредимой.
— Жена, — сказал папаша, — дай этому парню доллар. Он спас ей жизнь.
— Но, папа, — запротестовала девушка, — я была лишь наполовину мертва.
— Хорошо, — сказал отец, — дай ему пятьдесят центов.

Наблюдайте то, что исходит изнутри вас. Будьте больше наблюдательны в этом смысле, — это покажет вам глубоко укоренившиеся привычки и вы будете вынуждены познакомиться со всеми ними. Я не призываю вас воевать с ними, — Нет, я не призываю отбросить их с усилием, нет. Все, отбрасываемое с напряжением, мстительно возвращается назад. Никогда не боритесь с какой-нибудь старой привычкой, потому что борьба создает конфликт: вы будете воевать с самим собой. Просто поймите. Станьте более наблюдательным.
Теперь вы должны понять одну вещь: набор знаний бесполезен. Это просто взгляд мельком. Теперь переведите этот взгляд в ваше бессознательное. Наблюдайте. Когда бы вы ни начали проявлять свои знания, поймите, почему это происходит. Каковы глубинные мотивы? Всматривайтесь в мотивы и вы обнаружите мотивы за мотивами мотивов. Когда вы придете к пониманию всех мотивов и всех установок, когда вы просмотрите все, окружающее вас в вашей жизни, вы вдруг увидите, что с пониманием исчезают привычки. Нет нужды бороться, нет нужды прилагать какие-либо усилия. Иными словами, этот легкий взгляд, который иногда приходит, никогда не будет переведен в вашу жизнь.
Существует два типа людей: одни из них те, которые, если понимают что-то интеллектуально, то начинают думать, что они поняли. Они дурачат сами себя. Рано или поздно случай покажет им, что понимание было поверхностным. Царапните немного, и эта реальность распадется. Другие — это те, которые не обманываются этим поверхностным взглядом. Это маленькое окошко, важное, но не достаточное само по себе. Это должно быть введено в глубины вашего бытия, но это введение означает, что вы должны наблюдать за всем, что проходит перед этим вашим взглядом. И наблюдать без какого-либо суждения, не вступая в конфликт. Просто наблюдать и видеть, что есть что. Однажды вы узнаете, кто есть кто и что есть что внутри вас, вещи начнут изменяться и это изменение будет удивительно для вас, потому что вы ничего не сделали такого, что должно изменять непосредственно. Это приходит как сопутствующий результат, как следствие понимания.

Возлюбленный Бхагаван. Этот ашрам представляется мне как оазис в пустыне, а в центре оазиса источник кристально чистой воды — не мираж, и этот источник — вы, Бхагаван. Но в границах оазиса под пальмами проводятся иногда очень странные игры. Я знаю: играть прекрасно для детей, это помогает им расти и расширять свое понимание этого мира, но когда эти игры выходят из-под контроля, они могут быть скорее вредными, чем добрыми, и, я считаю, опасными. И к тому же жаждущие пилигримы, пересекающие пустыню в поисках воды, видят в первую очередь, может быть, эти странные игры и уходят, сбитые с толку, даже не удовлетворив жажды. Я говорю себе: Судите, да не судимы будете, но я немного встревожена. Пожалуйста, объясните.

