Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Книга. Литература восточной сибири 5 6 классы.

Дата публикации: 23.11.2011
Тип: Текстовые документы DOC
Размер: 1.39 Мбайт
Идентификатор документа: -32413068_25856388
Файлы этого типа можно открыть с помощью программы:
Microsoft Word из пакета Microsoft Office
Для скачивания файла Вам необходимо подтвердить, что Вы не робот

Предпросмотр документа

Не то что нужно?


Вернуться к поиску
Содержание документа
Устное

народное творчество


стное народное творчество всех народов во все времена являлось основой для собственно литературного творчества писателей. И сибирские писатели — не иваны, не помнящие родства, в их произведениях — красота и мудрость народной мысли, народного языка.
В прошлом веке бытовало мнение, что сибиряки не способны чувствовать красоту слова, музыки, красок. Объясняли это просто. Жизнь в Сибири настолько сурова, что человек озабочен лишь борьбой за существование: добывает еду, защищает себя от мороза и диких зверей. Понятно, что такое мнение о наших предках могли составить люди, приезжавшие сюда на короткий срок. Их недолгое пребывание в Иркутске, Чите или Красноярске, их потрясение от суровости климата и безбрежности пространств было столь велико, что увиденное не укладывалось в рамки привычных представлений о жизни. Здесь действительно всё было иначе. Но внимательный и заинтересованный человек видел и многое из того, что было присуще общерусской жизни.
В семнадцатом столетии русские землепроходцы продвигались от Урала на восток. И, конечно же, вместе с оружием, скарбом, книгами они не могли не принести в Сибирь сказок, песен, прибауток. Ведь нельзя оставить в прошлом свою память. Землепроходцы строили остроги, расчищали земли для пахоты, охотились, ловили рыбу, занимались ремёслами. Все работы, как правило, делались в артели, небольшом коллективе. Именно коллективный труд, общение способствовали полнокровной жизни и развитию устного народного творчества.
Из всего многообразия фольклорных жанров в хрестоматию включены лишь сказки. Вам предстоит познакомиться с произведениями коренных народов — бурят, тофаларов, эвенков, которые живут в Восточной Сибири с незапамятных времён, и с русскими сказками, записанными в разных районах.

























Департамент образования Иркутской области
Институт повышения квалификации работников образования


Хрестоматия
для 5 — 6 классов
общеобразовательных

школ
ВостСибкниг Иркутск 2007

Бурятские народные сказки


незапамятных времён буряты жили на берегах Байкала. Разводили скот в прибайкальских и забайкальских степях, охотились в тайге. Ритм жизни скотоводов и охотников совпадал с ритмом природы: таяли снега, поднималась трава, набирали силу животные, у овец рождались ягнята, у кобыл — жеребята, росли и множились стада, чтобы в лютую сибирскую зиму дать человеку тепло и еду. А человек, в свою очередь, оберегал стада от хищников, перегонял на новые пастбища.
Природно-климатические условия породили особый тип цивилизации— кочевой: буряты-кочевники передвигались по степным просторам вместе со своими юртами и всем домашним скарбом вслед за стадами. Природа давала жизнь и людям, и животным.
Эта взаимосвязь жизни природы и человека породила особое мироощущение: в сказках часто животные беседуют с людьми, человек понимает язык птиц и змей, волка и медведя. Законы человеческой жизни переносятся в мир животных. Мир един, в нём всё взаимосвязано — на этих представлениях основана природная философия бурят, отражённая в сказках.
Так же, как в фольклоре других народов, бурятские сказки могут быть волшебными, социально-бытовыми, о животных.
Вам предстоит познакомиться с тремя сказками. Их записали фольклористы-собиратели в разных местностях. Обратите внимание на информацию после каждой сказки, подумайте и ответьте: почему фольклористы записывают и хранят произведения народного творчества?

Упрямый парень
Жил на свете бедный старик. Жена его давно умерла, оставив бедняка с маленьким сыном на руках. Ради пропитанья стал старик пасти ханских коз и овец. Работает не покладая рук, а всё равно живёт впроголодь. И вот однажды не выдержал старик, заколол одного барана и съел. Съел да и убежал в дремучий лес от наказания подальше. Построил он себе жилище на южном склоне двух высоких гор, что возвышались посреди широкой степи, не обжитой людьми, и стал там жить вместе с сыном.
Вот подрос мальчик и начал охотиться. Но такой уж он уродился упрямый, что никогда не охотился там, куда посылал отец, отправляясь, как нарочно, совсем в другую сторону.
Шло время. Собрался старик умирать и говорит сыну:
— Похоронишь меня у подножия скалы, но после этого не ходи охотиться на северную сторону горы.
Схитрил старик, зная, что Упрямый парень всё сделает наоборот, и не ошибся. Похоронив отца, вспомнил сын его последний наказ и направился к северному склону. Шёл он, шёл и вдруг увидел в кедраче маленькую избушку. Спрятался парень и начал наблюдать за ней. Пока раздумывал да гадал, чьё же это жилище, выпорхнула на крыльцо девушка краса вица и начала собирать хворост вокруг дома. Заметила она парня и окликнула его. Испугался парень, впервые увидавший чужого человека, и убежал от греха подальше. Убежать-то убежал, но на другой день ноги сами привели его к маленькой лесной избушке, и когда девушка снова позвала парня, он робко подошёл к ней.
— Чей ты будешь и откуда идёшь? — спрашивает девушка-красавица.
— Я сын беглого старика, зовут меня Упрямым парнем, а живу я неподалёку отсюда, на южном склоне двух высоких гор.
— Приходи ко мне через три дня, — говорит ему красавица.
Обещал Упрямый парень зайти в назначенный срок, но опять не смог побороть свою робость.
На четвёртый день возвращается он с охоты домой, смотрит: стоит на столе вкусная да сытная еда. Очень удивился парень, но всё-таки поел в охотку и лёг спать. И стали такие чудеса с едой повторяться изо дня в день.
Однажды возвратился парень с охоты раньше обычного. Переступил порог, а в избе печь топится, девушка-красавица с северного склона еду готовит. Увидела она Упрямого парня и спрашивает:
— Что же ты не пришёл через три дня?
— Оробел, — отвечает парень.— Кроме своего отца, не видел я доселе других людей.
— Одинокий человек человеком не станет, одна головешка костром не разгорится,— говорит девушка.— Надо нам жить вместе.
Стали они вместе жить.
Много воды утекло с тех пор. Однажды говорит жена-красавица своему мужу, Упрямому парню:
— Не вечно же нам на отшибе обитать, от людей прятаться.
Перекочевали они в тот аил, где Упрямый парень родился.
Выделили им люди аила плохонький дом, помогли на первых порах. Всяк с добрыми пожеланиями в гости норовит зайти, на жену Упрямого парня полюбоваться.
Прослышал о её красоте местный хан, потерял покой и сон. всё думает: Как бы и мне взглянуть на красавицу? Переоделся он в поношенную одежду, пришёл к соседям Упрямого парня спрятался у них и увидел красавицу, когда она за водой ходила, медные блюда песком чистила. Увидел и понял, что краше ее никого на свете нет.
На другой день приказал он Упрямому парню явиться во дворец. Испугался парень, рассказал об этом жене, а та ему и отвечает:
— Иди и ничего не бойся.
Для начала, для порядка расспросил хан парня о том, где 01 был, откуда и зачем явился. А потом и говорит:
— Очень твой отец передо мной провинился, ты же должен передо мной ответ держать. Оберни северную гору пятью разно цветными шелками. Если не исполнишь, казню!
Возвратился Упрямый парень домой с поникшей головой, обо всём жене поведал.
— Ничего страшного нет, — говорит жена. — Пойди и купи у торговца-китайца шелка пяти цветов.
А сама вышла на улицу, сделала на северной стороне двора горку из глины, обернула её шелками, которые принёс муж, взмахнула руками, проговорила заветное слово, и оделась большая северная гора в шелка пяти цветов.
Увидав такое, призвал хан Упрямого парня к себе и даёт ему новый наказ:
— Привези мне кипящую пену восточного жёлтого моря! — говорит.
Всякому смертному было известно, что в той пене морской обитало всепожирающее чудовище. Уронил парень на грудь свою голову, запечалился. Придя домой, рассказал обо всём жене.
— Не бойся ничего, — говорит ему жена.— С утра пораньше оседлай плохонького карьку, привяжи к его хвосту берестяной туесок и отправляйся на берег. Подъедешь к морю, напои коня, а после скажи: Что за грязное море! — и оно утихнет.
На другой день оседлал Упрямый парень коня, привязал к его хвосту туесок и поехал к морю. Напоил коня, как ему жена наказывала, и крикнул:
— Что за грязное море!
Забурлило жёлтое море, запенилось и кинулось вслед за парнем вдогонку. Вот-вот настигнет и поглотит его вместе с конём! Как только пена попала в берестяной туесок, Упрямый парень воскликнул:
— Что за красивое море!
Успокоились буйные волны, отступили от копыт плохонького карьки, укротило морское чудовище свой гнев.
Добыл парень пену морскую и возвратился домой. Узнав об этом, хан подумал: Если он сумел справиться с этой задачей, то не одолеть мне его. Решив погубить Упрямого парня наверняка, дал ему хан такой наказ:
— Сыщи мне чудо чудное, диво дивное. А сроку тебе даю на это три месяца.
Совсем запечалился парень. Пришёл домой и говорит жене:
— На этот раз расстаюсь я с тобой на веки вечные.
— Не печалься, — говорит жена. — Найдём и теперь выход. Сходи-ка к китайцу и принеси краски пяти цветов.
Принёс Упрямый парень пять разноцветных красок. Жена-красавица смастерила из дерева игрушечного коня и раскрасила его разноцветными красками. Потом выстрогала из дерева маленький горшочек, ковшик и тоже раскрасила красками.
— За чудом чудным, дивом дивным отправишься на этом коне, — говорит мужу, — еду будешь готовить в этом горшочке, а пить — из этого ковшика.— Положила горшочек и ковшик дорожную суму, взмахнула рукой, проговорив заветное слово, и превратился игрушечный конь в жеребца редкой масти с золотою гривой и серебряными копытами.
— Поезжай на север, — напутствовала жена.— За дремучей тайгой, в широкой степи увидишь юрту, над которой будет клубиться дымок. Тогда сойдёшь с коня, сделается он вновь деревянной игрушкой, а ты зарой его в землю и постучи в дверь юрты. Когда выйдет на крыльцо древняя старушка, ты покажи ей вот это колечко.
С этими словами сняла жена-красавица золотое колечко со своей руки и надела мужу на безымянный палец.
На другой день отправился Упрямый парень с утра пораньше в путь-дорогу. Едет себе да едет. Соберётся на привале еду готовить в деревянном горшочке — превращается он в медный котелок, захочет деревянным ковшичком родниковой воды испить — превращается ковшик в серебряный. Вот приехал парень в широкую степь, покрытую зелёной травой. Видит: стоит избушка, а над ней дымок клубится. Постучал парень в дверь. Вышла на крылечко древняя старушка и говорит:
— Никогда в этих краях не ступала нога человеческая. Откуда ты явился?
Поблескивая кольцом, переступил парень порог и уселся за стол.
Узнала старушка кольцо своей дочери, признала в Упрямом парне дорогого зятя. Угостила его крепким чаем, а потом спрятала в сундуке, замкнула и говорит:
— Сиди тихо до поры до времени. Возвратятся с охоты два моих сына-богатыря, примут человеческий вид, тогда я им тебя и покажу.
Тем временем пришли с охоты два огромных волка, протяжно завывая и прядая ушами. А старушка взяла два кнута, валявшихся возле дверей, и хлестнула поочерёдно обоих волков. Взвизгнули они и превратились в двух прекрасных молодцов.
— Что за запах дурной в нашей избушке? — спрашивают они у матери.
— Приехал муж вашей сестры, — отвечает старушка, — и я готова показать вам его, но дайте слово, что вы не тронете гостя.
— Не тронем! — сказали братья. Открыла старушка сундук, вывела на свет Упрямого парня, а потом и говорит своим сыновьям:
— Моя единственная дочь, а ваша сестра, двенадцать лет тому назад ушла из дома, чтобы найти свою судьбу и повстречать в жизни своего возлюбленного. Избранник моей дочери перед вами.
Обрадовались братья дорогому гостю. Стали они угощать Упрямого парня, стали пировать и веселиться. Среди шумного веселья и говорит Упрямый парень двум молодцам и древней старушке:
— Не ради праздной забавы приехал я к вам. Послал меня жестокий хан, который не даёт прохода моей жене, за чудом чудным, за дивом дивным.
— Это найдётся, — отвечает старушка.— Завтра утром, когда мои сыновья превратятся в волков, со спины черно-серого вырежешь ремень для кнута, со спины серо-белого — для второго кнута.
Сделал парень так, как велела старушка. Сплела она из этих ремней два отменных кнута и отдала зятю со словами:
— Отправляйся в путь на своём деревянном коне. Когда пересечёшь большую тайгу, наедешь на огромный шалаш. Зайдёшь в него и увидишь расставленные на столе чашки, а в чашках — разную еду. Не трогай ничего. Спрячься хорошенько и жди. К вечеру соберутся за столом лиса, волк, медведь и ворон. Слушай и запоминай их разговор.
Отправился парень в путь-дорогу. Ехал он, ехал и наехал на большой шалаш посреди широкой степи. Зашёл он в тот шалаш и спрятался. Через малое время стали собираться за столом разные звери. Вот лиса и говорит:
— Пумпэнур-шумпэнур, ставь нам еду.
Только проговорила она эти слова, как тут же зазвенел колокольчик и на столе появились и вкусные яства, и сладки куски.
Тут заговорил медведь, да так громко, что даже шалаш шатался:
— Целый день ходил по лесу и никого не встретил!
— А мне удалось задрать одного-единственного зайца встрял в разговор волк.
— Вечно вы только о своей утробе думаете, — заговорил ворон.— А вот далеко-далеко на западе Чёрный Лусан хан воюет с Белым Лусан ханом. Так они сплелись друг с другом, что превратились в чудовищных змеев, и никакая сила не может их развести. Пока один из них не одолеет, война не прекратится, люди будут убивать друг друга. А по оврагам будут течь сладкие, кровяные реки.
— Неужели никто не может разнять расходившихся ханов?- спрашивает лиса.
— Живёт на свете белом сын западных тенгриев Упрямый рыжий парень, есть у него два волшебных кнута. Если ударить теми кнутами по спинам сцепившихся змеев, то они опомнятся.
Поели звери в охотку и заснули крепким сном. А Упрямый парень так до утра и не сомкнул глаз. Когда на ранней зорьке звери отправились в тайгу, вышел парень из укрытия и проговорил:
— Пумпэнур-шумпэнур, поставь мне еду!
Как только вымолвил он эти слова, появились самые вкусные кушанья. Поел парень и говорит:
— Пумпэнур-шумпэнур, пойдём вместе со мной! — и отправился к месту побоища двух ханов. Приехал в злосчастную долину, видит: воюют люди из последних сил, а остановиться не могут.
— Уже прошло тринадцать лет, как начали войну, — говорят они Упрямому парню.— И суждено нам воевать до тех пор, пока не разойдутся миром два наших хана, два чудовищных змея.
Взял тогда Упрямый парень кнут, сплетённый из ременной шкуры серо-белого волка, трижды хлестнул по спине пёстро-Ц белого змея. Взял кнут, сплетённый из ременной шкуры черно-серого волка, и трижды ударил пёстро-чёрного змея. И приняли змеи свой человеческий облик и превратились в двух баторов. Обрадовались люди великой радостью. Воины прекратили побоище и побросали оружие. А ханы помирились и обнялись в знак дружбы.
Говорит тогда Упрямый парень:
— Пумпэнур-шумпэнур, ради общего веселья приготовь еду на всех и накорми голодных людей.
Тут благодарные люди обратились к парню со словами:
— Если уж ты помирил нас, да ещё и накормил, то бери всё, что душа пожелает: и серебро, и золото, и наши бесчисленные стада.
— Ничего мне не надо, кроме чуда чудного, дива дивного, — отвечает парень.
— Ты замыслил то, о чём и думать не пристало, попросил то, о чём и говорить не принято, — сказали оба хана.— Но ты наш спаситель, и чудо чудное, диво дивное должно быть твоим по праву.
И каждый хан протянул ему по мешку из козлиной шкуры.
— Не открывай их без надобности, — говорят ханы.— Если скажешь: Разгорись, пожар всемирный!— и откроешь один из мешков, то разгорится такой пожар, какого белый свет не видывал. Если скажешь: Растекись, потоп всемирный!— и откроешь другой мешок, то хлынет такой потоп, которого со дня сотворения мира не было. Вот что такое чудо чудное, диво дивное, — вздохнули на прощанье ханы, расставаясь с мешками, и проводили гостя в обратный путь.
Сколько шёл — неизвестно, но когда набрёл на избушку древней старушки, то остановился там на три дня, ещё раз свиделся с братьями своей жены, ещё раз попировали они, повеселились, а потом и возвратился домой Упрямый парень в родные края.
Спрятал он мешки из козлиных шкур и ждёт повеления явиться в ханский дворец. Пока ждал, рассказал своей жене- красавице об испытаниях и встречах в пути. На третий день позвали ханские слуги Упрямого парня:
— Иди не мешкая. Хан-батюшка ждёт тебя. Захватил парень мешки из козлиных шкур и отправился к хану. Как узнал хан, что парень не с пустыми руками явился, сразу же решил испытать силу чуда чудного, дива дивного. Собрал он всё свое войско и отправился в места глухие, заповедные, чтобы никто не подсмотрел тайны новоявленного чуда.
Как только пришли они в дальний таёжный распадок, взобрался Упрямый парень на сопку, что была повыше, открыл мешок и произнёс:
— Разгорись, пожар всемирный!
Загорелась тайга, разбежалось ханское воинство. А хан перепугался.
— Прекрати! — молит парня.
— Уймись, пожар всемирный, — сказал парень. И потух огонь, и дымок за сопки ушёл.
— А что у тебя во втором мешке? — никак не может успокоиться хан.
Открыл парень другой мешок.
— Растекись, потоп всемирный! — говорит. Хлынули воды в таёжный распадок, деревья корёжат, горы и скалы сметают на своём пути. Перепугался хан пуще прежнего.
— Прекрати! — молит парня.
— Уймись, потоп всемирный, — сказал парень. И остановился потоп, и воды исчезли, словно испарились. А хан с перепуга совсем стал на себя непохожим.
— Теперь я знаю, — говорит, — что самый сильный, самый могучий человек — это Упрямый рыжий парень. Если я не отдам ему свой ханский трон, рыжий упрямец сам его возьмёт.
Сел Упрямый парень на ханский трон, устроил пир на весь мир, а для того, кто опоздал на веселье, не поленился ещё раз сказать:
— Пумпэнур-шумпэнур, приготовь еду!
Рассказал А.Ф. Забанов,
с. Монды Тункинского района Бурятии.
Записала Л.П. Борхонова в 1959 г.

Вопросы и задания
1. Какие испытания выпали на долю Упрямого парня?
2. Кто помогал герою преодолеть эти испытания?
3. Когда применяются магические слова? Назовите их.
4. Для чего нужно, чтобы задания становились всё более трудными?
5. Просмотри внимательно текст сказки. Все ли эпизоды сказки связаны с волшебством? Можно ли сказать, что в сказке существуют волшебный и обыкновенный миры?
6. Сколько частей в сказке? Найди начало и конец каждой части. Придумай к ним названия.
7. Перечисли приметы волшебной сказки, которые имеются в этом произведении.

Жаворонок и обезьяна
Жили по соседству жаворонок и обезьяна. У жаворонка дом был, а у обезьяны не было. Однажды ночью пошёл дождь, поднялся ветер, стало очень холодно.
Жаворонок спал в своём тёплом доме, обезьяна же вся окоченела от холода. Утром жаворонок говорит обезьяне:
— Ты гораздо сильнее меня, к тому же плотник. Почему не можешь себе построить дом? Если бы у тебя был дом, не мёрзла бы так, жила бы в тепле и не знала мучений.
Обезьяну разозлили слова жаворонка, она со злости разрушила его дом.
Кто не понимает добрых слов, тому не стоит давать советы.
Рассказал Л.Э. Дондуков, с. Эгэтын Адаг
Еравнинского района Бурятии.
Записал Б. Ябжанов



Вопросы и задания
1. Можем ли мы соотнести мораль этой сказки с жизнью людей? Почему?
2. К какому типу сказок относится произведение? Почему?


Жёлто-пёстрая змея и охотник
Раньше в улусе Хадай жил один большой охотник. Охотился он однажды в местности Хогото, на высокой горе и так увлёкся охотой, что не заметил, как совсем стемнело. Хотел он выбраться из тайги, но в темноте заблудился. Идёт наугад и не может выбраться. Придётся здесь переночевать, другого выхода нет, — решил охотник и стал готовиться к ночлегу.
Подобрал он место для ночлега, стал собирать дрова, чтобы разжечь костёр, и вдруг вместе с дровами провалился в яму, угодив прямо в змеиное жильё, большое, с юрту, даже больше. В нём было полным-полно змей. Змеи лежали между плоскими, расположенными, как полочки в магазине, камнями. Все щели в яме были забиты ими. Увидев человека, змеи зашипели со всех сторон, вылезли из-под камней и стали подползать к нему. Перепугался охотник, задрожал.
В это время что-то зашевелилось в северо-восточном углу. Охотник повернулся туда и увидел большую-пребольшую жёлто-пёструю змею.
Приползла она в центр и зашипела— все змеи скрылись, забились в щели. Затем жёлто-пёстрая змея подползла к охотнику. Страшно стало ему. Но что же делать, не выйти оттуда.
Увидев такую безобразную змею, длиною со столб юрты и с очень большой головой, человек со страху чуть не помер. Чем ближе подползает она к человеку, тем больше он дрожит, боится, что она ужалит. Подползла змея к человеку, оглядела его сверху вниз, снизу вверх, повернула обратно, забралась на своё место и легла.
Охотник побежал искать какую-нибудь дыру или отверстие, чтобы выбраться оттуда. Искал-искал, вдруг вышел на одну тропинку. Подумал, что эта тропинка выведет его наверх, отправился по ней. Шёл он, шёл, тропинка не вывела его наверх, а привела в нижнее замби.
— Куда же я опять попал? — с удивлением озирается он по сторонам.
Люди нижнего замби были низенькие, чёрные, гораздо меньше обычных людей. А скот их: коровы, овцы — выглядели очень маленькими, стоило их погладить по спине — сваливались мёртвые.
Охотника там все называли шудхэром из верхнего замби. Когда разговаривали между собой люди нижнего замби, охотник почти ничего не понимал, лишь кое-что улавливал. Нет, так не пойдёт, — решил он и стал искать дорогу, которая могла бы его вывести наверх. Пошёл он обратно по тропинке. И она привела его к той же жёлто-пёстрой змее. Змея подползла к нему, оглядела и похлопала себя по плечу.
Очень страшная была змея; голова огромная, рот большой, а руки, как у человека. Просит сесть на неё, — решил охотник и сел на змею верхом. Только он сел на жёлто-пёструю змею, как она сразу же поднялась вверх. Выбрались они из этой ямы, высадила змея охотника там, где он оставлял ружьё, которое уже успело заржаветь за это время. Змея различными знаками объяснила охотнику: Вычисти хорошенько своё ружьё. Тот снял с дерева ружьё, вычистил до блеска, зарядил. Змея опять похлопала по плечу. Просит сесть, — смекнул он сразу и сел на неё верхом.
Сел охотник на змею, полетела она. Летела, летела, прилетела к горе Капсал.
— Мы прибыли во владения капсальской чёрной змеи, — говорит она человеку.— У неё много золота. Я хочу умертвить эту змею и завладеть её золотом. Ты должен зайти в эту змеиную яму. Как появишься, так все змеи зашипят, затем выползет капсальская чёрная змея. Нацелишься в неё хорошо и выстрелишь в упор.
Погибель или спасение — одна дорога, — решил охотник и спустился в змеиную яму. Увидев человека, все змеи зашипели и подползли к нему. За ними показалась капсальская чёрная змея. Охотник нацелился и выстрелил в упор. Когда змея свалилась, он выстрелил ещё раз. Поднялся густой дым, и все змеи скрылись.
В это время появилась жёлто-пёстрая змея. Разрезала (она) грудь капсальской чёрной змеи, вынула оттуда круглое золото и проглотила. Затем посадила человека на спину и полетела обратно к горе Улаан. Там она рассталась с человеком, спустилась в свою яму.
Змеи имеют своих нойонов, ханов. Охотник убил нойона капсальских змей и этим переполошил, встревожил всех его подданных. На горе Капсал созвали собрание, вызвали нойона змей с горы Улаан и спросили:
— Ты зачем убила капсальскую чёрную змею и внесла такой переполох?
— Капсальская чёрная змея — моя должница, — ответила та, — поэтому я взяла у неё золото. Убила же не я, а охотник с горы Улаан.
Так виноватым стал охотник, поэтому его преследовала месть: умерли все его близкие, родные. Кто убивает хана змеи, тому не миновать несчастий.
Рассказала С.Е. Еронова, 1985 года рождения,
улус Ныгей Эхирит-Булагатского района Иркутской области.
Записала С.С. Бардаханова

Вопросы и задания
1. К какой группе сказок вы отнесли бы сказку о жёлто-пёстрой змее и охотнике?
2. Можно ли выделить в этом произведении элементы волшебной сказки?
3. Есть ли в бытовых сказках деление мира на два: обычный (привычный, знакомый) и иной (загадочный, странный)?
4. Как описывается подземный мир, в котором обитают змеи?
5. Какова мораль сказки?

Как хан узнал себе цену.
Однажды хану захотелось узнать себе цену, и он велел придворным мудрецам оценить его. Если же они ошибутся в цене, пообещал хан, не миновать им смертной казни. Пригорюнились мудрецы, не зная, как им быть. Идут они по дороге, а навстречу им попался бедный старик. Узнав об их затруднении, старик вызвался поговорить с ханом. Во дворце он сказал хану: — Ты, хан, гроша ломаного не стоишь. Не обижайся, ты сам поймёшь, что это так. Ведь если заставить тебя что-нибудь сделать своими руками, сколько ты заработаешь? Да нисколько, потому что ты ничего не умеешь. А вот твоему простому люду нет цены. Каждый из них трудится не покладая рук всю жизнь, каждый день с утра до вечера. Поэтому их цену трудно узнать, не то, что твою.
Сказав так, ушёл из дворца бедный старик, а хан больше не требовал от мудрецов определить ему цену.
Рассказала З.Д. Манзарова, 1938 года рождения,
уроженка улуса Хойтогол Тункинского района Бурятии.
Записала А.И. Тунгутова в феврале 1989 года в г. Улан-Удэ

Вопросы и задания
1. Как оценил бедный старик хана?
2. Что явилось главным критерием оценки?
3. Почему мудрецы не смогли сами оценить хана?
4. Теперь подумай и объясни: что такое бытовая сказка и чем она отличается от волшебной. Начни так: бытовая сказка — это такая история, в которой...


Тофаларские сказки

Тофалары живут в Восточных Саянах, в Нижнеудинском районе Иркутской области. Они считаются таёжными людьми: занимаются охотой, выращивают животных. Добраться в Тофаларию можно только самолётом. Высокие горы. Чистые реки. Зелёная тайга да прозрачная синева неба — вот мир жителей Восточных Саян. Природа и законы этого мира отражены в тофаларских сказках.

Сохатый и кабарга
Встретились в тайге сохатый и кабарга. Сохатый говорит:
— Почему ты такая маленькая, лопоухая? Ты портишь своим видом наш могучий олений род!
Кабарга, пушистая и мохнатая, поглядев на сохатого снизу вверх, отвечает:
— Ты такой большой, а если подсчитать, то у тебя волос меньше, чем у меня...
Сохатый был уверен, что больше его по величине нет зверя во всей тайге. Он вдруг как-то подтянулся, напружинился, выше поднял голову, и рога мощно взлетели ввысь, к небу.
— Э-э, чего захотел, малыш, — небрежно бросает он.— Конечно, можно и проверить...
Стали проверять-считать, у кого больше волос — шерсти. Считали день, считали два, считали долго. И оказалось, что у кабарги на пять волос больше, чем у сохатого.
Сохатый рассердился и поднял переднюю ногу, чтобы ударить кабаргу. Но та успела отскочить, и копыто великана лишь задело её сзади — так и осталась там небольшая выемка.
Кабарга с презрением посмотрела на сохатого и ушла от него с достоинством.



Как был наказан медведь
Раньше медведь никому житья не давал. Большой и сильный, он то громко рявкнет, не на шутку напугает кого-нибудь, то нечаянно, неуклюжий, придавит насмерть маленьких зверюшек и птиц, то сломает деревья и разорит гнёзда, сделанные обитателями леса с превеликим трудом и упорством. Многих обижал и не давал им покоя.
Попытались как-то звери подсказать и унять хозяина тайги. Ну, куда там, и слушать их не стал. Не учите меня, — ответил он, — я сам знаю... Что хочу, то и делаю...
Стояла середина октября. Саянская осень сняла с деревьев пожелтевшие листья и шумом холодного ветра призывала всех готовиться к зиме. Впереди — нелёгкая пора года.
И вот звери задумались: как быть дальше с медведем? Если он так же будет вести себя, то добра от него не жди, будет худо. Со всей тайги дружно собрались на свой суглан звери, животные, птицы, заполнили поляну, сели на деревья, камни, пни, и было их видимо-невидимо. Собрались решать, что делать с грубияном.
Устроили суд над медведем. Судьёй избрали сохатого. Много обид высказали большие и маленькие звери — каждый из них говорил, и стоял такой шум, что казалось, поднялся ураган небывалый. Медведь такого в жизни не видел — он сжался, стал каким-то маленьким и жалким. Вынесли приговор— наказать медведя, чтобы он был в заточении всю зиму.
С тех пор косолапый зимой не ходит по тайге, а ложится в спячку в наказание за свою грубость.
И намного он присмирел.
Звери сказали:
— Надо жить мирно!

Изюбрь и сохатый
Торопливо шагал по Саянам сентябрь. Дни стали короче, ночи — длиннее и холоднее. Сохатый слышит: всю ночь изюбрь громко кричит, издаёт призывные звуки, мешает спать. Животные и звери тоже, как и люди, дают друг другу о себе знать, зовут, встречаются, беседуют между собой, нежатся и ласкаются. Подожди, — думает сохатый, — завтра встречусь и поговорю с тобой...
На другой день утром сохатый пошёл на водопой и тут встретился с изюбром. Говорит:
— Ты чего, друг, всю ночь кричишь?
— Зову к себе подругу, потерялась она где-то, — отвечает изюбрь.
Постоял он немного и решил объяснить сохатому:
— Думаешь, выдаю себя своим криком? Э-э, нет. Как бы я ни кричал, у меня есть жир в ногах, в нём — моя сила. Никакой зверь не догонит... А ты чего стоишь? У тебя, посмотрю, нос такой раздутый, губа толстенная, опущенная...
Сохатый решил не давать себя в обиду:
— Как бы я нос ни раздул и губы ни опустил, в них— моя сила. Я слышу запах врага за сотни шагов и могу бежать без остановки через весь горный перевал...
Сохатый и изюбрь разошлись. Каждый из них говорил о том, чем он жив бывает: у одного могучие ноги, а у другого— крепкий нюх и лёгкое дыхание.
Сказки рассказал в 1972 г. И. Унгуштаев, пос. Алыгджер
Нижнеудинского района Иркутской области.
Записал Р.А. Шерхунаев
Три мальчика
Прежнее время на земле жил один старый бог. В одном месте он увидел трёх девиц. Богу вздумалось жениться. Он спросил у старшей из трёх сестёр:
— Ты что умеешь делать?
— Я умею хлеб стряпать, — ответила девушка. — Сразу могу столько испечь, что можно триста солдат накормить и еще останется полный угол мягких булок. Бог поглядел на среднюю сестру:
— Ты что умеешь делать?
— А я могу вырастить для тебя девяносто девять осин: можно для всех солдат лыж натесать. Бог повернулся к младшей сестре:
— Ну, а ты?
— А я рожу тебе трёх парней, — пообещала девушка. — У двух сынов груди будут золотые, а у третьего будет человеческая грудь.
Бог женился на этой девушке, — ему очень хотелось иметь златогрудых сыновей. Ни у кого таких не было на всей земле!
Стали они жить-поживать. Вот приходит пора жене рожать. В это время мужчинам нельзя оставаться в юрте. Бог позвал к жене одну старушку, а сам ушёл на охоту.
Ребёнок родился с золотой грудью. Старуха обрадовалась и отдала младенца одному богатому человеку, а к матери положила щенка. Вот бог приходит с охоты:
— Ну, как, родился наш сын?
— Родился, родился... — бормочет старушка, а сама подносит щенка.
Бог рассердился на то, что жена обманула его, ударил щелчком, и у щенка голова отлетела прочь.
Вот стали они опять жить-поживать. Пришло время жене родить второго сына. Бог опять ушёл на охоту, а злая старуха отдала младенца с золотой грудью богатому человеку за большие деньги. Воротился бог с охоты, а старуха опять вместо златогру-дого сына вынесла ему паршивого щенка. Бог также щелчком отшиб щенку голову.
На жену бог сердится, а ей ничего не говорит. Худое бог замышляет. Прожили они год без радости, без веселья, без доброго слова. Опять пришла пора жене родить сына. Бог в третий раз ушёл на охоту злой-презлой.
Воротился он в свою юрту — и сразу к той старухе:
— Сына родила?
— Сынка.
— Такой же, как у всех людей?
— Радуйся — с человеческим обличьем.
— А грудь?
— И грудь человечья. Всё как полагается...
Бог рассвирепел, жену за обман худыми словами обругал, стал придумывать смерть для неё и для ребёнка. Ночь не спал — утром придумал. Взял он коровью шкуру, зашил в неё жену с маленьким сыном и бросил их в море. Думал — на дно пойдут, но ошибся: волны подхватили коровью шкуру и понесли всё дальше и дальше от берега.
Дни идут, ребёнок растёт, как в люльке качается.
Бог хотел другую смерть для них придумать, но лодки у него не было, и он не мог достать их из того моря.
Плыли мать с сыном, плыли, и одна добрая волна выкинула их на мягкий песок. Сын взял у матери ножик, проткнул коровью шкуру и высунул голову.
— Мы — на берегу!— сказал он матери, и они вышли на полянку, на которой росла зелёная трава и цвели кукушкины слёзки. Из той травы мать сплела сыну рубашку, а из цветов сшила шапку. Сын побежал в лес играть. Воротился он вскорости и матери сказал:
— Там ходит человек, просит у меня шапку...
— Отдай, сынок, отдай, — сказала мать.— Если он просит твою шапку, значит, она ему нужна.
Мальчик побежал в лес и тому незнакомому человеку подарил свою любимую шапку. Тот человек похвалил мальчика, дал ему топор, железную палку и мешок.
— Топор тебе юрту построит, — сказал тот человек.— Железная палка защитой будет. Она спасёт тебя от трёхсот солдат, которых бог за тобой пошлёт. А в мешке ты пищу себе найдёшь.
Научил мальчика словам, которые надо говорить топору, железной палке и мешку.
Вот вернулся мальчик на поляну к матери и сказал топору:
— Мой быстрый топор, сейчас же строй для нас юрту!
Послушный топор в один миг построил для них хорошую юрту. Мальчик толкнул в юрту мешок и потряс его за края. Сразу появилось все, что идёт человеку в пищу. Сели они с матерью возле костра обедать, начали мясо пробовать. Вдруг слышат — идут триста солдат. Бог приказал солдатам юрту разломать, мальчика с матерью убить. Мальчик попросил свою железную палку:
— Моя быстрая палка, покажи свою силу!
Палка из юрты вылетела, в один миг всех боговых солдат перебила.
Когда бог ту женщину с мальчиком зашивал в коровью шкуру, мать успела взять с собой одну книгу. Теперь мальчик стал читать эту книгу и узнал, что в одной долине у богатого мужика живут его старшие братья.
— Я поеду спасать их, — сказал мальчик матери, сел на свою железную палку и в один миг исчез.
Приехал он в ту долину, зашёл в одну богатую юрту и увидел Двух златогрудых мальчиков.
Это мои старшие братья, — подумал он, но поговорить с ними не успел. В юрту вошёл великан. За его плечами и у широкой опояски висели туши всех зверей, какие только живут на земле.
Великан изрезал туши на большие куски, насадил на палки, поджарил на костре и стал есть. Всё мясо съел, все кости изглодал, а брюхо себе погладил— голодный.
— Сейчас этого парня съем,— сказал великан, богатый мужик. — Парень жирный — я сытым буду. Мальчик шёпотом позвал:
— Моя быстрая палка, покажи свою силу!
Железная палка ударила богатого мужика и рассекла его на две половины.
Златогрудые парни обрадовались своему освобождению и стали благодарить младшего брата. Все трое сели на железную палку, а палка вмиг доставила их в юрту матери.
Мать покормила старших сыновей своим молоком, и они стали обыкновенными мальчиками с человеческой грудью. Все они выросли умными и сильными. А бог остался без солдат и ничего плохого людям сделать не мог.
С тех пор на материнском молоке из младенцев вырастают здоровые, умные и сильные люди.
Рассказал в 1890 г. Даниил Пыттыг-паем.
Записал Н. Катанов.
Литературная обработка писателя А. Коптелова

Тер-Окыш — долина цветов
В одном племени жили муж да жена. Муж на охоту ходил, дичь приносил, а жена за оленями смотрела, шила одежду и покровы к чуму. Много детей у них родилось, да все умирали.
Муж опять отправился на охоту, а в это время родила жена сына. Красивый мальчик родился. Лицо, как полная луна, а глаза, как две звёздочки блестели. Искупала мать новорожденного в солёной воде, чтобы кожа его была крепкой и выносливой при невзгодах, и положила его в бедик — люльку из бересты. Затем стала печь лепёшки.
Много ли, мало ли времени прошло, а муж всё не возвращался с охоты.
Вот и сын уже стал большой. Согнул он себе лук из молодой берёзы, сделал стрелы и просит мать отпустить его на охоту счастья попытать, отца поискать.
Идёт молодой Улугэн (сова по тофаларски) по тайге, дичью питается, под кедром засыпает, в горном ключе умывается и дальше шагает.
Однажды ночью Улугэн проснулся от страшного крика. Испугался молодой охотник, натянул лук и стал ждать. На вершине кедра, под которым стоял Улугэн, раздался хохот. Посмотрел юноша туда и увидел сову. Это она своим криком разбудила его, это она смеялась над ним.
Рассердился охотник, направил стрелу на сову, а сова отлетела в сторону и говорит:
— Полно, брат Улугэн, сердиться, лучше вспомни, куда ты направился, а я тебе помогу. Будем теперь днём спать, а ночами идти, отца твоего искать. Жив твой отец, но заколдовала его злая волшебница, спасать его надо...
Три ночи летела сова, а за ней шагал Улугэн. Три дня сидела сова в дупле, а Улугэн спал под деревом. На четвёртую ночь сова говорит Улугэну:
— Сейчас мы будем на заколдованном месте у волшебницы
Она напустит на тебя сон, но ты не спи, а то сам пропадёшь и отца не спасёшь. Набери себе в карманы острых камней и сучков, подложи их под себя, когда тебя на сон поклонит. Ну, а дальше сам догадаешься, что нужно делать, да и я буду рядом.

В полночь Улугэн вышел на поляну. Со всех сторон раздался звон бубенчиков и колокольчиков, послышалась песня. Пела эту песню девушка. Как только раздалась песня, вся долина осветилась. Каждый цветок излучал свет. А среди этих цветов виднелась на траве жёлтая полоска.
У Улугэна глаза сами по себе начали слипаться. Лёг он на траву и тут вспомнил, что ему наказывала сова. Подложил под себя сучки и камни.
Поёт песни невидимая девушка, звенят колокольчики и бубенчики. Голова Улугэна совсем упала на траву, да ударилась о камни и сучки. Открыл Улугэн глаза и вскрикнул:
— Кто поёт здесь? Кто мешает спать среди ночи своими песнями?..
— Это я, — отвечает голос девушки.
— Кто ты такая? Покажись.
— Я не могу сейчас тебе показаться, ты найдёшь меня на восходе солнца.
— А как я найду тебя?
— Видишь ли ты жёлтую полоску? Подойдёшь к ней на восходе солнца и увидишь меня.
Тут Улугэн услышал крик совы и понял, что настало время ловить волшебницу. Тогда он вскочил на ноги и пошёл к жёлтой полоске. Колокольчики и бубенчики зазвенели тревожно.
Улугэн подошёл к жёлтой полоске и увидел, что это красивый, блестящий женский кушак. Улугэн схватил его руками, перед ним очутилась девушка несказанной красоты в жёлтом платье. Юноша смотрел на неё и забыл даже, зачем пришёл сюда. Снова прокричала сова.
— Почему ты не дождался восхода солнца? Почему не послушался меня? — сказала девушка.
— Ты сейчас бессильна. Ты не околдуешь меня. Я не боюсь тебя. Говори, где мой отец?
Девушка стояла и молчала. Тут послышался крик совы.
— Говори, где мой отец? Я разорву твой кушак, и твоя сила пропадёт.
— Твой отец здесь, но он слепой. Смотрел на меня на восходе солнца. Тот, кто смотрит на меня в это время, слепнет от моей красоты и моего платья. Отдай мне мой кушак, я приведу к тебе отца.
— Нет, ты сначала веди сюда отца, а потом уж я посмотрю, отдать ли тебе кушак.
Зазвенели бубенчики и колокольчики. Один красный цветок раскрылся, покачался, сбросил с себя лепестки, и вскоре перед Улугэном встал охотник, на него похожий.
— Я не вижу тебя, волшебница. Дай мне потрогать свой кушак, он даст мне жизнь, — сказал охотник.
— За тобой пришёл сын. Я тебя освобождаю, но ты будешь слепой, — сказала девушка. Обрадовался тот, слезы потекли по его щекам.
Снова прокричала сова. Улугэн посмотрел на долину, увидел много цветов и догадался, что цветы эти — охотники, которых околдовала волшебница.
— Нет, мне этого мало. Освобождай всех охотников. Чтобы ни одного цветка не осталось.
Волшебница рассердилась, но делать было нечего. Все цветы раскрылись, закачались и сбросили лепестки. Стебли стали расти, и скоро перед Улугэном предстали семьдесят семь охотников. Все они были слепые.
Опять закричала сова. Улугэн разорвал жёлтый кушак, поджёг его, а пепел сложил в такшу (деревянная чашка). Снова закричала сова. Юноша подошёл к отцу и потёр его глаза пеплом. Отец стал видеть. Так он сделал со всеми охотниками. Все они стали видеть. Обрадовались люди освобождению, благодарят Улугэна, хвалят его.
И тут опять прокричала сова. Посмотрел Улугэн на девушку. Сидит на траве красавица в блестящем платье и плачет.
— Что ты плачешь? Ты теперь не злая волшебница, а обыкновенная девушка. Ты красивая, я полюбил тебя. Собирайся с нами, будем жить вместе, я буду твоим мужем.
Улугэн с отцом и девушкой вернулись в свой чум. Мать обрадовалась сыну и мужу. Девушка тоже понравилась ей. И они сыграли свадьбу, жили все вместе долго и счастливо.
Рассказала в 1970 г. 3. Адамова,
пос. Алыгджер,
Записала Л. Матющенко

Вопросы и задания
1. Как вы думаете, похожи тофаларские сказки на сказки других народов? Почему— да? Почему— нет? Докажите свою мысль.
2. Проверьте свои актёрские способности при чтении по ролям диалога изюбра и сохатого из одноимённой сказки.
3. Нарисуйте иллюстрации к сказке Тер-Окыш — долина цветов. Почему вы выбрали именно этот эпизод? С каким персонажем или пейзажем связана ваша иллюстрация? Как соотносится выбранный вами эпизод с содержанием всей сказки?