Во-первых, что бы ни происходило здесь, — определенно странная игра; во-вторых, что бы ни происходило в окрестности под пальмами, — это часть меня. Запомните, что всегда все, что здесь происходит, мне прекрасно известно. Ничего не делается без моего контроля, что бы ни происходило. Я достаточно ослабляю вожжи, и кажется, что все происходит совершенно свободно, но это не так, — просто вожжи достаточно длинные. Таким образом, это не приводит к какому-то опасному результату. Опасность появляется только тогда, когда присутствует насилие, — при свободе нет опасности.
Да, детям не может быть предоставлена полная свобода, — не потому, что полная свобода опасна, — нет: свобода никогда не бывает опасной, но дети не сведущи: полная свобода для них может быть самоубийством. Поэтому длинна веревочка, но она в моих руках. Я жду момента, когда человек созреет, тогда веревочка полностью обрывается, отбрасывается прочь, тогда он получает полную свободу. Чтобы сделать человека способным к полной свободе, свобода должна быть дана, иначе как он научится действовать? Чтобы сделать человека действительно свободным, предоставленным самому себе, ему позволяется много вещей, но, что бы ни позволялось, все позволяется исключительно сознательно.
Новому человеку может казаться, что игры могут быть опасными, но вы можете мне довериться. Эти игры не могут быть опасными, — напротив, они помогут вам избежать всех опасностей. Настоящая опасность приходит от насилия, — и никогда от свободы. Если вы подавляете что-то, то рано или поздно это приведет к взрыву. Это будет день вашего сумасшествия или самоубийства, или вы убьете кого-нибудь, или сделаете что-либо еще. Человечество слишком доверяется технике подавления, поэтому вся земля стала почти что сумасшедшим домом. Это сумасшествие скопилось внутри человеческого ума и должно быть удалено, поэтому все эти так называемые опасные игры здесь и играются. Сумасшествие нужно выводить медленно и систематически.
Иной, приходя со стороны, в первое время недоумевает: Что здесь происходит? Действительно, подобных ашрамов Никогда не существовало. Иногда делались попытки, но в очень малых масштабах. Существовали некоторые суфийские школы, но очень малых размеров. Двадцать, двадцать пять человек, работающих в замкнутом мире... никто не знал, что там происходило. Теперь это открытый университет. Почти весь мир представлен в нем: вы можете найти любую национальность, любую расу, любую религию. Это открытый феномен. Никогда свобода не применялась в таких масштабах.
На воротах суфийского дома в Исфахане (Иран) нанесены такие слова Хуаяха Эсмата Бохараи:

Это не Кааба для. идиотов, чтобы крутиться,
Не мечеть для невежливых, чтобы шумно зазывать.
Это храм полного разрушения.
Внутри — пьяные от предвечности до Судного дня,
Унесенные от самих себя.

Прислушайтесь к этим словам. Но школа Хуаяха Эсмата Бохараи была маленькой. Снаружи никто не знал, что происходит внутри. Великие вещи делались там, проводились великие игры, но это была очень секретная школа. Такие секретные школы существовали всегда. Иисус обучался в одной из таких маленьких школ, — в ордене ессеев. В дзэнских монастырях, в даосских монастырях Китая маленькие группы существовали всегда, работая вместе в глубоком секрете и уединении.
Здесь, у нас, впервые отброшены все секреты и уединенность по одной определенной причине: теперь нет времени для секретов, потому что человечество на таком опасном перепутье, что оно, весьма возможно, не будет существовать за пределами этого века вообще. В прошлом было достаточно времени, можно было поиграть в секреты, но сейчас это невозможно. Все секреты должны быть сделаны достоянием всех и каждого, поэтому я отбросил всю секретность. Моя попытка состоит в том, чтобы принести вам правду, как бы опасна она ни была, обнаженной, насколько возможно, потому что на карту поставлено все человечество. Чтобы научить человека, как быть свободным и в здравом уме," мы должны предоставить весь набор безумных игр. Через эти безумные игры накопленное безумие должно быть вычищено, обработано, выброшено наружу, поэтому вы видите здесь так много игр. Но ничто не происходит без моего наблюдения.
Я могу не выходить наружу... Я никогда не покидаю моей комнаты. Я никогда не хожу в ашрам посмотреть, что там происходит, потому что там нет нужды в моем физическом присутствии — сидя у себя в комнате, я наблюдаю все, что там происходит. Я прекрасно осведомлен, — вы не должны беспокоиться. Я знаю, вы спросили от любви.
Это от нового санньясина, пожилой леди Грамьи. Она новенькая, пожилая, у нее в сердце много любви. Она должна была беспокоиться немного о том, что происходит. Нет нужды беспокоиться, успокойтесь.
А люди, которые иногда, может быть, приходят, пугаются и возвращаются назад, — не мои люди, так что это не потеря. Если вы действительно жаждете в пустыне, вас не будет беспокоить, что за игры происходят в окрестностях оазиса, — вы просто устремитесь в оазис. Если вы не жаждете, то лишь тогда вы уходите назад. Это так просто, арифметически просто. Если вы действительно жаждете, что другое беспокоит тогда вас? Просто представьте себе: несколько дней подряд вы томились от жажды в пустыне, не видели даже одинокого дерева, никакой зелени, все вокруг пылало огнем. И вдруг вы приходите к оазису с прекрасными пальмами. Вы подходите ближе, но под деревьями происходят безумные игры. Будет вас это беспокоить? Вы скажете: Я потом посмотрю все это, сначала позвольте мне пройти в оазис, сначала позвольте мне досыта напиться, исполнить мое сокровенное желание. Тогда я смогу посмотреть, что происходит вокруг.
Действительно, вы даже не будете в состоянии увидеть, что происходит вокруг, — вы увидите только воду, вы услышите только шум бегущей воды. Вы не будете способны видеть, потому что мы видим только то, в чем заинтересованы. Если вас интересует вода, вы увидите воду. Вы позволите тем сумасшедшим петь и танцевать и поступать так, как им заблагорассудится. Вы скажете: Сначала позвольте мне утолить жажду, а потом я устроюсь под пальмой и посмотрю, что здесь происходит, — сейчас мне не до этого. И если вы находите, что кто-то напуган и бежит прочь из оазиса, тогда ясно только одно: он не испытывает жажды. Он, возможно, думает об оазисе, это может быть любопытство, но это не Жажда.
Он не для меня, ни этот мужчина, ни эта женщина.

Это не Кааба для идиотов, чтобы кружиться.
Не мечеть для невежественных, чтобы шумно зазывать.
Это храм полного разрушения.

До тех пор пока вы не готовы умереть, лучше для вас не быть здесь, потому что только через смерть возможно воскрешение. До тех пор пока вы не готовы переродиться, не отнимайте у меня время.

Это храм полного разрушения.
Внутри — пьяные от предвечности до Судного дня,
Унесенные от самих себя.

Только те, кто готов отбросить свое эго и самость, свои суждения, свою рациональность, свой интеллект, только те, кто готов отсечь свои головы, будут способны понять, что здесь происходит. Я также заинтересован только в таких сумасшедших людях.
Вся моя работа здесь не для того, чтобы удовлетворять любопытство, но для жаждущих, так что не беспокойтесь о людях, которые, подойдя к воротам, уходят прочь. Все больше и больше безумных игр происходит здесь — больше и больше. И все больше и больше из них становится невозможным для тех, кто приходит из любопытства, из желания узнать немного больше о Боге, религии, кто приходит для поиска теорий, знаний или поиска морали, характера. Нет, я не для них.
Это храм тотальных руин, но только если вы тотально умрете, вы возродитесь как новое существо, как новый человек, как новая энергия. Независящий от прошлого, необусловленный прошлым, вы станете так же свежи, как капли утренней росы, и только тогда вы узнаете, что есть Бог. Только в той девственной свежести вы узнаете, что есть Бог, только в той невинности, изначальной невинности вы вступите в контакт с реальностью.
И Грамья говорит: Я говорю себе — "судите, да не судимы будете", но я немного смущена.
Мне кажется, что она неверно цитирует. Иисус говорил: Не судите, да не судимы будете... не судите. Нет, это не то же самое, в действительности это просто противоположно тому, что говорил Иисус. И она напрасно поместила это в кавычки, — она может так говорить по своему почину. Запомните, слова таковы: Не судите, да не судимы будете. Человек, который судит, находится в опасности, потому что из всех этих осуждений создается тонкое эго.
И Грамья очень проста и невинна, вот почему я дал ей имя Грамья: оно означает такая простая... как из деревни. Грамья означает: тот, кто пришел из очень примитивной деревни, необразованный, простой, примитивный. Она такая и есть, вот почему она чувствует беспокойство, ибо это осуждение порождает тонкое эго. Не судите... Нет нужды в осуждении. Что бы ни случилось, примите это. Что бы люди ни делали, они должны пройти через это. В этом здесь состоит метод всех безумств, это очень методологично. Вы просто должны хранить полное молчание, не судить.