Эвенкийские сказки

Эвенки живут на севере Иркутской области и на территории граничащих с ней Эвенкийского автономного округа Красноярского края и Якутии. Этот народ, живущий в условиях вечной мерзлоты Севера, имеет особые традиции жизни, быта, особые представления о связи человека и природы.
На протяжении многих столетий эвенки занимаются оленеводством, пушным промыслом, рыболовством.

Тывгунай-молодец и Чолбон-Чокулдай
Давным-давно, много лет тому назад, на устье пяти глубоководных рек с широкими долинами и горящими мысами, под деревом с густыми ветвями жил-был Тывгунай-молодец. Этот молодец не знал ни отца, ни матери, не знал — грозой, ли, женщиной ли рождён или сам из колыбели вышел, — был сиротой. Перегрыз он зубами тальник и, свив тетиву, сделал себе маленький охотничий лук из лыка тальника. И жил, добывая им разную мелкую живность.
Живя так, однажды подумал: Пойду-ка я вверх по реке, посмотрю — что там, — и отправился. В дороге устал. Вдруг смотрит — стойбище показалось. Подходит и видит, как вдоль берега плавают две утки. Подкравшись к ним, захотел стрелу пустить, а утки всё продолжают нырять и плавать. Натянул он тетиву, но не выстрелил, опасаясь убить чью-нибудь птицу.
Тогда он спросил:
— Может быть, вы принадлежите кому-нибудь из местных? Давайте побеседуем, вы расскажите мне всё и не говорите потом, что убил вас, не предупредив! — говорит Тывгунай-молодец
Утки взлетели. Взлетая, запели:
— Вот, родившийся под развесистым деревом Тывгунай-молодец чуть не погубил нас. Наверно, он добрый человек, потому пожалел. Мы же, став утками, чуть не дали себя погубить. На кочке, где мы сидели перед купанием, остался напёрсток. Возьми его и береги, он тебе добро сделает!
Тывгунай-молодец смотрит— лежит золотой напёрсток, взял его и положил в карман. Потом пришёл в стойбище. Там собралось очень много людей, и богатырей было немало. Среди них и богатый хозяин стойбища.
Этот хозяин сказал:
— Вот там видна дуга вонзившегося в землю лука. Богатырю, сумевшему вытащить этот лук, отдам свою дочь в жёны.
Каждый день богатыри пытались вытащить этот лук, но никто не смог вытащить. Тывгунай-молодец походил-походил, посмотрел и отправился домой. Возвратившись, видит— под развесистым деревом сидит богатырь. Заметив его, Тывгунай испугался. А тот говорит ему:
— Ты не бойся меня, я — твой старший брат. С тех пор, как ищу тебя, прошло много лет. Откуда ты пришёл?
— Я ходил вверх по течению реки, там есть одно стойбище, где богатыри пытаются вытащить вонзившийся в землю лук, чтобы жениться на дочери богача, но никто не может его вытащить, я посмотрел на это и вернулся, — говорит Тывгунай.
— Вот мой конь, войди в его левое ухо — найдёшь пищу, войди в его правое ухо — найдёшь одежду, — говорит старший брат Чолбон-Чокулдай.
Тывгунай-молодец всё сделал, как велел брат, и стал богатырем. Верхом на коне они поехали вверх по реке. Приехали, а лук торчит, как торчал, никто не смог его вытащить. Тогда Чолбон-Чокулдай спрыгнул с коня и потянул лук, дуга лука сломалась и отскочила вверх, немного погодя что-то сверкнуло, словно молния; когда же дуга достигла Верхнего Мира, будто гром прогремел.
Потом Чолбон-Чокулдай с братом сели на коней и полетели в Верхний Мир посмотреть, что случилось.
Добрались до Верхнего Мира. Он оказался землёй, людей там было так много, как комаров, а скота — как оводов. Когда шли по ней, увидели: из-под земли дымок пробивается. Наклонились к тому месту, где дымит, и видят — сидят полуобгоревшие старик со старухой.
— Старушка, у меня печень болит, дала бы кусочек печени, — говорит старик. Старуха отвечает:
— Э-э, вот мои хозяйки дали мне кусочек печени, сказав: Смажь печенью шкуру, чтобы мягкой стала. Если печень отдам, они опять будут долбить мою бедную голову своими серебряными щипцами.
— Старушка, у меня голова болит, нет ли у тебя немного головного мозга? — просит старик.
— О-о, ты ведь уже съел тот кусочек мозга, что дали вчера, опять будут долбить мою бедную голову. Ноет моя грудь, но в этом мире некому обо мне вспомнить. Вот когда ты был молод и бился с богатырями и когда они, победив тебя, полетели в этот мир, взяв нас с собой, я оставила под большой лиственницей, укрыв корьём, двухлетнего мальчика, сказав: Если он останется жив, пусть называется Чолбон-Чокулдаем. Под ветвистым деревом оставила я шестимесячного мальчика, покрыла его старой оленьей дошкой, сказав: Если останешься жив, будешь называться Тывгунаем-молодцем. Но они, наверное, не выжили. Как могут они попасть в этот мир? Ноет моя грудь, — говорит старуха.
Услышав эти слова, братья вошли в чум.
— Вы, ребята, откуда прибыли? — спрашивает старуха.
— Мы прибыли из Среднего Мира, меня зовут Чолбон-Чо-кулдай, а это мой младший брат Тывгунай-молодец, — говорит старший.
— Мы в этот мир попали, когда богатыри нас одолели. Вас на родине оставили. Здесь есть богатыри, против которых никто устоять не может. Теперь они лежат: из Среднего Мира пришла их смерть и оторвала от каждого по половине тела. Они нас на огне поджаривают, спрашивая: Кто у вас на родине остался? А шаманов своих колдовать заставляют; пусть, мол, узнают, откуда смерть к ним пришла. Если шаманы не могут узнать, отсекают им головы, — сказала мать.
Тогда братья вышли вон, забили несколько голов скота и дали родителям поесть. Потом отправились в большой дом богатырей. Дом был полон людей; парни спрятались, сели и стали наблюдать, как богатыри отсекают головы шаманам. Вот привели одну шаманку, она стала предсказывать:
— Люди, пославшие смерть из Среднего Мира, пришли и сидят здесь, среди вас. — Эй, отсеките ей голову, пусть не обманывает, как они могут быть среди нас! — приказал старший богатырь. Тогда шаманка сказала:
— Добрые молодцы, не давайте отсечь мне голову, предстаньте перед нами, — и опустила вниз бубен.
Чолбон-Чокулдаи и Тывгунай-молодец предстали перед богатырями. Оба раненых богатыря приподнялись, уставились на парней. Одного богатыря звали Сингколтукон-Эден, другого Бе-галтукон-Эден.
— Мы были главами рода, лучшими из Эден, великими из великих, а теперь вот калеками стали, сидим тут. Вы победили, так вылечите нас!
Парни поплевали на свои ладони, натёрли богатырей, и те, став такими, какими были прежде, встали на ноги. Встав, они пошли на площадку для поединков, отправились биться. Братья за ними. Сев на коней, стали биться старший со старшим, младший с младшим. Так бились они, взлетая на конях к самому краю Верхнего Мира. Вдруг Чолбон-Чокулдаи перестал видеть. А Сингколтукон, наскакивая то с одной, то с другой стороны, начал рубить его своей пальмой (большой нож, насаженный на рукоятку, нечто наподобие копья). В это время запел конь Чолбон-Чокулдая:
— Над левым моим ухом, под гривой, есть серебряный топорик, быстро возьми его и ударь поперёк моей морды. После этого посмотри вниз! Когда наклонишься, увидишь маленький плот, привязанный с четырёх углов к коню Сингколтукона. На нём одна старушка развела дымокур и окуривает нас дымом. Убей её. Кровь, стекающая из моего носа, потушит её дымокур. Когда потухнет дымокур, опять станешь хорошо видеть.
Чолбон-Чокулдаи, как велел ему конь, схватил топорик, с размаху ударил коня по носу, кровь хлынула ручьём, и стало светло. Посмотрел вниз — оказалось, сидит старушка на плотике, привязанном к коню Сингколтукона, и окуривает его дымом. Чолбон-Чокулдай убил её одним выстрелом.
Снова стали биться. Немного погодя Сингколтукон говорит:
— Ну, видно, никто из нас не сможет одолеть друг друга, перестанем биться и поедем к нам.
Поехали. Доехав, вошли в дом. Дом был очень хороший. Сингколтукон говорит:
— Ну, садись вот здесь!
Сиденье тоже было хорошее, крепкое с виду. Только сказал Чолбон-Чокулдай присяду-ка!, как сиденье под ним прорвалось, и он полетел вниз. Летел он дол го-предолго и вдруг слышит:
— Храброго человека я, Сингколтукон, в Нижний Мир спустил.
— Если бы он впереди себя и позади себя гнал скот, мы бы подождали его есть, — снова слышит Чолбон-Чокулдай.
У нашего человека ничего нет, с досады набрал он в ладони глины и сказал: Превратись, иди впереди меня — и бросил глину вперёд. Глина превратилась в скот. Схватил он другой рукой глину, говоря: Превратившись в скот, следуй позади меня — и бросил её назад, та превратилась в скот.
Вот идёт дальше. Снова слышит:
— Храбрый человек: впереди и сзади у него скот. Ну, введите его в дом, трое суток окуривайте, пусть привыкает к запаху этой страны.
Когда он вошёл в дом, одна старушка, сидя у костра, опаливала человеческую голову, бросая её в огонь и вынимая оттуда. Там лежало множество человечьих костей. Старуха говорит:
— Человек, попавший в эту страну, на родину не возвращается, я тоже жила на Средней Земле. Если ты человек, то трое суток не вдыхай носом воздуха этой страны, если вдохнёшь — не уйдёшь отсюда.
Трое суток палили в огне человеческие кости те людоеды. Наш человек сидел, не вдыхая воздуха этой страны, ждал, когда уснёт главный людоед, следил за ним, но разве уснёт он! Тридцать суток тот не смыкал глаз. Когда прошёл месяц, закрыл один глаз, через трое суток закрыл второй. Вот и оба глаза закрыл.
Над тем местом, где сидел Чолбон-Чокулдай, висел огромный, как чум, колокол, у колокола был язык. Наш человек, превратившись в паука, протянул паутину к языку колокола. Паутина, дойдя до языка, сразу прилипла. Чолбон-Чокулдай пошёл по ней. Подойдя, увидел: сквозь небо, с игольное ушко, едва виднеется отверстие Верхней Земли.
Наш человек стал подниматься по языку колокола, а поднявшись, сразу полетел вверх, превращаясь то в овода, то в птичку. И вот стал он приближаться к отверстию. Когда до него осталось расстояние, равное длине большой лиственницы, превратился он в человека и прыгнул. Когда прыгнул, внизу прозвенел колокол и послышался крик людоеда:
— Ох! Убежал-таки Чолбон-Чокулдай!
И тут же послышался шум погони. Чолбон-Чокулдай едва убежал. В том месте, где он вышел, высунулся по грудь людоед. Чуть не схватил его, но не посмел идти дальше, вернулся, говоря:
— И впредь приезжайте, имея скот спереди и сзади, тогда только вернётесь обратно.
С тех пор, говорят, шаманы стали брать за камланье скот. Вернулся Чолбон-Чокулдай и видит — Сингколтукон-Эден смотрит, как бьются кони. Чолбон-Чокулдай сказал тогда:
— Собака ты, пока ещё раз не обманул меня, я с тобой посчитаюсь! Пойдём к скале, где сходится земля с небом, там рассудят, кто из нас прав, а кто виноват.
Тот согласился, пошёл за Чолбон-Чокулдаем. Наконец пришли к тому месту. Чолбон-Чокулдай первым сел на коня и прыгнул в промежуток, когда отодвинулось небо. Лишь кончик конского хвоста срезало. Когда прыгнул на коне Сингколтукон — его рассекло надвое. Так и погиб он.
Чолбон-Чокулдай отправился искать своего брата. По следам битвы пошёл. Наконец увидел коней, вцепившихся друг в Друга зубами. Ещё поискал, видит— его брат и брат Сингколтукона, впившись ногтями в лица друг друга, обессилев, лежат уже при смерти.
Чолбон-Чокулдай поплевал на ладони, и, как только погладил брата, тот сразу стал таким, как прежде.
— Ну, а как ты? Можешь ещё биться или нет? — и Тывгунай потянул за руку Бегалтукона-богатыря, помог ему сесть. Тот сказал:
— Сейчас не могу, тебе брат помог, мне тоже помогите. Убив меня, обессиленного, не обретёте славы.
Его тоже лечат, и он стал таким, каким был раньше. Теперь души друг друга поищем, приведём, — пусть договариваются. Бегалтукон и говорит:
— Когда спустишься на Среднюю Землю, на устье пяти глубоководных рек есть большой плёс, спустись в самую середину его, в самую глубину, там плавает множество гальянов. Там есть самый маленький серебряный гальян, догони, поймай его и принеси. Подумав пятеро суток, прицеливаясь десятеро суток, пусти стрелу, сказав: Вернись с вестью на тетиве, с гостинцем на кончике острия.
Когда выстрелил, внизу раздался плеск воды, зашумевшей, как сильный гром. Тывгунай потерял сознание. Та стрела быстро вернулась, неся душу Тывгуная. Тывгунай-молодец попытался её отнять, но стрела разве уступит ему, отдала своему хозяину.
Потом запел Тывгунай:
— Когда поднимешься по течению трёх глубоководных рек, пройдёшь истоки и придвинутся к ним горы, на самой середине вершины найдёшь огромную лиственницу с девяноста девятью отверстиями. Её расщепи, как труху, из тех девяноста девяти отверстий вылетят девяносто девять ласточек, из них выше всех полетит маленькая ласточка, поймай и приведи её.
Десять суток целился прочным луком, сделанным из сердцевины дерева, пять суток думал и, сказав: С вестью на тетиве, с гостинцем на кончике острия вернись, пустил стрелу. Та сорвалась с шумом, словно сверкнула яркая молния. Спустя некоторое время стрела прогремела подобно сильному грому, попала в лиственницу с девяноста девятью отверстиями и пронзила её, расщепив, как трухлявое дерево. Бегалтукон тоже несколько раз терял сознание.
Вдруг видят, как далеко-далеко, под самой нижней кромкой неба, летит ласточка, за ней прямо летит стрела. Уже приближаются к отверстию Верхней Земли, вот-вот улетит ласточка.
Тывгунай-молодец вспомнил о напёрстке, бросил его в сторону отверстия, и отверстие плотно закрылось. Ласточка влетела в напёрсток, стрела поймала её и принесла.
Бегалтукон попытался отобрать свою душу, но стрела хозяину своему отдала.
— Ну, теперь никто из нас не победит, помиримся, не будем биться, поменяемся своими душами, вы езжайте домой, — говорит Бегалтукон.
Парни взяли с собой мать с отцом, вернулись на Среднюю Землю, славно зажили, говорят. Тывгунай-молодец женился на девушке, отдавшей ему свой напёрсток, а Чолбон-Чокулдай взял в жёны дочь хозяина богатого стойбища, и они очень хорошо жили.
Рассказал в 1963 г. И. Марфусалов, пос. Угоян
Алданского района Якутии.
Записал и перевёл А. Мыреев


Умусликэн
В самом центре Средней Земли, называемой эвенками Дулин Буга ( Дулин Буга — Средняя Земля. По древним представлениям эвенков, земля состояла из трёх ярусов: Нижнего, где жила нечистая сила; Верхнего, где жили боги; Средний Мир был родиной людей.), жил один человек. Чтобы позвать: Мама! — не было у него матери; чтобы обратиться: Папа! — не было у него отца; чтобы сказать: Чо! — не было у него оленя. Жил он на этой Средней Земле — Дулин Буга — один-одинёшенек, и даже слова человек никогда не слышал, не знал, что это такое. Жил он так в одиночестве много лет.
И вот однажды сел он у своего очага и задумался: Как же это так, почему я живу один? Неужели на моей прекрасной земле, называемой Дулин Буга, нет ни одного существа, подобного мне? Если бы я вышел из воды, то на моих пятках остались бы хоть капельки её, если бы я упал с неба — то на моей макушке остались бы хоть капельки тумана, если бы я из-под земли вышел — то прилипли бы песчинки к моим бокам! Нет, я хочу найти людей, подобных мне!
Сказав так, пошёл он искать людей. Быстро бежал по родной Дулин Буга, преодолевая огромные расстояния, перепрыгивая большие и маленькие реки, взбираясь на высокие хребты. Увидев перед собой огромную гору, задумался: как же её преодолеть? Вдруг он услышал сверху какие-то звуки — это было чьё-то пение, но наш герой впервые слышал человеческую речь и никак не мог понять, что это. Вдруг из-за девяти туч он увидел птицу, она кружила в воздухе и пела, пела человеческим голосом. Хотя Умусликэн никогда не слышал человеческой речи и сам не разговаривал (как же он мог разговаривать один!), но он понимал птицу. Кружась, птица села на высокое дерево и запела:
— Дакен, дакен, дакен!
Глянул Умусликэн на неё — а перед ним на дереве сидит красивая девушка, волосы у неё так длинны, что свешиваются до самой земли. Девушка опустилась на землю и сказала:
— Одинокий богатырь Умусликэн, лети за мной. Наверное, тебе хочется узнать, кто были твои родители. Лети за мной, лети за мной!
Проговорив, она взмыла в воздух, вновь обратившись птицей, и бросила ему два крыла.
Схватил Умусликэн в каждую руку по крылу и полетел за птицей. Улетая от него всё дальше и дальше, птица пропела: Это я погубила твоих родителей и твой народ!
Услышав это, Умусликэн стрелой полетел вслед за птицей, поднялся вначале на высоту за семь туч, но, видя, как быстро коварная птица удаляется от него, он поднялся на высоту девяти туч и стал преследовать её, стараясь не упустить из виду.
Сколько они летели, он не знал, так как узнавал лето по дождю, зиму по снегу, осень по опавшей листве, весну по талому снегу.
Вдруг вдали наш богатырь увидел огромное море, не было ему ни конца, ни края, впадали в него девяносто девять больших рек, семьдесят семь маленьких рек и восемьдесят восемь озёр. Сливаясь вместе, пополняли это море своими водами. А летел наш Умусликэн без отдыха уже три года, за это время он совсем из сил выбился. Опустился он на берег этого огромного моря отдохнуть. Сидя на берегу, он думал, как ему перелететь
его. Вдруг, подняв голову вверх, услышал чьё-то пение. Это была белка. Она запела:
— Куми-кумикэкэн, кумикэкэн! Слушай меня внимательно, богатырь Умусликэн, мои слова своим сердцем пойми, глубоко в свою душу введи, в свои чуткие уши вложи! Я, твоя сестра, хочу помочь тебе. Много-много лет назад злой авахи (чудовище) напал на наш народ, истребил его, погубил наших родителей, увёл меня в плен. Только одного мальчика успели спрятать в лесу — это был ты. Вот почему ты рос один, не слыша человеческого слова, не видя материнской ласки, не ведая отцовской заботы. Но, оказывается, ты не умер, ты жив, теперь ты должен отомстить за нас. Тебе придётся сразиться с сильным противником, та птица, что завела тебя в эти земли, и есть тот враг — авахи. Он специально летал на нашу землю— Дулин Буга— узнать, остался ли там кто в живых, он нарочно завлёк тебя сюда, чтоб погубить последнего человека на нашей земле. Я вижу, ты вырос сильным богатырём и не побоишься сразиться с ним, но один ты его не одолеешь. Я помогу тебе. А теперь ты лети за это море, там увидишь огромный город, где и живёт твой враг.
Сказав так, белка исчезла. Наш богатырь взмыл вверх и полетел по направлению девяти ветров, восьмидесяти восьми течений маленьких рек и девяноста девяти течений больших рек, прямо туда, где была земля его врага.
Долго он летел, узнавая лето по граду, зиму по снегу, осень по замерзающим рекам, весну по талому снегу и, наконец, услышал вдали шум. Никогда не слышал наш богатырь такого шума, никогда не слышал такого тяжкого стона. Сердце его от нетерпения сразиться с врагом затрепетало, прихлынула буйная кровь, кончики пальцев отяжелели от напряжения и ненависти. Огромный город был перед ним, и горела в нём только половина огней.
Слышался плач сотен людей, стоны тысячи людей и громкие крики свирепых чудовищ авахи. Каких только чудовищ там не было: и с двумя головами, и с семью головами, и с девятью головами. Если было чудовище с семью головами, то из каждой головы вырывались свирепое рычание: если было чудовище с девятью головами – то каждая из девяти голов изрыгала огонь. И как только вдохнет в себя чудовище воздух, так каждая его пасть заглатывает по целому человеку.
Из-за высоты девяти туч ринулся вниз наш богатырь и вступил в бой с чудовищами. И так он бился, и сяк он бился, отсёк головы всем двуглавым чудовищам, отсёк головы всем семиглавым чудовищам и вступил в бой с девятиглавым авахи. Долго он бился с ним: отсечёт ему две головы, а они тотчас же вырастают снова, отсечёт разом три головы — и они на место встают. Стал силу терять наш герой, широкая спина его уменьшилась в ширине своей, тугие мышцы его потеряли свою упругость, стал он проваливаться в твёрдой земле по щиколотки, в мягкой земле — по колени. Светлые мысли его укоротились, ясный ум его затуманился.
Вдруг из-под девяти туч услышал он пение, пение на родном эвенкийском языке. Взглянул он ввысь, смотрит— кружит на высоте девяти туч, опускаясь до высоты семи туч, приближаясь к высоте трёх грозовых туч, птица кидак, вся в золотом оперенье, и зовёт его, кружа в воздухе: — Куми-кумикэн, куми-кумикэн!
Воспрянул духом наш богатырь, по запевным словам узнал свою сестру, парящую в небе. Широкая спина его расширилась от радости, бурная кровь его прилила к кончикам его десяти пальцев, мышцы его налились силой втрое большей, чем раньше была, светлые мысли его удлинились, ясный разум его просветлел. Ударил он со всей силой чудовище авахи в самое основание уха, и тот свалился без памяти. Глянул вверх — а птица кидак, вся в золотом оперенье, кидает ему с высоты трёх грозовых туч два золотых яйца. Схватил их на лету наш богатырь и разбил вдребезги о землю. Тут и скончался злой авахи.
Прекратился плач людей, затихли стоны, замолк шум. Видит Умусликэн — подходит к нему человек и говорит:
— Гередэвун, гередэвун! Отважный богатырь, скажи своё имя, откуда родом-племенем будешь, из какой земли ты пожаловал к нам и спас от гибели. Много лет страшные чудовища пожирали мой народ, губили моё племя. Спасибо тебе за то, что ты освободил нас. Оставайся, мы подарим тебе за твой подвиг много скота, лучшую девушку отдадим тебе в жёны. Но ответил Умусликэн:
— Я богатырь Средней Земли, называемой эвенками Дулин Буга, вырос я в полном одиночестве, не слыша родного слова, не зная ласки родимой матери, не ведая отцовской заботы. Много лет назад это чудовище сгубило мой народ, хотело, чтоб исчезло с земли имя эвенка-уранкая и опустела моя земля. Но вырос я благодаря заботам моей Дулин Буга, вскормила она меня, посылая мне зверя, чтоб питался, укрывала меня мягким мхом оленьего ягеля, поила меня росой девяти туманов, вскормила, чтоб, выросши и окрепнув, я отомстил врагу. Спасибо вам, но я вижу, что вы не мой народ, люди не моего племени и языка. Я возвращаюсь домой. Где-то должна быть моя сестра, птица кидак, я должен найти её.
Обернулся наш богатырь птицей и взмыл в воздух, поднимаясь на высоту трёх грозовых туч, затем на высоту семи туч, а затем скрылся за высотой девяти туч. Долго летел он, узнавая зиму по снегу, лето по граду, осень по жёлтой листве, весну по талому снегу. Но вот вдали показались ему родные места, и родной утэн (жилище эвенков) показался внизу. Опустился на землю, обернулся богатырём и обратился к своему родному жилищу — утэну с такими словами:
— Моё родное жилище, утэн, утэкэн! Вот вернулся я домой. Повидал я другую землю, сразился с авахи, уничтожил его, освободил другой народ, но неужели я не найду своих родичей, родных по крови и языку мне людей, неужели я опять буду жить здесь один? О родной очаг, называемый Кулумтан, я вернулся к тебе!
Сказав это, он вошёл в свой утэн, бросился к остывшему кострищу и разрыл его, под пеплом он нашёл дверцу, открыл её и увидел девушку, это была его сестра. Заговорила она:
— Здравствуй, мой брат, Умусликэн. Хорошо, что ты вырос отважным и смелым богатырём и отомстил за отца и мать. Родной очаг сберёг тебя, теперь мы вдвоём будем жить.
Накормила она его, напоила. Всю ночь не спал наш богатырь, всё думал, как найти ему своих людей, близких по крови и языку. Наутро проснулась сестра и говорит:
— Слушай меня внимательно, мой брат Умусликэн, слова мои через свои чуткие уши пропусти, глубоко обдумав, осмысли. По направлению восхода солнца отправляйся в путь, туда, где наше солнце поднимается. Там живут хорошие люди, близкие нам по крови и языку, там много людей найдёшь, услышишь родную нам с тобой речь, знакомые нам песни. Там живёт мать наших народов, зовут её Энин Буга, Мать земли, тысячи народов живут под её покровительством. Если ты хочешь увидеть край земли, корень людей, лучших богатырей, то отправляйся туда, там ты должен найти свою судьбу.
Попрощался Умусликэн со своей сестрой, обернулся птицей, взмыл вверх, сделал крут над родным утэном и прокричал сестре:
— Жди меня через семь лет. Когда семь раз выпадет и растает снег, когда семь раз распустятся и сбросят свою листву деревья, вернусь домой!
Записала и перевела Г. Варламова

Вопросы и задания
1. Определите вид каждой сказки, докажите своё мнение.
2. Охарактеризуйте время и пространство, изображаемое в сказках.
3. Коллективное задание: каждый из учеников выбирает себе фрагмент сказки и рисует иллюстрацию на квадратном листе размером десять на десять сантиметров. Потом эти иллюстрации приклейте на лист ватмана в необходимой последовательности. При этом важно соблюдать пространственные ориентиры. Иллюстрации нужно наклеивать либо на территории Верхнего Мира, либо на "территории Нижнего. Так вы сумеете дать наглядное представление художественного мира эвенкийской сказки. Вероятно, составить большую картину по сказке "Умусликэн будет легче, чем по сказке Тывгун-молодец и Чол-бон-Чокулдай". Как вы думаете, почему?


Русские сказки
Восточной Сибири

В сёлах посёлках и даже городах Прибайкалья и Забайкалья живёт много людей, обладающих удивительным даром. Они рассказывают сказки. И не только своим внукам или правнукам, но и учёным— фольклористам, записывающим сказки на свои диктофоны. Поэтому читатели сказок как будто слышат речь сказителей.
Сказки, с которыми вы сейчас познакомитесь, записали учёные-фольклористы из Иркутска: первую — Валерий Петрович Зиновьев в Забайкалье, вторую — Елена Ивановна Шастина на реке Лене.

Бурка, каурка и синегривый конь
Жил-был старик. Было у него три сына: Афанасий, Василий и Иван. Старшие братья умные, а Иван — дурачок. Старик стал умирать и наказывает старшему сыну:
— Когда умру, ты в первую ночь приходи ко мне на могилу, на кладбище.
Умер старик, надо идти Афанасию на могилу. Он и толкует:
— Ты, Иван, иди. У меня завтра жена будет пекчи блины, я тебе блин дам.
Ванюшка пошёл. Вдруг могила открывается, выходит его
отец.
— Это ты, Афоня, пришёл?
— Нет, тятя, это я пришёл.
— А чо Афоня не пришёл?
— А его жена будет блины пекчи, он даст мне блин. Вот я пошёл.
Но, Ванюшка, вот я тебе подарок даю. — Свистнул, гаркнул молодецким голосом, богатырским посвистом:
— Будь, мой бурый конь, на пору готов! — Конь бежит — земля трещит, из носу пламя пышет, из-под хвоста головешки летят.
— Встань передо мной, как лист перед травой! — Конь встал. Отец в право ушко влез, в лево вылез, всю богатырскую сбрую вынес. Седлал он коврички на коврички, черкасско седёлочко о двенадцати подпруг шелковых. Шёлк не рвётся, булат не гнётся, чисто серебро в земле не ржавеет.
— Вот, Ваня, тебе подарочек.— В лево ушко влез, в право вылез, всю богатырску сбрую оставил.
— Вот, Ванюшка, тебе конь. Когда трудно будет, его кричи (или по-нашему — реви).
Назавтра очередь идти Василию.
— Но, Василий, иди к тятьке.
— А ты, Ванька, чо, тятьку видел?
— А ты из земли выйдешь?
— Нет, не выйду. Но ты, Ванька, иди, баба моя будет пекчи шаньги, я тебе болышу шаньгу дам.
А Ванюшка всё за печкой сидел, тараканов месил. Его и не кормили, раз глупый был, дак глупый. Ванюшка вышел, пошёл. Вот могила открывается.
— Чо, ты, Вася, пришёл?
— Нет, это, тятька, я пришёл.
— А чо Васька не пошёл?
— А он сказал, что его баба будет пекчи шаньги и он мне даст шаньгу.
— Вот, Ванюшка, я тебе другой подарочек дам. — Свистнул отец, гаркнул молодецким голосом, богатырским посвистом:
— Будь, мой каурый конь, на пору готов. — Каурый конь бежит — земля дрожит, из-под копыт искры летят, из ноздрей пламя пышет, из-под хвоста головешки летят.
— Встань передо мной, как лист перед травой! — Конь остановился. Он в право ушко влез, в лево вылез, всю богатырску сбрую вынес. Седлал коврички на коврички, черкасско седёлоч ко о двенадцати подпруг шелковых. Шёлк не рвётся, булат не гнётся, чисто серебро в земле не ржавет.
— Вот, Ванюшка, тебе подарочек. Когда тебе нужно, скомандуй — конь прибежит.
Потом в лево ушко влез, в право вылез, всю сбрую там оставил. Приходит Ванюшка домой. — Но чо, отец вылез к тебе?
— Ты попробуй из земли вылезти.
На третью ночь приходит очередь Ванюшке идти ночевать к отцу на могилу. Никто его не покормит! Вот теперь Ванюшка пришёл. Отец выходит из могилы.
— Чо, Ваня, пришёл?
— Пришёл.
— Но вот тебе последний подарочек, больше ты ко мне не ходи. Опять так же свистнул, гаркнул молодецким голосом, богатырским посвистом:
— Будь, мой синегривый конь, на пору готов! — Конь бежит — из-под копыт искры летят, из-под хвоста головешки, а из ноздрей пламя пышет.
— Встань передо мной, как лист перед травой.— Синегривый конь остановился, отец в право ушко влез, в лево вылез, всю богатырску сбрую вынес. Седлал так же коврички на коврички, седло черкасско о двенадцати подпруг шелковых. Шёлк не рвётся, булат не гнётся, чисто серебро в земле не ржавет.
— Вот, Ванюшка, как тебе трудно будет, ты коня реви.
А оне, эти братья, занимались кожевенным делом. Ванюшка всё кожи сидел мял, всё братья его не кормили. Раньше, знаете, как жили. Но теперь услышали братья клич, что у царя дочь ищет жениха хорошего. Собираются братья на съезд. А она сидит на первом этаже. Ваня подходит:
- Братья, мне тоже отец-то дал наделочек, дайте мне хоть каку-нибудь клячонку царевну съездить поглядеть!
— Сиди, сопляк, куда ты поедешь!
— Да чо, братья, наделок отцов есть.
— Бери тогда вон хрому Ворониху.
Ваня сел на кобылу, выехал за поскотину, там кобылу в лоб.
— Ешьте, сороки-вороны, поминайте батькину душу! — Но свистнул, гаркнул молодецким голосом, богатырским посвистом:
— Будь, мой бурый конь, на пору готов!
Конь бежит— земля дрожит, из ноздрей пламя пышет, из ушей дым валит, из-под копыт искры летят, из-под хвоста головешки.
— Встань передо мной, как лист перед травой!
Конь остановился. Ваня ему в право ухо влез, в лево вылез, всю богатырску сбрую вынес. Клал коврички на коврички, седлал седло черкасско о двенадцати подпруг шелковых. Шёлк не рвётся, булат не гнётся, чисто серебро в земле не ржавет. Обседлал, пустился братьев догонять. Подлетел к им, того плетью — раз! Другого — плетью. А там уже царевна сидит на первом этаже. Народу— полно там у царского дворца. Вот видят: богатырь летит! Только ой-ё-ёй! Прыгнул, но не достал этот конь до царевны. Все кричат:
— Имай, хватай! — Ваня ускакал, коня отпустил, сам домой пришёл. Вот приезжают братья, жёны их спрашивают:
— Но чо?
Вот какой-то богатырь приехал, нас плетью выходил. А Ваня:
— Не я ли это, братья, был?
— Замолчи, сопляк едакий, куда тебе! Где Воронуха?
— А я поехал, она упала, её собаки съели — пускай поминают тятькину душу.
Но назавтра сяла красавица царская дочь на второй этаж. Опеть афиши, объявления: кто достанет до неё на коне, за того и выйдет замуж. Братья старшие засобирались посмотреть. Ваня к им:
— Дайте, братья, мне каку-нибудь клячонку.— Те не дают, а Ваня не отстаёт.
— Но бери, дурак, Саврасуху.
Уехали братья, а Ваня за поскотину выехал, кобыла под ним упала. Он её кулаком в лоб, шкуру на огород, кости под огород.
— Нате, сороки-вороны, ешьте, поминайте тятькину душу! Сам крикнул молодецким голосом, свистнул богатырским посвистом:
— Будь, мой каурый конь, на пору готов! — Каурый конь бежит — земля дрожит, из-под копыт искры летят, из ноздрей пламя пышет, из-под хвоста головешки летят!
— Встань передо мной, как лист перед травой! — Конь встал. Ваня ему в право ухо влез, в лево вылез, всю богатырску сбрую вынес. Клал коврички на коврички, седлал седло черкасско о двенадцати подпруг шелковых. Шёлк не рвётся, булат не гнётся, чисто серебро в земле не ржавет. Поскакал. Едет, братья бегут, он даже через телегу перескочил. Царевна сидит на втором этаже. Он скакнул, но не достал маленько чо-то. Все кричат:
— Имай, хватай! — Но только его и видели. Прискакал домой, в лево ушко влез, в право вылез, всю богатырску сбрую там оставил, коня отпустил. Заходит домой, а скоро и братья вернулись, рассказывают:
— 0-ё-ё! Богатырь на кауром коне был, все: Хватай, имай! — поймать не могли.
— Не я ли, братья?
— Молчи, дурак сопливый. Вот назавтра ишо объявляют:
— Садится красавица на третий этаж, кто до неё на коне достанет, за того и выйдет.
Братья засобирались, Ваня тоже просится:
— Дайте, братья, клячонку получше!
— Да мы тебе давали.
— Оне же упали, сдохли. Пускай вороны клюют, тятькину душу поминают.
Дали ему Карюху. Братья оделись шикарно, уехали. Тепери-че Ваня едет за поскотину. Кобыла упала. Он шкуру на огород, мясо под огород. Свистнул, гаркнул молодецким голосом, богатырским посвистом. Конь бежит — земля дрожит, из ноздрей пламя пышет, из-под хвоста головешки летят.
— Встань, синегривый конь, передо мной, как лист перед травой! — Синегривый конь встал. Ваня ему в право ухо влез, влево вылез, всю богатырску сбрую вынес. Клал коврички наковрички, седлал седло черкасско о двенадцати подпруг шелковых. Шёлк не рвётся, булат не гнётся, чисто серебро в земле нержавет. Сел на коня, поскакал (Только мимо братьев просвистел. А там царевна сидит на третьем этаже. Народ увидел богатыря, закричал:
— Вот летит! Вот летит! — Он на коне скакнул и достал до Царевны и её поцеловал. А у неё был молоток тавреный. Она его Раз в лоб — тавро посадила. Все кричат:
— Имай! Хватай! — Куда там! Ускакал Ваня на своём синегривом коне. Где его поймашь? Прилетат домой, отпущат коня. В лево ухо ему влез, а в право вылез, всю богатырску сбрую там оставил.
Вот царь собрал весь народ, одного Вани нет. Жениха ждут, а найти не могут. А Ваня привязал на лоб тряпицу. Приезжат царь в их деревню.
Вытащили Ваню из кож.
— Чо у тебя на лбу?
Он говорит, что упал. С него тряпицу сняли, лоб отмыли — у него клеймо. Привели к царю, спрашивают:
— Это ты был?
— Я.
— А кто тебя научил?
— Это тятька помог. Первый, бурый конь, предназначался Афоне, но он не пошёл к отцу на могилу, — мне достался. Каурый конь должен быть Василию. Тоже мне тятька отдал. А синегривый — мой. Вот я и скакал на них.
Притащили ему чистой воды ключевой, он умылся и сделался сильным богатырём. И вот оне с царевной обвенчались, сделали свадьбу. Я тут был, вино пил, по усам текло, в рот не попало.
Вопросы и задания
1 . Назовите тип сказки. Докажите, что это именно так.
2. Фабулу какой известной сказки напоминает вам Бурка, Каурка и синегривий конь?
3. Найдите общие черты фольклорной и литературной сказки, написанной на фольклорной основе.
4. Обратите внимание на особенности речи в фольклорной сказке. Какие слова и речевые обороты характеризуют речь сказителя из Забайкалья?
Митя