Однажды случилось такое...
Великий суфийский мистик Джалаледдин Руми обычно жил с сотней своих учеников в монастыре. Туда приходило мало странников: монастырь был далеко от города, даже далеко от дороги. Но люди стали интересоваться, любопытные могут проникнуть всюду: они добираются до луны. Любопытные есть любопытные: они могут проникнуть всюду. Им стало любопытно, и они пришли туда. Монастырь был далеко от города, не у дороги, но они выдержали все тяготы пути и достигли этого уединенного места. Двери не были закрыты, потому что Руми никогда не думал, что кто-то смог бы прийти так далеко, поэтому все могли наблюдать, что происходит внутри. Те самые сцены, Грамья, что вы видите здесь...
Кто-то громко, безумно смеялся, кто-то танцевал, кто-то пел, кто-то стоял на голове: люди были заняты тысячей вещей, а Джалаледдин Руми сидел прямо среди всего этого в молчании с закрытыми глазами. Поэтому они подумали: Что происходит? Или эти люди сошли с ума? Что эти лунатики здесь делают? И чем занят этот человек? Он просто сидит с закрытыми глазами. Он должен был бы остановить всех этих людей — это опасно: они могут перейти все пределы. А кто-то бредит как маньяк, кто-то бьется о стену, и все это продолжается.
Они очень испугались, они так испугались, что убежали прочь. Но спустя год любопытство снова взяло верх и они подумали: Мы должны пойти посмотреть, как там теперь. Дела, должно быть, плохи. Либо они должны были убить этого самого Джалаледдина Руми, потому что он просто сидел среди всего этого, либо они совершили самоубийство... убийства должны были случиться!
Итак, они пришли снова. И они не могли поверить в то, что увидели. Все они молча сидели. Танцевал только Джалаледдин Руми. Так что же теперь происходит? Все совершенно изменилось, — думали они. — Похоже, что этот человек вобрал в себя безумство всех, потому что они успокоились, а он танцует. Но это была худшая ситуация, потому что, Думали они, по крайней мере он раньше был нормальным, а стал также сумасшедшим. Но им стало жалко этого человека. Они думали: Это естественно, просто находясь так долго среди сумасшедших, он должен был сойти с ума.
Они ушли. Но через год им опять стало любопытно и они подумали: Мы должны пойти и посмотреть, что происходит там теперь. Итак, они пришли туда, но там никого не было — только Джалаледдин Руми сидел в одиночестве, — вся группа исчезла. Это было уже слишком. Что случилось? Им стало очень любопытно. Они подошли к Руми и спросили: Мы хотим узнать, что случилось? Где те сумасшедшие? Что случилось с ними? И что вы делаете, сидя здесь один?
И Руми сказал: Дело сделано, теперь они отправились во внешний мир искать других сумасшедших, чтобы помочь им. Работа завершена.
Потом они спросили: Почему вы танцевали в прошлом году, когда мы приходили?
Он ответил: Я танцевал, потому что был счастлив, что мои ученики достигли. Это было опасно, это было очень трудно избавиться от безумства, накопленного веками, но они были действительно способными людьми. Я был счастлив, поэтому танцевал. Теперь они ушли искать других сумасшедших, теперь они построят сотню монастырей по всей земле.