одной деревушке жил крестьянин. Был у них мальчик лет десяти-одиннадцати, Митей звали. Ну, известно, ранешно время: ни попить, ни поись, одеться нечем. Мужик с бабой спали на печке и Митя с имям. Вот как-то раз отец и говорит матери:
— Сами мы с тобой мучимся живём, и Митюшка с нам измаялся. Оннако его куда определим?
— Эй, Митя, пойдёшь в город?
— Пойду, тятя.
Наутро отец повёл Митю. От села город недалеко был. А как к городу подходить — небольшой пустоплёсок (пусто место, нет домов).
Вышли на етот пустоплёсок, смотрят — человек встречу идёт.
— Здравствуй, дедка!
— Здравствуй, здравствуй, добрый человек!
— Куда мальчишку ведёшь?
Да вот хочу его определить куда-нибудь в ученики. Дома-то нужда давит.
Давай возьму я его. Вот сто рублей тебе за сына.
Ну, и увёл его. А отец домой пошёл да дорогой-то и сдумал: Ой, кому же я отдал его? Ничо не знат. (Как раньше народ беспонятный был.)
Однако сто рублей домой принёс. Год прожили с бабой безбедно.
Вот через год идёт отец на то же место. Подходит на пустоплёсок — встречу ему тот же человек.
— Вы за Митей идёте? Вот по етой тропке пройдёмте. Пошёл старик. Смотрит — стоит дом старый-престарый. Заходит в комнату, там три сестры сидят.
— Здравствуйте, дорогие красавицы.
— Здравствуй, дедушка.— Он посматриват — нигде Мити не видать. Девки тем временем на стол накрыли. Сяли. Пьют, едят.
Вдруг ниоткуль Митя выбежал, сзади к отцу подошёл да шопчет:
— Оставь меня, тятя, ишо на год, оставь меня. — И мушшина, етот хозяин, тоже говорит:
— Слушай, дедушка, Митю оставь мне ишо на год.
— Ой, добрый человек, я хоть свожу его матери покажу.
— Нет, нет, оставить — так оставь мне его на год.— И Митя сзади:
— Оставь меня, оставь меня.
— Сейчас я тебе и двести рублей за его отдам на год.
— Ой, добрый человек, он не сработает двести рублей. Я бы его к матери сводил, потом бы привёл.
— Нет, нет, дедушка, оставить—дак оставляй. — А Митька одно:
— Оставь меня, оставь меня.
Ну, ладно, сговорились. Чаю попили. Хозяин и говорит:
— Ну, дедушка, пойдём посмотрим, чо мне в год твой Митька сделал.
— Пошли. Открыли на задний двор двери — полсаженок дров стоит. Осиновых. Во-от такие тоненьки осиночки. Хозяин говорит:
— Вот што мне твой Митя в год срубил.
— Ой, добрый человек, я вам говорил, чо он ведь хиленькой какой.
— Ничего, ничего, дедка, хорошо Митька сработал мне... Несика, Митя, мне спички.
Митя принёс спички. Етот хозяин спичку чиркнул и зажёг етот полсаженок. У-ух! Осина распылалась, разгорелась! А старик и думат: Ето чо же, мой Митька мало так сработал, а он ещё и сожёг их.
Вдруг етот хозяин подбегат, ра-аз! — етого Митьку в огонь! Бросил!
Ой, етот дедушка как стоял, так и окаменел: ето чо такое — Митьку моего сожёг.
Вдруг видит: в огне вот запурхал, залетал голубочек, вылетел из огня. Вот етот голубочек полетал, полетал над имям, ударился об землю — сделался Митькой. Ой, отец схватил его:
— Ты ето чо, Митя?!
— Ничо, тятя, ничо.
А хозяин старику наказыват:
— Только вы своей старухе ничего не говорите.
— Но, ладно, не скажу.
Попрощался, пошёл домой. Митька опять остался на год. Мать ждёт:
— Ой, скоро отец Митьку приведёт. Ну, как же, как и всяка мать — год парня не видала. Прибежал старик.
— А где Митя?
— Ой, я его ещё на год оставил.
— Ах ты такой-сякой, привёл бы, я посмотрела его. Потом бы увёл.
— Ну вот, нельзя никак. Не отдали мне его. И Митя сам захотел там остаться.
Вот опеть живут. И этот годок ещё лучше прожили. Доходит второй год.
— Ну, иди, мужик, да не оставляй больше его. Завтра же веди ко мне его.
Пошёл мужик, и опеть ему на пустоплёсье попадает этот человек.
— Ну, дедушка, теперь вы знаете, где я живу. Вы идите, а я недалеко схожу.
Ну, ладно, пришёл старик — сидят эти три девицы, все три сестрицы. Младшая и говорит:
— Ой, девки, скажемте, мне дедушку жа-а-лко. А старшая сестра:
— Нельзя, папка заругатся.
Старик видит, что хотят они что-то ему сказать. Подходит к ним:
— Ой, дорогие красавицы, что вы хочете мне сказать?
— Нет, дедушка, ничо.
— Нет, красавицы. Что-то вы знаете. Старшая сестра и говорит:
— Знаешь, дедушка, чо? Вот мы скажем. Наш папка не хочет Митю тебе отдать.
— Почему?
— Да вот не хочет. Митя твой папке шибко понравился.
— А как я теперь его возьму?
— Вот сейчас наш папка придёт и скажет тебе: Ну, дедка, после тебя Митя как голубком сделался, я и сам теперь не знаю, какой он. А у нашего папки триста шестьдесят голубков на брато. Эти голубки— триста шестьдесят— все мальчишки. Они учатся у папки. Наш папка страшный волшебник. И вот изо всех их Митя лучше всех ему понравился.
— А как я, дороги красавицы, теперь его узнаю?
— А вот сейчас он придёт, тебя обедом угостит и скажет: Ну, дедка, выбирай. Твой Митя сделался голубком, и я сам не знаю, какой он. Откроют тебе сарай, вылетят все голуби. А твоего Митю сделает худым голубком, замаранным. Он после всех вылетит, через порог упадёт. Вот ты, дедушка, его и имай. Только на нас не сказывай.
Ну ладно, приходит хозяин. Накрыли обед.
— Чо, дедушка, за Митей пришёл?
— Да, да, по Митю я пришёл.
— Так вот, дедушка, после тебя — ты видал, он голубком сделался? А у меня голубей много, я не знаю, который он. Ты, если хочешь, выбирай своего Митю.
Открыл дверь сарая, о-о-о, сколько голубков вылетело! Все воркуют, все летают, все клюют.
— Вот, выбирай любого.
А сзади всех ху-у-денький выполз. Обмаранный весь.
Вот этот дедушка ходил, ходил, ходил:
— Какого же я выберу? — Подошёл к этому худенькому:
— А-а-а, от добра добро и родится. — Взял его и:
— До свиданья, добрый человек.
Даже не спросил, как из него человека сделать. Убежал.
Бежал, бежал, добежал до пустоплёса и думает: Чо же я, дурак, сделал? Я его старухе так голубком и притащу. Мне старуха-то чо скажет?
Вдруг— фр-р-р! — голубок из-под пазухи вылетел и улетел неизвестно куда.
Старик думат: Чо я теперь делать буду? Стоит и плачет: ни голубка, ни Митьки.
Вдруг прилетел голубок и стал над ним кружать. Кружал, кружал, об пол ударился, стал Митькой и говорит:
— Эх ты, отец, отец. Даром что до старости дожил, а всё ума у тебя нет. Вот хорошо, что я до всего сам дошёл. А то мог бы век голубком летать.
Пришли домой. Мать обрадовалась, а Митька за эти два года стал уж на паренька выглядывать.
Мать встретила и чаёк приладила и всё: ой, Митя пришёл! День-два дома прожил, на третий говорит:
— Папка, дома сидеть хорошо, но надо что-то работать. Пойдём в город сходим.
Пошли они в город. Как раз по этому пустоплёсу идут. Такой березничек на этом пустоплёсье. Ворона кричит: кар-р, кар-р! Митька на неё взглянул, захохотал.
Отец и говорит:
— А ты, Митя, чо над вороной хохочешь?
— Да просто так, отец.
Подошли маленько, втора каркат. Митька пуще расхохотался.
— Ой, — говорит отец, — ты, Митя, по-вороньи знаешь. Ну вот привязался, привязался:
— Чо первая ворона говорила?
— Да так просто, отец.
— Нет, Митя, скажи.
— Первая ворона говорила: Ты, Митя, будешь царём, ты будешь царём. Правда чо ли это? Я разе могу царём быть?
— А вторая, Митя, чо говорила ворона?
— А вторая ворона говорила: Ты, Митя, будешь ноги мыть, а отец эту воду пить. Ведь неправда это, папка, будет. Потом Митя говорит:
— Знаешь, отец, сейчас я перекувырнусь, сделаюсь красивым жеребцом. Веди меня на базар, вставай в ряд, где лошадей продают. Проси за меня сто рублей, только без узды. С уздой не продавай меня.
А тому волшебнику надо обязательно Митю перехватить себе.
Вот этот старик пришёл, поставил Митю в ряды, где лошадей продают. Красивый такой жеребец стоит.
Идёт этот колдун:
— Ну, как, дедка, продажна лошадь?
— Продажна, добрый человек.
— Сколь стоит?
— Сто рублей.
— Возьми, дедушка, двести с уздой.
— Нет-нет, добрый человек, сто без узды.
Этот мужик берёт коня, сто рублей подаёт и повёл его.
А Митька отцу наказывал: Ты, отец, как домой пойдёшь, так жди меня на пустоплёске.
Вот старик сто рублей в карман положил, пошёл на этот пус-топлёсок, сидит. Вот через несколько время видит — Митька бежит.
— Ну, чо, отец, сто рублей заработали? (А знаешь, ранешны сто рублей?) Пошли домой, только матери ничо не говори. Назавтре Митя говорит:
— Ишо, отец, пойдём в город. Ишо краше конём сделаюсь. Только сёдни, отец, ты проси двести рублей без узды.
Пришли в город. Поставил отец Митьку в торговый ряд.
— Продажный конь? — спрашивает какой-то человек.
— Продажный, добрый человек.
— Сколь стоит?
— Двести рублей без узды.
— Отдай с уздой.
— Нет, без узды.
Взял его этот человек на шелкову повязку, повёл. Отец тоже домой пошёл.
Доходит до того же места — опеть Митька бежит. Назавтра Митя говорит отцу:
— А сегодня ты ни на что не сомушайся. Проси триста рублей, без узды только.
Повёл его отец на базар. Ниоткуль взялся кабачок на пусто-плёсье. И кум на крыльце. Приглашает заходить.
— Ты откуль, кум, взялся?
— А ты заходи.
Оставил он коня (Митьку-то), а сам зашёл. Подносит ему кум винца. Выпил он. Потом ишо, ишо. А конь-то лапой уж в окно бьёт. Отец ничо не понимат, стоит качатся. Пьяный-препьяный.
— Ах, ты такой-сякой, сёдня я продам с уздой тебя! —так он опьянел донельзя. Вышел из кабачка, повёл Митьку на базар. Стал там в ряд, стоит, качатся, пьяным-препьяным.
Подходит етот хозяин:
— Ну чо, дедка, продажный твой жеребец?
— Продажный, добрый человек.
— Сколь стоит-то?
— Триста рублей.
— С уздой, нет?
— Без узды.
— Но, дедка, возьми четыреста с уздой!
Стоял, стоял, просил, просил. Продал старик Митьку с уздой.
Продал да отрезвился сразу. Побежал на пустоплёсок, ждёт там, ждёт Митьку, нет Митьки.
Вот уж и вечер, и темно, пошёл отец домой. Мать спрашиват:
— А Митька где?
— В городе остался.
Назавтре старик опеть пошёл на пустоплёсок. Сидел, сидел — нету. На послезавтра — нету Митьки. А етот хозяин привёл Митьку домой:
— А-а! Ты боле меня стал понимать! Сколь я из-за тебя денег истратил!
И привязал его в етот же сарай, где голуби сидели, ногами за цепи и головой вниз, а под головой костёр разложил. Вот этот огонь шает под Митькой, а Митька висится {он его конём так и привязал).
Вот и день, и два, и три Митька висится. А хозяин придёт, сырых дров подложит, он гореть не горит, а шает и шает. И не поит его, и не кормит етого Митьку.
Вот одно время етот хозяин куда-то уехал. А сестры ходили по бережку гуляли, ета мала сестра и говорит:
— Девки, зайдёмте в сарай, посмотримте Митьку.
Открыли они сарай, а у Митьки вся спина сгорела, потрескалась. А он только зубам хлопат— пить у них просит. Ох, как имям жалко стало его, а ета же опять младша и говорит:
— Девки, давайте сводимте его на речку, попоим его. А потом мы его снова повесим. (Чо, они ведь тоже, таки же волшебницы.)
А старша сестра и говорит:
— А как папка приедет — мы чо тогда будем делать?
— Но, да мы успеем ещё.
Вот они ему цепи отстегнули. Он на ногах не может стоять — качатся, спина у него вся сгорелая. Двое его держат, одна за повод ведёт — речка недалеко. Вот он то попьёт, то на них посмотрит, то попьёт, то посмотрит. Так он на них смотрел, смотрел, все силы набрал да как вырвется, сделался карасём и по вдоль етой реки поплыл.
Девки испугались:
— Ой, теперь нас папка-то убьёт. Охти мне...
Ниоткуль тут взялся ихний отец. Ему тут некогда с имям упражняться. Он сделался окунем и за ним поплыл. Окунь и карась плывут. Карась вперёд, окунь — за ним. Так приплыли они в чужой город. А в етим городе была царевна именинница.
Ей именины готовили, а она с нянюшкам да с мамушкам гуляла, по берегу ходила. И вот на мосточек зашла, платочек свой в речку опустила — делать ей нечего было; так и эдак делает его в речке. Вдруг видит такой суперик-кольцо лежит на нём, ой, все вставочки горят на нём! Она схватила его, надела: Ой, какой мне сегодня подарочек на день рожденья пришёл. Вот он ей и впору и краше нет етого кольца. Прибегат она домой.
— Ой, папочка с мамочкой, какой мне сегодня суперик на именины приплыл! Горит, блестит всяким разным огонькам!
Собрались гости. Царевна ета бегат, всех угошшат, с етим супериком не знат, куда деваться от радости.
Угостились гости. Пошли танцы.
А етот окунь сделался человеком и стал к ним под окно. И на скрипке играет. (Знаете, эти ранешны скрипки.)
Всем так музыка ета понравилась: Вот пригласить бы нам его!
Сам царь, он, конечно, не пойдёт, послали лакея, привели музыканта. Сидит он, играет.
Надо уж на спокой всем идти. Царь подходит к музыканту и говорит:
— Ну, сколь уплатить вам за вечер?
— Ваша дочь нашла сёдни в реке суперик. Вы мне его отдайте, больше мне ничо не надо.
— Ну, Леночка, отдайте ему суперик за то, что он у нас сегодня играл.
А царевна никак не хочет:
— Пусть он всё царство твоё забирает, а ето кольцо я ни за что не отдам!
Подбегат к зеркалу, свои волосы подлаживат, на суперик свой любуется, никак не отдаёт. И отец и мать подходят.
— Отдай, Леночка, пожалуйста, а то я сейчас вам сострою тут не знаю чо.
Вдруг слышит— колечко ей што-то шопчет. Она приложила ухо и слышит:
— Дорогая красавица, не отдавайте меня. Меня спасёте и сами спасётесь. Сними меня с руки, выйди посередь зала и брось его, и говори: На, ты, нечистая сила, ето кольцо. Штоб он ни тебе и ни мне достался. А я на маленькие звёнышки ра-зобьюсь.Одна только вставочка серёдошна к твоему туфельку подкатит-ся. Ты осторожненько прижми её ногой.
Царевна так и сделала. Вышла на серёдку зала:
— На, — говорит, — нечистая сила, штоб ни тебе и ни мне. — Бросила кольцо. Оно всё по полу разлетелось, только вставочка подкатилась к её ноге, она её осторожно туфельком и прикрыла.
Етот мужик сделался тут петухом и давай — тук, тук, тук...
Ой, гости все испугались. А он всё клюёт, клюёт, всё смотрит да смотрит— где бы какая вставочка или бисарек не остался. Клевал, клевал, стряхнулся, по сторонам смотрит. Тут царевна ногу подняла — у ней из-под каблучка вылетел сокол. И с петухом давай драться.
Дрались, дрались — гости кто на диваны, кто под стулья, все испугались, Наконец етот сокол петуха победил — всего исклевал, Ударился об пол и сделался молодцом Митькой и говорит:
— Дорогие гости, не пугайтесь, я вам всё сейчас расскажу. Только дайте мне прежде сожегчи етого петуха, а потом я с вам побеседую.
Сожёг он его и всё им подробно рассказал. Тогда ета царевна и говорит:
— Вот вы теперь мой наречённый муж будете. А царь и рад:
— У меня наследников не было, а теперь вы будете. Вот моя корона вам, а я буду дедушкой.
Принял Митя царство, но говорит, што прежде он должен съездить домой. Там, мол, у него невеста есть (ето младшая-то дочь колдуна).
— Если она от меня откажется, — говорит, — тогда я на вас поженюсь,
Поехал и царевна вместе с ним. Приехал в деревню, где отец его жил (а было жарко), и он решил ноги помыть. Помыл, а таз етот запихали под кровать. Попили, поели хорошо. Отец сильно пьяный был, с пьянки и напился из етого таза. Вот ворона-то правду и сказала! Митя будет ноги мыть, а отец воду пить.
Ну, ладно, поехал он к етому волшебнику. Там все три сестры живы-здоровы. Он маленьку сестрёнку взял с собой в то царство.
Приехали и стали свадьбу готовить — венчаться с етой девушкой. Тогда царевна взяла и её ночью отравила. Её похоронили, а с царевной он повенчался.

Вопросы и задания
1. Выделите главные события сказки Митя.
2. Дайте заглавия каждому эпизоду. Запишите заглавия в тетрадь.
3. Можно ли считать, что в сказке Митя спряталось несколько сказочных сюжетов? Выбери один из них.
4. Сочини свою сказку на основе выбранного сюжета.

Человек и природа

Природа — что это? Не нужно искать ответ в энциклопедии, вглядитесь в само слово: при — приставка, род — корень, а — окончание. Однокоренные слова: род, народ, родина. Природа: при — родах, то есть при рождении кого-либо, чего-либо. Кого? — рода человеческого. Чего? — вселенной, земли, озера. Это слово таит в себе безграничную полноту знаний о жизни: природа — это всё, что есть изначально и вечно, то, что мы видим, чем мы дышим, от чего зависит наше существование.
Раздел хрестоматии назван Человек и природа не случайно. Существует влияние природы на мировосприятие человека, на его культуру. Известный литературовед Дмитрий Сергеевич Лихачёв и его последователи отмечали, что окружающее пространство, ландшафт влияют на психический склад человека и отражаются в культуре народа.
Человек всегда стремится познать, изучить природу. Важно, чтобы это познание не обернулось против неё, чтобы отношения человека и природы были гармоничны.
Так что же такое природа? Вспомните себя в состоянии счастья. Оно напоминает о себе мгновенно, стоит представить снежинки в морозном воздухе или шум байкальской волны, камень, вобравший солнечное тепло, или бабочку, вспорхнувшую из-под твоей ладони. В эти мгновения воспоминания и реального действия вы были не отделимы от природы. Вы приобщились к таинству рождения мира — беспредельного, общего для всех, и своего, индивидуального, такого же беспредельного.
Перед вами произведения о природе и о жизни человека. После заинтересованного прочтения их ваше представление о природе будет неизмеримо богаче.

Семён Устинов
Семён Климович Устинов родился в 1933 году в селе Унэгэтей Заиграевского района Бурятии. Закончив сельскохозяйственный институт в Иркутске, защитил кандидатскую диссертацию, работал в Байкала-Ленском государственном заповеднике. Автор многих рассказов о сибирской природе, животных. Часто публикуется на страницах детского журнала Сибирячок.

Любопытный бурундук
Встретился мне однажды куст черёмухи, увешанный спелыми плодами. Я остановился и стал есть вкусные чёрные плоды, а косточки, не глядя, бросал под ноги. Вскоре под ногами кто-то стал явственно шуршать, и я увидел бурундука. Он собирал брошенные мною косточки и ничуть не боялся. Была на носу поздняя осень, а кормов у бедняги запасено, видимо, мало. Черёмухи было много лишь на концах ветвей, и добраться до них бурундук не мог. Конечно, я собрал всю черёмуху с этого куста, единственного в тех местах, и сложил кучкой у старого пня, в корнях которого жил бурундук. Немного поосторожничав, зверёк начал перетаскивать запас в свою кладовую.
Бурундуки в лесу встречаются повсюду, даже высоко в горах, в зарослях кедрового стланика, там, где уже и лес не растёт. И бывает их иногда очень много. На Баргузинском, Байкальском хребтах, на Восточном Саяне, Хамар-Дабане и других регионах Прибайкалья на один километр хода по тайге, бывает, насчитываешь их около десятка.
Бурундук — великий ценитель орехов кедровой сосны и кедрового стланика. В урожайные на орехи осени в лесах эти зверьки целыми днями запасают в свои норки отборные орешки. Они приносят их в защёчных мешках, куда входит более двадцати орехов. Едят бурундуки и ягоды, и насекомых, и семена трав.
Зверьки трудятся не только для себя, тот, кто бывает в тайге, видел неглубокие, иногда наклонно вырытые ямы, часто среди вывороченных камней. Здесь была кладовая бурундука, которую по запаху орехов обнаружил и разрыл медведь — он весной, бывает, и осенью часто пускает по миру полосатых хозяев
склада.
От зимнего сна бурундук просыпается приблизительно в одно время с медведем — во второй половине апреля. Сон продолжается около полугода, за это время зверёк сильно худеет.
В первой половине июня рождаются бурундучата, в семье их бывает, в среднем, около пяти. Через месяц-полтора бурундучки покидают мамин домик и уходят кто куда, в самостоятельную жизнь.
Среди жителей лесных поселений широко распространено убеждение, что бурундук, чуя приближающуюся непогоду, издаёт особые звуки: долго, монотонно, с одного места улькает.
Однажды на своих многодневных исследовательских маршрутах по тайге я решил проверить, так ли это. В дневнике я расчертил табличку, куда записывал время, когда заносил ульканье бурундука, и состояние погоды. Выяснилось, что в среднем через двенадцать часов во всех случаях появляется облачность, хотя дождь бывал далеко не всегда. По-видимому, улькает бурундук, почувствовав изменение давления и влажности.
Бурундук проявляет иногда странное любопытство. Я вспоминаю такой случай.
Осень на Нижнюю Тунгуску приходит рано, сохнут и желтеют травы уже в июле, а в августе желтеет и хвоя лиственницы. Я иду по таёжной тропинке к реке. Вот уже и ельник прибрежный. Высокие травы пожухли, с кустов опала листва, подсохла и мягко хрустит под ногами. Иду и слышу — кто-то следует за мной, звук ещё какой-то близко. Остановлюсь, оглянусь — никого нет. Пойду снова— шуршит позади. Вчера где-то здесь медведь гонял ербогачёнских коров — не меня ли скрадывает?! Пошёл пятясь, — шорох не в ельнике, а почти под ногами. Фу, ты, господи! — бурундук. Пойду я, поскачет за мной в трёх шагах и он. Стану, он сядет на тропинке и сидит, не шелохнувшись. Трава высокая, тропинка Узкая — его почти не видно. Так неизвестно зачем проводил он около сотни метров, затем пропал в траве.
Если нет урожая орехов, бурундуки запасают семена трав, Забавно смотреть, как, привстав на задние лапки, передними он сгибает, иногда наваливаясь телом, какую-нибудь травинку с созревшими семенами. А то прыгает, пытаясь схватиться за вершинку и пригнуть стебель. Быстро вышелушив семена, бурундук отпускает стебель, тот с шорохом распрямляется, а бурундук мчится домой или высматривает следующий.
У бурундука много врагов — от соболя, колонка до ястреба-тетеревятника, не говоря уж о медведе, который, выкапывая ореховый запас, обнаруживает иногда и съедает весь выводов бурундучат.
В раскраске диких зверей существует три основных типа: однотонная, пятнистая, полосатая. Мыши, куницеобразные и другие чаще однотонные, рысь, кабарга — пятнистые, тигр, бурундук — полосатые. Бурундук, наверное, хотел раскраситься под грозного и могучего тигра, да ошибся: полоски нарисована шкурке не поперёк, а вдоль. И стал бурундуком — самым, па жалуй, симпатичным зверьком наших лесов.
Встретив бурундука, как бы ты ни устал на таёжном марш руте, обязательно остановишься, чтобы посмотреть на него, а я ещё, как всегда, скажу ему что-нибудь приятное— вроде ну беги, дальше, если хочешь. А хочешь — посиди тут, я полюбуюсь! тобой, милый полосатик.
Вопросы и задания
1. Что вы узнали о жизни бурундука в тайге?
2. Почему рассказ С. Устинова называется Любопытный бурундук?
3. Каково отношение автора к изображаемому? Найдите и прочитайте в рассказе те места, где отношение автора проявляется наиболее ярко.
4. Вспомните свои наблюдения за бурундуками в природе.
5. Составьте устный рассказ.

Алексей Смирнов
Алексей Фёдорович Смирнов родился в 1923 году в городе Красноярске в семье учителя. Участник Великой Отечественной войны. А.Ф.Смирнов— профессиональный исследователь природы, он работал доцентом кафедры ботаники Иркутского государственного университета. В то же время он написал много рассказов для детей, в которых раскрывал тайны сибирской природы.

Черника — хранитель тысячелетий
Вернулись мы к городу Байкальску. Здесь весной около разъезда Мангутай был сильный пожар. Огонь прошёл нестарому пожарищу, которое со временем заросло черникой. На эти черничные старые гари собирались осенью ягодники со всей округи, от Слюдянки до Иркутска, и даже из Ангарска приезжали. Черники созревало много, каждый уезжал с полным ведром.
Помню, как один из ягодников убеждал меня в том, что пожар в лесу полезен. Ягод же больше становится, — говорил он, — заметьте, что и чернику и бруснику собирают на гарях. А в тёмном лесу она и плодов-то не даёт. И я не мог убедить его в том, что огонь вреден и для ягодных кустарничков. Потом и другой ягодник мне намекнул на это, и третий. А там я и сам стал подумывать — уж не полезен ли в самом деле для брусники и черники пожар?
Случай помог мне убедиться в обратном. Мы поставили палатку на той горе, где выгорела часть черничника у разъезда Мангутай. Стали брать образцы подстилки. Тут нас прихватил сильный ливень. Едва мы успели скрыться под пологом нашего спасительного брезентового дома, как кругом потемнело, и с неба обрушились такие потоки воды, как в тот раз, когда мы спасались на метеостанции в верховьях речки Слюдянки.
В расстёгнутую дверь палатки был виден участок гари с чёрной поверхностью и небольшой клочок старой гари с сохранившимся черничником. Там, где росла черника, вода благополучно впитывалась в почву, а там, где черничник выгорел, бежал мутный поток. К счастью для нас, наша палатка стояла на живом черничнике и, хоть склон был крут, нам затопление не грозило. Зато на свежей гари разрушение шло полным ходом. На наших глазах таяли островки ещё не разрушенной почвы.
— Я читал недавно, — вдруг нарушил молчание Иннокентий, — что в горах Сибири почва толщиной в десять сантиметров образуется за тысячу лет.
— Ну и что?
— Как что? Вон взгляни, как тает островок почвы около кедрового пня. Видишь? Я засёк его с полчаса назад. Сейчас сверху почву уже снесло, и мы видим почву, которая образовалась при Петре Великом.
Через полчаса Кеша снова напомнил нам о том островке.
— Мы перенеслись уже во времена Римской империи...
Трудно сказать, куда бы мы перенеслись дальше, но почва в Кешином островке растаяла вся, и поток воды обнажил щебнистый грунт. До сих пор я как-то не вдумывался в то, с какими единицами времени имеет дело природа. Кеша заставил меня представить себе это очень отчётливо.
За какой-нибудь час или полтора исчезла почва, копившаяся ещё тогда, когда был жив Спартак, когда строились римские дороги, шумел Колизей. Тысячелетие исчезло, чтобы не вернуться никогда!
Наконец ливень прекратился. Солнце быстро обсушило мокрый мох на сохранившихся участках старой гари. Кеша тотчас же поспешил туда и вскоре вернулся с образцами подстилки, на которых росли кустики черники.
— Смотрите, вся подстилка прошита черничными нитками: вот почему не разрушилась и почва под черничником.
Мы взглянули на образцы. Сантиметров на десять в толщину подстилка была пронизана черничными корневищами. Подстилка была так прочно сшита ими, словно стёганое ватное одеяло. Кеша измерил корневища и пересчитал их. Оказалось, что на одном квадратном метре почвы, охраняемой черникой, находится триста метров корневищ её! И только когда пожар губит чернику, нити-корневища разрываются, и тогда уже ничто не может спасти лесную почву от гибели.
На скалистом грунте со временем появятся иные травы. Только когда они накопят почву?

Вопросы и задания
1. Как автор рассказа убедился в том, что лесные пожары вредны для ягодных кустарников?
2. Почему черника названа хранителем тысячелетий?
3. Если бы вам пришлось доказать мысль о недопустимости лесных пожаров, как бы вы это сделали? Используйте информацию, полученную из рассказа, для системы собственных доказательств.

Валентин Распутин
Валентин Григорьевич Распутин родился в 1937 году в селе Аталанка Иркутской области. Учился на историко-филологическом факультете Иркутского государственного университета. Он — автор многих прозаических книг, широко изданных в России и во всём мире. Лауреат Государственных премий, почётный гражданин города Иркутска.

В тайге над Байкалом

По берегу по байкальскому
Саня ахнул и невольно приостановился, когда, спустившись с горы и вывернув из-за последнего дома посёлка, увидел он утром на площадке, где притормаживал поезд, огромную толпу народа. В серых и вялых утренних сумерках, когда ни свет, ни темь, толпа действительно казалась огромной — много больше, чем живёт в посёлке, и люди с трёх сторон всё подходили и подходили.
— Что-то уж сильно много, — озираясь, сказал Саня, у которого испуг от многолюдья ещё не прошёл.— Неужели они все за ягодой?
— Ягоды всем хватит, когда бы по-людски её брать, — ответил дядя Митяй.
...Поезд шёл медленно и неровно, подёргивая старый скрипящий вагон. Да это и не поезд был, а скорее грузовой состав, к которому прицеплялось для пассажиров когда три, когда четыре вагона. Рано утром уходил состав из посёлка и поздно вечером возвращался, толкая в вагонах, выгородках и открытых платформах уголь и бензин, сборные деревянные дома, металлические конструкции и огромные, сияющие яркой краской, походные электростанции. Всё это в посёлке перегружалось на корабли и по Байкалу доставлялось потом на северную стройку.
Прежде тут проходила знаменитая Транссибирская магистраль. Из Иркутска она шла левым берегом Ангары и этим берегом Байкала устремлялась дальше, на восток. На знаменитой Транссибирской магистрали Кругобайкальская железная дорога была ещё более знаменитой — по трудности прокладки и эксплуатации пути, а главное — по красоте и по тому особенному и необыденному духу, который и в работе, и в дороге может дать только Байкал. Поезд, бывало, останавливался на удобном и красивом береговом километре, и расписания так составлялись, чтобы он мог постоять, а люди могли поплескать друг другу в лицо байкальской водичкой, поохать и поахать над всем тем, что есть вокруг, и ехать, потом дальше с затаённой мечтой увидеть и почувствовать всё это снова.
Эта прежняя жизнь оборвалась вот по какой причине: стали строить Иркутскую ГЭС, и потому железную дорогу с берега Ангары, который затоплялся новым водохранилищем, потребовалось переносить выше. От Иркутска её спрямили, выведя без зигзагов сразу в самую южную точку Байкала — на станцию Култук, а эта часть дороги от Култука до Байкала осталась, таким образом, не у дел и упёрлась в тупик. Одну рельсовую нитку сняли, другую на всякий случай оставили.
Но то, что не разобрали вторые пути, теперь, когда загремел БАМ, оказалось кстати, и хотя поезд делал по-прежнему за день один круг, рано утром уходя и поздно вечером возвращаясь, шёл он обратно тяжелей и был длиннее. Ягодников это расписание как нельзя более устраивало, чтобы доехать до нужного места. Они сошли на 102-м километре, и дядя Митяй, дурачась, замахал машинисту рукой: трогай, больше нам тут никто не нужен!

Тропа

ессчётное число раз переходили они речку с берега на берег, поднимаясь встречь ей по распадку, то прыгая по камням, то перебираясь по упавшим поперек лесинам, то вброд, а то перешагивая в узких глубоких горловинах, в которых клокотала тёмная вода. Тропа на белых, как высушенных, камнях терялась, не оставалось, сколько ни осматривался Саня, никакой маломальской приметы, но дядя Митяй словно бы видел её поверху и точно выходил на её продолжение. Они шли то по крутому откосу, где больше сил тратилось, чтобы, упираясь, не скатиться вниз, чем передвигаться вперёд; то по такому узкому прижиму рядом со скалой, на котором не только не разминуться вдвоём, но и одному было тесно, так что приходилось заплетать ноги, чтобы шагать в линию; то по высокой, выше человеческого роста, траве в заболоченных низинах. Но затем тропа, давая отдохнуть, забирала в лес, становилась сухой и широкой, шагу ничего не мешало, и идти по ней было одно удовольствие.
Тайга стояла тихая и смурная; уже проснувшись, и вступив в день, она, казалось, безвольно дремала в ожидании каких-то перемен. Про небо в густой белой мути нельзя было сказать, низко оно или высоко, из него словно вынули плоть и осталась одна бездонная глухая пустота. Солнце сквозь неё не проникало, не было и ветра — тяжёлые, раздобревшие за лето деревья стояли недвижно и прямо, охваченные истомой, и только над речкой, повинуясь движению и шуму воды, подрагивали на берёзках и кустах листья. Время от времени вспархивали птицы. Однажды, шагая, путники вспугнули с тропы выводок рябчиков, но и он снялся и улетел спокойней обычного, чтобы не нарушать общей тишины.
Чем дальше уходили они, тем больше становилось кедрача и тем чаще задирал Саня голову, высматривая шишки. Их было много, и висели они — как сидели в густой темной хвое, пузато заваливаясь на сторону в поисках опоры.
Потом они оставили речку и взяли от неё влево. До этого всё время тянулся подъём, то положе, то круче, он и теперь продолжался, но они пошли наискось горе, и шли, обманывая её, поначалу легко. Кедрач и ельник остались внизу, начался осинник с высокой и уже полёгшей травой, закрывшей с обеих сторон тропу так, что её нащупывали только ноги. Потом и осинник поредел, всё снова пошло вперемешку — кедры, сосны, берёзы, ели, а гора, которую они старательно обходили, словно перехитрив их, развернулась и встала перед ними в рост.
Лес всё больше и больше редел, освобождал небо, — казалось, вот-вот они взберутся наконец на вершину, откуда начнётся крутой спуск; оттого и открылось небо.

Смерч
Крутизна действительно поубавилась, в лицо дохнуло свежестью... Саня шёл с опущенной головой, глядя себе под ноги.
— Перекур! — объявил дядя Митяй и сел на первое поваленное дерево, как-то без удовольствия, мрачно довольный тем, что он может ему показать.— Дальше по-пластунски.
Саня не верил глазам своим: только что шли по живому, как всегда на перевале, аккуратному, весело и чисто стоящему лесу, и вдруг... Отсюда, где они остановились, и докуда-то дотуда впереди, где это кончалось, огромной и неизвестно сколько длинной полосой вправо и влево всё было снесено какой-то адской, чудовищной силой. Деревья, наваленные друг на друга, высоко вверх задирали вывороченные вместе с землёй гнёзда корней, топорщились сучьями с не облетевшей ещё жёлтой хвоей, валялись обломками, треснувшими вдоль и поперёк. Таких завалов Саня и представить себе не мог. То, что не выворотило с корнями, — больше всего это были ели и кедры — обломало, оставив уродливо высокие и расщеплённые пни, стоящие в причудливом и словно бы не случайном порядке. Только кое-где уцелел подрост, и его зелёная хвоя и зелёные листья, уже осмелевшие и продирающиеся вверх, казались среди этого общего поражения неуместной игрой в продолжающуюся жизнь.
— Но что это? Что тут было? — едва опомнившись, спросил Саня.
— Смерч, — сказал дядя Митяй.
— Какой смерч?
— Такой, с Байкала.
И вот через эту полосу, шириной не более километра, они продирались часа полтора. Дядя Митяй шёл с топором, часто останавливаясь и обрубая сучья, отбрасывая их на сторону, и всё равно идти было тяжело. Они то подлезали под стволы снизу, то забирались наверх и двигались по стволам, как по перекрещенными и запутанным мосткам, перебираясь со ствола на ствол, чтобы хоть несколько шагов, да вперёд. Шли замысловатыми зигзагами — куда можно было идти.

Сосны
Но когда выбрались они наконец из завала и, пройдя ещё минут пятнадцать по чистой тропке, поднялись на вершину, обрывисто стёсанную слева и соступающую вправо каменистым серпантином, когда неожиданно ударил им в глаза открывшийся с двух сторон необъятный простор в тёмной мерцающей зелени, победно споривший в этот час с белёсой пустотой неба, — за всё, за всё они были вознаграждены. Среди огромных валунов, заросших брусничником, важно и родовито, не имея нужды тянуться вверх, стояли — не стояли, а парили в воздухе — могучие и раскидистые сосны, как и должно им быть царственными и могучими в виду многих и многих немереных километров вольной земли. Здесь был предел, трон — дальше и внизу, волнисто вздымаясь к дымчатому горизонту и переливаясь то более светлыми, то более тёмными пятнами, словно бы соскальзывая и упираясь, широким распахом стояла в таинственном внимании державная поклонная тайга.
Где-то рядом, сердито заявляя свои права на эту округу, засвистел бурундук. Дядя Митяй засмеялся:
— Да уйдём, уйдём, парень. Посидим и уйдём.

Костёр
Сдавное это было место: на сухом взгорке среди елей и кедров.
Под защитой огромного, густо и широко разросшегося кедра и стоял шалаш, крытый корой и ветками и устланный от земли старым лапником и травой.
Рядом чернело кострище, аккуратно и по-хозяйски обустроенное и обложенное камнями, с наготовленным таганком и свисающими с него закопчёнными берёзовыми рогульками для котлов. А чуть поодаль, со стороны реки, высоко упавшую лесину сверху затесали и приспособили под стол.
И чисто, обжито было здесь: ни бумаги, ни банок, ни склянок — порядок, заведённый человеком, поддерживала и тайга. Сухие сучья, накиданные ветром, словно приготовлены были для расстопки, чтобы не искать её человеку, и загорелись сразу. Дядя Митяй, распоряжавшийся весело и неторопливо, сгонял Саню за водой, и, пока нарезали хлеб, пока доставали принесённую еду и раскладывали её в ряд на длинном и узком постолье, пока то па сё, чай был готов. Пили его после трудной дороги всласть и, попив, разморились, осоловели от сытости, от густо и недвижно стоящего воздуха и усыпляющего бульканья воды в речке. Потянуло отдохнуть. Позёвывая, дядя Митяй позволил:
— Ладно, полчаса на отлёжку— самое то. Только чтоб ни одна нога не хрумкала. Успеем, наломаемся.
Он лёг подле затихавшего костра, подложив под голову шапку и подстелив под себя телогрейку, которая зимовала и летовала у него здесь не один уже год.
А Саня сидел у лесины, где пили чай, на камне, и расслабившись, безвольно и дремотно, смотря и не видя, слушая и не слыша, открылся для всего, для всего, что было вокруг: для широкой заболоченной низины за речкой, сплошь заросшей голубичником и размеченной корявыми берёзками; для низкого неба, начинающего постепенно натекать какой-то мутной плотью; для приглушённых и зыбких звуков, доносящихся, как неверное эхо, из глубины переполненного тишиной мира. И всё это вливалось, входило, вносилось нароком и ненароком в забывшегося в сладкой истоме мальчишку. Всё это заворожило и обмерило его до того, что захотелось застыть здесь, как истукану, и никуда не двигаться.
Было душно. По щеке неподвижно лежащего на боку с закрытыми глазами дяди Митяя струился пот, его пила большая сизая муха, то отбегая, то снова припадая бархатной членистой головкой к натекающей влаге и не давая ей скатиться за шею. Эта муха в конце концов разбудила дядю Митяя, он сел, встряхнулся, отёр рукавом пиджака пот и осмотрелся.
— Кончай ночевать, — негромко сказал он, позёвывая и внимательней всматриваясь в небо.
— Начали, Санек, начали, — возбуждённо повторял дядя Митяй, когда они перешли речку и встали перед ягодником. Издав губами отрывистый, понукающий звук, дядя Митяй наклонился кустарником, и Саня услышал, как голо, отрывисто упали в его котелок первые ягоды, а потом, падая и падая, перешли в частый и мягкий бормоток.

Ягоды
Столько ягоды Саня никогда ещё не видывал. И не пред-/ ставлял, что её может столько быть. Он ходил раньше не раз с бабушкой за малиной, ходил в прошлом году с папой и дядей Митяем здесь же, на Байкале, в падь Широкую за чёрной смородиной; то был первый его серьёзный выход в тайгу, окончившийся удачно, но они брали тогда по оборышам, подчищая оставшееся после других, и хоть набрали хорошо, большого удовольствия это не доставляло. Тут же на этот раз они были первые, никто до них ягоду тут не трогал и не мял, а наросло её на диво, в редкий год, по словам дяди Митяя, удаётся такой урожай. Теперь Саня знал, что это такое — кусты ломятся от ягоды: они действительно ломились, лежали от тяжести на земле или стояли согбенно, поддерживая друг друга в непосильной ноше.
Саня раздвигал кусты и замирал от раскрывшегося потревоженного густоплодья. Дымчато-синяя, сыто и рясно подрагивающая сыпь ослепляла, вызывая и удивление, и восторг, и вину, и что-то ещё, чему Саня не знал имени и что западало в душу, — это вместе со скрепляющим чувством — смутным и добротворным. Нагибая к себе куст, обряженный то круглыми, то продолговатыми плодами, Саня приступал к нему с игрой, которая вызвалась сама собой и нравилась ему. Не обижайся, — наговаривал он, — что я возьму тебя... я возьму тебя, чтоб ты не пропала напрасно, чтоб не упала на землю и не сгнила, никому не дав пользы. И если я тебя не возьму, если ты не успеешь упасть на землю и сгнить, всё равно тебя склюёт птица или оберёт зверь — так чем же хуже, если сейчас соберу тебя я? Я сберегу тебя, — Сане не хотелось признаваться, что он будет варить или толочь ягоду, это казалось варварством, — и зимой маленькая девочка по имени Катя, которая часто болеет... — и грубым, бестактным казалось называть себя —то, что он станет есть ягоду, и Саня вспоминал свою двоюродную сестру, которой и в самом деле перепадало немало варенья, так что Саня здесь не совсем лгал, — ...и маленькая девочка по имени Катя... она очень любит голубицу, любит тебя, ты очень помогаешь этой девочке. Когда мы приедем домой, ты увидишь её и поймёшь, как ты нужна ей... не обижайся, пожалуйста.
И как приятно было, не заглядывая в бидон, ощущать его всё возрастающую и возрастающую тяжесть, а потом, опуская ягоду, словно бы ненароком натолкнуться рукой на его поднявшееся тёплое нутро: так быстро! И идти с наполненным бидоном к шалашу, постоять подле ведра, прежде чем высыпать в него, засмотревшись на парную и живую, томно дышащую — каждая ягодка отдельно — светло-глянцевую синеву сбора. Снизу, когда Саня высыпал голубицу в ведро, она была уже отпотевшей и тёмной и казалась задохнувшейся. Отсюда, снизу, можно было кинуть наконец несколько ягодок в рот, обмереть на мгновение от растекавшейся под языком сладости и нежно тающей плоти и, причмокивая, медленно возвращаться обратно к кустарнику, а там на десять, на пятнадцать минут и вовсе забыть про бидон, словно бы допивая начатое снадобье, всё дополняя и дополняя его неоговорённую меру.
Нет, нету на свете ягоды нежней и слаще голубицы, и стойким надо быть человеком, чтобы принести её из лесу в посудине.

Дождь
Пошёл дождь, но никто из них ничем не отозвался на него, не заторопился в шалаш, каждый ещё больше заторопил руки. Дождь, падая на кустарник, шумел густо и звучно; мокрую ягоду брать стало трудно, она давилась, мялась, к рукам налипали листья. Быстро темнело, и только тогда, спохватившись, дядя Митяй прокричал отбой. Саня успел к этой поре высыпать в ведро три трёхлитровых бидона, наполнив его больше чем наполовину.
В темноте и под дождём они рубили и подтаскивали дрова, наготавливая их на сырую и неспокойную ночь. Вскипятили опять чай и, забравшись в шалаш, пили его при свете костра Долго и сладостно, как можно наслаждаться им только в тайге после нелёгкого и удачного дня.

Ночь
Это была первая Санина ночь в тайге. Тьма упала — хоть ножом режь, в ней не видно было ни неба за кругом костра, ни сторон, сплошным шумом шумел там дождь. Он то примолкал ненадолго, то припускал сильней, и сильней тогда начинал шипеть костёр, сопротивлявшийся воде, с досадой выстреливая вверх угольками и принимающийся время от времени для острастки поддувно и сердито завывать. Но огонь горел хорошо, дядя Митяй, перед тем как окончательно укладываться, навалил на костёр, положив их рядом, две сухие лесины, которых должно было хватить надолго. Саня сидел и смотрел, как мечутся по этим лесинам маленькие древесные муравьи, как отгорает и опадает щепа, обнажая источённое ими, похожее на опилки, зернистое крошево.
Дождь опять стал примолкать, во вздымающемся воздухе ощутимо донёсся запах можжевельника и кедровой смолы. Перевернулся с боку на бок и что-то пробормотал спросонья дядя Митяй. И ещё тише стал дождь, он висел над костром на тёмном фоне парящим бусом. Саня замер, приготовившись, почему-то предчувствуя, что вот сейчас... И вдруг тьма единым широким вздохом вздохнула печально, чего-то добившись, затем вздохнула ещё раз.
Ожидание и нетерпение исчезли, захотелось спать. Он уснул быстро. И вдруг проснулся, испуганно зашептал:
— Дядя Митяй! Дядя Митяй! Поднимайся! Кто-то ходит.
— Кто ходит... Медведь, наверно, ходит, — недовольно отвечал Митяй.— Кому тут ещё ходить?!
— Слышишь? Ты послушай!
Дядя Митяй, продолжая сердито ворчать, поднялся и стал подживлять костёр. Затрещали посыпавшие в стороны искры, затем ровно загудел огонь. Когда дядя Митяй вернулся на своё место, Саня уже спал: слова о медведе мало встревожили его — или он окончательно не проснулся, или подействовал спокойный голос дяди Митяя.
И ещё раз он услышал сквозь сон, как где-то далеко голос дяди Митяя ворчливо объяснил:
— Да ты не бойся, спи. Походит и уйдёт. Ему же интересно поглядеть, кто это тут, вот он и выглядывает. Больше мы ему ни про что не нужны. Если бы ты тут жил, а к тебе бы, главно, медведи без спросу припёрлись, на твою территорию, — тебе, что, не интересно было бы? И ты бы так же бродил.
Больше Саню уже ничто не могло разбудить.

Утро
Первое, что увидел Саня, открыв глаза, было солнце— не случайно выбравшееся из-за туч, чтобы показаться, что оно живо-здорово, а одно-единственное во всё огромное чистое небо, склонённое от горы за речку и дальше, чтобы солнцу легче было выкатиться на простор. Возле горы лежала ещё тень, слабая и начинающая подтаивать, от неё, казалось, и натекла небольшая сырость, но вся низина сияла под солнцем, и взрывчато, звёздчато взблескивали там на кустах яркими вспышками погибающие капли воды. И куда всё так скоро ушло — и беспросветная, бесконечная тьма в небе, и дождь, и ночные тревоги и страхи — нельзя было представить.
Костёр догорал, слабый дымок редкой и тонкой прядью уходил прямо вверх. Саня и ступал как-то необыкновенно легко и высоко, словно приходилось затрачивать усилия не для того, чтобы ступать, а чтобы удержаться на земле и не взлететь. Деревья стояли с задранными ветками, и вытянуто, в рост, прямилась трава.
Саню всё в это яркое утро приводило в восторг— и то, как обрывались с кедра и шлёпались о шалаш и о землю последние крупные капли дождя; и то, как умиротворённо и грустно, вызывая какую-то непонятную сладость в груди, затихал костёр; и то, как дурманяще и терпко пахла после дождя лесная земля; как всё больше и больше выбеливалась низина, куда им предстояло Идти; и даже то, как неожиданно и дурноголосо, напугав их, закричала над головами кедровка.
Солнце вошло в силу, воздух нагрелся — пора было приниматься за дело. Саня заглянул в своё ведро, стоящее по-прежнему в рюкзаке под кедром — ягода в нем заметно осела и смотрелась, и всё-таки больше двух бидонов, прикинул он, в ведро уже не войдёт. Можно не торопиться. Но только начал он брать, только потекла сквозь пальцы первая ягода, ещё больше налившаяся, отличающаяся от вчерашней тем, что произошло в эту ночь, и вобравшая в себя какую-то непростую её силу, только окунулся он опять в её живую и радостную россыпь — руки заработали сами собой и удержать их было уже невозможно. Под солнцем голубица скоро посветлела и стала под цвет неба — стоило Сане на секунду поднять глаза вверх, ягода исчезала совершенно, растекалась в синеве воздуха, так что приходилось затем всматриваться, напрягать зрение, чтобы снова отыскать её — по-прежнему рясную, крупную, отчётливо видимую.

Я это видел!
Саня и не заметил, как набрал один бидон, потом другой...
Ведро было полнёхонько, а он только разохотился. Обвязав сверху ведро чистой тряпицей, которую он для этой надобности и прихватил с собой, чтобы не высыпалась по дороге ягода, он неторопливо стал спускаться по тропке обратно.
Саня сладостно вздохнул — так хорошо было, так светло и покойно и в себе, и в мире этом, о бесконечной, яростной благодати которого он даже не подозревал, а только предчувствовал, что она где-то и для кого-то может быть. Но чтоб для него!.. И в себе он, оказывается, многого не знал и не подозревал — этого, например, нечеловечески сильного и огромного чувства, пытающегося вместить в себя всё сияние и всё движение мира, всю его необъяснимую красоту и страсть, всю обманчиво сошедшуюся в одно зрение полноту. Саню распирало от этого чувства, он готов был выскочить из себя и взлететь, поддавшись ему... он готов был на что угодно.
Захотелось вдруг пить, и он, спустившись к речке, попил, прихлёбывая из ладони.
Солнце поднялось высоко, день раздвинулся шире и стал глубже и просторней. Всё вокруг было как-то по-особенному ярко и свежо, точно Саня только что попал сюда совсем из другого, тесного и серого, мира или, по крайней мере, из зимы. Воздух гудел от солнца, от его ровно и чисто спадающего светозарного могучего течения; теперь, после ночи, пила и не могла напиться и насытиться солнцем земля. Всякий звук, всякий трепет листочка казался не случайным, значащим больше, чем просто звук или трепет, чем обычное существование их во дню, как и сам пень не мог быть лишь движением времени. Нет, это был его величество и сиятельство день, случающийся на году лишь однажды или даже раз в несколько лет, в своём величии, сиянии и значении доходящий до последних границ.
Мальчик сел на камень возле потухшего костра и, задумавшись и заглядевшись без внимания, окунулся опять в тепло и сияние до конца распахнувшегося, замершего над ним во всей своей благодати и мощи, раскрытой бездонности и нежности, без сомнения, заглавного среди многих и многих, дня. Он сидел и слабой, усыплённой, завороженной и отрывистой мыслью думал: Что же мне ещё надо? Так хорошо! В одно время он, такой день, и я... в одно время и здесь...
И когда на обратном пути поднялись они с тяжёлой поклажей на вершину перевала, на тот таёжный каменный трон, откуда волнами уплывали в дали леса; когда, встав на краю обрыва, оглядел на прощанье Саня это сияющее под солнцем без конца и без края и сияющее уже под ним величественное в красоте и покое первобытное раздолье — от восторга и непереносимо-сладкой боли гулко и отрывисто застучало у Сани сердце: пусть, пусть что угодно — он это видел!

Байкал светится...

поздних и мягких сумерках они вышли к Байкалу, перешли через рельсовую дорогу и в высоко и округло, как остров, стоящем лесном отбое между дорогой и берегом скинули со спин поклажу.
Догорел свет, небо потухло, не давая глубины, и затмилось; сглупа выскочили над Байкалом слабые, мутные звёздочки и тут же, как одёрнутые, скрылись.
Резко и отчётливо выделяясь, темнел лес, не вставший ещё сплошной стеной, выказывающий разнорост и глубину. В нём Длинными и тоскливыми вздохами пошумливал верховой ветер. Резко очерчивались густой синью и дальние берега на той стороне Байкала; вода в море, притушенная скучным небом, едва мерцала дрожащим и искривлённым, как бы проникающим из-под дна, свечением...

Вопросы и задания
1. Что вы узнали о жизни на берегу Байкала до и после строительства Иркутской ГЭС?
2. Как описывается путь Сани и дяди Митяя по таёжной тропе? Какие впечатления возникают при чтении этого небольшого рассказа?
3. Можно ли назвать тропу одним из главных героев рассказа? Почему автор пишет о тропе как о живом существе: Тропа... терялась..., ...тропа, давая отдохнуть, забирала влес, становилась сухой...? Как называется художественный приём перенесения свойств одушевлённого предмета на неодушевлённые? Найдите в тексте подобное перенесение при описании природы. Можно ли сказать, что ваши впечатления от прочитанного рассказа связаны с особенностями художественной речи автора?
4. Какое пространство описывается в рассказе? Могли бы вы, закрыв глаза, представить путь героев с высоты птичьего полёта? Расскажите, какой участок пути видится вам наиболее ярко.
5. Напишите короткое сочинение о своём пути по берегу реки, озера, по лесной или полевой тропе, используя приём олицетворения.
6. Что вы узнали о силе смерча через описание преодоления препятствий героями рассказа?
7. С какой целью используется автором приём противопоставления или контраста? Что противопоставляется в рассказе Смерч? Выделите слова, с помощью которых, на ваш взгляд, создаётся изображение беспредельности пространства и величия сосен? Удалось ли вам это сделать? Смогли бы вы при описании своих впечатлений обойтись без авторских слов?
8. В последнем отрывке В. Распутин лишь один раз употребляет слово свечение. Каким образом достигается впечатление живого светящегося пространства?

Стихи и проза для детей
Перед вами стихи и рассказы, адресованные детям. Прочитав их, вы, безусловно, убедитесь, что Георгий Граубин, Юрий Черных, Анатолий Шастин, Геннадий Михасенко и другие писатели обладают даром видеть мир глазами ребёнка, передавать детскую непосредственность, весёлый нрав, оптимизм, разгадывать детские хитрости — безобидные и не очень. Возможно, кому-то стихи или рассказы покажутся слишком уж детскими и простыми для понимания. Это не страшно. Всё равно произведения доставят эстетическое наслаждение, напомнят о том, что такое хорошо и что такое плохо, а быть может, и заставят поразмышлять о чём-то очень серьёзном и важном.
Корней Иванович Чуковский, любимый вами с младенчества, написал Заповеди для детских поэтов. Последняя заповедь такова: Не забывай, что поэзия для маленьких должна быть и для взрослых поэзией.
Каждый читатель обладает своим опытом жизни и своим опытом чтения. Вопросы и задания, предлагаемые вам, расширят в первую очередь ваш читательский опыт, а для многих — и авторский.


Георгий Граубин
Георгий Рудольфович Граубин родился в 1929 году в селе Усть-Дая Сретенского района Читинской области. После окончания школы военных техников работал на заводе, потом стал журналистом. Георгий Граубин — автор многих стихотворных сборников. Из-под его пера вышло несколько поэтических книг для детей. Живёте Чите.

До нашей эры
В государстве Урарту
Не садились за парту,
У доски не стояли.
Там уроки — ваяли!
Долго глину в карьере
Школяры ковыряли:
В той, донашенской, эре
Про тетради не знали.
Три урока носили,
Три урока месили.
Знаки-клинья на плитки
Полчаса наносили.
А потом их сушили.
А потом обжигали.
А потом отстающим
Обжигать помогали.
Ни домашней работы,
Где пример на примере,
Ни задач, ни контрольных,
Ни занятий внешкольных
Им бы наши заботы
В той, донашенской, эре!..


Свободный час
На уроке физкультуры
Озабочен был физрук: Подгибались наши ноги,
Расслаблялись мышцы рук.
Николай с шеста сорвался,
Михаил с коня упал.
Валентин мячом футбольным
По воротам не попал.
Даже самое простое
Не давалось нам никак:
Приседания, подскоки,
Бег, прыжки, гусиный шаг.
В этот день был физик болен,
И по физике у нас
Было самообученье,
А точней, свободный час.
Прозвенел звонок, и сразу
Кто-то на голову встал
И по партам, кА лягушка,
Вверх ногами поскакал!
Николай повис на люстре,
Ухватясь за крюк ногой.
Десять раз без передышки
Повторил он фокус свой!
Михаил в окошко вылез,
Встал бесстрашно на карниз,
По стене залез на крышу,
А потом спустился вниз.
Валентин бумажной пулей
Выбил мухе левый глаз…
Жаль, учитель физкультуры
Нас не видел в этот час!


Если не нравимся
Кое-кто неряхами
Нас зовёт.
Потому что главного
Не поймёт:
Не простое выпало
Нам житьё:
Не хватает времени
На мытьё!
Суета заела нас,
Беготня:
Не хватает вечера,
Утра, дня.
Надо и попрыгать нам,
И попеть,
Да нельзя и к завтраку
Не поспеть.
Нам нельзя и к ужину
Опоздать —
Не хватает нам ещё
Голодать.
Если не побегаем
Перед сном,
То не успокоимся,
Не уснём.
Всё у нас расписано
По часам.
И умыться некогда —
Видишь сам.
Если мы не нравимся,
Ну так что ж —
Пусть для нас придумают
Мыльный дождь.
По нему побегаем
Без рубах.
И навек избавитесь
От нерях.

Русский язык
Анти — это значит против,
Не — решительное не,
В наших русских оборотах
Применимое вполне.
Нам с приставкой этой можно
Сэкономить массу слов.
Применить её несложно.
А рецепт давно готов.
Значит, так: сказать о друге
Можно просто — антивраг.
Про затишье — антивьюга.
Умный — кто? Антидурак.
С этим анти антипрозу
Может каждый сочинять:
Летом по антиморозу
Хорошо пойти гулять.
Антирвать в саду цветочки,
Хвастунов антилюбить.
Анти сами лезут в строчки,
Их легко антизабытъ!
Я учительнице это,
Как подарок, преподнёс.
Терпеливо жду ответа,
Умилённых антислёз.
А она вдруг растерялась,
Даже ойкнула слегка:
— Это всё, что в вас осталось
От родного языка?
От могучего, большого!
Что случилось с вами вдруг?
Где вы только это слово
Откопали, антидруг?
И, влепив антипятёрку,
Покачала головой...
А отец устроил порку
Без приставки роковой.
Тот урок усвоив твёрдо,
Я навек поверил в то,
Что язык наш самый лучший,
Самый крепкий и могучий,
Добрый, яркий, умный, гордый,
Без него мы — античто.


Каникулярия
В стране Каникулярии
Неделю или две
Всем детям разрешается
Ходить на голове.
Но не рекомендуется,
Поскольку ноги есть.
И это обязательно
Я вас прошу учесть.
У нас с головоногими
Учитель очень строг:
С мозолями на темени
Не пустит на порог.
А кто по старой памяти
Пришёл на голове,
Пускай ногами думает
Неделю или две.

Вопросы и задания
1. Вы заметили, что в стихах Георгия Граубина рассказывается об энергичных, весёлых ребятах, показываются жизненные ситуации, знакомые всем вам. Как передаётся динамизм детской жизни в стихах? Слова какой части речи являются, на ваш взгляд, главными? Каков ритм в стихах Г. Граубина?
2. Напишите одно или несколько четверостиший с любым набором рифм: сидит — глядит; ученик — книг; качаясь — надрываясь; пятьдесят — голосят; ребятишки — без передышки; гудки — коньки; конец— сердец.

Иннокентий Луговской (1904-1982)
Иннокентий Степанович Луговской родился в селе Турга Оловяннинского района Читинской области в семье казака. В юности начинает печататься в областных газетах. Будущий поэт закончил
институт журналистики в Москве, служил в армии на востоке страны. Первый сборник стихов Просека вышел в 1934 году в Иркутске.
И. Луговской — автор многих поэтических книг, переводчик бурятских и монгольских авторов.

Кто разбил лёд?
Когда прилетает плиска",
она разбивает хвостом льды.
Из народных примет
(плиска – трясогузка)
Рассыпал жаворонок трель:
Апрель, ребятушки, апрель!..
Я песней сердце веселю,
Я песней льды все растоплю...
Как бы не так! — сказал гусак,
Ведя на север свой косяк, —
Я вижу — спит ещё Иркутск,
Блестят лишь лужи там и тут.
Но смел полёт.
Вот пролечу, и треснет лёд...
Вррраньё! — сказало вороньё. —
Опррределённое враньё!
Вот если хором каркнем мы,
Следа не сыщешь от зимы.
И старый ворон-дирижёр
Взмахнул крылом, и грянул хор.
Всех оглушил концерт ворон,
Но зимний лёд не тронул он...
Хвастун ты, ворон, и звонарь, —
Из леса прошипел глухарь.—
И хор твой, прямо говорю:
Противен даже глухарю.
Вот если я забормочу,
Придёт весна, когда хочу...
Глухарь запел: тэ-ке, тэ-ке!,
Но лёд не тронулся в реке.
Тю-тю! — крылом сверкнул чирок, —
Неважный ты, глухарь, пророк.
А я вот свистну над рекой,
И лёд расколет посвист мой.
И засвистел он, как умел,
Но сколько шустрый ни свистел,
Не разбудил чирок реку
И в лужу сесть пришлось чирку...
Что-о, в лужу сел?! — взревел медведь,
Теперь не будешь зря свистеть!
Что толку в свисте до зари?
Тут дело в силе... Ну-к, смотррри!
Михаила из берлоги встал,
И по реке лесиной — хрясь!
Но лёд не дрогнул, лишь, дробясь,
Фонтаном брызнул Мишке в пасть.
Га-га! — гусак захохотал, —
Да ты, Михаила, сам бахвал!
Прошло три дня. Всему свой срок:
Повеял тёплый ветерок.
На льду побольше стало луж,
Ступи ногой и примешь душ.
Вот тут-то села на откос
Пичужка — длинный синий хвост,
Хвостом взмахнула надо льдом,
И затрещал он под хвостом,
И с громом двинулся в поход
И все сказали — ледоход!
Кто лёд разбил? — спросил медведь, —
На силачей люблю смотреть.
Вот эта плиска, — спел вьюрок.
Сам видел, — подтвердил чирок.
Так-так, — откликнулась желна.—
Она, свидетель я, она!
Смотр-ррри-ка ты! — медведь сказал
И лапой ухо почесал:
— Ррразмером с коготь мой она,
А как сильна, а как сильна!
Вопросы и задания
1. Как соотносятся по смыслу эпиграф и всё стихотворение?
2. Как передаются особенности речи разных птиц? Почему нам слышатся их голоса? Как называется приём повторения однородных согласных, придающих стиху особую выразительность?
3. Поставьте ударение в последних словах каждой строки, обратите внимание на соотношение строк с одинаковой рифмой. Охарактеризуйте рифму стихотворения.
4. Переведите грачиный крик на человеческий язык: подберите однокоренные слова к словам кража, брать, напишите стихотворение с внутренней рифмой, в которой повторялись бы выделенные звуки.

Юрий Черных(1936 — 1994)

рий Егорович Черных родился в городе Усть-Куте Иркутской области. После окончания сельскохозяйственного института работал в Братске. Первые стихи для детей напечатал в многотиражной газете Огни Ангары. Автор многих стихотворных сборников для детей. На стихи Ю. Черныха композитор А. Пахмутова написала две детские песенки, ставшие широко известными.

Весёлый разговор
Утром вышел я во двор
И услышал разговор:
— Тук-тук!
— Вжик-вжик!
— Тюк-тюк!
— Шик-шик!
Я прокрался через двор
И взобрался на забор.
Нет, не дятлы,
Нет, не пчёлы,
Не мохнатые шмели
На поляне возле школы
Разговоры завели!
Молоток: тук-тук,
А топор: тюк-тюк,
А пила: вжик-вжик —
Это их язык!
Топоры плясали.
Столбики тесали.
Из-под каждой пилки
Брызгали опилки.
А литые молотки
Из тяжёлой стали
Тут и там, как мотыльки,
С лёгкостью взлетали!
Искромётное точило
Что-то узкое точило,
А гранёное зубило
Что-то плоское рубило,
Празднично и ярко
Вспыхивала сварка,
И слепила,
И светила,
Как небесное светило!
Пламенно и бойко
Говорила стройка.
То-то будет дивный
Городок спортивный!
Одеваюсь на бегу:
Хоть немного помогу!

Необычные гости
К нам сегодня
В гости
Приходили
Гвозди!
Самый длинный —
Папа,
И на папе
Шляпа.
Покороче —
Мама,
И на ней
Панама.
Да четыре
Гвоздика
Небольшого
Ростика:
Этот в кепке,
Этот в шапке,
Этот в шляпке набочок,
А на младшем —
Колпачок.
И у каждого
На ножке
Тонкий
Острый
Каблучок.
Я-то думал,
Что детей
Не бывает
У гвоздей...
— Заходите, проходите!
Приглашаю я гостей.
— Где вас,
Гвозди,
Усадить?
Чем вас,
Гости,
Угостить?
Предлагаю вам пока
По стакану
Молока.
Ну, а гвозди
Все подряд
Мне на это
Говорят:
— Не хотим мы
Молока,
А хотим мы
Молотка!
У гвоздя
Стальное тело,
Гвоздь
Не может жить
Без дела!
Хочет каждый
Из гвоздей
Быть полезным
Для людей!
Спорить с ними
Я не стал,
Молоток
Скорей достал
И соседу
И соседке
Починил я
Табуретки.

Вопросы и задания
1. Самостоятельно найдите художественные особенности этих стихотворений.
2. Устройте турнир весёлых рифмачей. Правила турнира: создаются две команды, ведущий называет слово, каждый член команды должен по очереди (без промедления!) подобрать слово с такой же рифмой. Тот, кто не назвал (после счёта до трёх), — выбывает из игры. Другой команде даётся другое слово и то же задание. Игра продолжается до выявления абсолютного победителя — рифмача.
3. Напишите стихотворение Необычные гости так, чтобы в каждой строке было законченное предложение или часть его. Что получилось? Сравните свой вариант с вариантом соседа по парте.
Как вы думаете, авторское деление стихотворения на строчки как-то соотносится с содержанием произведения? Дайте обоснование своей версии ответа.

Анатолий Шастин (1930-1995)
Анатолий Михайлович Шастин родился в Иркутске. В 1952 году окончил Иркутский государственный университет. В 1953 году в детском журнале были опубликованы его первые рассказы. А.Шастин – автор многих повестей, рассказов, романов.
Пример для подражания
— Извините... Пожалуйста... Спасибо... Простите...
— Видишь? Вот это мальчик! Вот пример, достойный подражания, — сказал мне дед и кивнул на дверь, из-за которой доносились эти слова.
Пример, достойный подражания, был белобрысым, толстощёким, и волосы у него были стрижены ёжиком. Его звали Борькой, и они с матерью вчера стали нашими соседями. Днём Борька прогуливался во дворе, а я сидел на скамейке и делал вид, что читаю книгу. В песочнице ссорились малыши:
— Отдай пуговицу!
— Какую пуговицу?!
— Мою! Морячцкую-капитанскую. Она тут лежала, а ты её взял. Отдай!
— Да не брал я твою пуговицу. Чего ты?
— Брал, брал! Лучше отдай, а то как...
— И правильно! — вдруг заорал Борька.— Дай ему по шее. Малышка робко оглянулся на Борьку.
— Ты что, струсил? Ха-ха! Струсил! Мальчишка побледнел и дал своему приятелю по шее. Началась потасовка. Борька катался по траве и дрыгал ногами:
— Ой, не могу! Ха-ха-ха! Вот это да! Вот это здорово! О-хо-хо! Эй вы! Возьмите пуговицу! Ой-ёй-ёй! Вон она под скамейку закатилась!
Мальчишки выпустили друг друга и недоумённо посмотрели на Борьку.
— Молодцы, — сказал Борька. — Люблю отчаянный народ! Уважаю храбрецов!
Мальчишки смотрели ему в рот и краснели от счастья.
— Между прочим, видите, бабушка гуляет? Вот, если бы вы взяли вот эту верёвку, а потом...
Тут дед выбросил мне в окошко деньги, сумку и приказал пулей слетать в булочную. Я полетел. Когда я вернулся, то увидел, что бабушка никак не может сдвинуть с места коляску. Борька снова катался но траве:
— Ох-хо-хо-хо!.. Вот молодцы!.. Ха-ха-ха! Мальчишки сидели рядом. Я показал им кулак и отвязал верёвку, которой коляска была привязана к ножке скамейки.
— Всё в порядке, бабушка, — сказал я.— Но бабушка ухватила меня за ухо, и я едва спасся.
Мальчишки при моём приближении разлетелись кто куда, а Борька сказал с невинным видом:
— Удивительные хулиганы. Даже представить себе невозможно, что такие встречаются в наше время.
Мне было противно с ним разговаривать, и я пошёл домой. Через открытое окошко я услышал, как Борька сказал мальчишкам:
— Тоже мне, защитник слабых нашёлся! Презираю... А вы молодцы. Вот если бы вы взяли ведро, налили его водой и укрепили над дверью так, чтобы когда он её откроет... Ха-ха-ха!.. А не хотите, так я скажу, что это вы привязали коляску.
Борька по-прежнему действовал исподтишка. Я решил его проучить...
Когда всё было готово, я крикнул Борьке, что его зовёт мать. Секунду спустя внизу заскрипела дверь. С лестницы раздался грохот и звон, будто рухнула целая полка кастрюль. Истошный Борькин вопль разнёсся по всем пяти этажам и замер под крышей. На лестнице послышались шлёпающие шаги. Дверь распахнулась, и мы увидели Борьку. С него потоками стекала вода, а лицо было испуганное и жалкое, и щёки тряслись.
Борькина мать выскочила из комнаты и всплеснула руками:
— Ах, кто же это тебя, Боренька? Бедный ребёнок!
Бедный ребёнок стоял раскорячась. Вода журчала, капала и растекалась повсюду. Мой дед изумлённо поднял на лоб очки и уронил газету.
— Действительно, — сказал он, — кто же это вас так, молодой человек?
Молодой человек увидел меня, и лицо у него вытянулось.
— Извините, пожалуйста, — пробормотал он. — Это я сам... Я больше не буду, — и побежал в ванную.

Вопросы и задания
1. Как вы думаете, встречаются ли в жизни такие воспитанные мальчики?
2. Как речь персонажей (малышей, деда, мамы, Борьки) характеризует их?
3. Чему вы больше доверяете — слову или делу?
4. Как вы понимаете слово лицемерие? Какие два слова живут в нём? Можно ли считать слова лицемерие и лицедейство синонимами? Почему да или почему нет?

Юрий Самсонов (1930 – 1992)
Юрий Степанович Самсонов родился в селе Н.-Ингашское Балахтинского района Красноярского края. После окончания Иркутского педагогического института работал журналистом в областной газете, был корреспондентом ТАСС на Братской ГЭС. Первая книга — Максим в стране приключений — вышла в 1963 году. Автор многих произведений для детей.

Мешок снов
На базаре сидела старушка с большим мешком. В мешке, похоже, были капустные кочаны — полным-полно. Подходили покупатели, спрашивали:
— Бабушка, бабушка, что продаёшь? Старушка отвечала:
— Сны, голубчики, сны!
— Бабушка, бабушка, дорого берёшь?
— Дёшево, голубчики, дёшево... Подошла девчонка Алёнка, спросила:
— А за копеечку можно купить?
— Можно, — сказала старушка.— Можно и за копеечку.
В стороне стоял Федя, сосал кулак. В кулаке был зажат рубль, а в другом кулаке — продуктовая сумка-авоська. В кармане лежала копилка.
— Лучше бы вправду капустой торговала. Он сказал это, но не ушёл. И увидел, что Алёнка отдала старушке копейку, а старушка достала из мешка сон. Сон был жёлтенький, тёплый, пушистый, как крольчонок. Алёнка подставила ладошки, взяла его, побежала домой.
Подошёл мальчишка Андрей, Федин знакомый, спросил:
— А сны у вас только простые? Я хочу научно-фантастический: про другие планеты, про ракеты со скоростью света или около этого.
— Можно, — сказала старушка.— Можно и научно-фантастические.
Покопалась в мешке, выбрала подходящий сон и отдала его мальчишке Андрею за пятачок.
— Дурак, — сказал Федя.— Тут пятак да там пятак — так истратишь четвертак!
И тихо, чтобы никто не слышал, он позвенел в кармане копилкой.
Подошёл маляр, выбрал сон, похожий на толстую кисть.
Подошёл молодой человек в очках, заглянул в мешок, взял сон, похожий на растрёпанную книжку.
Подошёл незнакомый мальчишка, попросил сон про шпионов.
А Федя всё топтался на месте и удивлялся: Ты скажи, берут и берут! Расхватают, останется какая-нибудь дрянь. Не прошляпить бы... Думал он, думал, а потом решился. Подошёл к старушке, говорит:
— Ладно, дайте и мне тоже сон. Только чтоб получше. И побольше. И подешевле. Например, вот этот.
И Федя ткнул пальцем в самый здоровенный сон. А старушка сказала:
— Этот-то рубль стоит. Даже десять рублей, а может, сто. А если подумать хорошенько, так за него и тысячи мало.
Услыхав это, Федя даже охрип. И сказал хриплым голосом:
— Ну уж... Так уж... Уступите, бабушка.
— Нет, — сказала старушка, — никак нельзя.
— Дорого, — сказал Федя. — А можно полена купить?
— Можно, — сказала старушка. — Только ведь половина-то — она и копейки не стоит.
— Очень хорошо! — закричал Федя. — Тогда отдайте даром!
— Даром? — сказала старушка. — Можно и даром. И Федя сказал:
— Заверните!
Положил он покупку в авоську, побежал по своим делам. Он бежал и радовался, что старушка так плохо знает арифметику. Училась, бедная, ещё при капитализме. И кто же купит у неё полсна? На обратном пути надо будет к ней заглянуть, забрать остаток, она его тоже задаром отдаст...
Но пока Федя покупал картошку да морковку, на базаре появился старый нищий. Не было у бедняги ни дома, ни семьи, ни родных, ни знакомых. Было у него только пятнадцать сберкнижек и на каждой — пятнадцать тысяч рублей.
- Подайте слепенькому! — пел он гнусавым голосом, а сам косился, где денег побольше.— Подайте глухому! — и слушал, где громче монеты звенят.
— Ну что с тобой делать? — сказала старушка. — И так торгую себе в убыток. Дамка я тебе хоть это!
Сказала и бросила нищему в сумку остаток Фединого сна.
Вечером девчонка Алёнка положила свой сон под подушку. И как только закрыла глаза, сразу попала на зелёный лужок.
Где же это я? — подумала Алёнка. Подумала да и пошла вдоль берега ручья. Идёт и слышит, что впереди кто-то смеётся, кто-то вздыхает, а кто-то хохочет. Подошла она поближе, увидала: сидят на берегу красивые девушки, в руках у них серебряные ножницы. Отрезает каждая по прядке своих волос, перевязывает травинкой, бросает в ручей. Плывут по воде пряди разного цвета — цвета спелой пшеницы, цвета красной меди, цвета воронова крыла. Чья прядка дальше всех уплывёт, та будет первой красавицей.
Ничего Алёнка не сказала и дальше пошла. Идёт Алёнка и слышит чьё-то злющее, ехидное хихиканье. Раздвинула траву.
Глядит: ведьма сидит у ручья. Сидит и колдует: как проплывёт мимо девичья прядка, махнёт ведьма рукой, и сразу прядка станет серая — седая.
Увидала тут ведьма Алёнку. И говорит:
— Это ты? Ах, ах! Опять моя сестрица сны продаёт! Опять мне всё дело испортила! Ну, я ей!..
Заплакала ведьма и пропала. И опять плывут по воде прядки цвета спелой пшеницы, цвета красной меди, цвета воронова крыла!
А мальчишка, который купил сон про шпионов, как раз в этот момент приставил пистолет к затылку диверсанта международного экстра-класса Такселя Штангенвакселя.
А мальчишка Андрей в это время совершал круг почёта над Марсом на мощнейшей ракете. Марсиане бежали внизу и кричали с марсианским акцентом:
— Да здравствуэт вэликий космонавт Андрушка, пэрвый посланец Зэмли!
Молодой человек в очках — тот, что выбрал сон, похожий на растрёпанную книгу, вскочил с постели посреди ночи. Включил настольную лампу, пошарил на столе очки. Не нашёл. Оказалось, что они у него на носу. Он их и не снимал вовсе, чтобы лучше видеть сон. Этот человек был учёный. Он сел за стол и принялся что-то записывать.
— Действительно, — бормотал он, — принцип транссинтуляции астигментации неандантангулярен. Андантангулярен вполне будет лишь принцип...
— Что это? — спросила, проснувшись, жена.
— Понимаешь, — сказал он, — я решил ту утрихитремму икс-игрек-зет полугугутулярных, над которой без толку ломали голову сорок профессоров, сто шестьдесят доцентов, шестьсот сорок научных сотрудников при помощи двух тысяч пятисот шестидесяти лаборантов. Представь: решил её во сне!
Жена сказала:
— Да ну?
Весь город спал, один только старый нищий никак не мог уснуть, ворочался и по привычке кряхтел жалобно, хотя сейчас никто не мог его услышать и подать милостыню.
А Федя, как только лёг, сразу почувствовал, что его будят. Открыл глаза и увидел старушку, которая на базаре сны продавала.
— Ну, пошли, — сказала старушка.
— Куда? — спросил Федя.
— Клад покажу, — сказала старушка.— Хочешь?
— Конечно, хочу! — закричал Федя. — Обязательно покажите!
— Запоминай дорогу, — сказала старушка. — Проснёшься — найдёшь.
Вскочил Федя с постели, оделся кое-как и побежал за старушкой. Никто в доме не проснулся. Двери сами открылись и закрылись неслышно. Старушка и Федя очутились на улице.
Всем в этот час снились старушкины сны. Даже, наверное, милиционерам. Город был пуст и тёмен. Только над площадью в темноте бились белые струи фонтана, который, видно, позабыли выключить. Листья тополей были черны и странно шевелились в безветрии. А Федя бежал за старушкой, только одному удивляясь: почему он не слышит шума собственных шагов? Он бежал, бежал и всё-таки никак не мог нагнать старушку, которая шла себе впереди и вроде бы совсем не спешила. Федя даже боялся отстать и потеряться, но всё-таки вертел головой из стороны в сторону и старательно запоминал дорогу.
Вышли они за город— Федя запомнил. Пошли по шоссе — Федя запомнил. Свернули на просёлок — Федя запомнил. Пошли по тропинке — и это запомнил Федя. Добрались до развилки, Федя приготовился уже запомнить, куда сворачивать, но тут старушка обернулась к нему, собралась что-то сказать, уже и рот открыла, а Федя проснулся и ничего больше не услышал и не увидел. Кончилась половина сна. Федя от злости заревел на весь дом:
— У, старуха! Подвела старуха! Умру, а досмотрю!
Натянул на голову своё ватное одеяло и давай засыпать. Старался, старался, только вспотел зря. Так у него ничего и не вышло.
Зато нищий уснул в тот самый момент, когда Федя проснулся. И старушка во сне ему сказала:
— Пройдёшь по этой тропинке девятьсот девяносто девять шагов, повернёшь направо, пройдёшь ещё девять шагов. Там и копай.
— Ещё чего! — сказал старик.— Копай сама, если хочется!
— Как знаешь, — сказала старушка. И с глаз пропала. А нищий уселся возле тропинки, протянул по привычке руку, хотя никто тут мимо не ходил. Сидел и бормотал: И эта туда же: копай, копай, работай, работай! Ополоумели все... Очень он оскорбился. Так сидя и досмотрел сон. А проснулся — на базар пошёл милостыню клянчить.
Федя тоже, как выскочил из постели, так сразу полетел на базар. Прилетел, видит: на прежнем месте сидит старушка. Вроде бы та, а вроде и не та. Стоит перед ней мешок — вроде бы тот, а вроде и не тот. Подошёл Федя поближе, видит: подходят * старушке покупатели. Подходят и спрашивают:
— Бабушка, бабушка, что продаёшь? А старушка им отвечает:
— Капусту, милые, капусту.
— Бабушка, бабушка, дорого берёшь?
— Дёшево, голубчики, дёшево!


Вопросы и задания
1. Вы уже догадались, что "Мешок снов Юрия Самсонова — литературная сказка. Вспомните отличия сказки литературной от сказки фольклорной, докажите, что перед вами произведение современного автора.
2. Что в этом произведении напоминает вам фольклорную сказку?
3. Помните — ^Сказка — ложь, да в ней намёк, добрым молодцам — урок? Как выдумаете, каков урок этой сказки? Чтобы более полно и точно ответить на этот вопрос, предлагаем обсудить с соседом по парте ещё два вопроса:
а) как проявились особенности характеров всех персонажей во время разговора со старушкой и в снах?
б) какие слова вы бы выбрали для характеристики старушки, продающей сны (добрая, щедрая, глупая, необразованная, умная, мудрая)? Докажите свою точку зрения цитатами из текста.
4. Дайте своё толкование литературной сказки Ю. Самсонова.