Действительно, когда вы впервые приходите в этот ашрам, он вам вовсе не кажется ашрамом. У людей очень различные мнения об ашраме. Если вы придете в другой ашрам, вы, во-первых, никогда не найдете там молодых людей, вы всегда будете встречать старых, мертвых людей, потому что люди идут в ашрам только тогда, когда они считают, что одной ногой уже в могиле. Поэтому, чтобы подкупить Бога, они идут в ашрам. Конечно, вялые, мертвые, они сидят там со своими мала, перебирая бусины: это все, на что они способны. Вся энергия ушла. Действительно, ничего не осталось. Они больше не реки энергии, а сухие русла, высыхающие каждое мгновение. Для них все уже слишком поздно. И их религиозность не истинна, не может быть истинной, потому что не исходит от понимания, — она исходит от страха: уже приближается их смерть...
Когда человек становится религиозным из-за жизни, это истинная религиозность. Когда он становится религиозным из-за смерти, — это ложная религиозность.
Здесь вы найдете молодых людей, а если даже и встретите пожилых, вы посчитаете их очень молодыми. Действительно, быть старым здесь, среди моих молодых санньясинов, почти невозможно. Если старый человек может выносить этих людей, это просто означает, что он молод, — духовно Молод. У него качество юности, он еще не мертв. Тело, может быть, состарилось, но дух его молод, отважен, мужественен.
Эти люди находятся здесь из-за проблемы жизни: они хотят разрешить свои жизненные проблемы, они хотят разрешить мистерию жизни, а не страх смерти. Эти люди здесь не в поисках Бога, — они здесь в поисках своего собственного бытия. Они здесь, чтобы познать, что такое истина, — не истина писаний, но нечто экзистенциальное, что они чувствуют в любви, что они чувствуют в счастье, что они чувствуют в безумии, к чему они могут прикоснуться, чем они могут жить, во что они могут войти внутрь, что могут чувствовать, чему радоваться, в чем танцевать. Они ищут праздника, ищут танца. Они ищут песню, которую чувствуют в своем сердце, но не могут пропеть. Они не могут найти способа позволить этой песне выразиться, стать явной. Они в поисках благоухания, которое они носят в себе, и они хотят высвободить это благоухание, чтобы его подхватил ветер, но они утратили контакт с его источником.
Это совершенно необычный феномен. Для этих людей религия означает быть более живым. Эти люди несерьезны, потому что серьезность означает болезнь. Эти люди ищут восторга. Конечно, обычный подход иной, а меня интересуют только такие люди. Скоро они будут приходить тысячами. Они будут приходить со всего света, они должны прийти. Кто бы он ни был, ищущий праздника, он должен прийти.
Конечно, в целом подход совершенно диаметрально противоположен. Я не против любви, я целиком за любовь. Если вы идете в ашрам, то первая вещь, которую там начинают разрушать, — это ваша любовь. Они учат вас брахмачарье, безбрачию. Я знаю, брахмачарья прекрасна, но настоящая брахмачарья приходит только при глубоком опыте любви, — и никак иначе. Это цветение. Любя другого, вы вскоре бываете снова и снова отброшены к самому себе. Однажды вы убеждаетесь, что поиски по другую сторону бессмысленны, обречены с самого начала. Любя другого, глядя в глаза другого, вы отражаетесь снова и снова. Через другого идет самопознание, Другой является зеркалом. Если вы узнали об этом, вы начинаете успокаиваться в своем одиночестве. И возникает безбрачие, но не практикуемое безбрачие, которое есть боязнь любви, боязнь мужчины или женщины, — это не боязнь и не страх вообще, это нечто уверенное, твердое, имеющее глубокие корни...
Действительно, дерево с глубокими корнями ждет прихода бури, Потому что это вызов, и, когда буря приходит, дерево с крепкими корнями узнает, насколько они крепки, и чувствует мощь и жизненную силу. Буря не враг, но испытание, которое смывает всю пыль, уносит прочь все расстройства, все печали. И у дерева снова начинается праздник, оно ощущает прилив жизни к корням, становится снова молодым. Каждая буря делает дерево моложе, снова и снова молодым.
Безбрачие, которое приходит от страха, есть бегство от жизни — вы становитесь слабым. Вы становитесь настолько слабым, что даже изображение женщины... и вы боитесь. Даже мысль о женщине... и вы начинаете беспокоиться. Это глупость. Достаточно! Человечество достаточно страдало из-за этого. С этим должно быть покончено полностью.
Вам твердили на протяжении веков и вас учили в других ашрамах подавлять себя усилием воли. Нет, я не делаю этого здесь. Мне бы хотелось, чтобы в вас вырабатывался характер, но не определенный шаблон. Шаблон есть нечто искусственное, мертвые леса вокруг вас — они убивают, они для вас тюрьма. Вы уже в тюрьме. Все мои усилия должны вам помочь выбраться из этой тюрьмы.

Недавно я прочитал историю...
Адвокат пришел в государственную тюрьму посетить клиента, который недавно был осужден на пожизненное заключение. Он сидел в комнате свиданий через стол от своего клиента-заключенного, объясняя различные."юридические процедуры, к которым он прибегал.
— Я подавал на апелляцию в нижние инстанции и получил отказ, — объяснил он. — Тогда я подал апелляцию в Верховный суд штата, но её тоже отклонили. Затем я направил её в Федеральный суд, и он тоже отказал. Как последнюю надежду на прошлой неделе я пытался пропилить апелляцию через Верховный суд Соединенных Штатов, и опять отказ.
— Но может быть, мы сможем пропилить где-нибудь еще?! — воскликнул взбешенный заключенный.
— Остается еще только одно средство, — заключил адвокат. — Он осторожно достал железный стержень из портфеля и подтолкнул к заключенному. — Можно пропилить только в одном месте, — сказал он, — прутья решетки вашей камеры.
Все мои усилия направлены на то, чтобы помочь вам перепилить прутья решетки, и иной раз эти прутья есть те самые вещи, которые вы называете характером, моралью, рассудком, ответственностью, долгом — долгом перед обществом, Богом, церковью, нацией. Это прутья решетки, за которой вы содержитесь как зверь, поэтому, естественно, попытке сделать вас свободными будут сопутствовать многие абсурдные вещи. Абсурдные, потому что они для вас неожиданны; абсурдные, потому что общество полностью о них забыло. Они должны быть внесены в сознание — отсюда испуг Грамьи. Она наивная, сострадательная, любвеобильная пожилая леди, но она должна понять, что происходит здесь.
Работа, которая здесь ведется, — работа неоценимая. Это не дешевый трюк. Она не может быть оценена. Стоимость — не имя для нее.

Я слышал...
— Слушай, Сол, что за дешевизна! Если ты поедешь в Радиосити до полудня, это будет стоить только четверть доллара. Такое прекрасное место! Канделябры, ковры, плюшевые кресла, полнометражный фильм, короткометражный, хроника, мультфильмы, пятьдесят красивых девушек, сто десять оркестровых пьес.
— Все за четверть доллара?
— Все за те же четверть доллара. И больше того, когда ты выходишь с фильма, ты можешь пойти наверх и посмотреть настоящее шоу.
— Все за четвертной?
— Все за тот же четвертной. А потом они дают тебе чашку великолепного кофе.
— Все за четвертной?
— Все за тот же четвертной.
— Хмм... должно быть, ужасно дешевый сорт кофе.

Церкви, храмы, мечети дают вам очень дешевый сорт религии, раз это ничего не стоит. Вы действительно не должны платить — это дешевка; конечно, самое большее, что они дают, — это утешение, но не революция. Здесь то, что вы делаете, — революция, а не утешение.
Ведь человек пришел к точке, где эволюция остановилась, — теперь может помочь только революция. Эволюция означает бессознательный рост. Она пришла к точке, за которой она не Может продолжаться.
Разве вы не заметили, что человек за века остался тем же самым? Все вокруг изменилось: вместо воловьей упряжки — реактивные самолеты, а человек? Человек, который правил воловьей упряжкой, и человек, пилотирующий реактивный самолет, не отличаются ничем, — это совершенно одинаковые люди. Меч заменили водородной бомбой, но человек, который владел мечом, не отличается от человека, у которого ключ к водородной бомбе. Если бы ожил человек времен Вед, он был бы неспособен ничего понять, кроме человека. Он был бы неспособен понять, что это за посуда, автомобили, аэропланы, радио, телевидение, электричество, кино, — нет, ничего из этого он бы не смог понять, кроме человека. Человек был бы абсолютно понятен — нет никакой разницы: как всегда ревнив, как всегда безрассуден, как всегда сердит, как всегда полон насилия. Понимаете, что это значит? Это означает, что человек достиг последней ступени, которой он мог достигнуть на пути бессознательной эволюции. Теперь все это зашло в тупик.
Люди приходят ко мне и говорят: У нас такое чувство, что мы увязли. Это не личная проблема: все человечество увязло, каждый увяз. Мы дошли до тупика, теперь эволюция не собирается нам помогать. Мы должны будем взять вожжи в свои руки, то есть совершить революцию. А когда вы начинаете развиваться по-своему, вы, естественно, подвергаетесь большому риску и большим неожиданностям.
Поэтому мой совет Грамье: не беспокойтесь, пожалуйста; если вы начнете беспокоиться, одна забота породит другую, — это замкнутый круг. Поэтому с самого начала будьте готовы ко всему, будьте бдительны.

Маленькая старая леди вошла в загородный дом и нашла там мальчика четырех лет, самозабвенно играющего со своим игрушечным поездом.
— Ты меня не знаешь, — сказала леди, — а я твоя бабушка — с отцовской стороны.
Не отрываясь от своего поезда, малыш ответил:
— Хорошо, я прямо сейчас могу тебе сказать: ты не на той стороне.

Это я должен сказать Грамье: если вы начнете судить, вы с самого начала будете не на той стороне. Отбросьте это с самого начала, забудьте об этом. Начинайте наслаждаться, забудьте, что делают другие. Делайте то, что вы всегда хотели делать и все не делали. Вы хотели танцевать? Танцуйте. Вы хотели петь? Пойте. Вы нигде не найдете столько свободы, сколько возможно здесь, и никто не осудит вас за это, никто не будет вмешиваться. Вот как ашрам должен жить: свободно, без вмешательства. Никто не должен вмешиваться; до тех пор, пока вы не начнете вмешиваться в их жизнь, никто не будет вас замечать. Вы заняты своим делом, — они заняты своим. Постепенно будет возникать понимание: понимание появляется только тогда, когда вы заняты исключительно своим собственным делом.