Геннадий Михасенко (1936-1994)
Геннадий Павлович Михасенко родился в городе Славгороде Алтайского края. После окончания Новосибирского инженерно-строительного института работал на строительстве Братской ГЭС. Первая книга — Кандаурские мальчишки — вышла в Новосибирске в 1959 году. Автор многих произведений для детей.
Тётя Атиса
Фантастический рассказ
У Петуховых с вечера забарахлил телефон — сперва к ним звонил кто попало, потом они попадали неведомо куда. Утром вызвали мастера. Он явился и всё наладил. Когда младший Петухов, внук Ваня, шустрячок одиннадцати лет, вернулся из школы, дома уже никого не было — все разошлись по своим делам. Не садясь обедать, Ваня первым делом кинулся звонить своему закадычному другу Ваське Щукину, или просто Щуке. И тут на столике с телефоном обнаружил телефонную трубку, забытую, очевидно, мастером. Она была с куцым витым проводом и с наборным диском на ручке. Вещь редкая и привлекательная. Ваня взял её и автоматически прижал к уху — что другого можно было сделать с телефонной трубкой. И слегка кашлянул. И вдруг в трубке раздалось:
— Я к вашим услугам, владыка!
— Ой! — вырвалось у Вани. Он икнул от удивления и проверил, не соединена ли трубка с сетью и не разыгрывает ли его кто-нибудь. Нет, концы проводков с маленькими металлическими прищепками свободно болтались в воздухе. Но даже если и соединена, то какой дурак ответит так загадочно — владыка! Кто владыка? Он, Ванька, что ли? Ой, не смешите! Единственное' чем он действительно владеет, это кот Пепел, который вон, соскучившись, трётся о ноги. И мальчик, развеселившись и осмелев, спросил:
— Куда это я попал? — хотя ничьего номера и не набирал.
— Куда надо, туда и попал! Я к вашим услугам, владыка! - бесстрастно повторил голос и, словно почувствовав замешательство мальчишки, его неловкость от этого возвышенного обращения, смягчил свою манеру: — Як твоим услугам, хозяин!
И, в самом деле, от упрощённого обращения Ване стало спокойнее, и он деловито уточнил:
— А что это значит я к вашим услугам?
— Это значит, что я выполню любую вашу просьбу и желанье.
— Правда?
— Правда.
— Любую?
— Любую.
— Значит, ты волшебная трубка?
— Значит!.. Вернее, я волшебный абонент, а трубка обыкновенная, она просто моё ухо. Итак, я слушаю тебя!
— Значит, ты теперь моя?
—Твоя!
— Здорово!.. Но погоди-ка, погоди,— вдруг спохватился Ваня.— Ведь эту трубку у нас кто-то оставил!.. Мастер по ремонту телефонов! Ага! Он может вернуться и взять её, так ведь?
— Так! От такой трубки просто так не отказываются! — согласился далёкий таинственный голос.
— Ещё бы! Конечно! Я понимаю!.. Тогда первое моё желание такое! Первое, что я хочу, это чтобы человек, который оказался растяпой и оставил тебя у нас, начисто забыл бы про тебя и не вернулся за тобой! Понятно?
— Не дура! Кстати, очень своевременное желание! Этот человек уже поднимается к вам на лифте!
— Скорей действуй! Сможешь успеть?
— Что за вопрос! Уже исполнено! Бывший мой властелин уже не связист, а сантехник, и у него совсем другие инструменты, и он направился в другую квартиру, где засорился унитаз.
— Молодец! А можно тебя спрятать? — вдруг спросил Ваня, отстраняя трубку от уха, спросил не как у трубки, а как у живого существа. Но ответа не последовало, то есть он не расслышал его и понял, что с трубкой надо разговаривать именно как с трубкой — прижав её к уху и губы направив к мембране, что он и сделал и повторил вопрос: — Можно тебя спрятать?
— Можно, если я тебе не нужна. Ведь спрятав меня, ты будешь не в состоянии отдавать приказания, а на расстоянии я не
слышу.
— Ах, так! В таком случае сделайся поменьше и в каком-нибудь красивом футлярчике!
Едва он это вымолвил, как трубка исчезла из его рук и на столике появилась аккуратная кожаная сумочка с ремешком. Ваня схватил сумочку и открыл её— там лежала та же самая трубка, только уменьшенная раз в пять. Он нежно взял её двумя пальчиками и сказал:
— Спасибо!
— Не за что! Кстати, благодарить меня не принято! Я исполняю свой долг, не больше того, а за исполнение долга не благодарят. Я получаю за это зарплату.
— И всё же спасибо! Теперь стало удобнее! — И Ваня перекинул ремень через плечо.— Можно вопрос?
— Хоть десять!
— Пока один!
— Як вашим услугам!
— Кто ты? Вас можно на ты?
— Можно! Я — АТС! Но не ваша Автоматическая телефонная станция, а Автономная Трансцендентная Субстанция!
— У-у! Все слова непонятные! И не выговоришь!
— Это неважно! Зови просто — АТС!
— Хорошо, АТС! И второй вопрос: ты мужского или женского пола?
— А какое это имеет значение?
— Большое! Мне же надо знать, тётя ты или дядя, чтобы вежливо обращаться. А может, бабушка или дедушка, а?
— Право, сама не знаю! — вздохнули где-то в пучине космоса Ваню как бы прошиб озноб от этого вздоха, но он не потерял присутствия духа.
А-а, раз сама, — значит, женского! Иначе бы сказала, не знаю! — рассудил мальчик.
— Возможно, — согласилась АТС.
— Женского лучше! Как мама или как наша учительница Зинаида Николаевна! Да и по голосу ты — женщина!
— Неужели? Пусть будет так! Значит, я — женщина? Это что-то новенькое в моей жизни! Ну, да пусть!
— Да, ты тётя Атиса! Я хочу видеть перед собой Щуку! — Ц тотчас на полу возле столика появилась цинковая ванна, в которой шевелилась большая щука, из-под воды кося на мальчишку злым взглядом.
— Не такую щуку! — в испуге воскликнул Ваня.— Не такую, а Ваську Щукина, моего друга из двадцатой квартиры!
— Ах, вот оно что! Прошу прощения, хозяин! Не так поняла. Это я мигом исправлю! Три-четыре!
Щука взметнулась вдруг на дыбы да так и замерла в вертикальном положении, стоя на хвосте, прямо на глазах у Вани начав терять рыбьи черты и обретать человечьи. Началось с того, что раздвоился хвост, превратившись в ноги, затем поджаберные плавники превратились в руки и так далее. Дольше всего и, кажется, труднее всего поддавалась преобразованию щучья голова, точнее — пасть. Костистые и хрящевые сочленения с какой-то мучительной неуверенностью и даже с неохотой размягчались, формируя нос, губы и подбородок. Но когда и вся эта сложная трансформация наконец завершилась и образовалась вполне узнаваемая Васькина физиономия, в её выражении всё же что-то неуловимо осталось щучье — может быть, слишком выдающиеся вперёд губы, что впрочем, присуще и натуральному Ваське, так что Ваню не смутила остаточная деформация.
Васька ойкнул, торопливо вышагнул из ванны и потряс поочерёдно ногами, рассеивая вокруг брызги. После этого ванна исчезла, а в руках Васьки появилась пластмассовая модель самолёта.
— Привет, Вано! — сказал он, еле шевеля как бы одеревеневшими губами.
— Привет, Щука! — невозмутимо ответил Ваня.
— Знаешь, у меня такое ощущение, как будто я только что из воды вылез, — ощупывая штанины свободной рукой, таинственно признался Щука.
- Это не ощущение, это так и есть! — заверил Ваня.
- То есть как это так и есть?
- Ты только что вылез из воды!
- Из какой воды?
- Которая была в ванне.
- В какой ванне?
- Которая вот тут стояла, а потом исчезла.
— Как исчезла? Какая ванна? Слушай, Вано, не морочь мне голову, она и так у меня сегодня что-то с бульканьем! Я только что сидел дома за своим столом и склеивал вот эту модель, а потом что-то помутилось... Я где? У вас, что ли?
— У нас.
- А зачем это меня к вам принесло?
— Не знаю, тебе видней!
— Может, в шахматы сыграть, а? Я не обещал? — спросил он и сам же ответил: — Да нет, я вроде не собирался сегодня играть в шахматы. У меня сегодня по расписанию самолётостроение. Во — смотри! Как модель, ничего?
— Ничего!
— Отличная модель!.. Нет, а зачем всё же я припёрся к вам?.. Интересно! Если в шахматы играть, то лучше у нас играть, моими шахматами.
— А чем это мои хуже? — обиделся Ваня.
— Сам знаешь, мои новей! А у твоих лак облез, и у коней морды отломились, пипочки на головах ферзей и королей кто-то отгрыз, и вообще они из разных партий собраны, — перечислял Щука недостатки Ваниных шахмат, и всё это было, к сожалению, правдой, ибо это были старенькие фамильные шахматы — и в них ещё дед в детстве играл, потом отец и сейчас вот Ваня играет- — Если хочешь играть, то пошли к нам!
— Да не хочу я играть в шахматы! — отрезал раздосадованный повелитель телефонной трубки.— Ни в наши, ни в ваши!
- Тогда зачем же я, дубина, примчался, не пойму! — терялся в догадках Щука.
— Да не дрыгайся ты, Щука-карась! Это не ты примчался, это я тебя примчал!
— Как это — ты?
— А вот так: чики-брики — и ты здесь!
— Не сочиняй!
— Я не сочиняю.
— Ой, Вань, прибежать-то я прибежал, а клей-то, кажется забыл закрыть. Он улетучится, он на эфире!— и навострился было стрекануть назад, но Ваня остановил его:
— Не суетись! Во-первых, ты не сам прибежал, а я тебя перенёс! А во-вторых...
— То есть как это ты меня перенёс?
— Секрет! А во-вторых, чтобы закрыть пузырёк с клеем, не надо убегать! — Он отвернулся и отдал в трубку распоряжение.— Всё в порядке. Эфир не улетучится! — У Васьки отвисла и мигом пересохла мясистая нижняя губа.
— Отныне мы с тобой, Щука, необыкновенные люди! Точнее так: я — необыкновенный, а поскольку ты — мой лучший друг, то и ты необыкновенный!
— Как это понимать — друг мой необыкновенный?— осторожно спросил Васька.
— Не всё сразу, Щука-карась! Пошли обедать!
— Не хочу!
— Хочешь!
— Нет!
— Хочешь, я тебе говорю!
— Да нет же, я тебе говорю!
— Ах, так! — Ваня шагнул за кухонный косяк и распорядился насчёт Васькиного аппетита.
Тотчас Щука ворвался на кухню, схватил с хлебницы чёрствый кусок и остервенело принялся рвать его зубами, со стоном нажёвывая.
— Ну, то-то! А то — не хочу!
— Да не хотел я, честное слово! Я только что пообедал дома, и довольно плотно!
— А что же накинулся на хлеб?
— Не знаю! Ослаб вдруг! — скорбно признался Васька и с хрустом откусил опять.
— Не спеши, у мамы наверняка суп имеется!
- И суп давай! И вообще открывай холодильник и вали всё на стол! Я, кажется, сам себя готов слопать! Никогда так жрать не хотел. Прямо ужас какой-то! Угощай давай! Проявляй гостеприимство! — прямо-таки ревел Васька.
— Да ничего в холодильнике нет, нечего валить! — ответил Ваня.
- Давай-давай, не жмись! — наседал Щука и, видя, что друг не собирается добровольно угощать, сам подскочил к холодильнику и дёрнул за ручку. Дверца распахнулась, но, к сожалению, все пять решёток холодильника были действительно пусты, если не считать, что на верхней лежала полуразвёрнутая початая пачка маргарина да в дверце торчала поллитровая бутылка кефира или простокваши, да в ячейках для яиц угнездилась пара проросших луковиц.
— У-у-у! — раздосадовано протянул Васька, однако выхватил из обёртки остатки маргарина, с трудом, оставляя на губах маргариновые стружки, засунул его в рот и энергично замолол челюстями, раздувая щёки, потом вытряс в рот кислятину из бутылки и всё это зажевал обеими луковицами, даже не содрав с них шелухи. И всё глотал, глотал, судорожно и с наслаждением. Расправившись с этими припасами, Щука заглянул и в морозильник, обнаружил там скрюченную рыбину минтая, оторвал её, примёрзшую, от камеры и вцепился зубами в спинку, но тут же зашвырнул обратно — рыбина оказалась промороженной до окаменелости.— И это всё?.. У-у, у нас и то больше!
— Я же говорил! — смиренно ответил Ваня.— У мамы каждое утро болит голова; чем нас кормить? Сегодня на завтрак глазунью из последних яиц съели!
— Ой, а не осталось?
— Чего?
— Глазуньи?
— Что ты! Самим не хватило! — и Ваня захлопнул дверцу. — Может, с работы чего-нибудь принесут! Они всегда приносят из буфета!
— А я сейчас хочу! — прорычал Щука.— В конце концов ты дашь мне поесть или нет? Ещё лучший друг называется! Человек волком воет с голоду, а ему — хоть бы хны! О! Нашёл! — Увидев сидевшего на полу возле радиатора кота Пепла, Щука бросился к нему с воплем: — Хочешь, я этого кролика съем?
— Стой, балда! Во-первых, это не кролик, а наш кот Пепел! Не узнаёшь, псих? Брысь! — прогнал Иван своего любимца.— Брысь! — Пепел нехотя улизнул в коридор, туда же, плотоядно потирая ладони, бросился Щука, но Ваня задержал его за рубаху.
— Угомонись, рыбина, это кот!
— А если и кот, тебе что, кота жалко для лучшего друга? — взревел Васька.
— Котов не едят! — пытался урезонить друга Ваня.— Это во-вторых!
— Я ем всё и всех! — заявил, горя глазами, Васька.
— В-третьих, если и есть, то давай кота пустим на жаркое! А на первое вот рыбный суп, хочешь?
— Конечно, хочу! А хочешь, я вот этот цветок сжую? — не унимался в Ваське дух всепожирательства.
— Нельзя, это алоэ, он колючий!
— Пустяк!
— Нет, цветок пусти на десерт, а пока — суп! Да успокойся ты, зверь. Щука-карась!
— Ой, не могу! Ой, жрать хочу! Да не грей ты суп, давай холодный! — и продолжил схватку с чёрным сухарём.— Скорей, а то подавлюсь!
Гремя кастрюлей, Ваня шепнул в трубку:
— Слышь, тётушка Атиса, убавь-ка Ваське аппетит, а то он рехнётся от обжорства!
— Слушаюсь, хозяин!
Щука с явной неохотой положил кусок на хлебницу, подобрал смоченным слюной пальцем крошки со стола, слизнул их и сказал извинительно:
— Что это я как сумасшедший сегодня?
— Так холодный суп будешь есть или подогреть?
— Подогрей! А вообще-то никакого супа мне не надо! — Васька отрешённо плюхнулся на табуретку и остался неподвижен до того момента, когда Ваня налил всё же супа, якобы себе, но поставил его нарочно как раз между ними и положил рядом две ложки. Приступ аппетита Щуки был настолько велик, что, даже сбитый, он продолжал мучить мальчишку, и Васька покусывал за нос свою недоклеенную модель всё не выпуская её из рук, но при виде супа резко вдруг отшвырнул её, так что она доскользила на брюхе, ещё без шасси, до самого края стола, схватил ложку, рывком, расплескав жижу, придвинул к себе тарелку и давай жадно хлебать.
— Нет, со мной сегодня точно что-то ненормальное творится, — виновато пришёптывал он.— Извини, Вань!
— Пустяк, Щука! Ешь на здоровье, брюхо коровье, как говорит моя бабушка. С тобой всё нормально! Это я ненормальный, то есть необыкновенный! Веришь?
— Не-е, — облизнув ложку и опустив её в опустошённую тарелку, плутовато отозвался друг.
— Как это не-е? Разве ты не понял, что это я напустил на тебя зверский аппетит?
— Ты?
— А кто же?
— Ой, не смеши!..
— И я же убавил!.. Хочешь, опять напущу?
— Не надо! — глубоко вздохнув и помяв живот, сдался Щука.— Напустить на меня аппетит— это пара пустяков, раз плюнуть. Не обязательно быть необыкновенным человеком!.. Слушай, Вано, а что это, собственно, означает— необыкновенный человек? У тебя что, зубы в носу есть? Или третья нога? Так что-то незаметно! В чём твоя необыкновенность? Нет, Вано, серьёзно, в чём?
— В том, балда осиновая, что я — почти волшебник! Стоит мне шевельнуть пальцем, вернее — языком, как...
— Что случится?
— Всё, что хочешь! Называй любое желание, и я его исполню!
—Ну, если так... Ну, если так... — с нарастающей угрозой втягивая шею в плечи и как бы надуваясь, заприговаривал Васька, но споткнулся, ибо ничего существенного в голову не приходило, и начал снова: — Если ты... Вот если бы ты был...
- Ну, что? Давай-давай, не стесняйся, называй любое желание!
— Любое?
— Да любое же, рыбья твоя кровь, как медленно ты соображаешь!
— Значит, любое?
— Любое! Я всё могу! Я всемогущий!
В это время послышался гул самолёта, заходящего на посадку на расположенный неподалёку от Энергетика аэродром. В Щуке вдруг созрела какая-то дерзкая мысль, он дёрнулся, как настоящая щука, заглотившая блесну, дотянулся до своей модели, взял её, провёл брюхом по столу, урча губами, как мотором, потом поднял глаза к потолку, к нарастающему звуку и заявил;
— Любое, значит? Ну, берегись, Вано! Сейчас ты погоришь со своим всемогуществом!— Для затравки пригрозил он и встал: — Если ты действительно необыкновенный человек и всё можешь, то пусть этот самолёт, который гудит над нами, а это ТУ-154, приземлится сейчас вот на этот кухонный стол!
— Как это на стол?
— А вот так: на стол — и всё! Что, слабо?
— Не знаю, но ты сам посуди: тут же короткая посадочная полоса. Ты же будущий лётчик, должен понимать такие штуки — короткая! Он сорвётся и разобьётся!
— Вообще-то да, — вяло согласился Васька, оценив размеры стола, и в глазах его полыхнула новая каверза.— Тогда пусть приземлится на пол! Смотри: из кухни в твою комнату какой длинный коридор ведёт— хватит для торможения и пол гладкий. Давай сади самолёт, чудодей!
— Попробую, только давай под стол залезем, чтобы он нас не зацепил! И форточку надо открыть, а то он стёкла все повыбивает и сам потерпит аварию! — Ваня распахнул форточку, нырнул под стол, затянул туда за штанину Ваську, который выпучил удивлённые глаза и даже спросил испуганно:
— Вань, ты это серьёзно?
— Абсолютно! Не трепыхайся, раз заварил такую кашу! — осадил Ваня друга, приоткрыл футляр и в щель прошептал желание, закончив его мягким уточнением: — Сможешь, тётя Атиса, или отменить?
Ответа не последовало. Последовал нарастающий и всё сокрушающий рёв двигателей, задрожали и зазвенели стёкла кухонного окна, потом в форточку ворвался серебристый крылатый снаряд, просвистел над столом, опустился на пол малого коридорчика и стремительно заскользил, руля в Ванину комнату.
И тут наперерез самолету из сумрака большого коридора
боком, выгнув спину, устрашающе фыркая, с занесённой для удара лапой, вынесся Пепел. Неизвестно, за кого принял кот летательный аппарат, но, считая себя полновластным хозяином квартиры, не мог вытерпеть вторжения чужака. Будучи по своей природе домашним животным, современная городская кошка является вдвойне домашней, так как улицы не знает почти совсем. Вся их улица — это балкон да выезды на дачу, вся остальная жизнь — это дом, дом, дом.
На даче Пепел познакомился с собаками и навсегда проникся к ним неприязнью и отвращением, а на балконе впервые увидел птиц и одну из них, доверчивую синичку-дурочку, даже поймал и съел, и с тех пор к птицам у кота привилось стойкое и страстное влечение. Очевидно, именно за птицу, пусть большую и грозную, но за птицу принял Пепел ворвавшийся самолёт, поэтому и кинулся в атаку, ибо с птицами у кота разговор был короток: цап-царап — и перья по ветру!.. К удивлению кота, птица не выказала ни страха, ни паники, она не рванулась в сторону от его когтей, не взмыла вверх, а равнодушно прошмыгнула мимо воинственно вздыбившегося Пепла и заскользила себе дальше. И куда бы вы думали? В святая святых Пепловых владений — в комнату его юного хозяина, где был у кота свой санитарный уголок и свой спальный матрасик возле отопительной батареи.
Это было таким вызывающим оскорблением, что кот решил незамедлительно наказать нахала, вырвав у него хотя бы часть хвоста.
— Пепел, брысь! Нельзя!— прикрикнул Ваня из кухни, но куда там — котом уже владели бешенство и охотничий азарт.
Двумя метровыми прыжками он нагнал самолёт и сунулся носом к его хвосту, собираясь вцепиться зубами в гузку, но из хвоста дерзкого чужака ударило вдруг таким рёвом и пламенем, что кота оглушило и опалило ему всю морду, а ноздри забило копотью. От неожиданности кот реванул что было духу, упал, на миг потеряв сознание, но тут же очнулся, вскочил на все четыре лапы, двумя новыми прыжками обогнал огнедышащую птицу и смело, как живая баррикада, встал на её пути, вздыбив и распушив для пущего устрашения свой великолепный хвост. Благо, что к этому моменту скорость почти погасла и самолёт остановился сам собой, лишь слегка уткнувшись носом в мягкий кошачий бок. Ну, то-то, знай наших, а то ишь — разбежался! — такая, похоже, мысль мелькнула в грозных зрачках Пепла.
Мальчишки на четвереньках бежали следом, вдыхая аромат выхлопных газов, такой сладостный мальчишеским ноздрям. К самолёту они уже подползали на животах, разгорячёнными щеками касаясь холодного пола, а у самолёта замерли бездыханно. Это был настоящий воздушный лайнер ТУ-154, из двигателей ещё курился лёгкий дымок.
— Что творится! — прошептал зачарованно Щука. — Что творится! Чудеса! Смотри, Вань, и пилоты в кабине, и что-то кричат нам!
Ребята прямо прилипли лбами к пилотской кабине и заметили испуг и растерянность на лицах пилотов, сменившихся вдруг выражением ужаса в тот момент, когда между мальчишеских голов просунулась кошачья морда и тоже заглянула внутрь кабины и даже скребанула по стёклам когтистой лапой.
Пилоты отшатывались, отмахивались, заслоняя ладонями глаза, и, крестясь и что-то нашёптывая, отворачивались, думая, наверное, что это всё им мерещится.
Ваня понял их испуг и ещё раз пристрожился:
— Брысь, Пепел! — и оттолкнул кота подальше. Да кот и сам, ощутив, что эта птичка ему не по зубам, вдруг потерял к ней интерес и лениво побрёл прочь.
— Чудеса! — повторил Васька, пожирая глазами самолёт.
— О, смотри, и люк открылся! Жаль, трапа нет!
— Подать трап! — скомандовал Ваня в футлярчик. Из-под дивана выехал автомобильный трап и пристыковался к борту самолёта, откуда тотчас по пояс высунулась стюардесса, ойкнула и громко спросила:
Граждане великаны, мы где?
__ Не волнуйтесь, вы дома! — ответил Ваня.
__- А где дома-то? Дом у нас большой! Где именно?
— В Братске!
— Да? Как быстро и странно обстроили аэропорт!
— А это не аэропорт!
— А что это?
— Это квартира!
— Ещё чего не хватало! — Стюардесса исчезла, люк закрылся - там, очевидно, принялись совещаться.
— Ну, теперь-то ты веришь в моё всемогущество? — спросил
Ваня.
— Верю! Ещё бы!.. Ой, Вань, а как это ты?
— А, сразу — как? А то — не-е!.. А вот с помощью этой штучки! — Ваня вынул трубку и повертел её перед скошенными глазами друга.
— Ну-ка, ну-ка! — занукнукал тот, от любопытства высовывая язык.— А можно мне поиграть?
— Это не игрушка, Щука! — отрезал хозяин.— Это инструмент всемогущества!
— Да ну-у?.. Ну дай хоть подержать!
— Подержи, только молча, а то ляпнешь чего-нибудь не подумавши — весь мир перевернётся! Надо выбирать спокойные, разумные желания, а не такие вот сумасшедшие, как это приземление.
И лишь после такого инструктажа Ваня передал трубочку, которую тот взял со всею возможной аккуратностью и для по-рядка продул её. Но даже и на продувку раздался ответ:
— Я вас слушаю!
Щука поражение дёрнул губами и хмыкнул, потом спросил, отведя трубку в сторону:
Вань, а можно хоть одно пожелание высказать?
— Какое?
— Малюсенькое!
— Ну, какое? Давай обсудим!
- Я хочу, чтобы самолёт навсегда стал моим!
— Ничего себе малюсенькое! Это же огромное, может быть, даже несбыточное желание!.. Дай-ка я сам выясню! — Ваня перекатился на спину, взял трубку и осторожно, с придыханием передал просьбу наверх.
— Прости, хозяин, но это невозможно, — мягко, но решительно ответила тётушка Атиса.— Дело в том, что это настоящий самолёт, он совершает настоящий рейс № 142 Москва — Братск, на его борту настоящие пассажиры, которых ждут и встречают в аэропорту друзья и близкие. А я вдруг возьму и подарю всё это какому-то заполошному мальчишке! Нет и нет, хозяин. Извини! Есть вещи, которые даже волшебники не вправе творить! То есть физически я могу, конечно, всё это проделать, но совесть не позволяет. Кстати, наша космическая совесть острее и чище вашей, земной!.. Настоящий самолёт для мальчика — это очень рискованно! Он может бед всяких натворить! Ты согласен?
— Вообще-то да! — поддержал Ваня. — Но что делать, если мой лучший друг мечтает стать лётчиком и хочет настоящий самолёт, а, тётя Атиса?.. А если настоящий, но игрушечный? Ну, чтобы...
— Я понимаю! Такой, пожалуй, можно! Уже есть! На кухонном столе! Та самая недоклеенная модель стала действующей моделью-автоматом!
— Ну, что там, Вано? — нетерпеливо затормошил друга Щука. — Что?
— Будет тебе самолёт, но не этот, а другой, ещё лучше! Без людей!
— Ой, спасибо! Когда?
— Уже есть! На кухонном столе! Иди бери! — Щуку как выдуло из комнаты, а в трубке раздался серьёзный голос тёти Атисы:
— А теперь попрошу освободить взлётную полосу! И даю старт! Рейс и так задерживается на полчаса по вашей милости! И вообще я объявляю перерыв на обед!
— Минуточку, тётя Атиса! Ты ещё не умираешь с голоду?
— С минуточку ещё не умру!
— Тогда сделай, пожалуйста, так, чтобы Щука убрался домой вместе со своей моделью, а то я что-то устал от него. Я вообще устал и, кажется, спать хочу! Пусть уберётся!
- Немедленно?
_ Только дай ему посмотреть старт самолёта. Он же будущий лётчик, ему это важно видеть!
- Хорошо, хозяин!
— Слушай, тётя Атиса, не зови меня хозяином!
— Почему?
— Это не наше слово!
— Хорошо, я подыщу эквивалент!
— Что подыщешь?
— Эквивалент, подходящий синоним... Ну, с дороги, куриные ноги!
— Щука, ложись! — крикнул Ваня появившемуся из кухни другу, и тот послушно рухнул на пол, бахнувшись при этом локтем, но бережно удерживая урчащую модель.
Трап от ТУ-154 отъехал, люк дёрнулся и закрылся плотнее, моторы взревели. Ваня отполз в сторону. Лайнер развернулся, вырулил на самую длинную и цельную, без стыков, половицу, побежал, оторвался от пола, взмыл над кухонным столом, мелькнул в форточке, и рёв его, замирая, удалился и затих.
Щука поднялся и направился к Ване, держа перед собой за шасси рвущуюся из рук модель и восклицая:
— Ну, спасибо, Вано! Ну, спасибо! — сыпал благодарностями Васька, столько уже отпустив спасиб за эти полчаса, сколько не сказал, наверное, за всю свою жизнь, причём отпускал легко, вдохновенно, с явным удовольствием:— Ну, спасибо, чудодей ты, необыкновенный человечище! Аладдин! Старик Хоттабыч!.. Век не забуду твоего подарка! Спасибо, дружище!.. А вообще-то знаешь бы что?
— Что ещё? — почти раздражённо отозвался Ваня. — Ещё желание?
- Да, если честно! Даже не новое желание, а поправка к первому желанию. Можно?
— Поправка? Валяй!
— Знаешь, Вано, самолёт для домашнего пользования — это слишком хлопотно и непрактично. Ему нужен простор. Это у вас хоромы — разбегайся в любую сторону, а у нас-то всего две комнаты, тесный коридор, маленькая кухня — шибко-то не разбежишься!
— Вась, что ты хочешь? Ты отказываешься от подарка? — в лоб спросил Ваня.
— Что ты! — воскликнул Щука, плотнее ухватывая вибрирующий фюзеляж.— Что ты! Что ты, Ваня! Я не отказываюсь!
— Тогда что? Говори яснее, быстрее и короче! Там обеденный перерыв! — и Ваня указал пальцем наверх.— Ну!
— Лучше бы не самолёт, а вертолёт! — выпалил Щука и прикусил язык, робко глядя на модель, не исчезнет ли она безвозвратно. Она не исчезала, и мальчишка смелее пояснил: — Понимаешь, вертолётом проще управлять в квартире. Его и садить легче куда угодно, хоть деду на лысину! Вот! Ты можешь об этом попросить? — И Васька сдержанно кивнул на потолок. — Это последнее желание, честно!
— Ладно, Щука, попробую! — И Ваня передал просьбу футлярчику.
И тотчас рёв самолётных двигателей заглох, но тут же возобновился, но это был уже не пронзительный свист, а тарахтенье, и в руках Щуки трепыхал уже вертолёт, образовав своими вращающимися лопастями сплошной горизонтальный диск.
— Вот спасибо! — воскликнул Васька, разжал ладони, освобождённая модель взмыла и зависла над головой хозяина.— Вот здоровски! Ну, спасибо, чудодей! Слушай, а закажи себе такую же штуку, и мы будем вместе... — не договорив, Щука исчез, как и было условлено.
Снова вызывать друга, чтобы дослушать его мысль, у Вани не было ни желания, ни сил. В самом деле он ужасно устал. Приподнявшись на колени, он еле дополз до дивана, последним сознательным жестом сунул заветный футлярчик под подушку, ткнулся в неё лицом и погрузился в мертвецкий сон.
В дверях появился встревоженный чем-то Пепел, увидел хозяина, успокоенно шевельнул опалёнными усами, подошёл к дивану, запрыгнул и свернулся клубочком под тёплым человеческим боком. По привычке он затянул было своё мур-мур, но тотчас же умолк, спохватившись, что его песня сейчас пока никому не нужна.
Весь вечер Ваню так и подмывало связаться с тётушкой Атисой и что-нибудь у неё выпросить, какой-нибудь пустячок, например, вазу фруктов на кухонный стол во время ужина, когда вся семья Петуховых единственный раз за день собирается месте: дедушка, бабушка, папа, мама и старшая сестра. Дело бы для тети Атисы облегчилось тем, что ваза уже была, почти всегда пустующая, несокрушимо возвышалась на холодильнике.
То-то был бы сюрприз, то-то было бы радости и восторгов,
появись вдруг в вазе горка яблок, груш, персиков и винограда!..
Но какое-то колючее чувство настораживало и мешало мальчишке выйти на связь, и, подумав, он понял, что это была боязнь слишком обременить космическую волшебницу, боязнь лишний раз озаботить её и этим доставить ей неудовольствие, а может быть, даже и озлобление. Ведь, думал Ваня, и волшебнику наверняка его фокусы даются не просто так, шутя-нарочно, и ему надо как-то трудиться, напрягаться. Даже для себя-то часто не хочется и пальцем шевельнуть, а тут вкалывай на какого-то случайного дядю! Эка радость! Должна же быть совесть у этого дяди! Не эксплуататор же он, не рабовладелец, а пионер, который, впрочем, не против тоже иногда прокатиться на чужой шее, но хоть крохи совести у него всё же остались!
Поэтому Ваня сдержался за ужином, но, улёгшись спать и дождавшись, когда квартира затихла, закрылся одеялом с головой, вынул из-под подушки футлярчик, извлёк трубку, коснулся её губами и прошептал:
— Привет, тётя Атиса!
— Я к вашам услугам! — бодро долетело из поднебесья.— Что угодно, хозяин?
— Ничего, проверка слуха! — привычно пошутил Ваня.
— Пожалуйста! Может, спеть? Хочешь послушать романс Демона На воздушном океане?
— Нет.
— Чудак! Не я же буду петь, а Фёдор Иванович Шаляпин!
— Всё равно! Я не люблю романсов!
— Жаль, хозяин!
— Опять хозяин? — пристрожился мальчишка.— Мы же договорились!
— Ах, да! Прости, повелитель!.. А как это обращение? Старомодно, конечно, немножко, но по существу верно! Не возражаешь? Я долго думала и вот придумала: по-ве-ли-тель.
— Хорошее слово. Я тоже долго думал и тоже придумал, но другое — шеф! Ты можешь звать меня шефом?
— Шефом? Могу, шеф!
— Вот и договорились!
— А что ты так тихо разговариваешь?
— Наши спят уже.
— Понимаю. Разумно.
— Ну, спокойной ночи, тётя Атиса!
— Чао, бамбино! (Пока, парень!) — И гудочки.
Искушение получить вазу фруктов было пустяком в сравнении с тем искушением, которое Ваня испытал, собираясь утром в школу. Вопрос встал так: брать или не брать с собой волшебную трубку?
Горы соблазнов рисовались мальчишке: от невинного вызова к доске, где он мелет какую-то чепуху, но получает, однако, за это пятёрку, а Люська Зыкина, у которой урок, как всегда, отскакивает от зубов, наоборот, получает пару, до более серьёзных проказ, таких, например, чтобы все учителя начали путать свои классы и как угорелые бегать по всей школе, или бы заколотить парадные школьные двери двумя мощными досками крест-накрест и повесить табличку — Ремонт до Нового года! Всё это были весёлые, конечно, затеи, но и грустные в то же время, потому что Ваня по своей натуре не был шкодливым, хотя любил наблюдать за хохмами других. Душевные боренья мальчика кончились тем, что он всё же взял трубку, но с условием, что совершит всего одну небольшую шкоду. Только одну! Одно чудо!
Но выбрать одну шкоду из бесконечной массы возможных оказалось очень трудно. Помог случай.
Был в их классе один противоза — Дима Кудимов. Он постоянно всех задирал, особенно девчонок, тех, кто прилично учился, обзывал почему-то примусами, выматывал учителям нервы, и дня не проходило без его номеров. Ваня ненавидел его всей душой и не раз жалел, что нет в нём достаточной силы и смелости начистить Димке физиомордию. И тут на втором уроке произошла такая история.
Во время перемены доску всю так исчертили мелом и так изрисовали всякими рожицами, что Зинаида Николаевна ахнула, зайдя в класс и увидев не подготовленную к уроку доску.
— Кто дежурный? — спросила она.
— Я! — сидя ответил Кудинов.
— Немедленно вытри доску.
Димка покорно, как это ни странно, вышел и начал так размашисто вытирать доску, что только клубы пыли и мела полетели, потому что тряпка была предельно сухой и жёсткой.
— Ты что пылишь? Пойди смочи!
И опять Димка не ослушался, а сходил в туалет и смочил тряпку, но не отжал, а так и принёс мокрой, капающим комком плюхнул её на приступочку доски, так что брызги полетели, а потом спокойнёхонько сел на своё месте.
— Ты что? — удивилась учительница.— А кто будет вытирать?
— Второй дежурный! — ответил Димка и кивнул на пустующее рядом место.— Нас же двое за партой.
— А где он? — спросила Зинаида Николаевна.
— Сегодня его нет, он болеет, — ответил Димка, и все почувствовали, что вот он, концерт, начинается.
— Ну раз его нет, значит, ты один за двоих дежуришь!
— Ещё чего не хватало, за двоих! С какой это стати я должен за двоих дежурить? Все по двое дежурят, а Димка Кудинов один за двоих дежурь! Нашли дурака! — и он скорчил кислую обиженную физиономию.— Я не виноват, что он болеет! Пусть скорей выздоравливает, приходит и вытирает доску! Он будет хворать себе на здоровье, а я за него вкалывай! А может, он уже тут, да притворяется невидимым, чтобы отлынивать от работы,а?' Он такой! Эй ты, лентяй! — Он толкнул локтем воображаемого соседа.— Чего расселся? Иди вытирай доску, видишь, целый класс тебя ждёт! Не хочет! Он не желает, Зинаида Николаевна! Поставьте ему двойку, выгоните из класса, и пусть без родителей не является. Бездельник! — разыграл целую сцену Димка некоторым на потеху, некоторым на осуждение.
Близсидевшие девочки зашикали на него: не ломайся, мол, бесстыжий! Кто-то из них даже руку протянул, прося разрешения за Димку вытереть доску, но учительница отвергла помощь, заявив, что нечего поощрять нахалов, что поскольку он законный дежурный, то пусть и выполняет свои обязанности.
— Ну, Кудинов, ты будешь стирать с доски?
— Не-а! — развалясь, ответил Димка.
— Хорошо, мы подождём!
— Бесполезно!
— Но если ты сорвёшь урок, разговор будет другой!
Ване вдруг стало так пронзительно жалко Зинаиду Николаевну, и весь класс, и себя самого, и даже грязную доску, что он решил прекратить эту издевательскую сцену и полез в парту за сумкой... Вот только какую небесную кару наслать на Димку? Может, пусть с потолка на макушку противозы обрушится шмат штукатурки, но так, чтобы не убить, а хорошенько оглоушить. Но как бы от такого удара Димка не сделался дураком, а то он уже и без того, кажись, полудурок. Нет, этот вариант отпадал, тем более что на потолке не было штукатурки, а лежали гладкие железобетонные плиты, только побеленные, без подштука-туривания. Конечно, если поручить дело тёте Атисе, то она и наведёт штукатурку, и обрушит её, а то и просто отломит кусок бетона от арматуры. Вот уж тогда точно Димку укокошит. И не только Димку, но и весь класс погребёт, потому что арматура без бетона сразу согнётся, плита упадёт, потянет за собой другие плиты, и придёт кровавая мясорубка. Нет же, чур-чур, с потолком лучше не связываться!..
Может, пусть из пола ударит Димке под зад какой-нибудь чернильный фонтан? Или, например, пусть из сиденья парты ему кольнёт шилом — вот уж взорвётся противоза.
Но это больше походило на личную месть, чем на общественное позорище... Что же, что же изобрести?.. Ване вдруг захотелось самого простого и естественного: чтобы сидевшая позади Кудинова девочка, а это была как раз отличница Люська Зыкова, имевшая на Димку зуб, выхватила бы из парты свой портфель и трахнула бы им выпендрялу по башке, да так, чтобы у того челюсти заклинило. Самое бы то наказание! Только ведь Димка, наверное, ответит тем же, завяжется потасовка. Но досаднее и обиднее будет то, что чуда не произойдёт, а выйдет обыкновенная драчка, а надо, чтобы случилось именно чудо, то единственное чудо, ради которого Ваня и уговорил себя взять в школу волшебную трубку...
Ваня вынул сумку, просунул туда руку и приоткрыл футлярчик... А может, вообще ничего не надо? Пусть всё остаётся как есть! И если бы Димка в этот момент вдруг успокоился, перестал паясничать, то Ваня бы и отказался от своей затеи, но Димка продолжал куролесить, и лицо учительницы, заметил Ваня, стало от негодования и бессилия покрываться бурыми пятнами... Нет уж, противозу надо наказать, осрамить публично. Ваня ещё раз оглядел класс, и у него блеснула замечательная идея. Он наклонился к сумке и отдал распоряжение. Мокрая тряпка сорвалась с приступа доски и, разлетевшись, смачно врезалась в нахальную Димкину физиономию и прилипла к ней. Конечно, был взрыв смеха всего класса, был испуганный крик самого Димки, и была тщетная попытка Зинаиды Николаевны выявить проказника, и было главное— полное публичное посрамление этого губошлёпа.
Но этим дело не кончилось. Это было только начало номера! Чудесного номера! Димка мотал головой, стараясь сбить тряпку с лица, срывал её руками, но тряпка как приросла. Вдруг шея мальчишки начала вытягиваться, потянула за собой тело, и Ване стало совершенно ясно, что тряпка сама, впившись в лицо, тянет героя. Вот она приподняла его, вывела в проход и повела к доске. Как Димка ни выплясывал, ни вертелся, пытаясь отделаться от посторонней силы, всё было бесполезно, и он впервые подчинялся чужой воле. Кудинов, заплетаясь ногами, вышел к Учительскому столу, повернулся к классу, зачем-то поклонился, как настоящий артист перед своим коронным номером, затем устремился к доске и давай её вытирать своей физиономией. То есть тряпкой, конечно, но прижимал и двигал её лицом, а поскольку со стороны тряпку не было видно, то казалось совершенно чётко, что вытирал он прямо лицом — лбом, носом и щеками, благо, щёки его были мясистыми и пухлыми, то есть было чем вытирать.
Ваня удивлённо таращил глаза в недоумении, поскольку он ничего подобного не заказывал тёте Атисе, это она сама, понимая детскую психологию, додумала эти каверзные детали, а шеф, в общем-то, не возражал против такой самодеятельности.
Класс стонал, изнемогая от хохота. Зинаида Николаевна, в панике всплескивая ладонями, не знала, что и предпринять. Она то призывала класс:
— Тихо, дети! Успокойтесь! Ти-ши-на! — То кричала проказнику; — Кудинов, прекрати! Дима, это уж слишком! Перестань!
И даже пыталась ухватить мальчишку за плечо, но Димка увёртывался, мыча и продолжая полировать доску.
Хоть это было и весёлое, но чем-то и печальное зрелище. Сверхъестественные силы издевались над человеком, издевались безжалостно и откровенно, впрочем, сам Димка только что так же издевался над бедной учительницей. Может быть, именно вопреки этой безжалостности Ване вдруг стало жалко Димку, и он даже захотел прервать этот дикий, несуразный концерт, но одновременно хотелось и досмотреть его.
А смотреть было на что! Кудинов творил прямо чудеса акробатики у доски. Докуда он не доставал лицом, дотуда поразительным, неимоверным образом допрыгивал, словно его, как куклу-марионетку, кто-то дёргал за невидимые нити. Изредка Димка зачем-то затравленно оглядывался на класс, его, очевидно, считая виновником своего унизительного представления, но тут же отворачивался и с новым рвением продолжал вытирать доску и успокоился лишь после того, как последний меловой след был изведён. Доска сияла влажной чистотой, зато Димкина физиономия представляла собой такую несусветную мазню, какой ещё не видывали в школе, только выпученные глаза первозданно блестели среди грязевых разводов,
Ну, кажется, всё! — подумал Ваня с облегчением.
В этот момент тряпка отлипла от его лица, но не упала на пол, что было бы естественно, а мотнулась к доске на приступочку, она как бы перепорхнула на своё законное место. Поняв, что эта жуткая вещь оставила его в покое, Димка сперва отдышался, потом покосился на чудовищную тряпку, не шевелится ли она и не собирается ли вновь взнуздать его. Потом убедился, что лоб, нос и щёки в целости и сохранности, а не стёрлись до нуля, а потом пулей вылетел из класса. Вернулся он только к концу урока, когда Зинаида Николаевна начала уже волноваться и бросать на дверь тревожные взгляды — мол, где он и уж не натворил ли чего с собой с перепугу этот ершисто-взбалмошный мальчишка? Она даже чуть было не отправила в разведку двух шустрых пареньков, но тут дверь открылась и какое-то время зияла пустотой, словно её распахнуло сквозняком, и лишь спустя секунды показался Димка, умытый и вытертый до блеска, но пришибленный и вялый, как бы уменьшившийся в росте и объёме, с поверженными долу глазами, с выпущенными из пиджака ниже пальцев рукавами рубашки и с выбившимся из штанов подолом, которым он, похоже, и вытирался, а уж заправиться как следует ему не хватило ни терпения, ни сил, ни старанья. Это был выжатый лимон, проткнутый футбольный мяч, а не человек. Еле плетясь до своей парты, он бессильно рухнул на сиденье и как бы окаменел. Он сполна сознавал своё положение и свой позор, но не имел ни малейшего представления, как выпутаться из этого нелепейшего положения.
Уже отхохотавший класс встретил его гробовым молчанием и с подозрением, даже с некоторым страхом воззрился на своего запасного хохмача, не выкинет ли он ещё какого-нибудь коленца, но тому было явно не до хохм.
Ваня заключил, что это конец программы, вздохнул и удовлетворённо шепнул в сумку:
— Спасибо, тётя Атиса! Всё, отбой до обеда! А в обед, уже дома, где опять никого не было, Ваня поставил Раскрытый футлярчик посреди кухонного стола и сказал:
— Тётя Атиса, я хочу тебя увидеть!
— С чего это вдруг, шеф? — удивилась волшебница.
- Не знаю. Захотел — и всё тут.
— Но я, шеф, большая!
— Всё равно!
— Очень большая!
- Тем более интересно! — настаивал Ваня.
— Я огромная!.. Чтобы дать тебе понятие о своей величине, я пошлю тебе маленький сувенир! Внимание! Три-четыре! В форточку со скрипом просунулась и со стуком упала на пол какаято полуметровая болванка с перламутрово-гладкой блестящей поверхностью.
— Что это? — спросил Ваня.
— Кусочек моего волоса. Это самое малое, что я могу показать тебе!
— Ого-го!
— Да, вот такая я великанша! Теперь представляешь?
— М-да-а!..
— Но чтобы ты ещё чётче представил меня во всём, так сказать, величии, выгляни на улицу.
Ваня выскочил на балкон, который в полдень всегда оказывался на солнечной стороне и, не зная, куда смотреть и что искать, задрал голову кверху. Палящее солнце одиноко висело в синем небе. Но вдруг к нему устремилась какая-то бог весть откуда взявшаяся продолговатая розовая тучка. Она была такой плотной, что, когда наплыла на солнце, закрыла его, как заслонкой, и даже контур её не осветился, как это обычно бывает у нормальных облаков. На земле вмиг потемнело, похолодало и подул ветер — то есть случилось затмение, натуральное солнечное затмение, не предусмотренное, очевидно, никакими астрономическими календарями.
Наплывя на солнце, тучка не двинулась дальше, как это положено облакам, а замерла, точно навсегда решила погасить солнце.
Вглядевшись внимательней, Ваня вдруг с трепетом различил в этой продолговатой тучке женский силуэт. Далёкая огромная женщина, то ли совсем обнажённая, то ли в лёгком газовом одеянии, лежала в невесомости на боку, простерев одну руку вперёд, а другую, красиво изогнутую, положив на бедро. Длинные рыжеватые волосы дождевым занавесом спадали далеко вниз и шатались, ходили ходуном. Но вот та рука, что лежала на бедре, приподнялась и приветливо помахала ему, Ване. Это было что-то вроде космического дружеского послания.
Вздрогнув и как бы испугавшись величия происходящего события, мальчик заскочил в комнату и, схватив трубку, зашептал задыхаясь:
— Тётя Атиса, это ты хулиганишь на небе?
— Я!
— Кончай! Открой солнце, а то на земле жутко, и люди переполошились!
— Но ты же хотел видеть меня, шеф! — с кокетливой капризностью ответила волшебница.
— Всё, спасибо, увидел!
— Ну и как?
— Моща!
— А не хочешь ли ты в гости пригласить вот такую, пока я в лирическом настроении, а, шеф? — со смешком и издёвкой поинтересовалась волшебница.
— Нет, тётя Атиса, едва ли...
— Что так?
— У нас тесновато для тебя. Вот если бы ты превратилась в маленькую девочку!..
— Ишь ты, шеф! Губа не дура! Девочку ему! Увы, шеф! С собою я ничего поделать не могу! Над собою я не властна!
— Жаль! А что мне делать с твоим сувениром? — и мальчик ногой колыхнул перламутровый обрубок.
— Что хочешь, хоть на дрова пусти!
— Ну, что ты! Такую красоту!.. О, тётя Атиса, идея! Сделай-ка мне из него турнирные шахматы. Мы с Щукой любим играть в шахматы...
Не успел Ваня договорить, как болванка рассыпалась на множество перламутровых фигурок, чёрных и белых, естественно, появилась шахматная доска, которая своими крышками, как диковинным ковшом, сгребла все фигурки, захлопнулась и прыгнула на стол, пред очи повелителя. Ваня в восхищении ощупал перламутровые клетки, потом приподнял крышку, выхватил взглядом несколько нужных фигур и удовлетворённо вздохнул: всё в порядке, морды коней были целы и невредимы, а на коронах шахматных монархов торчали, искристо мерцая, положенные пипочки. Не утерпев, Ваня взял одного коня, белого, в руки и пристальнее разглядел его. Оскаленная пасть, с закушенными удилами и частью поводов, была вырезана с такой достоверной тщательностью, что было даже страшновато держать фигуру в руках.
Конь, как живой, косил на мальчика бешеный глаз, так и казалось, что вот сейчас он встряхнёт своей почти натуральной гривой, всхрапнёт и издаст призывное ржание, по которому вся спящая королевская рать очнётся, встрепенётся и, постукивая подошвами, выстроится в свой законный боевой порядок. Вообще все фигурки сияли таким таинственным внутренним светом, что казались самородками, только что извлечёнными из-под створок гигантских раковин-жемчужниц. Теперь, Щурёнок, посмотрим, чьи шахматы лучше! — радостно подумал Ваня, положил коня на место и закрыл доску.
— Спасибо, тётя Атиса! — шепнул он и, спохватившись, торопливо распорядился: — Давай-давай, тётя Атиса, марш с солнца! Кончай затмение!
— Слушаю, шеф! — стало стремительно светлеть, и вот солнышко открылось целиком, и жизнь продолжилась, по-прежнему радостная и тёплая. Ваня бросил последний взгляд на свою небесную покровительницу, но той уже не было: соскользнув с солнца, она куда-то мигом и бесследно исчезла, словно испарилась. Правда, Ване показалось, что в последний момент к тёте Атисе подлетело другое продолговатое облако, тоже имеющее форму человеческого тела, только покрупнее, и то ли эти облака слились в одно и взаимо уничтожились, то ли большее поглотило меньшее, то ли подхватило его и куда-то решительно увлекло — Ваня ничего не понял, ему хватило того, что небо расчистилось и мир просветлел.
И уж чего сполна, прямо по горло хватило мальчишке, так это воспоминаний и переживаний. Вспоминал он и переживал явление тёти Атисы до самого вечера, так что едва успел справиться с уроками и не захотел даже навестить своего друга Ваську, чтобы похвастаться новыми шахматами, а то и сгонять партию-другую.
Щука сам дал знать о себе. Уже около одиннадцати он позвонил и сказал:
— Привет, чудодей! Не спишь?
_- Нет ещё.
— Тогда принимай гостя!
— А не поздновато ли по гостям шляться?
— Для такого гостя никогда не поздно!
- Для какого это такого?
— Узнаешь. Иди к себе в комнату, открой форточку и жди.
Понял?
— Не-а! Зачем форточку открывать?
—Надо!
— Зачем надо?
— Балда! Ты же сам вчера говорил, что мы с тобой необыкновенные люди, то есть, что ты необыкновенный, а поскольку я — твой друг, то и я необыкновенный! Говорил?
— Говорил.
— Ну и вот!
— Что вот!
— Что я стал необыкновенный независимо от тебя! Понял?
— Не очень.
— Скоро поймёшь! Иди открывай форточку и жди!
— Она у меня всегда открыта.
— Тогда ступай к себе и жди! — повелительно заявил Щука.
— Есть, товарищ командир, — вяло, безо всяких претензий на остроумие, отозвался Ваня.
Однако ушёл в свою комнату.
Минуты через три в форточку влетело жужжащее существо, дало под потолком, возле светильника, круг и плавно опустилось на Ванин письменный стол, прямо на раскрытый дневник, который мальчишка приготовил для подписи родителей, но всё медлил, ибо дневник был перенасыщен тройками и неизбежно предстояли тягомотные объяснения. Но сейчас Ваня начисто забыл про дневник— всё его внимание сосредоточилось на летательном приборчике. Это был тот самый пластмассовый вертолёт-автомат, который тётя Атиса подарила Щуке.
Когда винты остановились, Ваня пальцем, осторожно, чтобы не вышло через силу, покрутил винты туда-сюда, потом мизинцем погладил весь вертолётик от носа до хвоста и вдруг заметил маленький клочок бумаги, торчавший в стабилизаторе. Он выдернул его и развернул. Там было написано фломастером всего четыре чётких знака: е2 — е4.
Значит, Щука предлагал сыграть партию по переписке. Неплохо придумано! Браво, Щука-карась! Обычно, сидя друг против друга, они уже наигрались до тошноты, кажется, даже по телефону наигрались, а вот так, с таким почтальоном, будет конечно, интереснее. А может быть, Щука не столько сыграть захотел, сколько похвастаться тем, как он ловко научился управлять моделью. Да, ничего не скажешь, управлением модели он владел мастерски! Да и сыграть было кстати! Сыграют они по переписке, а разбирать партию Ваня пригласит друга на новой доске — то-то Щука будет потрясён!
Не раздумывая далее, Ваня схватил со стола карандаш, приписал свой ход е7 — е5 и заткнул листок на место. Словно именно этого и дождавшись, модель засвистела, запуская мотор, рванулась, взлетела и исчезла в форточке. Следом Щука позвонил вновь и без предисловий спросил:
— Ну как гость?
— Моща!
— Чем я не волшебник.
— М-да!
— То-то! Не удивляйся, что я так быстро освоил модель! При ней была инструкция, такая подробная, что и дурак бы разобрался, а я-то не дурак в авиации, скажи!
— Конечно, не дурак!
— Говорил тебе: выпроси такую же! Сейчас бы вместе порхали! — упрекнул Щука, но, не получив вразумительного ответа, примирительно заключил:— Ладно уж, одним наиграемся, но хозяином, чур, буду я!
— Согласен!
— Предлагаю неторопливую игру, чтобы растянуть удовольствие: по одному ходу в день, не возражаешь?
— Не возражаю.
— Будем глубже рассчитывать варианты. Ну, пока, Вано!
— Чао, бамбино!
После этого Ваня раскинул на столе перламутровую доску любовно расставил божественные фигуры и, сделав записанные ходы, задумался: партия предстояла длинная и наверняка напряжённая — Щуке палец в рот не клади, он в блицах слабак, а когда есть возможность подумать, он — молодцом!
Но за всей этой приятной суетой Ваня не забыл свою небесную покровительницу. Перед сном, как и вчера, он забрался с головой под одеяло и вызвал её:
— Тётя Атиса!
— А-у, шеф!
— Добрый вечер!
— Добрый! У вас что, вечер?
— А у вас?
— А у нас что хочешь: повернусь лицом к солнцу — день, отвернусь — ночь! Обычный эффект космоса!
— Ой, как интересно!
— Да, но слишком прозаично, без переходов, без игры светотеней, всё лобово-прямолинейно. Вот, например, замерла я профилем — так с одной стороны носа — ночь, с другой — день! Проза! Вот станешь космонавтом — сам увидишь!
— А я не хочу быть космонавтом! — вдруг ответил Ваня.
— По-моему, все мальчишки мечтают стать космонавтами!
— Кроме меня!
— Ну, шеф, это пока зависит от меня!
— А почему пока? — насторожился мальчик.
— Да уж так судьба поворачивается!.. Как хорошо, что ты вышел на связь! Самой-то мне не докричаться до тебя, потому что я не имею права орать на всю вселенную, а только через трубку. И это разумно, иначе бы мы оглушили мир своим громогласьем!
— Мы?.. Ты разве там не одна?
— Конечно, нет! Нас здесь целее скопище! Вернее — целая Цивилизация, клан чародеев и волшебников!
— Ого! А я у тебя единственный шеф или у тебя их много!
- Единственный!
— Это хорошо!
— Вот потому-то у меня к тебе, единственному моему шефу-делителю, есть срочный и серьёзный разговор! Жизненно важный, судьбоносный!
— Я слушаю тебя, тётя Атиса! — с некоторой важностью ц ленцой, словно поменявшись ролями с тётей Атисой и сам став всемогущим, отозвался мальчишка.
— Дело в том, шеф, что мы должны расстаться!
— Почему? Нет! Не хочу! — завосклицал мальчишка и капризно задрыгал ногами так, что с него слетело одеяло. — Не хочу! Не хочу!
— Но так получается, шеф!
— Как это так получается?
— Я влюбилась!
— Ну и что?
— Да ты выслушай спокойно, шеф, и постарайся понять меня! Свои желания и страсти понимаешь, пойми теперь и мои! Я ведь тоже живое существо! У меня тоже есть желания и страсти!
— Конечно! — согласился Ваня, успокоившись. — Я слушаю!
— Итак, я влюбилась! А вернее, в меня влюбились! Влюбился один дядя АТС. Атис, по-твоему — Автономный Трансцендентный Субъект! Влюбился давно, как он заверяет, страстно и почти безнадёжно, потому что до сих пор я не знала, что я — женщина и могу отвечать любовью на любовь. Но ты вчера открыл мне глаза, назвал меня женщиной, и вот я увидела его в новом свете, и мне он очень понравился. Я вдруг стала без ума от него! Я его полюбила, что называется, с первого взгляда! Да ты его видел! Он снял меня с затемнения, видел?
— Видел! — сказал Ваня, вспомнив второе облако.
— Вот! Он подхватил и унёс меня на праздник! У нас сегодня было чудесное зрелище — парад планет! Это когда все девять планет солнечной системы выстраиваются по одной линии от солнца — фантастическая картина! И вот в конце парада Атис попросил моей руки! — Волшебница, чувствуется, так разволновалась, что как будто даже всплакнула, голос её пресёкся и перешёл почти на шёпот.
— Ты, шеф, понимаешь, что значит просить руки?
— Это, когда, кажется, жениться хотят, — неуверенно ответил мальчик.
— Правильно, шеф! И я очень хочу выйти замуж за этого дядю' Я уверена, что буду с ним счастлива! А ведь счастья так хочется!
__ Ну и выходи на здоровье!
— Спасибо, шеф, но!.. В этом случае мы должны расстаться! Пело в том, что, выйдя замуж, я теряю все свои волшебные способности!
— Как так?
- А вот так! Так замыслила природа!
— Так нельзя, тётя Атиса! — глубоко вздохнул Ваня.
— И это ещё не всё, шеф, для того, чтобы дальнейшая моя жизнь в браке сложилась благополучно, нужно, чтобы мой повелитель и шеф, то есть ты, добровольно отрёкся от меня, дал своё разрешение на мой брак и даже благословил его — вот так!
Ваня охнул и застыл, приподнявшись на локтях.
— Тётя Атиса, а нельзя, чтобы и то, и то...
— То есть чтобы и волки сыты и овцы целы?
—Да!
— Нельзя, шеф! Так задумано свыше! Наверное, для того, чтобы я не раздваивалась, а все свои усилия сосредоточила на любви и потомстве! Да! У меня для тебя сюрприз: когда у нас родится ребенок, он автоматически становится твоим слугой, всё равно кто: мальчик или девочка! Вместо меня!
— Вот это здорово придумано! А когда родится?
— Всё зависит от свадьбы: чем быстрее свадьба, тем скорее родится! Ну как, шеф, отпускаешь меня замуж?
Ой, как не хотелось мальчишке расставаться со своей всемогущей покровительницей, в сотрудничество с которой он ещё толком-то не вошёл, ой, как не хотелось! Но он представил, как бы было тяжело, если бы ему не разрешили сделать то, чего он хочет всеми силами души, и он смирился с мыслью о потере чуда. К тому же Ваня вспомнил, как в прошлом году его старшая сестра Наталья-каналья, учась ещё в десятом классе, вот так же захотела вдруг замуж, привела домой жениха, одноклассника, и они объявили родителям, что любят друг друга, жить друг без Друга не могут и решили пожениться. Отец спустил жениха по лестнице со второго этажа, а дочь запер в её комнате на два дня.
Наталья-каналья наглоталась сдуру таблеток и чуть не померла. Её отходили в больнице, но она грозилась всё равно отравиться или повеситься. И единственное, что спасло ей жизнь был японский магнитофон Шарп. Потихоньку сестра успокоилась, погрузилась в музыку и забыла жениха. Вот и сейчас из её комнаты просачиваются дёрганые звуки, и сама наверняка дёргается, сидя или стоя. Ваня и сам задёргался на перине в предчувствии какого-то радостного, облегчающего душу поступка.. А вдруг и тётя Атиса, не разреши ей замужества, наглотается чёрт знает каких небесных таблеток, а там-то таблетки, небось, покрепче земных, да и вообще, рассудил Ваня, каждый человек имеет право на счастье: великан ты или карлик, раб или господин, волшебник или простой смертный — просто у каждого своё счастье.
И ещё Ване льстило и согревало душу сознание, что вот от него, сопляка в сущности, зависит счастье космического существа, что ему доверяют как равноправному члену вселенской семьи, значит, надо оправдывать это доверие и не ударить лицом в грязь.
Неизъяснимое волнение сдавило грудь мальчика, он захлестнул лицо ладонями, качнулся несколько раз торсом туда-сюда и, облегчая стесненное дыхание, зашептал в трубку:
— Да-да, тётя Атиса, я отпускаю тебя! И благословляю!
— Ой, спасибо, дорогой шефчик! Мой жених кругами плавает поодаль и ждёт твоего решения. Спасибо, Ваня! Ты спас от мук и страданий, ибо муки несостоявшейся любви — это самые страшные муки!.. Сегодня же мы сыграем небольшую свадебку на кольцах Сатурна. Атис уже слетал туда, смахнул с колец космическую пыль. Сегодня же, шеф, трубка твоя исчезнет, но появится опять, как только мой первенец научится кое-чему. Ну, будем прощаться, шеф!
— Погоди, тётя Атиса! А на прощанье ты можешь кое-что сделать для меня? — спохватился вдруг Ваня.
— Могу! Только побыстрее, а то жених, по-моему, начал уже нервничать, как бы чего не натворил!
— Я быстро, тётя Атиса! Поехали: во-первых, сестре Наталье достань кассету с какой-нибудь потрясающей космической музыкой!
— Есть, шеф!
- Во-вторых и в-третьих, чтоб у дедушки исчезла тросточка, У бабушки — очки, то есть...
— Я поняла: чтобы у него пропала хромота, а у неё — близорукость. Будет сделано!
— В-четвёртых, хоть папа и мало курит и пьёт, но чтобы совсем не курил и не пил!
— Есть, шеф!
И тотчас в туалете, где только и разрешалось курить отцу, раздались ругань и кашель, дверь распахнулась, отец выскочил, откашливаясь и рассыпая проклятья на весь дом:
— Что за сигареты стали выпускать, чёрт бы их побрал! Гадость!
— Спасибо! — шепнул Ваня в трубку. — В-пятых... Или это уже много?
— Нет-нет, продолжай! Это пустяки для меня! Семечки!
— Пусть тот тип в нашем классе, Димка Кудинов, ну, которому ты сегодня мокрой тряпкой шмякнула по физиономии...
— Помню, помню... Хочешь, чтобы он исправился раз и навсегда?
— Да, что бы он стал нормальным.
— Есть, шеф!
— Кстати, тётя Атиса, что такое примус?
— Примус?.. Ну, во-первых, это нагревательный прибор. А во-вторых, это — первый ученик по-немецки!
— О, ты знаешь иностранные языки?
— Да, я знаю все без исключения земные языки и парочку космических.
— Моща!.. Значит, Димка не случайно не кого попало, а только лучших учеников называет примусами! Значит, не такой уж он болван, как кажется! — И мысленно добавил: — Меня-то, между прочим, он ни разу примусом не обозвал, потому что я закоренелый, махровый троечник, хотя и очень способный, как утверждает Зинаида Николаевна. А вообще-то если поднажать на учёбу, то и мне можно в примусы выбиться!
И вслух продолжал:
- А что, вот возьму и поднажму!.. Интересно!..
- Что интересно, шеф?
— Нет, это я так, про себя... Да и, в-шестых, тётя Атиса!.. бы Васька Щукин в конце концов стал лётчиком, это можно?
— Можно, шеф!
— И уж самое последнее, если тебе не тяжело, а, тётя Ати са?
— Давай-давай, шеф, пока жених о чём-то задумался.
— Наверное, самое трудное... у мамы болит голова...
— Гипертония? Это я мигом сниму!
— Нет, тётя Атиса, это не та болезнь! Это и не болезнь вовсе, а что-то другое, не знаю, как называть. В общем, у мамы голова разламывается, чем бы нас накормить — вот какая штука. Я думаю, чтобы этого не было, надо битком набить наш холодильник мясом, колбасой и сосисками. А вазу на холодильнике — фруктами, а под вазу поставь коробку с тортом и конфетами. Уф! Можно так сделать?
— Можно! Это я мигом!
— Нет, не сейчас, а среди ночи, когда все наши уснут, а то они с ума сойдут от радости или насмерть перепугаются.
— Слушаю, шеф!
— Ну вот и всё, иди замуж!
— А почему ты себе ничего не попросил?
— Как ничего? А торт-то?
— Ах, да, торт, а посущественнее?
— А что посущественнее? У меня вроде пока всё есть: ноги ходят, руки делают, голова варит. А если что посущественнее понадобится, я потерплю, а потом попрошу у твоего будущего ребёнка — атисёнка!
— А ты, однако, неприхотлив, шеф, и простодушен, не то что мой прежний повелитель, который не давал мне покоя ни днём ни ночью, то одно ему надо, то другое, а ты... — вздохнула с явным одобрением небесная покровительница. — Ну, шеф, подумай ещё разок! Может, всё-таки ещё что-нибудь?
— Да я и так уже вон сколько всего понапросил!
— Повторяю: это для меня семечки!
— Значит, можно ещё?
— Господи, да, конечно! Жених вон, кажется, метеорит поймал и помчался куда-то, — наверное, к ювелиру! Он пообещал подарить мне к свадьбе обручальное кольцо небывалой красоты! Так что у нас есть ещё несколько минут!
__ Тогда сейчас! — и Ваня принялся напряжённо думать, кого и чем бы ещё одарить. Никто из близких не обойдён, кажется, и не обижен, а на более дальних мысли и чувства мальчика почему-то не простирались. Но вдруг одна новая озабоченность почти уколола его, и он встрепенулся:
— Да, тётя Атиса!
— Слушаю, шеф?!
— Ты уже достала для Натальи кассету?
— Да. Я запрятала её среди прочих кассет, так что она наткнётся на неё случайно. Сюрприз есть сюрприз! Закон неожиданности. А ты хочешь, чтобы она сейчас же заиграла?
— Нет, чтобы никогда не заиграла! Я передумал, тётя Атиса! Давай сделаем по-другому, пусть кассета исчезнет, а вместо кассеты пусть лучше встретится Наташке хороший парень! Жених! Можно так переделать?
— Можно? Только почему вместо? Не лучше ли вдобавок, а, шеф?
— Конечно, лучше! Это было бы вообще здорово!
— Да будет так! — прошептала тётя Атиса.— Вот теперь, шеф, наше время истекло! Вот Атис, кажется, возвращается! Да, это он!
— Ну, будь счастлива, тётя Атиса! Спасибо тебе за всё! И привет дяде Атису!
— И ты будь здоров и счастлив, мой славный повелитель! Это не просто пожелание, а приказ, заклинание, воля моя! Да будет так! Чао, бамбино!
Футлярчик с трубкой исчезли, но Ваня этого уже не заметил — на последних словах тёти Атисы он откинулся на подушку и мертвецки, со здоровым всхлипыванием, заснул. Одеяло само скрыло его и подоткнулось по бокам — это была прощальная земная забота тёти Атисы.

Вопросы и задания
Несомненно, рассказ Г Михасенко понравился вам. Попробуйте выразить своё отношение к прочитанному, ответив на вопросы:
1. Показалось ли вам интересным развитие событий? Что больше всего удивило или поразило вас?
2. Каков характер главного героя Вани Петухова? Подтвердите своё мнение цитатами из рассказа.
3. Какие жизненные противоречия затронуты в произведении? Конфликт между чем и чем кажется вам важным (между детьми, детьми и взрослыми, трудностями существования и радостью жизни)? Смогли бы вы охарактеризовать конфликт произведения?
4. Почему рассказ назван фантастическим? Верно ли, что тётя Атиса реагирует только на звук человеческого голоса? Докажите своё мнение,
5. Можем ли мы сказать, что фантастический образ Атисы очеловечен, т.е. автор использует приём олицетворения? Связано ли такое изображение фантастического персонажа с характером и пониманием жизни Вани?
6. Что общего в рассказе и волшебной сказке?
7. Устройте турнир на лучшего рассказчика: участники турнира тянут жребий с названием фрагмента текста, например: Ваня и Вася Щука — необыкновенные люди, Кто наказал Кудинова? и т.д. Весь класс слушает и оценивает лучшего рассказчика. Главным критерием оценки является умение видеть и понимать значение художественной детали,
8. Попробуйте пересказать содержание рассказа с точки зрения тёти Атисы.

Марк Сергеев (1926 – 1997)
Марк Давидович Сергеев родился в 1926 году в городе Енакиево Донецкой области. Со студенческой скамьи историко-филологического факультета Иркутского университета в 1943 году ушёл на фронт. Первая книга стихов Спасибо вам, люди вышла в 1958 году.
М. Сергеев — автор многих стихотворных сборников, прозаических произведений, статей о сибирских писателях, о жизни декабристов, пьес. Он активный общественный деятель. Почётный гражданин города Иркутска.

Для чего нужна нам сила, или как не стать посмешищем
Давай поговорим. Поговорим о храбрости и трусости.
Мне почему-то вспомнились сейчас старые стихи, которые мы учили когда-то, в тридцатые годы, в сельской школе на Украине:
— Что ты, братец, побледнел, что с тобою сталось?
— Ой, за мною через хлев аж сто волков гналось...
Впрочем, вспомнил я эти стихи не случайно, а потому, что сейчас как раз переводил на русский язык книгу стихов моего туркменского друга, замечательного поэта Каюма Тангрыкулиева. И что же? Смотрю, а в его книжке на туркменском языке есть стихотворение, в котором происходит почти то же самое, что и в Давнем украинском стихотворении, четыре строчки из которого я только что привёл. Значит, многих людей на земле интересует: как это растёт человек, который даже собственной тени боится? Как он может вырасти бойцом, защищать мать свою, отечество от врагов, если уже в детстве боится заступиться за товарища, сказать правду, разнять драчунов? Такой человек вызывает у окружающих презрение, ему и попадает больше других от всякого рода хулиганов и просто грубиянов.
И писатели, изображая трусишку в смешном виде, тоже хотят одного: посмотри на себя со стороны, убедись, как неестественно твоё поведение. Об этом и стихи Каюма Тангрыкулиееа, которые я специально для тебя, друг мой, и для твоих товарищей перевёл: вдруг и у вас в классе есть трусливые ребята, которые чуть чего — сразу в кусты? Стихотворение это называется: Хочешь — верь, а хочешь — нет.
Что случилось? Что с тобою?
Эй, Арчил, держи ответ!
Сто свиней гналось за мною —
Хочешь — верь, а хочешь — нет!
Брось, сосед. У нас от силы
Десять их на всё село.
Ну а если десять было?
Убежал — так повезло!
Но никто не встретил стада,
Ведь свинья — она видна.
Всё равно спасаться надо —
Может скушать и одна.
Ну пойдём, её отыщем.
Где там, толстая, лежит?
Убедишься сам, дружище:
След её не убежит.
В этом поле съесть Арчила
Нынче вздумала свинья?
Здесь. Да мимо проскочила,
Где там ей догнать меня!
А не та ль, что у дороги
На траве лежит, сосед?
От неё унёс я ноги,
Хочешь — верь, а хочешь — нет.
Ну, теперь поверил, что ли?
Видишь, спасся я едва...
Это ж перекати-поле —
Шаровидная трава.
Ветер куст по полю, видно,
За Арчилом гнал вослед,
Этой травкой безобидной
Был напуган мой сосед.
Это было в самом деле,
Мы смеялись две недели,
Хочешь — верь, а хочешь — нет!
Трус от страха медведя тятей зовёт, — говорят армяне, с большой иронией говорят они, а вот у туркмен, земляков Каюма Тангрыкулиева, пословица жёсткая, грозная: Кто от битвы бежит — пусть в земле лежит, а мы говорим: Трус умирает дважды, то есть первый раз от страха, а уж потом от истинной причины.
Значит, дорогой Марк Давидович, скажешь ты, чуть что — нужно в драку? В драку-то в драку, да по какой причине? — отвечу я тебе вопросом на вопрос. Все ли споры на белом свете нужно разрешать кулаками?
Впрочем, послушай, я перевёл для тебя ещё одно стихотворение Каюма Тангрыкулиева, называется оно Петухи:
Я вёл под уздцы
По селу ишака...
Упало на землю
Зерно из мешка.
И два петуха,
О покое забыв,
Рванулись к нему,
Раздувая зобы.
Есть повод для драки,
Поскольку зерно
На двух петухов
Оказалось одно.
И грозные птицы
(Вот удаль и прыть!)
Давай петушиться
И крыльями бить.
Их гребни горят,
Как в печи уголёк...
Но что там за шум
Их от драки отвлёк?
Глядят петухи:
Под берёзой рябой
Идёт петушиный
Упорнейший бой.
Не перья летят —
И пестры и легки,
А пуговиц белых
И чёрных кружки.
И вороты рвутся
У пёстрых рубах,
И лица надуты
У хмурых рубак.
Свалились на землю
Средь пыльной трухи
Нет, драки такой
Вам не знать, петухи.
Зерно их раздора —
Словечко одно...
Возьмите, петух,
Это — ваше зерно.
Давайте на драку
Наложим запрет:
Посмешищем станем,
А сытыми — нет!
Да, так вот решили петухи, глядя на мальчишек. Конечно, слово слову рознь, бывает такое слово, что унижает тебя, ударяет по твоему самолюбию, больно ранит, особенно если слово это произнесено человеком, от которого ты не ожидал такой обиды. Но поможет ли драка? Если твой противник сильнее — он тебя поколотит, а потом еще этим же словом будет дразнить, если ты сильнее — ты его поколотишь, он станет всё равно злиться на тебя и уже тайком оскорблять твоё достоинство. Где же выход?
Сложный это вопрос. Наверное, у тебя были подобные случаи.
А теперь я расскажу тебе историю, которая была со мной. В первом классе сельской школы, в деревне Грузкозорянка, на Украине, я дружил с девочкой, второклассницей, дочерью нашей учительницы Марии Ивановны Бурыма. Девочку звали Юля, я часто бывал у них в доме, потому что брат Юли, Николай, или, как мы звали его — Колян, был большим выдумщиком. Во дворе мы с ним прокопали глубокую колею, сделали разъезды, ответвления, достали колёса от тачек, катали их по колеям, представляя, что это — поезда. И вот, видя меня часто с Юлей, мальчишки и девчонки с нашей улицы, в том числе и моя одноклассница Вера, в доме родителей которой мы снимали комнатку, стали дразнить нас жених и невеста. Да ты знаешь эту дразнилку: Жених и невеста, тилинь-тилинь-тесто! Мне было обидно, а Юля — та вообще плакала. Но дружба наша была крепкой, и мы всё равно ходили вместе. Но всё же я злился, это было видно, и это ещё более подзадоривало дразнилыциков. Наконец я не выдержал, завязалась драка, кого-то я поколоти л, от кого-то мне досталось, стукнул я и Верку. Сижу на крыльце, идёт её мать Анна Григорьевна, смотрит на меня сурово. Ну, думаю, сейчас ещё и от неё попадёт. А она подходит, садится рядом на крылечко хаты и говорит спокойно:
— Отлупцовалы тэбэ, хлопчэ?
— Ага, — говорю.
— А чого ж ты до ных лиз? Их жэ он скилько, а ти — один. Чы усих хотив побыты?
— Ага, — говорю, — усих...
— От чудак. Хиба ж усих побьёшь?
— А что они дразнятся?
— А ты йих нэ слухай. Собака лае— витер носэ. Йидить з своею Юлькою, кав будто вы и е женых та невеста. Боны й отстануть….
И что же ты думаешь? Отстали. Стали мы ходить с Юлькой не только рядом, а взявшись за руки, нам кричали жених и невеста, а мы говорили: А вам завидно? И отстали.
Прошло с той поры столько лет, а совет Анны Григорьевны, нашей хозяйки, простой доброй крестьянки, впитавшей мудрость от отцов и дедов, до сих пор помогает мне в жизни. И когда я слышу я слышу в свой адрес порой напраслину, я продолжаю жить так, как жил до того, если я уверен, что это напраслина, а не критика моих действительно неверных поступков. И как тут не вспомнить русскую нашу пословицу: Кто гнев одолевает — тот крепок бывает.
Что же, значит, всё прощать? Нет, не прощать, но уметь быть выше мелочей, зато, как говорят в народе: На крепкий сук точи топор, на брань умей давать отпор. Просто для того, чтобы дать отпор, не обязательно пускать в ход кулаки. Живи достойно, учись отлично, будь добрым и верным товарищем, вступись за слабого, признайся честно в совершённом проступке— не в этом ли доказательство силы, куда более надёжной, чем кулаки.
Вот для чего нужны нам силы: для защиты Отечества, для борьбы с тем, кто мешает жить людям, для того, чтобы встать стеной за справедливость. Тут уже себя жалеть нечего. А драться по мелочному пустячному поводу — не походить ли на тех петухов, которые в стихах Каюма Тангрыкулиева говорят: Посмешищем станем, а сытыми — нет.

Вопросы и задания
1. Подумайте над следующими вопросами:
а) для чего же нам нужна сила?
б) как нам не стать посмешищем в глазах других?
в) как вы понимаете значение поговорок и пословиц, приведённых в рассказе?
2. Выпишите важные, на ваш взгляд, советы М.Д. Сергеева в свою тетрадь. Попробуйте примером из жизни подтвердить необходимость этих советов.


Геннадий Машкин (1936 – 23.01.2005)
Геннадий Николаевич Машкин родился в 1936 году в Хабаровске. После окончания Иркутского горно-металлургического института работал геологом. Литературную известность принесла повесть Синее море, белый пароход (1965 г.). Г. Машкин __ автор многих прозаических произведений, лауреат Всероссийского конкурса на лучшее художественное произведение для детей.

Лютня
Энтузиасты Дома пионеров небольшой железнодорожной станции Княж-Погост решили совершить поход по родному краю. Сколько было горячих споров, давалось советов и принималось решений, — рассказывать не стоит: многие бывали в подобной обстановке.
В конце концов всё было утрясено. Не оказалось на месте только нашего руководителя, учителя ботаники и зоологии Игоря Александровича — он внезапно заболел. Без руководителя нас, учеников пятых-шестых классов, понятно, не отпускали. Что было делать? Нам снились каждую ночь непролазные дебри, лазоревые горы, таинственные реки. И вот из-за какого-то пустяка, болезни руководителя, который как раз должен был стеснять наши вольности в походе, все мечты рушились. Наши старшие Участники решили добиться нового руководителя. Но мужчину-Учителя найти не так-то просто.
И вдруг кого-то осенила блестящая мысль: Ребята, а если Петра Демьяновича?
Кто-то в ответ засмеялся. Да и было с чего расхохотаться. Пётр Демьянович Семечко, преподаватель пения, был одинокий чудак, над которым подшучивали не только ученики, но и учителя школы. Наш Семечко руководил малочисленным струнным кружком и его можно было видеть с двумя-тремя энтузиастами струнной музыки. Его далеко замечали по лохматым седовато-чёрным волосам, добрым глазам и мятому пиджачку. Он вечно переписывал ноты на цифровые обозначения, чтобы привить новичкам какие-нибудь навыки игры на домрах, балалайках, мандолинах,
Впрочем, на домрах приходилось играть самому Петру Демьяновичу: капризные ученики требовали более романтические музыкальные инструменты — мандолину и гитару.
Идея позвать бессемейного Петра Демьяновича, которому летом нечего было делать, оказалась самой реальной. И мы всей гурьбой пошли в его струнный закуток, откуда доносился печальный звон опробываемой струны. Услышав нашу просьбу, он закрутил лохматой головой: годы не те, и специальность не позволяет, и нот сколько надо порасписывать к новому учебному году. В ответ на это мы не поскупились на лесть:
— Да у вас, Пётр Демьяныч, вид — как у Прежевальского!
— Вы ещё совсем молодой, Пётр Демьяныч!
— В музыке нет стариков!..
Мы галдели, что под его чутким руководством собьёмся в кружок, который с осени целиком станет струнным. Наконец кто-то предложил взять с собой инструмент, ведь в походе без музыки скукота. Кто-то из младших заикнулся, что медведи любят музыку и могут прийти послушать её, но остряка оттеснили старшие.
— Что с вами делать, мои золотые разбойники! — вздохнул наш струнщик.— Только не Прежевальский, а Пржевальский.
На следующий день все были в сборе, при рюкзаках. Пётр Демьянович пришёл с лютней в руках. Мы так и прыснули, когда увидели его с этим редким инструментом, в старом демисезонном пальто и большой железнодорожной фуражке с поломанным козырьком.
— Ну, пошагали, орлята! — скомандовал наш командир.
И мы торжественно пошли через посёлок, под горн и барабанный бой. Босоногие мальчишки бежали вслед за нами и дразнились:
— Команда Гоп, скажите Стоп!
— Лучше пятками назад!
— Пока не поздно — марш домой!
— А в балалайке картошку будете варить?
Мы понимали, что ребята просто завидуют нам, и не отвечали на выкрики. А скоро Княж-Погост остался позади. Перед нами закружилась заманчивая жёлтая лесная дорога, похрустываю-щая галькой. Мы вздохнули с облегчением, выйдя в безлюдье: всё-таки наш руководитель выглядел нелепо со своей любимой лютней в руках. Она ещё сослужит нам службу, — говорил Пётр Демьянович, как бы понимая наши броские взгляды.— Лютенка — это человек!
Но обойти населённые пункты нам было никак нельзя — посёлки Севера связаны общей дорогой. Да ещё надо было проплыть по Вычегде на пароходе... Здесь-то, на дебаркадере, и случилась история, после которой мы открыли заново нашего Петра Демьяновича Семечко.
В походе порой надо было помогать нашему главному понести лютню. Но охотников на это не находилось. Постепенно мы сами стали подшучивать над инструментом.
В лютне предлагали таскать воду для варева. Кого-то осенило использовать инструмент в качестве сухого материала для разведения костра, когда нас под Серёгино до нитки промочил дождь. Наконец наш острослов Борька Бабич предложил ввиду полной нелепости бандуры трахнуть её об пень — и крышка. А Пётр Демьянович молчал, только мудрые глаза его источали укор: Эх, мелюзга верхушечная!
От этого взгляда даже Борька смирялся и, сгибаясь под тяжестью своего рюкзака, продолжал бесконечный счёт шагов до очередного километрового столба.
Но вот мы вышли к широкому ветристому простору Вычегды.
— Ура! Ушли от комаров!
Оставалось сесть на пароход и доплыть до посёлка Айкино от которого до нашего Княж-Погоста можно добраться поездом.
В маленькой баржонке под громкой вывеской Речной вокзал села Усть-Вымь мы расположились в ожидании парохода.
Дебаркадер был наполнен праздным шумком, как положено вокзалу. От нечего делать люди тянулись друг к другу и нашего Петра Демьяновича сразу же заприметила пожилая женщина, как оказалось, колхозница, со скуластым добрым лицом. В Котлас еду, к дочке, — ударяя на е, стала она рассказывать Петру Демьяновичу, который охотно завёл с ней и её соседом, квёлым стариком, престранный разговор о точности пароходного расписания на Вычегде. К ним тут же присоединился бравый парень-круглячок в брезентовом плаще и с полевой сумкой через плечо. Как после выяснилось, это был геолог, добиравшийся с отчётом в Москву. Женя Петров и Борька Бабич, которые всю дорогу искали минералы, втайне надеясь набрести на золотишко, быстро завязали знакомство с геологом. Постепенно к нам подтянулась артель молчаливых, кряжистых сплавщиков.
Лишь в отдаленье продолжал задумчиво отсиживаться на чемодане солдат, видно, приезжал в отпуск, а вот теперь простился опять с домом, родными местами, подругой. Но тут и солдата привлёк к себе появившийся откуда-то развесёлый парень с гармошкой в руках. Безмятежно лыбясь, гармонист затянул, зафальшивил вальс Амурские волны.
Бежит голубая волна,
Поёт золотая струна...
Когда гармошка врала особенно сильно, взвизгивая или захлёбываясь, Пётр Демьянович морщился, как от зелёной клюквы.
Наконец учитель не выдержал:
— Эй, гражданин хороший, зачем искажаешь музыку! Не умеешь, так не стоит терзать инструмент.
Парень, всегда встречавший, как видно, восторг у слушателей, на минуту бессмысленно уставился на дерзкого критика, потом оскалил зубы с проблесками металла.
— Ишь ты, маэстро нашёлся!
— Маэстро не маэстро, а си-бемоль от бегемота отличить сумею, — сдержанно возразил наш командир.
— Может, на гармошке сумеешь, — повёл гармонист вибрирующим голосом.— Сыграй, уважь народ.
— На гармошке не обучен, — сознался Пётр Демьянович.
— А на чём же умеешь, маэстро? — настаивал гармонист. — На рукаве или на радиве, а может, на нервах только?
По дебаркадеру прошелестел разноголосый смешок. Пётр Демьянович с тоской поглядел куда-то вслед речному текучему плёсу, обнял за плечи патлатую Людку Солнечную и прижал её к себе, словно давал знать, что дальше намерен заниматься только своей ребятней.
— Да вы сыграйте на лютне, Пётр Демьяныч! — нашёлся я, полез через рюкзаки и извлёк инструмент из укромного угла.
Задев за топорище, лютня издала мелодичный звон, будто обрадовалась, что наконец-то её поднимают для дела. Инструмент быстро передали по цепочке нашему руководителю. Пётр Демьянович застенчиво ссутулился над своим любимым детищем, задумчиво перебрал струны и крутнул головой.
— Вроде как-то не к месту...
Под сводами дебаркадера смешались протестующие голоса.
— Очень даже к месту, маэстер!
— В самом деле, Демьяныч, побалуй нас.
— Не требуй нашим братом, товарищ учитель.
— Скрась нам минуту-другую, дядя.
— Просим!..
Пётр Демьянович растроганно закивал, прислушался к шлепкам волн о днище баржи и будто настроился на шорох воды. Правая рука его затанцевала над струнами то в стремительном темпе мотылька, то в медленном парении чайки. Пальцы левой руки сильно, властно и нежно перехватывали лады, так что дека издавала щемящий звук скольжения. Музыка лилась раздумчиво-печальная, мягкая и какая-то звёздная. Мы слушали её, разинув рты, не отрывая глаз от нашего преобразившегося Петра Демьяновича.
А он закончил долгим пронзительным аккордом, обвёл всех лучистым взглядом и произнёс:
- Это старинная лютневая музыка. Сам восстановил по крохам, литературным отрывкам и разным мелодиям. Хорошая музыка переживает века, передаётся из поколения поколению хотя и сильно искажается разными исполнителями.
— Стало быть, я тоже из тех... исполнителей? — прорычал гармонист, оглядел свой инструмент и качнулся в сторону проёма с перилами.— Та что? Играло поломать?!
Парень размахнулся гармонью, и она жалобно вздохнула басами и голосами.
— Стой, играло! — вскрикнул солдат, сорвался с чемодана и в два прыжка настиг гармониста. — Гармошка не виновата, друг!
— Дай я попробую!
Солдат отнял у хозяина его гармонь, возвратился на чемодан и впрягся в тулку. Потом подмигнул нам соколиным глазом, пробежался по ладам с обеих сторон и заиграл старую песню Далеко, далеко, где кочуют туманы...
С другой стороны вступила наша лютня. Над речным простором покатилась-поплыла звуковая река. Удивительно слаженным дуэтом оказались солдат и Пётр Демьянович.
О тебе, светлоокой, моей зорьке красивой, На далёкой границе вновь задумался я...
Я закрыл глаза — и мне показалось, что рядом играет целый оркестр удивительной мелодичности, выразительности и спаянности, а слова внутри наплывали сами собой.
И вдруг всхлип донёсся до моих ушей. Я осторожно покосился в ту сторону и увидел, как женщина утирает кончиком платка глаза и покрасневший нос.
— Сына у неё год назад на границе...— виновато объяснил старичок, незряче достал кисет и стал сворачивать цигарку.— Хорошо хучь дочка ещё есть.
Его окающий говор, музыку и всхлипы женщины заглушил тягучий пароходный гудок. К дебаркадеру, дымя, подходил большой серый пароход. На речном вокзале с неохотой зашевелились, стали надевать на себя рюкзаки и подвигаться к выходу.
— Такой концерт первый раз слышу.
— Этот Север когда надо — не дождёшься, а когда не надо — он тут как тут.
- На пароходе поиграют ещё.
— Уважут.
— Вперёд музыкантов!
— Маэстров вперёд, мужики!
Солдат, застенчиво улыбаясь, пошёл вперёд. А мы не давали шагнуть Петру Демьяновичу, облепив его со всех сторон.
— Пётр Демьяныч, дайте мне лютню!
— Нет, Пётр Демьяныч, мне!
— А кто первый догадался подать инструмент Петру Демьянычу?
— А кто придумал записать всех в струнный?!
— Пётр Демьяныч, меня можете сейчас записать!
— Меня тоже!
— Я третий!
Маэстро только успевал поворачиваться на наши звонкие голоса. Разбитый козырёк его кепки подбрасывало в такт взмахам ресниц, в глазах зыбились текучие радужки, а губы вздрагивали, как струны, только перебить нас не мог вежливый Пётр Демьянович.
— Не будем спешить в кружок, ребята, — воспользовался он паузой.— Я сам предложу поступить ко мне осенью тем, кого замечу. Присматриваюсь к вам всю дорогу — не все вы годитесь в музыканты. Из вас выйдут славные учителя, инженеры, офицеры. Только чтоб каждый в своём деле не портил мелодию — вот вам мой совет и наказ. А сейчас — на пароход!
По сходням, брошенным на дебаркадер, уже застучали ноги в сапогах, ботинках, ботах... Но мы не бросились на абордаж, проявляя спокойствие, выдержку и самоуважение... Надо было учиться не портачить.
Как советовал Пётр Демьянович.
Как вёл он сам себя.