Еще один анекдот для Грамьи.
Свекровь затянула свой незваный визит на три недели, и её сын и сноха сходили постепенно с ума. Наконец, они разработали план: они затеют ссору и тот, чью сторону она займет, скажет ей, что другой настолько ненормальный, что ей лучше просто уехать.
Итак, в тот же вечер жена намеренно пролила тарелку горячего супа на шею своего мужа.
— Ты самая неуклюжая, безобразная баба, которую я когда-либо видел, — прорычал муж.
— А ты, — парировала жена, —ленивейший, самодовольнейший, деспотичнейший в мире. Что вы скажете, мама?
— Я слова не скажу, — радостно ответила свекровь, — я останусь еще на два месяца.

Придерживайтесь этого метода. Если вы хотите остаться с этими людьми, не говорите ничего, — просто будьте веселы.

Кришнамурти категорически против гуру, медитационной техники и всего остального. По видимому, вы гуру и даете медитационные техники. По-моему, вы и Кришнамурти оба правы — каждый по-своему. Каково ваше мнение по поводу того, что Кришнамурти против гуру?

Я рад этому... и особенно потому, что оно исходит от такого великого гуру. И запомните: он не категорически против, — он не может быть против чего-либо. Да, иногда кажется, будто он почти в гневе, — вот и все его действия. Не обращайте на это особого внимания. Я знаю его лучше, чем вы: это его игра и он должен действовать таким образом, потому что это путь, который я называю via negativa.
На пути отрицания ничто не может быть позволено. Ничего нельзя сказать ни о чем: ни о методах, ни о гуру, ни о писаниях, — ни о чем. Отрицание есть метод. Отрицание всех Методов есть метод, который я называю via negativa. Никакого ГУРУ не нужно, но даже для того, чтобы сказать об этом, нужен гуру. И он говорит об этом непрерывно в течение пятидесяти лет. Даже в своем преклонном возрасте он разъезжает от одного города к другому, из одной страны в другую, по всему миру, говоря людям, что гуру не нужен. Почему вы вообще обеспокоены? Люди так глупы, что даже это должно быть сказано, что уж говорить о других вещах? Только чтобы сообщить им, что гуру не нужен, — нужен гуру. Чтобы сказать, что не нужны методы, не нужны техники, некоторым нужен гуру. Люди так несведущи. Ими нужно руководить. Даже по пути отрицания они не будут двигаться самостоятельно.
Однажды ко мне пришел последователь Кришнамурти и сказал: Я не верю в какую-либо технику, не верю, что кто-то может быть гуру кого бы то ни было, и я не верю ни в какие методы медитации.
Я сказал: Великолепно. Но скажите мне одну вещь: смогли бы вы все это понять без бесед Кришнамурти?
Он помрачнел. Пораскинув умом над этим, он сказал: Мне было бы трудно самому дойти до этого.
Тогда я сказал: Какой же смысл говорить все это? Даже для того, чтобы это сказать, нужен некто, — нужен гуру.
Чем является гуру? Вы в неведении, поэтому нужен кто-то, кто вас просветит, — это все, для чего нужен гуру. Вы так часто пребываете во сне, что вас необходимо потревожить, — вот и все. Если вы можете проснуться сами собой, — хорошо, по крайней мере я буду счастлив, что вы можете проснуться сами: вы избавите меня от многих хлопот. Но этого никогда не случалось.
Кришнамурти — чистейшее утверждение пути отрицания, — такое же чистое, как Лао-цзы, как Аштавахра. Очень чистое утверждение, но чистые утверждения очень трудны, потому что вы не можете их понять: они слишком вам чужды. Вы можете только исказить их, поэтому они будут неверно поняты. Он наиболее трудно понимаемый человек. Его никто не понимает, даже те, кто называет себя его последователем. Они тоже не могут понять, потому что он говорил: Не позволяется ничему следовать. Вы не должны становиться имитаторами. А они стали имитаторами. Он говорит: Не учитесь у меня, а они у него учатся. Вот почему он набивает себе иногда шишки, но говорит...
Люди снова и снова задают один и тот же вопрос. Он продолжает в течение часа говорить, что нет методов, а потом джентльмен, очень старый джентльмен, который слушает его на протяжении, может быть, сорока лет, такой же пожилой, как и он сам, который непрерывно кивал: вы правы, в