Вопросы и задания
1- Почему изменилось отношение ребят к лютне и учителю?
2. Что вы узнали об учителе и его музыке?
3. Как вы понимаете слово самоуважение?
4. Составьте рассказ о поездке с точки зрения пожилого учителя Петра Демьяновича.








6
класс











Эпос народов Восточной Сибири

У каждого народа существуют свои представления о зарождении мира. В течение нескольких тысячелетий он помнит своих героев, совершавших подвиги во имя добра и справедливости. В прежние времена на Руси имена Ильи Муромца, Добрыни Никитича, Алёши Поповича воспринимались как имена реально существовавших людей, родовитые князья вели от них родословную. Например, воин Добрыня Никитич был в родстве с Владимиром Красное Солнышко, Тот же Добрыня Никитич сразился со Змеем Горынычем в его логове на Пучай-реке и победил его, несмотря на многие хитрости Змея. А бурятский герой Гэсэр очищал земли от чудовищ, победил демона севера, людоеда Лубсана. И сегодня мы любим героев национальных сказаний, гордимся их силой и достойной жизнью.
В хрестоматию включены отрывки из героических сказаний коренных народов Восточной Сибири, появившихся за многие тысячелетия до прихода в Сибирь русских.

Гэсер
Бурятский героический эпос

С древнейших времён почитали героя, посланного небом для очищения земли от демонов и чудовищ. Отцом Гэсэра было божество Эсэгэ Малаан-менгри, живущий в Верхнем Мире — на небе. Рождается он на самом краю земли, в маленькой избушке в семье бедных стариков. Был румян он, крепок, здоров, только с виду очень суров. Ничего ещё он не пил и не ел, а пелёнки перепачкать успел. Его так и прозвали: пачкун. А имя ему дали Нюргай. С самого рождения он проявлял чудеса силы и храбрости.
Эпос Гэсэр включает в себя девять книг, девять ветвей зелёного дерева жизни. Вам предлагается отрывок из второй книги, в котором повествуется о том, как Гэсэр обретает свой истинный облик и имя.
Две жены теперь у Нюргая,
Стали жить они не ругаясь.
Две жены у него прекрасных,
Две жены у него солнцеликих,
Две жены у него ясноглазых,
Дочки ханов они великих.
Но ведёт себя Нюргай очень странно,
Спать он с жёнами не ложится,
Под шубёнкой истёртой, старой
Одиноко в углу ютится.
После каждой прошедшей ночи
Две жены удивлялись очень:
Что же с мужем-то их творится?
Так и дальше жить — не годится.
И решили они, сговорились,
Ночью спящими притворились.
По одному глазу — закрыты и спят,
По другому глазу — вовсю глядят.
Видят жёны, что муж их одевается
И куда-то уходить собирается,
Надевает рубашку драную,
Надевает шубёнку старую.
Изловчилась одна из них,
Привязала к шубёнке нить.
Удаляется муженёк их прытко,
За ним следом тянется нитка.
Удаляясь он, видно, радуется,
В темноте за ним жёны крадутся.
Подошли они к горе Сумбэр,
Встали около обрыва высокого.
Вдруг их мальчик, соплив и сер,
Превратился в ясного сокола,
Крылья по небу распростёр
И поднялся превыше гор.
На вершину Сумбэр опустился,
В великана преобразился.
Ну, а женщины, конечно, бескрылы,
Смотрят вверх, только рты раскрыли.
Посмотрят сзади — стоит гора,
Посмотрят спереди — стоит скала.
Велик богатырь, громаден и всё ж
На лицо поглядеть — на человека похож.
Лицо загорелое, красное,
Глаза чёрные, ясные,
Чёрная коса в аршин,
Небесных бурханов сын...
Обрадовались жёны-красавицы,
Такой-то муж им нравится.
А богатырь с просветлённым лицом
Начал на горе огонь разводить,
Эсэгэ Малаану, отцу отцов,
Начал жертву творить,
А также живущим в верхней обители,
На землю его пославшим,
Пятидесяти пяти небожителям,
Бурханам белым и славным.
Принялся он за важное дело,
Красно-алая кровь из раны
На горячих углях зашипела.
Эту жертву от сердца чистого
Принося, он усердно молился,
Запах жареного, душистого,
От костра в небеса заструился.
Отец небожителей Эсэгэ Малаан
На своих небесах протяжённых
Запах жареного тотчас узнал,
Вопрошает у приближённых:
Это чей там костёр на земле горит,
Это кто там жертву мне творит?
— А это, — ему говорят, —
На земле Улгэн дровишки горят,
Белолобый баран там в жертву приносится,
Вот откуда запах доносится.
Это Хана Хурмаса
Сын Бухэ Бэлигтэ,
Могучий и славный батор,
Обращается, наш владыка, к тебе,
Находясь на вершине пустынных гор.
Доложить разрешите ли,
Недостойному внемля.
Советом небожителей
Он послан на землю.
Он отправлен для смелых
И решительных действий,
Чтоб людей неумелых
Избавить от бедствий.
А теперь у жертвенного огня
Он просит у вас боевого коня,
А ещё он просит, о, наше солнце,
Тридцать трёх достойных оруженосцев
И оружие достойное чтобы было,
Чтобы врагов оно наповал разило.
Эсэгэ Малаан докладчика выслушал,
Из хоромов наружу вышел он.
Быстрых белых посланцев
Отправляет он на тысячу разных сторон,
Точных, метких посланцев
Отправляет на десять тысяч сторон.
— Мчитесь, — приказывает, — быстрее молнии,
Приказанье мое исполните.
Небожителей всех оповестите,
На собрание их пригласите.
Быстрые, белые гонцы
Разбежались во все концы,
Всех бурханов оповестили,
На собрание пригласили.
На звёздах все располагаются,
Собрание начинается.
На Луне все устроились,
К рассуждениям приготовились.
Долго ли, коротко ли всё это было,
Но собранье постановило:
Хана Хурмаса
Среднему, красному сыну,
Бухэ Бэлигтэ батору,
Сидящему сейчас у жертвенного огня,
Выдать всё, что просил он.
Во-первых, достойнейшего коня,
Во-вторых, оруженосцев достойных и сильных
Чтобы оружие его за ним носили,
Отпустить, как и просит он, тридцать трёх...
Так сказал Эсэгэ Малаан —
Верховный бог.
Постановление утвердили,
Печатью скрепили,
Поговорили немного, а там
Благополучно разъехались по домам.
На вершине горы Нюргай молился,
Дымок от костра к небесам струился.
Дул ветерок, была тишина,
Мерцали звёзды, светила луна.
Вдруг
С крепким горячим телом,
С лоснящейся гладкой шерстью,
С лёгкими прочными костями,
С нескользящими копытами,
С неутомляющейся спиной,
С туловищем в тридцать шагов длиной,
С зубами в три пальца,
С ушами в три четверти,
С хвостом в тридцать локтей
(Над крупом его развевая),
С гривой в тридцать аршин
(На холку её забросив),
Копытами огонь высекая,
Из чёрных глаз молнии испуская,
С седлом и уздечкой в серебре,
Появился конь на Сумбэр-горе.
Бухэ Бэлигтэ батор
Вещего сказочного коня
За красный шёлковый повод схватил,
В звенящие серебряные стремена
Точно и прочно встал.
В якутское серебряное седло
Крепко сел
И с этого мгновенья называться стал
Абай Гэсэр.
Вещий конь до небес начал взвиваться,
Абай Гэсэр уменьем своим сумел удержаться,
Сказочный конь по земле начал пластаться,
Абай Гэсэр удалью своей сумел удержаться.
Спрашивает конь у своего седока:
Много ли силы в тебе и насколько она крепка?
Отвечает седок:
— Не буду хвалиться,
Хвалиться батору — последнее дело,
Но будь у земли ручка, за которую бы ухватиться,
Повернул бы землю и вправо, и влево.
А теперь ты отвечай мне, —
Спрашивает седок на гнедом коне, —
Насколько ты быстр, чего ты стоишь,
От кого ускачешь, кого догонишь?
— Три травинки в огне не успеют сгореть.
Я нашу круглую землю обегу на треть.
Пока девять травинок сожжёт огонь, З
емлю вокруг обежит твой конь.
— Если так, мы удачно соединились,
Быстрота и сила тут породнились.
При таком удачном союзе нашем
Ни один супротивник нам не страшен, —
Так коню своему седок сказал
И в сторону дома поскакал.
Вещий конь гнедой
Как стрела летит,
Между небом и землёй
Как орёл парит,
Земля под конём
Звенит, сотрясается,
Небо по краям
Содрогается,
Чёрные горы разваливаются,
Чёрная пыль поднимается,
Красные горы разламываются,
В красную пыль превращаются.
Синие горы дробятся,
Синей пылью клубятся.
В это самое время
Там, где кончаются южные горы,
На просторной поляне
Появляются тридцать три батора.
Навстречу Гэсэру они идут,
Оружье Гэсэру они несут,
Вверх поглядят — смеются,
Вниз поглядят — печалятся,
Со своим начальником и вождём
Тридцать три батора встречаются.
По решению божественного совета,
По предначертанию пяти божественных книжек
Из чертогов верхних и светлых
На землю гористую, нижнюю,
Для решительных сражений и действий,
Для спасенья людей от бедствий,
Для возрождения жизни народной,
С целью вот какой, благородной,
Хана Хурмаса средний сын,
Бухэ Бэлигтэ батор,
Спустился на землю лесов и гор.
А назвали его в краю том,
Земном и сером,
Абай Гэсэром.
Таково стало земное имя
Прославившегося подвигами своими.
Теперь
Абай Гэсэр,
Чтобы по твёрдой земле скакать,
Чистокровного аргамака имеет,
Теперь
Абай Гэсэр,
Чтобы всех врагов поражать,
Боевое оружие имеет,
Теперь
Абай Гэсэр,
Чтобы всех врагов побеждать,
Богатырей-оруженосцев имеет.
Народившийся у старичков сиротливых,
Побыв мальчонкой сопливым,
Поездив на лошадёнке дрянненькой,
В седле простом, деревянненьком,
Сын Хана Хурмаса в конце концов
Принял подлинный вид,
Обрёл подлинное лицо.
К жилищу
Благородного Саргал Ноёна
Абай Гэсэр подскакал,
К коновязи, золотом оплетённой,
Он коня привязал.
С коня он слез горделиво,
Коня привязал неторопливо.
Саргал Ноён
К нему навстречу идёт,
Руку для приветствия подаёт.
Поздоровались они неторопливо,
Поприветствовали друг друга красиво.
Саргал Ноён в золотой бубен бьёт,
Северных людей призывает.
Саргал Ноён
В серебряный бубен бьёт,
Южных людей собирает.
Саргал Ноён,
Во всём порядок любя,
Сажает гостя по правую руку от себя.
Озерко вина
Наливается в чашу,
Пригорок мяса
Взгромождается перед нею.
Никогда Абай Гэсэр не пивал слаще,
Никогда Абай Гэсэр не ел вкуснее.
Наслаждаясь питьём и яствами,
Беседой доброй друг друга даруя,
Восемь дней они празднуют,
Девять дней они пируют,
На десятый день все опохмеляются,
По домам своим разъезжаются.
Но прежде чем разъехаться всем домой
И увидеть каждому свой табун,
Присваивают доброму молодцу прозвище Удалой
Стал он зваться Абай Гэсэр хубуун.
Перевёл с бурятского языка на русский В.

Вопросы и задания
7. Прочитайте внимательно текст, подумайте: что предшествовало преображению Нюргая в Гэсэра?
2. В чём проявляется в эпосе связь Верхнего Мира (неба) и Среднего Мира (земли). Найдите в тексте и прочитайте примеры этой связи.
3. Как описывается конь богатыря Гэсэра?
4. Как описывается сила богатыря Гэсэра?
5. Можно ли назвать Гэсэра обыкновенным человеком? Подтвердите своё мнение цитатами из текста. Обратите внимание на художественные детали.
6. Докажите, что Гэсэр — мифологический герой.
7. Подготовьте сообщение о подвигах Гэсэра.
8. Подготовьте рассказ об образе жизни бурят в Сибири. Подберите иллюстрации к рассказу.
9. Вспомните содержание сказок из первого раздела хрестоматии. Какие из них напоминают вам мифы? Почему? Докажите своё мнение.



Олонхо
Якутский героический эпос

Нюргун Боотур Стремительный

лонхо — это общее название древних якутских сказаний о борьбе богатырей человеческого рода — айыы аймага против злых чудовищ — абаасы аймага. Герой сказания Нюргун Боотур родился на небе, но был отправлен на землю, потому что ему судьбой предназначено быть главой вольных богатырей могущественной страны, чтобы защитить племена айыы и оградить улусы солнца.
Повествование олонхо о Нюргуне начинается с описания дивной красоты Средней Страны (Земли), где девяносто речек, с гулом соединившись, важно и шумно слившись, прозвеневшие, как медь, изначальной матерью стали, где словно девять разъярённых жеребцов, готовых броситься в драку, девять высоких мысов гордо, приосанившись, встают... и крупные деревья с чешуйчатой корой растут.
Вам предлагается вступление к олонхо, в котором даётся представление о зарождении матери-Земли в космическом пространстве. Читать сказания не просто. В них отражается особое мифологическое сознание человека, для которого все в мире равны: человек, дерево, гора, — все равны перед матерью-Землёй, перед небом. И все они — живые, как и сама Земля. Поэтому описание зарождения Земли в космосе воспринимается столь эмоционально. Представьте себе картину, когда с хрустом, свистом взлетает красный песок над материковой грядой..." Что вы видите, чувствуете? Не захочется ли вам услышать звуки, увидеть воочию то, о чём вы прочитаете?
После чтения отрывка попробуйте пересказать его, подобрать или самим создать живописные или музыкальные иллюстрации.

Вступление
Осьмикрайная,
06 осьми ободах,
Бурями обуянная
Земля — всего живущего мать,
Предназначенно-обетованная,
В отдалённых возникла веках.
И оттуда сказание начинать.
Далеко, за дальним хребтом
Давних, незапамятных лет,
Где всё дальше уходит грань
Грозных, гибельных бранных лет,
За туманной дальней чертой
Несказанных бедственных лет,
В дни, когда тридцать пять племён
Населяющих Средний Мир,
Тридцать пять улусов земных,
Были неведомы и тому,
Кто ходит на двух ногах,
У кого лицо впереди;
Задолго ещё до того,
Как родился Арсан Дуолай*,
Злодействами возмутивший миры,
Что отроду был в преисподней своей
В облезлую доху облачён,
Великан с клыками, как остроги;
Задолго ещё до того,
Как отродий своих народила ему
Старуха Ала Буурай**,
С деревянной колодкою на ногах
Появившаяся на свет...

Арсан Дуолай — владыка Нижнего Мира.
Ала Буурай — старуха с деревянной колодкой на ногах, жена владыки Нижнего Мира.

Тридцать шесть порождённых ими родов,
Тридцать шесть имён их племён
Ещё были неведомы сыновьям
Подсолнечного улуса айыы*
С поводьями за спиной,
Поддерживаемые силой небес,
Провидящих будущий день...
И задолго до тех времён,
Когда великий Улуу Тойон**
И гремящая Куохтуйа-Хотун
Ещё не жили на хребте
Яростью объятых небес,
Когда ещё не породили они
Тридцать девять свирепых племён,
Когда ещё не закаляли их
Словами, разящими, словно копьё,
Люди из рода айыы
С поводьями за спиной,
В те времена
Была создана
Изначальная мать-Земля.
Прикреплена ли она к полосе
Стремительно-гладких, белых небес —
Это неведомо нам.
Иль от плавно вертящихся в высоте
Трёх небесных ключей
Она ступенями низведена —
Это не видно нам.
Иль над гибельной, бурной, яростной бездной
Сгущённым, воздушным смерчем взметена —
Летает на крыльях она?
Или кружится на вертлюге своём
С песней жалобной, словно стон?
Этого не разгадать.
Но ни края нет, ни конца,
Ни пристанища для пловца
Средь пучины неистово-грозовой
Моря, дышащего бедой,
Кипящего солёной водой,
Моря гибели, моря Одун,
Бушующего в седловине своей.
Плещет в грохоте грозовом,
Дышит яростью, дышит злом
Море грозное Сюнг
С неколебимым дном,
Тучами заваленное кругом,
Кипящее солёной водой,
Мглой закрывающее окоём,
Сонма лютых смертей притон,
Море горечи, море мук,
Убаюканное песнями вьюг,
Берега оковавшее льдом.
С хрустом,свистом
Взлетает красный песок
Над материковой грядой;
Жароцветами прорастает весной
Жёлто-глинистая земля
С прослойкою золотой,
Пронизанная осокой густой,
Бело-глинистая земля
С оттаявшею корой,
С поперечной балкой столовых гор,
Где вечен солнечный зной,
В широких уступах глинистых гор,
Объятых клубящейся голубизной,
С высоким гребнем утесистых гор,
Перегородивших простор;
С такой твердынею под пятой, —
Нажимай — не колыхнётся она!
С такой высоченной хребтиной крутой, —
Наступай — не прогнётся она!
С широченной основой такой, —
Ударяй — не шатнётся она!
Осьмикрайная, на восьми ободах,
На шести незыблемых обручах,
Убранная в роскошный наряд,
Обильная щедростью золотой,
Гладко-широкая, в ярком цвету,
С восходяще пляшущим солнцем своим,
С дресвами, роняющими листву,
С шумом убегающих вод,
Расточающимся изобильем полна,
Возрождающимся изобильем полна,
Бурями обуянная,
Зародилась она,
Появилась она —
В незапамятные времена —
Изначальная мать-Земля.
Перевёл с якутского языка на русский В. Державин

* Улус айыы — улус солнечный, то есть племя солнечное, происходящее от солнца.
* Улуу Тойон — владыка многолюдного племени, обитающего на нижних ярусах западного неба, враждебный жителям Среднего Мира — племени айыы.

Вопросы и задания
Вы прочитали вступление к сказанию о Нюргуне Боотуре Стремительном. Думается, нельзя с уверенностью сказать, что вам абсолютно всё понятно. Один школьник признался, что понимает значение всех отдельных слов, а смысл предложения ускользает, поэтому пересказать вступление затруднительно. Попробуйте преодолеть подобное затруднение, выполняя задания и размышляя над вопросами.
1. Прочитайте первый и последний фрагменты вступления? начиная со слов "Осьмикрайная, на осьми ободах... Вы понимаете, что речь идёт о зарождении Земли. Какими словами обозначается время возникновения Земли?
2. При чтении всего текста вы обратили внимание, что в содержании основной части вступления развиваются две темы. Первая — утверждение беспредельности времени зарождения Земли (от слов Далеко, за дальним хребтом давних незапамятных лет... до слов В те времена была создана изначальная мать-Земля. Вторая тема — утверждение тайны зарождения и беспредельности пространства Земли (от слов Прикреплена ли она к полосе стремительно-гладких, белых небес... до слов С широченной основой такой, — ударяй — не шатнётся она! ).
2.1. Обратимся к первой теме. Подчеркните карандашом и назовите все прилагательные, относящиеся к существительным, обозначающим время. Как характеризуются годы жизни Земли, то есть время?
2.2. Как вы думаете, для чего во вступлении упоминаются тридцать пять племён, населяющих Средний Мир, тридцать шесть родов, порождённых Арсаном Дуолаем и Ала Буураем, тридцать девять свирепых племён великого Улуу Тойона? Можем ли мы соотнести эту информацию с развитием времени? Докажите свою точку зрения.
2.3. Найдите слова, относящиеся к людям племени улуса айыы. Как характеризуются люди этого племени?
2.4. Вы заметили, что в развитии темы беспредельности времени встречаются обороты были неведомы, задолго до, отрицательная частица не-. Как вы думаете, помогают ли эти обороты и повторяющаяся частица создать образ постоянно длящегося, не имеющего начала и конца времени? Помогают ли эти обороты и частица понять, что вступление к сказанию передаётся от имени лица, обладающего общими для якутов представлениями о жизни Земли и хорошо знающего историю народа?
2.5. Дайте развёрнутую характеристику первой темы Вступления.
2.6. Обратимся к теме зарождения и беспредельности пространства Земли. Как вы думаете, почему несколько раз повторяется частица не- с глаголами видеть, разгадать, в слове неведомо? Почему трижды повторяется разделительный союз или (иль)? Можем ли мы говорить об отсутствии научно обоснованного, точного знания о существовании Земли в космическом пространстве? Какие слова вы употребили бы при характеристике миропонимания повествователя, то есть человека, от которого ведётся повествование? Можно ли считать, что повествователь отражает миропонимание древних якутов?
2.7. Как характеризуется море?
2.8. Как характеризуется Земля?
2.9. Дайте развёрнутую характеристику второй темы Вступления.
3. Отвечая на вопросы и размышляя над Вступлением к сказанию о Нюргуне Боотуре Стремительном, вы соприкоснулись с тайной особого видения мира, особенного сознания древнего человека, которое называют мифологическим сознанием. Такое сознание отражено в мифах Древней Греции, ирландских сагах, русских былинах. Назовите основные свойства мифологического сознания, основные качества миропонимания древнего человека. Для этого вспомните о взаимоотношениях человека и природы, представлениях древних о богах и человеке, о существовании разных миров. Охарактеризуйте сознание древних якутов.


Древнерусская литература Сибири

Сибирская литература древней Руси представлена прежде всего историческими повестями, так называемыми сибирскими летописями. Они были созданы в XVI— XVII веках и посвящены важному для России событию — походу казачьей дружины Ермака в Сибирь. До наших дней дошло несколько летописных сводов, которые имеют разные названия: Румянцевский летописец, Хронографическая повесть, Строгановская летопись, Кунгурский летописец и другие. Вам предлагаются фрагменты из Погодинского летописца. Этот свод летописей сохранился до наших дней в единственном списке XVII века в составе рукописного сборника из собраний МЛ. Погодина, известного русского историка, приятеля А.С. Пушкина.
Этот раздел дополнен балладой К.Ф. Рылеева Смерть Ермака.

Летопись
О приходе Ермака в Сибирь

1581 году, в царствование великого государя и великого князя всея Руси самодержца и повелителя Ивана Васильевича, послал Бог искупить грех идолопоклонства и одержать верх над царём Кучумом и басурманством его, а дал Бог мужество человеку не из знатного рода, предводителю не по царскому наказу, а вооружил Бог удачей и ратным умением атамана Ермака Тимофеева сына; прозвище у него было среди казаков Токмак, а с ним набралось 540 человек казаков вольных. Путь Ермака с соратниками в Сибирское царство. С Яика через верховья Иргиза, да вниз по Иргизу, а Иргиз-река бежит в Волгу с левой стороны; а Волгой шёл Ермак вверх, а из Волги — в Каму-реку, а Камой — вверх же; а из Камы-реки повернул направо в Чусовую-реку и Чусовой — вверх же, а из Чусовой-реки — в Серебряную-реку; а Серебряная-река бежит с правой стороны в Чусовую-реку из Сибирской земли, а Серебряною-рекою — вверх же, а из Серебряной-реки шёл до реки до Баранчука волоком, и суда на себе тащили, а рекой Баранчуком — вниз в реку Тагил; а Тагилом-рекою плыли вниз же до Туры-реки, а ныне по той реке Тагилу (путь) в Верхотурский уезд; а от Тагила поплыл Ермак с соратниками вниз по Туре-реке и на вёслах (...) подошли к Епанчину, который ныне известен как Туринский острог и здесь у Ермака с татарами Кучума бой был, а языка татарского взять не смогли. Тогда же стало известно о них Кучуму-царю, но нападения Ермака на себя не ждал, а считал, что тот возвратится обратно на Чусовую. А от Епанчина пошли (казаки) на вёслах вниз Турою-рекой в Тобол-реку, а Тобол-река течёт с правой стороны из Степи, а Тура-река впадает в Тобол-реку. И Тоболом-рекой дошли до Тавды-реки; а Тавда-река впадает с левой стороны в Тобол-реку у Пелымского острога, за сто вёрст до города до Тобольска. И в устье той реки Тавды захватили в плен татарина по имени Таузак, из придворных царя Кучума. И рассказал (он) им про царя Кучума и его войско.
Когда царь Кучум услыхал о приходе в Сибирь русских воинов, и о доблести, и о храбрости их, то весьма был этим озабочен и сразу послал повсюду за своими: подданными, — чтобы собирались к нему в город Сибирь все воины и встали на бой против русского войска. И вот в скором времени собрались к нему многочисленные татары и остяки, вогулы и другие ему подвластные народы. А царевича Маметкула послал царь Кучум навстречу русскому отряду с огромным войском и приказал изготовиться к бою. Сам же велел засеку устроить возле реки Иртыша под Чувашевым: насыпать земли и разными защитными приспособлениями укрепить, как необходимо для усиления обороны.
Маметкул же с войском своим дошёл до некоего урочища на реке на Тоболе, которое называется Баба-чанами. Ермак же и его воины, увидев такое сборище неверных, нисколько не испугались. И был здесь бой тяжкий, и перебили многих неверных, а оставшиеся отступили в город, к царю Кучуму. Казаки же поплыли в стругах своих по реке Тоболу к реке Иртышу. Татары начали стрелять с высокого берега на струги их, но то место казаки прошли без потерь.
Об убийстве Ермака и других казаков царём Кучумом
1584 году предначертанный час настал— пришла к воинам смерть. Прибыли от бухарских от торговых людей гонцы к Ермаку в город Сибирь и сообщили, что царь Кучум их в Сибирь не пропустил. Ермак же, услышав об этом, с большим воинским отрядом вышел в стругах им навстречу, по реке Иртышу. А когда они дошли до реки Вагая, не найдя бухарцев, то поднялись ещё по реке Вагаю вверх до урочища, которое называется Атбаш, но, не обнаружив их тут, возвратились. Настала ночь, казаки утомились от долгого пути, дошли до Перекопа и тут заночевали, раскинули шатры, а крепкого караула не поставили. Ослабели умами своими, как подошёл их смертный час! А Марь Кучум, обнаружив их, приказал в ту ночь быть настороже и многих татар по разными местам разослал. И тогда, в ту ночь, сильный дождь. А в полночь подошло множество неверных. Казаки же спали без всякой охраны, и напали на них неверные и перебили всех, только один казак убежал.
Когда Ермак увидел, что его воинов уничтожают неверные то помощи ни от кого не ожидая, бросился один к своему стругу но струг отошёл от берега, и (он) не смог догнать, поскольку одет был в железа, в тяжёлый панцирь, и, не доплыв до струга, утонул. Случилось это с воинами по Божьей воле в 5-й день месяца августа. Когда услышали оставшиеся в городе казаки о том, что Ермак и остальные казаки убиты, то очень горько и долго печалились.
А вскоре после этого пришли от государя из Москвы с воинским отрядом князь Семён Волконский и головы Иван Киреев да Иван Глухов, а с ними казанские, и пермские, и вятские стрельцы. А о приходе князя Семёна Волконского, и о том, как князя Семёна Волконского в городе Сибири не стало, как многие из Ермаковых казаков и из тех, кто из Руси пришёл, поумирали в городе от голода, как Иван Киреев отправился с царевичем Маметкулом в Москву, я выше говорил. А когда Иван Киреев с царевичем Маметкулом пришёл в Москву в 1584 году, в то время по воле Бога царя Ивана Васильевича не стало. А завещал после своей смерти возвести на престол сына своего благочестивого государя царя и великого князя всея Руси Фёдора Ивановича.
Когда привезли царевича Маметкула, то по государеву указу встречали его по достоинству, и одарил его государь царь и великий князь всея Руси Фёдор Иванович всякими милостями, а после — и служилых людей. А в Сибири в городе остался только Иван Глухов да с ним лишь девяносто человек Ермаковых казаков, побоялись здесь жить, и запасы все кончились. Вышли из города Сибири и поплыли вниз по реке Иртышу и по Великой Оби вниз же, а через Камень перешли Собью-рекою в Пустоозеро, а с ними казак Черкас Александров. А каким путём нынче ходят через Камень, того пути тогда не было. А из Пустоозера пришли в Русь, а город Сибирь покинули.


Кондратий Рылеев (1795 – 1826)
Кондратий Фёдорович Рылеев происходил из среды мелкопоместного дворянства. По окончании Петербургского кадетского корпуса в 1814 году, во время войны с Наполеоном, начал службу в действующей армии. Вышел в отставку спустя четыре года, служил в уголовном суде, а затем, с 1824 года, — в Российско-Американской компании. Активная литературная и политическая деятельность К. Рылеева начинается с 1820 года, когда была опубликована сатира К временщику. Вместе с А.А. Бестужевым он издавал альманах "Полярная звезда, был одним из лидеров тайного Северного общества. Вдень восстания 14 декабря 1825 года К. Рылеев проявил бурную деятельность, в ночь на 15 декабря был арестован и спустя семь месяцев, 13 июля 1826 года, казнён вместе с пятью товарищами.
Смерть Ермака
Ревела буря, дождь шумел,
Во мраке молнии летали,
Бесперерывно гром гремел,
И ветры в дебрях бушевали...
Ко славе страстию дыша,
В стране суровой и угрюмой,
На диком бреге Иртыша
Сидел Ермак, объятый думой.
Товарищи его трудов,
Побед и громозвучной славы,
Среди раскинутых шатров
Беспечно спали близ дубравы.
О, спите, спите, — мнил герой, —
Друзья, под бурею ревущей;
С рассветом глас раздастся мой,
На славу иль на смерть зовущий!
Вам нужен отдых; сладкий сон
И в бурю храбрых успокоит;
В мечтах напомнит славу он
И силы ратников удвоит.
Кто жизни не щадил своей
В разбоях, злато добывая,
Тот думать будет ли о ней,
За Русь святую погибая?
Своей и вражьей кровью смыв
Все преступленья буйной жизни
И за победы заслужив
Благословения отчизны, —
Нам смерть не может быть страшна;
Своё мы дело совершили:
Сибирь царю покорена,
И мы — не праздно в мире жили!
Но роковой его удел
Уже сидел с героем рядом
И с сожалением глядел
На жертву любопытным взглядом.
Ревела буря, дождь шумел,
Во мраке молнии летали,
Бесперерывно гром гремел,
И ветры в дебрях бушевали.
Иртыш кипел в крутых брегах,
Вздымалися седые волны,
И рассыпались с рёвом в прах,
Бия о брег, казачьи чёлны.
С вождём покой в объятьях сна
Дружина храбрая вкушала;
С Кучумом буря лишь одна
На их погибель не дремала!
Страшась вступить с героем в бой,
Кучум к шатрам, как тать презренный,
Прокрался тайною тропой,
Татар толпами окруженный.
Мечи сверкнули в их руках —
И окровавилась долина,
И пала грозная в боях,
Не обнажив мечей, дружина...
Ермак воспрянул ото сна
И, гибель зря, стремится в волны,
Душа отвагою полна,
Но далеко от брега чёлны!
Иртыш волнуется сильней —
Ермак все силы напрягает
И мощною рукой своей
Валы седые рассекает.
Плывёт... уж близко челнока —
Но сила року уступила,
И, закипев страшней, река
Героя с шумом поглотила.
Лишивши сил богатыря
Бороться с ярою волною,
Тяжёлый панцирь — дар царя
Стал гибели его виною.
Ревела буря... вдруг луной
Иртыш кипящий серебрился,
И труп, извергнутый волной,
В броне медяной озарился.
Носились тучи, дождь шумел,
И молнии ещё сверкали,
И гром вдали ещё гремел,
И ветры в дебрях бушевали.
1821

Вопросы и задания
Вы ознакомились с текстом летописи и баллады Кондратия Рылеева Смерть Ермака. Подумайте и ответьте на вопросы:
1. Какие исторические факты упоминаются в обоих текстах?
2. В каком произведении — летописи или балладе — они изображаются полнее и точнее?
3. Как описывается смерть Ермака в этих произведениях?
4. В каком из этих описаний сильнее выражены эмоции?
5. С помощью каких изобразительно-выразительных средств передаётся отношение к Ермаку и его гибели?
6. Почему баллада К. Рылеева Смерть Ермака стала народной песней и многие не знают имени её создателя?

ИРКУТСКАЯ ЛЕТОПИСЬ

Иркутск — один из немногих городов Сибири, в котором развивалось городовое летописание. Что представляет собой летопись, вы уже знаете, а слово городовая, как вы уже догадались, означает, что летопись связана с историей отдельного города. Иркутск в этом отношении — счастливый город. Его жителям всегда важно было узнать все подробности жизни края: кто и как жил на Ангаре перед Байкалом до прихода русских, как осваивали казаки эту землю, когда появился острог.
Вам предлагаются фрагменты из летописи, которую составили иркутские жители П.И. Пежемский и В.А. Кротов. Впервые летопись печаталась в 1858—1861 годах в газете. Книгой летопись была опубликована в начале XX века, в 1911 году, и до последнего времени не переиздавалась. Прочитайте текст летописи очень внимательно. Вы узнаете о многих-многих событиях, оставшихся в памяти иркутян. Обратите внимание на то, насколько подробно описываются события, всегда ли указывается точная дата. Увидели ли вы отличия иркутской летописи от Повести временных лет? Для того, чтобы точнее назвать отличия, обратите внимание на время создания летописей, соотнесите время создания и датировки событий, подумайте об источниках информации для летописей.
1652 год есть год основания Иркутска, которому положил начало сын боярский Иван Похабов, близ устья р. Иркута, на Дьячем острове, в виде зимовья, для безопасности от набегов бурят. Развалины этого зимовья видны и по сие время в ямах и окладных брёвнах.
1653 г. Сотник Пётр Бекетов, посланный из Енисейска с сотнею чел. казаков, прошёл чрез Иркутск за Байкал для покорения тамошних бурят.
1656 г. Определённый воеводою в г. Нерчинск Афанасий Филипыч Пашков с правом начальника здешнего края, оставил правителем Иркутска приказчика Самойлова перваго.
4661 г. Иркутск Высочайше возведён на степень острога.
1669 г. На нынешнем месте г. Иркутска сего года построена деревянная крепость, с тремя по углам башнями и четвёртою среди крепости, обведённая рвом. Окружность крепости составила 288 сажень.
1670г. Проехал в Китай гонец Аблин с бумагами. Аблин сколько известно, есть первый посланный в Китай чрез Иркутск а до сего времени посланцы ездили из Тобольска, прямо степями, как-то, Банков и другие.
1672 г. Начало Вознесенского монастыря, основанного старцем Герасимом, по грамоте Сибирского митрополита Корнилия.
Сего же года положено основание Иркутской деревянной Спасской церкви.
1675 г. Сентября 6-го проехал чрез Иркутск в Китай первый Российский посол, Сибирского приказа переводчик Николай Спафарий. Цель этого посольства состояла в укреплении торговых сношений и в удержании реки Амура во власти русской. Спафарий, по характеру своему, не сошёлся с китайскими властями, а потому он выехал без успеха и даже без ответной грамоты. Предание говорит о неудовольствии самого богдыхана на Спафария: когда последний, будучи сам отличный астроном, спросил русского посланного о некоторых звёздах, Спафарий будто бы ответил довольно грубо: Я на небе не бывал и звёзд там не считал.
1676г. Января 20-го скончался строитель Вознесенского монастыря, старец схимонах Герасим, оставив святую память о себе чтущим его по сие время жителям г. Иркутска.
Сего же года Иркутск по всем делам управления подчинён г. Енисейску, в котором Высочайше повелено быть разряду и столу, с правом заведывания Ангарских и Забайкальских острогов, также Илимска и Нерчинска.
1677 г. Приехал в Иркутск, на смену приказчика Самойлова, приказчик же сын боярской Иван Перфильев.
1679 г. Декабря 26-го Вознесенский монастырь сделался добычею пламени.
Сего же года Сибирский приказ заботился о служащих людях в Сибири, как военных, так и приказных: велено в помощь недостаточного получаемого ими жалованья давать пахотные места: от 5 до 10 десятин земли каждому.
1680г. Вознесенского монастыря чёрный поп Тарасий лично просил Сибирского митрополита Павла о возведении после пожара Вознесенского монастыря вновь на что и получил грамоту.
1681 г. Получено в Иркутск предписание построить острог Аргунский, что за Байкалом.
1682 г. Определён в Иркутск первый воевода, Иван Евстафьевич Власов, вскоре пожалованный в чин думного дворянина.
1683 г. Сибирский приказ, указом от 17 февраля с. г., воеводу Власова перевёл в г. Нерчинск, а на место его определил письменного голову Леонтия Кислянского.
1684 г. В первый раз Иркутяне построили для ходу по Байкалу карбаз, и на нём первый переехал чрез Байкал нерчинский воевода Иван Власов.
1685 г. Вторично правит г. Иркутском Иван Перфильев. Правитель Кислянский по делам отозван в г. Енисейск. (...)
1854 г. В июле месяце во 2-й части города, против флигеля дома военного губернатора Венцеля, начали строить на каменном фундаменте большой деревянный дом для Александрийского приюта.
25 июля по получении с почтою (известия) отправляемо было благодарственное господу Богу молебствие по случаю победы, одержанной генерал-лейтенантом князем Андрониковым на реке Челок, на границах Гурии: разбит наголову 34-тысячный турецкий корпус и взято при этом деле у неприятеля три лагеря со всем имуществом и все 13 пушек, 35 знамён и значков и множество оружия; победа эта происходила 4 июня 1854 года.
В июле из Иркутска выехал по Московскому тракту в Россию бывший бригадный командир казачьих конных полков, генерал-майор Александрович с семейством, по прошению его уволенный от службы с мундиром и 2/3 жалованья.
4 августа утром в Иркутск прибыл с Якутского тракта из Аяна состоящий при генерал-губернаторе Восточной Сибири Муравьёве подполковник Корсаков и с ним красноярский купец Кузнецов, бывшие оба с генералом на Амуре, и того же дня вечером Корсаков выехал из Иркутска в С.-Петербург с пакетами от генерала Муравьёва — донесением о его поездке и о благополучном проплытии в Китайском государстве по реке Амуру до устья её при впадении в море, где и построена наша новая крепость.
6 августа в 8 часов вечера по 1-й части города по Луговой улице, против дома чиновника Сукачёва и купца Базанова подвале иркутского мещанина Алексея Петровича Кузнецова вспыхнул фосфор и произошёл пожар; по прибытии пожарной команды с инструментами скоро прекращён без большого вреда зданию.
В первых числах августа общее губернское управление переведено во вновь отделанный большой флигель при доме военного губернатора Венцеля.
В августе месяце по 2-й части города, недалеко от Преображенской церкви, у жандармских казарм вновь выстроен на каменном фундаменте большой деревянный дом для манежа.
30 августа вечером, в день тезоименитства наследника престола Александра Николаевича, иркутский публичный сад у Спасской церкви и дом благородного собрания были великолепно иллюминованы плошками в разных видах; на крыше дома были вензеля, освещённые плошками, а по аллеям сада везде были довешаны разноцветные фонари. За рекою Ангарою против сада на острове был пущен прекрасный фейерверк; всё это освещение и фейерверк были за счёт содержателя винного откупа г-на Соловьёва, по распоряжению его сына Степана Фёдоровича Соловьёва, проживавшего в Иркутске и управлявшего делами откупа; зрителей было множество всех сословий и вход в сад был для всех свободный. По приказанию частной управы, всем домохозяевам в городе в этот день приказано всякому против своих домов ставить на улице плошки; по всем улицам горело плошек очень много; вечер был тихий, без ветра.
На 7 сентября, ночью, в Вознесенском монастыре скончался скоропостижно архимандрит Амвросий, бывший прежде в Посольском монастыре настоятелем, впоследствии уволенный на покой; погребён 10 сентября в Вознесенском монастыре,
8 сентября с почтою (известия) в кафедральном соборе преосвященным Афанасием с градским духовенством отправляемо было благодарственное господу Богу молебствие по случаю победы, одержанной начальником Эриванского отряда, генерал-лейтенантом бароном Врангелем 17 июля 1854 г. в Азии, и совершенного разбития двенадцатитысячного турецкого корпуса, а 19 июля — занятия города и двух замков Баязета и всего Баязетского санджака; трофеи сей победы — 4 орудия, 3 зарядных ящика с полною упряжью, 16 знамён, 3 значка, 370 пленных, оружие, барабаны и более 2 тысяч трупов; разбросан-ные снаряды, вьюки с зарядами, амуниция и одежда покрывали поле сражения; два лагеря со всем имуществом и припасами провианта были брошены турками; в числе убитых турок находился начальник башибузуков Али-паша; главнокомандуюший Лим-паша бежал вместе с другими. В Баязете найдено 3 орудия, одно знамя, большие запасы пороха, артиллерийских снарядов, более 2,5 миллионов патронов, 1800 ружей и сабель, амуниция, 10 больших ящиков медикаментов английского и французского приготовления, пшеницы 300 четв., полбенной крупы 1000 четв., ячменя 1600 четв., коровьего масла 300 пуд., соли до 500 пуд., буйловые кожи, различная одежда, обувь и прочее. Кроме того, в лагере при Арзабе и в Мусуне взяты большие запасы ячменя и пшеницы, количество коих не приведено в надлежащую известность.
12 сентября, по получении с почтою (известия), в кафедральном Богоявленском соборе преосвященным Афанасием с градским духовенством отправлено было благодарственное господу Богу молебствие, с коленопреклонением, по случаю победы над турками генерал-лейтенантом князем Бебутовым: 24 июля нанесено совершенное поражение шестидесятитысячному турецкому корпусу российским отрядом, состоящим из 18 тысяч под Ружьём. (...)
26 сентября, в 10 ч. вечера, в Иркутск прибыл по Якутскому тракту генерал-губернатор Восточной Сибири Николай Николаевич Муравьёв из поездки своей на Амур. От российской границы с Китаем и в китайском владении проплыл по реке Амуру до впадения в море и морем прибыл в Аян, а оттуда в Якутск. Назавтра приезда его 27-го числа в 11 часов утра представлялись ему чиновники всех ведомств и граждане всех сословий, а потом по Распоряжению его следовали все в кафедральный собор, куда прибыл его высокопревосходительство Николай Николаевич с супругою и всем своим штабом, где по предварительному его Распоряжению ожидало духовенство. За отлучкою преосвященного Афанасия, архиепископа Иркутского, в Кяхту, инспектор Иркутской духовной семинарии, архимандрит Пётр со старшим градским духовенством отправлял господу Богу благодарственное молебствие по случаю счастливого окончания дальнего пути на Амур и благополучного возвращения в Иркутск. Провозглашено многолетие государю Императору и всей Августейшей фамилии и христолюбивому воинству. Стечение народа в собор было очень большое.
На 15 октября, в 3 часа ночи, по 2-й части города, в Спасском приходе, при доме чиновника Василия Никифорова Парнякова сгорел его сарай до основания.
28 октября, в 3 часа дня, в Иркутск прибыл из Байкала преосвященный Афанасий, архиепископ Иркутский. Изволил прибыть прямо к кафедральному собору в дорожном экипаже, тут встречен был духовенством, по входе в собор слушал молебствие и произнёс краткую речь.
На 30 октября, в 1 часу ночи, по 1-й части города, в Троицком приходе, недалеко от каменного дома купца Малкова, к берегу, сгорел дом мещанина Попова, занимавшегося выделкою восковых свеч. Того же 30 октября, в 5 часов по полудни, в Рабочем доме сгорела баня.
31 октября, в 5 часов вечера, в Рабочем доме сгорел дом.
6 ноября утром к генерал-губернатору Восточной Сибири Муравьёву прибыл нарочный из Камчатки — лейтенант князь Дмитрий Максутов 1-й, от Камчатского военного губернатора Завойки с донесением от 1 сентября 1854 года, что англо-французский флот, состоявший из шести судов, 18 августа подошёл к порту и 20-го числа сделал нападение на Петропавловский порт: начал бомбардировать со своих судов порт и город и сделал высадку из 600 человек, которые были отражены и бежали обратно к своим шлюпкам, и более 8 часов 11 наших орудий выдерживали действие против 80 неприятельских. Одно гребное судно было потоплено, а прочие удалились, и ночь прекратила бой. По прекращении бомбардирования неприятель отошёл в море для починки своих судов, потерпевших значительное повреждение от наших выстрелов. 24-го числа сделал опять общее нападение и высадку на берег десантного войска до 650 человек и хотел решительно овладеть портом, но, благодарение всевышнему Богу, он отражён с большою потерею. Всего наших было 347 человек, кои стремительно ударили в штыки, и неприятель не выдержал нападения, несмотря на храбрость своих офицеров; враги наши бежали в беспорядке по гребню Никольской горы прямо к обрывам и побросали ружья и знамя; одна часть людей была сброшена с крутого оврага и погибла, а другая достигла шлюпок, провожаемая нашими ружейными выстрелами. Неприятель потерял кроме убитых и раненых на судах, ещё около 300 человек. (...)
По получении сего радостного известия, генерал-губернатор немедленно дал знать преосвященному Афанасию, архиепископу. В 10 часов утра в кафедральном соборе начался благовест в большой колокол; тот же час собралось в собор старшее градское духовенство и преосвященный Афанасий, потом прибыл генерал-губернатор Муравьёв со всем своим штабом, чиновники всех ведомств и граждане, преосвященный Афанасий отправлял благодарственное господу Богу молебствие по случаю одержанной победы над неприятелем и провозглашено многолетие государю Императору всей Августейшей фамилии и победоносным войскам. В тот же день у генерала Муравьёва был обеденный стол, после стола для показания народу возили по главным улицам города отнятое в сражении у англичан знамя в сопровождении отряда конных казаков и полицеймейстера. На второй день вторично возили знамя по улицам таким же порядком, как и в первый день, а вечером в доме благородного собрания дан был бал градским главою Медведниковым от имени градского общества, и дом был освещён плошками.
В Иркутске по этому случаю написаны стихи учеником Иркутской гимназии Лисавиным:
Раздался колокольный звон.
Народ шумящими толпами
Идёт, бежит со всех сторон,
И мчатся сани за санями,
Лишь у коней из-под копыт
Пыль серебристая летит.
Но что всё это знаменует?
Куда теперь спешит народ?
Сибирь победу торжествует —
Разбит англо-французский флот!
Уже давно Сибири влажной
Военный гром не оглашал:
С тех самых пор, когда отважный
Её Ермак завоевал.
Но вот на севере туманном,
Где с бурей спорит океан,
В Камчатку к нам француз нежданный
Пришёл с ватагой англичан.
И дорогим гостям навстречу
Пустили русские картечу
И пулей град. Вот грянул гром,
И содрогнулся Альбион,
И сшиблись трёх народов груди.
Свист пуль, гром пушек, стон людей,
И говор волн, и стук орудий,
И треск разбитых кораблей —
Всё это чудно было слито
В один торжественнейший гул,
И гордый враг, стыдом покрытый,
К нам в страхе руки протянул.
Завойка всех на пир кровавый
Камчатских жителей созвал
И долго он ещё на славу
Гостей незваных угощал.
Теперь мы ясно доказали
На нас озлобленным врагам,
Что груди русских крепче стали,
Что Бог защитой служит нам.
И Богу славному в соборе
Молебен служит архирей,
И вот зачем, как волны моря,
Текут туда толпы людей.

Вопросы и задания
1. Каким вам видится Иркутск в XVII, XIX столетиях?
2. Описание каких событий вам больше понравилось и запомнилось?
3. Нарисуйте иллюстрацию к записи Иркутской летописи.
4. Напишите рассказ, в основе которого должен лежать исторический факт, взятый из Иркутской летописи.

Произведения сибирских литераторов XIX века

Первые литературные произведения о Сибири были написаны уроженцами Иркутска в начале 30-х годов XIX века. С повестью Н.А. Полевого "Сохатый и романом Т.Н. Калашникова Дочь купца Жолобова, положившими начало сибирской литературе, вы познакомитесь в старших классах. Сейчас же вам предлагаются фрагменты из воспоминаний врача и общественного деятеля Н.А. Белоголового и писателя В.М. Михеева. В их произведениях говорится не о воображаемых, а о реально происходивших когда-то событиях.
В раздел включены стихотворения коренного сибиряка Д. Давыдова и произведения декабристов. Декабристами называют участников восстания на Сенатской площади в Петербурге 14 декабря 1825 года. После восстания пятеро декабристов были приговорены к смертной казни. Многих декабристов сослали в Сибирь, Об их образе жизни в Иркутске — воспоминания Н.А. Белоголового.
Декабристы были высокообразованными людьми, их деятельность, творчество, образ жизни значительно повлияли на развитие культурных и научных представлений сибиряков.

Николай Белоголовый (1834 – 1895)
Николай Андреевич Белоголовый родился и вырос в Иркутске в семье купца, очень энергичного и уважаемого в городе человека. Все четыре сына Белоголовых учились у декабристов. Н.А. Белоголовый окончил Московский университет, стал врачом. В 1855 году он возвращается на родину. В Иркутске его уважали как хорошего медика и общественного деятеля.
Воспоминания Н.А. Белоголового — это документальные очерки, то есть записи, основанные на личных воспоминаниях фактов из детской жизни автора. Характерной чертой очерков является стремление к точности. Все события, факты, даты автор проверяет— иные с помощью старшего брата, лучше помнившего годы детства, иные — по печатным источникам.
Воспоминания сибиряка
Из детских лет
В один светлый майский день 1842 года отец за обедом обратился к старшему моему брату Андрею и ко мне со словами: Сегодня после обеда не уходите играть во двор, мать вас оденет, и вы поедете со мной. Отец не объяснил, куда он хочет везти нас; мы же, в силу домашней субординации, Расспрашивать не смели, а потому наше детское любопытство было очень возбуждено. Старшему брату было в это время десять лет, а мне восемь; жили мы в Иркутске в своей семье, состоявшей, кроме отца, матери и нас, ещё из двух меньших братьев; учились дома, и для занятий с нами являлся ежедневно какой-то скромный и угреватый канцелярист, а так как мы оба мальчики прилежные и способные, то программа элементарного обучения, какую мог дать наш учитель, была исчерпана и старший брат начал ходить в гимназию, и отец поговаривал что пора и меня отдать туда же. Отец мой был купец, далеко не богатый, очень деятельный, замечательно умный и не останавливавшийся ни перед какими жертвами, чтобы доставить нам наивозможно лучшее образование, что было тогда в Иркутске крайне трудной, почти неисполнимой задачей.
Когда мы, вымытые, приглаженные и одетые в наше лучшее платье, уселись на долгушу (длинные безрессорные дрожки, которые, кажется, и до сих пор в большом употреблении в Сибири), запряжённую парой сытых лошадок, и быстро покатили по городу, то отец стал объяснять нам, что везёт нас в деревню Малая Разводная к декабристам Юшневским, у которых мы начнём учиться и для этого скоро совсем переберёмся на житьё к ним, просил нас, как водится, держать себя умниками и не ударить лицом в грязь, если нас сегодня же вздумают проэкзаменовать. Мы были ещё так юны и неопытны, что название декабристы не имело для нас решительно никакого смысла, а потому мы с самым невинным любопытством ждали предстоящего свидания.
Деревушка Малая Разводная лежит всего в пяти верстах от Иркутска, причём дорога вначале версты три идёт по Забайкальскому тракту, а потом сворачивает вправо по узкому просёлку, поросшему по бокам молодым корявым березняком, и приводит к названной деревушке, заключавшей в себе тогда домов двадцать пять или тридцать. Мы миновали несколько вытянутых в улицу крестьянских домов и подъехали к тесовым воротам, а через них попали в довольно обширный двор, среди которого стоял небольшой одноэтажный домик Юшневских, обращённый главным фасадом на Ангару, протекавшую под крутым обрывом, на котором раскинута была деревушка. К сожалению, память мне изменяет, и я смутно вызываю в себе только немногие подробности этого первого приезда нашего в Малую Разводную. Отца моего везде встречали с большим уважением; кроме природного ума он обладал редкою начитанностью, был превосходный рассказчик, много видал на своём веку, так как по торговым делам должен был каждое лето совершать поездку в Нижний, Москву и часто вплоть до Петербурга; эти постоянные поездки особенно способствовали его сближению с декабристами, потоку что он доставлял контрабандные письма и посылки от них к родным и наоборот и нередко выступал в многоразличных делах устным посредником между ссыльными и их знатными столичными родственниками. Поэтому приём нам сделан был самый радушный; Юшневские, особенно муж, расспрашивали брата и меня о наших занятиях, но формальному экзамену, кажется, нас не подвергали. Помню одно, как общее впечатление этого визита, что Юшневский как-то сразу покорил наши детские сердца и что на обратном пути мы с братом находились в восторженном настроении от мысли, что поступаем на руки к такому прекрасному учителю.
У Юшневских мы пробыли недолго, ибо отцу, к немалому нашему удивлению, надо было сделать в этой крохотной деревушке целый ряд визитов. Сначала Юшневский повёл нас в соседний дом, двор которого прилегал ко двору Юшневского и был отделан частоколом, в котором была прорезана калитка. Здесь в небольшом доме с мезонином, стоявшем также среди двора, проживал другой декабрист — Артамон Захарьевич Муравьёв; это был чрезвычайно тучный и необыкновенно весёлый и добродушный человек; смеющиеся глазки его так и прыгали, а раскатистый, заразительный хохот постоянно наполнял его небольшой домик. Кроме ласковости и весёлых шуток он нас расположил к себе, помню, ещё и оригинальным угощеньем; сидя по-турецки со сложенными ногами на широком диване, он нам скомандовал: Ну, теперь, дети, марш вот к этому письменному столу, станьте рядом против правого ящика; теперь закройте глаза, откройте ящик, запускайте в него руки и тащите, что вам попадётся. Мы исполняли команду в точности, по мере того, как она производилась, и объёмистый ящик оказался доверху наполненным конфетами. Как видно, он сам был охотник до сладкого и вообще, как я узнал впоследствии, любил поесть и пользовался репутацией тонкого гастронома.
На этом же дворе у ворот стояла ещё небольшая крестьянская изба с окнами, выходившими на деревенскую улицу, и в ней помещались декабристы — два брата Борисовы; отец прошёл с нами и к ним. Старший брат, Пётр Иванович, был необыкновенно кроткое и скромное существо; он был невысокого роста, очень худощав; я до сих пор не могу позабыть его больших вдумчивых глаз, искрившихся безграничной добротой и прямодушием его нежной, привлекательной улыбки и тихой его речи. Он представлялся совершенною противоположностью только что оставленному нами А.З. Муравьёву: насколько последний был шумен неудержимо весел и экспансивен, настолько первый казался тих, даже застенчив в разговоре и во всех своих движениях, и какая-то сосредоточенная, глубоко застывшая на душе грусть лежала на всём его существе. О П.И. Борисове мне придётся говорить ещё не раз, так как он вскоре сделался также нашим наставником. Жил он вместе со своим братом Андреем Ивановичем, у которого развилась в ссылке психическая болезнь, что-то вроде меланхолии; он чуждался всякого постороннего человека, тотчас же убегал в другую комнату, если кто-нибудь заходил в их избушку, и Пётр Иванович был единственным живым существом, которое он допускал до себя и с которым свободно мог разговаривать, — и взаимная привязанность этих братьев между собой была самая трогательная. Из России они ни от кого помощи не получали и жили скудно на пособие от товарищей декабристов; кроме того, Пётр Иванович зарабатывал ничтожные крохи рисованием животных, птиц и насекомых и был в этом искусстве, не находившем в то время почти никакого спроса в России, тонким мастером. Андрей Иванович тоже не оставался без дела: он научился переплётному ремеслу и имел небольшой заработок. Но и этим визиты наши ещё не кончились, и от Борисовых мы перешли через улицу ещё в одну крестьянскую избу, где жил декабрист Якубович. Странное дело! Когда недели через две мы сделались совсем обитателями Малой Разводной, мы Якубовича там, кажется, уже не застали; то ли я забыл, то ли за этот короткий промежуток он переселился в другое место*, только мне помнится, что я его видел всего один раз, и тем не менее его внешность сильно врезалась в мою детскую память:
это был высокий, худощавый и очень смуглый человек, с живыми, чёрными глазами и большими усами; все движения его были полны живости и энергии; детей, видно, он очень любил, потому что тотчас же занялся с нами с великой охотой и, будучи большим любителем живописи, скоро и бойко нарисовал карандашом два рисунка и подарил нам каждому на память. Наконец от Якубовича мы поехали домой, и тут дорогой отец старался нам объяснить, какого рода людей мы посетили, и хотя главное в его словах оставалось для нас темным, но мы теперь уже с большим смыслом отнеслись к названию декабристы и связали его с определенным типом наших новых знакомцев; так картинки в книге часто объясняют ребёнку многое, что в прочитанном тексте оказалось выше детского понимания. Всё вместе: и наши личные приятные впечатления, полученные от недавних знакомцев, и тёплый, симпатичный тон, с которым отзывался о них отец, — сразу вызвали в наших восприимчивых сердцах благоговейное уважение к этим таинственным людям, которое потом росло с нашим ростом и крепло по мере того, как мы более и более входили в их круг.
" Впоследствии из печатных источников я узнал, что Якубович жил на поселении в Усолье, верстах в шестидесяти от Иркутска, и, вероятно, временно находился в Малой Разводной, приехав навестить своих товарищей (примеч. автора).

II
Последующие дни у нас совсем были поглощены сборами отца и матери в Россию. Отъезды отца были в семье обычным делом; каждый год в мае или июне он отправлялся по делам в Петербург, Москву или только на Нижегородскую ярмарку и возвращался домой осенью в последних числах сентября, а мы в его отсутствие переходили под исключительную и менее суровую команду матери. Возвращение отца было всегда большим событием в доме; он не только привозил нам новые игрушки и подарки, но чуть ли не первый знакомил Иркутск с разными новинками и открытиями, которые только что появлялись тогда в Европейской России; так, я помню, как в один из своих приездов в сороковых годах он привёз фосфорные спички, которым суждено было так быстро вытеснить общеупотребительные до того серячки; в другой раз— стеариновые, или, как их называли тогда по имени первого петербургского фабриканта, каллетовские свечи, которые, не знаю как теперь, но в 60-х годах ещё не могли изгнать из употребления дешёвые сальные свечи; в третий — первые папиросы только что открытой в Петербурге фабрики Морне и Кадош, с деревянными мундштуками и т. п.
В описываемое мною лето мать вздумала и сама съездить в первый раз посмотреть Петербург и Москву, оставивши нас двух старших детей, на житьё и ученье у Юшневских, а двух младших — дома на попечение старой бабушки, жившей у нас постоянно. Мать, впервые покидавшая детей и дом для такого дальнего путешествия, волновалась, плакала, баловала нас больше обыкновенного. В доме за несколько дней до отъезда началась суета; в комнатах раскинуто было несколько мягких чемоданов, на столах, стульях лежало платье, бельё и разные завёрнутые в бумагу предметы, ожидавшие своей очереди, чтобы войти в утробу пузатых чемоданов, на дворе под навесом появился объёмистый тарантас казанской работы; мы, дети, охваченные общею суматохою, шмыгали везде между свёртками, залезали в тарантас и совали свой нос всюду, вызывая нередко на себя окрики старших. Лихорадочное время это пролетело быстро, отец и мать, наконец, уехали, а нас в день их отъезда перевезли к Юшневским, и для нас началась совершенно новая жизнь в этой чужой семье.
Ранее нас еще был помещен на воспитание к Юшневским мальчик лет 12-ти, сын разбогатевшего крестьянина, по фамилии Анкудинов. Поместил его к Юшневскому не отец, самый ординарный кулак из мужиков и притом горький пьяница, а дядя, тоже крестьянин, но на редкость умный и предприимчивый, и состояние Анкудиновых принадлежало ему и было нажито на почтовой гоньбе. Этот дядя имел в Иркутске большой дом, носил городской костюм, с трогательным благоговением относился к образованию и горячо мечтал сделать из своего племянника и единственного наследника по возможности образованного человека. Он беспрестанно заезжал в Малую Разводную, чтобы справиться об успехах своего питомца, но мальчик выдался не из способных, рос до тех пор в семье, мало чем ушедшей от крестьянства, отлично знал все полевые работы и уже много в них практиковался; книга его нисколько не интересовала, а его тянуло из классной комнаты в лес, на пашню и особенно к лошадям, до которых он был страстный охотник, так как дядя держал их целые табуны для почтовой гоньбы. Поэтому не только ученье, а даже и внешний лоск очень туго прививались к мальчику, и он, по прошествии года и к великому огорчению дяди, оставался всё тем же маленьким мужичком с мужицким складом речи и грубыми ухватками, как ни старалась его отучить от них и сама Юшневская. Я слышал, как Юшневский в разговоре с кем-то о безуспешности своей вышлифовать Анкудинова раз выразился так: Да, из редьки трудно сделать мороженое. И действительно, так-таки Юшневский с ним ничего и не добился. Не могу сказать наверное, оставило ли какой-нибудь нравственный след воспитание Юшневского на нашем товарище, потому что потом я потерял его совсем из виду, а когда, много лет спустя, я, в качестве врача, увидел его однажды уже тридцатилетним человеком, главой семьи и всего обширного хозяйства умершего дяди, то он ни житейскими взглядами, ни всей обстановкой своей жизни ничем не отличался, как мне показалось, от заурядного зажиточного мужика. Случайно и болезнь, ради которой я к нему был вызван, развилась как следствие алкоголизма, унаследованного им от своего отца. Когда же мы с ним познакомились у Юшневских, то по натуре это был мальчик добрый, а потому мы с ним сошлись и прожили всё время вместе очень дружно.
Как ни резок был для нас переход из тёплого родного гнезда, от шума большой семьи и городской жизни в тихий деревенский Домик пожилой четы, однако мы с ним как-то скоро освоились и не очень скучали. Вероятно, этому способствовал прежде всего сам Юшневский, который так умело и тепло взялся за нашу Дрессировку, что мы не только сразу ему подчинились, но и привязались к нему со всею горячностью нашего возраста. К сожалению, я был слишком ребёнком тогда, чтобы теперь с возможными подробностями обрисовать выдающуюся личность Юшневского, склад его жизни и отношение его к окружающей обстановке, а потому невольно должен ограничиваться только смутными воспоминаниями, которые у меня сохранились, причем всё крупное и рельефное проходило для меня незамеченным, а врезывались в памяти все такие впечатления, которые более были доступны моему детскому пониманию.
В небольшом своём домике, состоявшем из четырёх и самое большее из пяти комнат, Юшневские отвели для нас одну, выходившую окнами на двор; она нам служила и спальнею, и учебною. Алексею Петровичу — так звали Юшневского — было тогда за пятьдесят лет; это был человек среднего роста, довольно коренастый, с большими серыми навыкат и вечно серьёзными глазами, бороды и усов он не носил и причёсывался очень оригинально, зачёсывая виски взад и вверх, что ещё более увеличивало его и без того большой лоб. Ровность его характера была изумительная; всегда серьёзный, он даже шутил не улыбаясь, и тем не менее в обращении его с нами мы постоянно чувствовали, хотя он нас никогда не ласкал, его любовное отношение к нам и добродушие. На уроках он был всегда терпелив, никогда не поднимал своего голоса, несмотря на то, что Анкудинов своею тупостью нередко задавал пробу этому неистощимому терпению. Только однажды за всё время он вспыхнул и крикнул на нас, а потому, вероятно, этот единственный случай так и врезался в моей памяти: как-то раз после обеда мы втроём пошли играть в огород, спускавшийся перед домом по откосу к Ангаре; от реки огород отделялся забором с небольшою калиткою, через которую нам запрещено было выходить на берег, чтобы как-нибудь по неосторожности не свалиться в стремительно несущуюся реку. На этот раз что-то соблазнило нас нарушить запрещение, но только что мы стали возиться около калитки, чтобы отодвинуть тугую задвижку, как Алексей Петрович, увидав из окна, чем мы занимаемся, крикнул нам: Зачем вы это делаете, дети? Оставьте калитку в покое! — и мы тотчас же отошли, но когда через несколько минут заметили, что Алексея Петровича не видно более в окне, снова принялись за ту же работу и, открыв наконец калитку, готовились выскочить на берег; вдруг из окна раздался тот же голос, на этот раз гневный и повелительный: Как же вы это не слушаетесь? Марш сейчас же в комнаты! Мы повиновались, и Алексей Петрович встретил нас сердитый в передней, горячо распёк за непослушание и в наказание приказал нам тотчас же идти в свою комнату. Нас очень смутил этот необычной с его стороны окрик, и мы, робко прокравшись к себе, стали только что рассуждать о постигшей нас беде, как через минуту или две дверь отворилась и Алексей Петрович, спокойный и ласковый, как всегда, вошёл к нам и весело спросил: Ну, дети, кто из вас скажет, как пишется несколько, через -ё или через е? Мне теперь далеко за пятьдесят лет, но, мне кажется,я до сих пор помню, как забилось моё сердце от радости, что Алексей Петрович более на нас не сердится, и как мне хотелось броситься к нему с обещанием, что я постараюсь впредь не вызывать его справедливого гнева.
К наказаниям Юшневский вообще никогда не прибегал; правда, брат и я были мальчики способные и оба из кожи лезли, чтобы заслужить одобрение своего наставника, так что едва ли ему часто давали поводы быть нами недовольным, но и Анкудинов, которому туго давались и русская грамматика, и французский язык, подвергался только усовещаниям и вразумлениям и по временам жалобам на него его старому дяде.
Жена Юшневского, Марья Казимировна, была миловидная, толстенькая старушка небольшого роста; в образование наше она не вмешивалась, но мы её не особенно любили, потому что она строго заботилась о наших манерах и легко раздражалась всякими нашими промахами. Она была полька и ревностная католичка, и самыми частыми её посетителями были два ксёндза, не раз в неделю приходившие пешком из Иркутска. Один из них, по фамилии Гацицкий, худенький, весёлый и очень юркий человечек, не прочь был повозиться с нами, несмотря на свой почтенный сан и не менее почтенный возраст. Уже будучи взрослым, я узнал от декабристов, что Марья Казимировна была замужем в Киеве за каким-то помещиком, от которого имела детей, потом Увлеклась Юшневским и после формального развода вышла за него замуж и покорно разделила с ним его тяжёлую участь в Сибири. Во время нашего прожития в Малой Разводной приезжала навестить её из России и осталась на несколько лет в Иркутске её дочь с мужем, по фамилии Рейхель, очень недурным портретистом, и с целой кучей детей.
Юшневский, кроме того, был хороший музыкант и слыл чуть ли не лучшим учителем для фортепиано в Иркутске, но искусство это в нашей глухой провинции в те времена не пользовалось большим распространением и не могло прокормить учителя. На свои городские уроки Алексей Петрович уезжал раза три в неделю утром и возвращался часу в первом к обеду; в отсутствие его для занятий с нами математикою являлся Пётр Иванович Бори-сов, с которым у нас также и тотчас установились наилучшие отношения. Если Юшневский нам импонировал своим обширным умом и сдержанностью и мы питали к нему благоговейное уважение, не лишённое некоторого трепета, то с Борисовым у нас завязалась прямая и самая бесхитростная дружба, так как при своей непомерной безобидности и кротости он нам был больше по плечу. Не знаю, был ли он хорошим математиком, знаю только, что во мне он ни способностей к этой науке, ни любви к ней не развил, но зато он нас увлекал большою своей страстью к природе и к естественным наукам, которые изучил недурно, особенно растительное и пернатое царства Сибири; рисовал же он птиц и животных, как я упоминал выше, с замечательным мастерством. По окончании уроков он, если день был хороший, тотчас же брал нас с собой на прогулку в лес, и для нас это составляло великое удовольствие; в лесу мы не столько резвились на просторе, сколько ловили бабочек и насекомых и несли их к Борисову, и он тут же определял зоологический вид добычи и старался поделиться с нами своими сведениями. Иногда приводил нас к себе в свой крохотный домик, и тогда, лишь только мы переступали порог комнаты, несчастный брат его, никогда не снимавший с себя халата и не выходивший на воздух, порывисто вскакивал из-за переплётного станка и убегал в соседнюю комнату, так что мы никогда не видели его лица. В жилище Борисова нас всегда манила собранная им небольшая коллекция сибирских птиц и мелких животных, а также великое множество его собственных рисунков, за работой которых он просиживал все часы своих досугов. В этой страсти он находил для себя источник труда и наслаждения в своей однообразной и беспросветной жизни, а товарищи старались сделать из неё ресурс для материального улучшения обстановки братьев, но довольно безуспешно, потому что тогда интерес к естественноисторическому изучению Сибири ещё не проснулся в России. Впрочем, в рассказываемое время в Восточную Сибирь приехала ревизия сенатора Толстого, и один из чиновников её (Булычёв), человек богатый, без всяких иных побудительных причин, кроме тщеславия, задумал составить иллюстрированное описание своей поездки по Сибири и сделал Борисову большой заказ рисунков сибирской фауны и флоры. С каким рвением засел Пётр Иванович за любимую свою работу — нечего и говорить и, должно быть, превзошёл самого себя, насколько могу судить по тем восторженным похвалам, какие расточали ему Юшневские всякий раз, как он приносил показать только что оконченный рисунок. Позднее я слышал, что богач Булычёв обсчитал без зазрения совести этого труженика, не умиравшего с голоду единственно благодаря помощи товарищей-декабристов, и не доплатил далеко всего, что было условлено.
Рассказывал иногда нам во время отдыха Борисов и о своём прошлом, о житье в Чите, в Петровском Заводе и т. п. и делал это, конечно, в форме, применительной к нашему возрасту; рассказы эти, к сожалению, давно мною перезабыты, и у меня осталось от них разве то общее впечатление, что когда он своим тихим голосом передавал тяжёлые испытания свои и своих товарищей, то нам становилось чрезвычайно жаль этих добрых и симпатичных людей, так много выстрадавших на своём веку, едва ли нужно прибавлять, что он при этом никогда не обвинял правительство и не развивал в нас никаких злобных чувств. Из его рассказов в моей памяти почему-то сохранился следующий. Когда Артамон Захарович Муравьёв был доставлен фельдъегерем из Петербурга в Читу, то прежде помещения его в каземат у него по установленному обычаю сделан был приставом осмотр вещей; Муравьёв был большой щеголь и между прочим любил прыскаться духами, а потому в его чемодане было несколько склянок с одеколоном; пристав не имел понятия о таких потребностях, а потому, не удовлетворившись объяснением, что это одеколон, откупорил одну бутылку и взял глоток жидкости в рот; понятно, он поперхнулся, закашлялся и, насилу отплевавшись, произнёс наконец с раздражением: Помилуйте, это бог знает что такое! Как же можно употреблять такой горлодёр? Да я Думаю, сам его императорское высочество великий князь Михаил Павлович не разрешает себе таких крепких напитков! и я помню, как Борисов, рассказывая этот эпизод, благодушно смеялся над наивностью захолустного чиновника, полагавшего, что великий князь по своему высокому положению должен употреблять не иначе как самые крепкие напитки.
Время для нас проходило незаметно в уроках с Юшневским и Борисовым, в прогулках и играх, а вечерами, когда наступали длинные осенние вечера и если у Юшневских не было гостей, то Алексей Петрович или рассказывал нам что-нибудь, то поучительное, то забавное, или заставлял нас по очереди читать вслух разные рассказы и путешествия, достаточно удобопонятные, чтобы заинтересовать наше воображение. Я хотя и учился с большим старанием, но в детстве был порядочный разгильдяй и очень рассеянный мальчик, и Юшневский прозвал меня почему-то рахманным, и эта кличка оставалась за мной в продолжение всего пребывания в их доме. Чтобы иллюстрировать степень моей тогдашней сообразительности, могу привести следующий образчик. Как-то в начале осени я схватил насморк, Юшневская заметила это за ужином и приказала мне, когда я буду ложиться спать, намазать хорошенько подошвы свечным салом. Я и исполнил приказание буквально, а так как в то время признавал существование подошв только у обуви, то, улегшись в постель, взял свои сапоги и очень добросовестно начал мазать их подошвы салом. За этой работой застал меня Юшневский и с большим изумлением спросил: Коля, что за глупости ты это делаешь? — и когда я ему с деловитою озабоченностью ответил: Марья Казимировна мне приказала от насморка намазать подошвы, то даже он, этот никогда почти не улыбавшийся человек, не мог удержаться и разразился громким смехом. И долго мне доставалось за эти подошвы и за этот первый опыт моей медицинской практической деятельности! При этом я был очень застенчив и легко терялся с мало знакомыми мне людьми, а потому всякий наезд гостей, когда в зале накрывали к обеду большой стол, обращался для меня в немалую пытку. Особенно боялся я декабриста Панова, который довольно часто приезжал к обеду и любил потешаться надо мной. Это был небольшого роста плотный блондин, с большими выпуклыми глазами, с румянцем на щеках и с большими светло-русыми усами; за обедом он начинал стрелять в меня шариками хлеба и должно быть, любуясь моим конфузом, приставал ко мне с вопросами обыкновенно всё в одном и том же роде: А зачем у тебя мои зубы? когда ты у меня их стащил? давай же мне их тотчас же назад! Следующие разы повторялись те же вопросы по поводу носа, глаза; я краснел до ушей, готов был провалиться под стол и был чрезвычайно рад, когда по окончании обеда мог удалиться в свою комнату. Гости бывали вообще нередко, заезжали большею частию товарищи декабристы из ближайших деревень, чаще же всех приходил, отдуваясь и запыхиваясь, сосед А.З. Муравьёв, он был всегда весел, всегда хохотал, и его приход составлял для нас праздник: он, бывало, расшевелит даже сдержанного Юшневского, перебудоражит всех в нашем тихом домике, а нам, детям, наскажет с три короба разных смешных анекдотов из разряда не любо — не слушай. Его все любили за беззаветную и деятельную доброту; он не только платонически сочувствовал всякой чужой беде, а делал всё возможное, чтобы помочь ей; в нашей деревушке он скоро сделался общим благодетелем, потому что, претендуя на знание медицины, он разыскивал сам больных мужиков и лечил их, помогая им не только лекарствами, но и пищею, деньгами, — всем, чем только мог. Между прочим он изучил и зубоврачебное искусство и мастерски рвал зубы, что я имел случай лично испытать впоследствии на себе, когда мне было около одиннадцати. И замечательно, его необычайная тучность не делала его ни апатичным, ни малоподвижным, хотя при его хлопотливости причиняла ему немало бед; так, на моей памяти он при падении из экипажа раз сломал себе ногу, а в другой раз — руку. Чуть ли он и умер не вследствие одного из этих падений, а умер он или в самом конце 40-х годов, или в начале 50-х. Впоследствии он из Малой Разводной переселился в Большую Разводную, лежавшую на пять верст выше по Ангаре, где выстроил себе небольшой домик. В этом домике одно время гостили декабристы Бестужевы, Николай и Михаил Александровичи. Средний же брат Александр, известный под литературным именем Марлинского, оставался на поселении недолго и уехал на Кавказ, где ему позволено было поступить на военную службу рядовым, а вскоре был убит. Братья Бестужевы были переведены на жительство за Байкал в Селенгинск, где оставили по себе отличную память, так как много содействовали поднятию этого небольшого городка как в умственном, так и в экономическом отношении. Их труды и участие в обучении детей дали впоследствии таких хороших и образованных сибирских купцов, каковы были Старцевы и Лушниковы. Н.А. Бестужев и умер в Селенгинске; Михаил Александрович, женившись на селенгинке, дожил до амнистии и умер в Москве по возвращении.
Кроме товарищей нередко посещали Юшневских в качестве гостей и кое-кто из образованных городских обывателей; Юшневский был большой хлебосол и очень любил угощать малорусскими и польскими блюдами, а потому гости эти нередко оставались к обеду. Во время нашей жизни у него он отвёл на дворе небольшое место перед окнами, огородил его частоколом и посеял кукурузу; нянчился он с ней с удивительным старанием, сам поливал, укрывал от утренников и добился-таки своего; я помню, с каким торжеством он потом угощал за обедом своих гостей разваренной кукурузой. Гости ели этот неизвестный до того в Сибири продукт, а хозяин был очень доволен своей победой над суровым климатом. Вообще за довольно обширным своим огородом он следил сам, хотя поддерживал его исключительно для своей домашней потребности; сельским хозяйством вовсе не занимался.
Несмотря на это, деревенское население относилось к нему с большим уважением и часто обращалось за советом. Смутно припоминаю, что за преобладание влияния на мирские дела боролись тогда в Малой Разводной два мужика, оба Петры по имени и которых в различие, по росту, одного называли Петруха Большой, а другого — Петруха Малый; вся деревня поделилась между этими предводителями на две партии, отношения между которыми до того обострились в описываемое время, что дело часто доходило до ссор и потасовок, после чего мир обращался к Юшневскому с просьбою рассудить их дело. Нередко Алексеи Петрович с свойственным ему юмором рассказывал за обедом, как к нему поутру в десятый раз приходил то тот, то другой из крестьян как к посреднику для разбора их пререканий то из-за бабы, то из-за какой-нибудь оглобли и т. п.
Лето 1842 г., которое мы прожили у Юшневских, прошло очень тревожно для Иркутска. Оно ознаменовалось эпидемией страшных пожаров, впоследствии поджогов сначала в восточной России, а потом в Сибири: сначала в несколько приёмов горела Казань, затем чуть не дотла выгорела Пермь, сильно пострадал Томск, и наконец очередь дошла до Иркутска. В городе одновременно во многих местах были подняты подмётные письма, в которых население предупреждалось приблизительно за неделю впредь, что такого-то числа июля город будет зажжён с разных концов и предназначается к полному истреблению огнём. Ввиду дошедших уже известий о том, какие ужасные бедствия причинили поджоги, обративши названные выше города в груды пепла и оставивши тысячи жителей без крова и без средств, невозможно было пренебречь такими предостережениями, а потому весь Иркутск всполошился и был охвачен паникой; не только полиция усилила свой надзор, но и домохозяева сами образовали из себя патрули, обходившие денно и нощно свои участки. Как всегда бывает в таких случаях, паника порождала появление ложных слухов о найденных будто бы в разных местах приготовлениях для поджога в виде смоленых стружек, пакли, о поимке каких-то подозрительных людей и т. п. и возросла до того, что накануне предсказанного для пожара дня более зажиточная и трусливая часть населения стала складывать пожитки на воза и выезжать в разных направлениях из города за реки, благо город с трёх сторон окружён водою; многие выбирались на ближайшие к Иркутску горы, Верхоленскую и Кайскую, рассчитывая, что это самые удобные обсерватории для наблюдения за ходом пожара в городе. Грозный день наступил и прошёл без всяких приключений, так же благополучно миновали и последующие дни, и население стало успокаиваться и понемногу возвращаться на свои места. Для нас, детей, эти дни общей тревоги, напротив, в Разводной прошли шумнее и веселее обычных, потому что один из иркутских знакомых Юшневских — купец Баснин — прислал к нам своих сыновей, чтобы удалить их в безопасное место на случай пожара, — и это увеличение нашей компании немало способствовало большому оживлению наших игр и шалостей но дня через два гости наши вернулись в отчий дом, и у нас снова воцарился прежний порядок и благочиние.
С началом осени мы стали поджидать возвращения отца и матери из Нижнего, и у меня живо сохранился в памяти тот момент, когда мы, в ожидании их оставаясь в Иркутске, дожидались, как в конце сентября, в светлое солнечное утро, часу в десятом отворились ворота нашего дома и вкатил пузатый тарантас, покрытый грязью и пылью, — и мы бросились с крыльца в объятия прибывших.
Мы продолжали ездить к Юшневскому и оставались у него с понедельника до субботы, и не могу наверное припомнить, но, кажется, в январе 1844 г. нашим занятиям суждено было внезапно прерваться. Случилось, что в это время умер в деревне Оёк (верстах в тридцати от Иркутска) поселенный там декабрист Вадковский; Юшневский отправился на похороны товарища и сам там скончался совершенно неожиданно для своих друзей: во время заупокойной обедни, при выходе с Евангелием, он поклонился в землю, и когда стоявшие подле него товарищи, удивлённые, что он долго не поднимается на ноги, решились тронуть его, то он уже был мёртв. Известие это тотчас же дошло до нас, и мы много горевали о смерти учителя, к которому успели сильно привязаться.
Я очень хорошо понимаю, что из моих поверхностных штрихов, набросанных под руководством детской памяти и сильно затёртых временем, читатель не в состоянии будет сделать себе ясное представление о личности Юшневского, тем не менее я решил отдать в печать свои воспоминания, отчасти в надежде, что они могут всё-таки со временем пригодиться как источники, а отчасти смотря на них как на свой нравственный долг в отношении наставника. Если я не в силах показать теперь точно и в деталях педагогические приёмы Юшневского и тайну его влияния на наши детские умы и души, то уж одно то глубокое благоговение, какое сохранилось во мне к его памяти, доказывает, что Юшневский, не будучи педагогом по профессии, был воспитатель далеко не заурядный. Впоследствии я слышал от декабристов, что он и в их кругу выделялся наряду с Николаем Бестужевым, Никитой Муравьёвым и Луниным своим необыкновенно светлым умом и образованностью и пользовался общим уважением за благородство характера и непоколебимость убеждений; притом же он и по возрасту был одним из старших из них и во время открытия заговора состоял уже в звании интенданта южной армии и в чине действительного статского советника. Вдова его вернулась до общей амнистии в Россию и умерла в шестидесятых годах, кажется в Киеве, в глубокой старости.
Через несколько дней отец снова сам повёз нас в Малую Разводную, предупредив, что мы увидим там своего нового будущего учителя. С сжатым сердцем вошёл я в знакомый домик и почти не узнал самой большой комнаты— залы: все стены её были обтянуты чёрным, в переднем углу между двумя окнами помещался католический алтарь, убранный также чёрным коленкором и уставленный длинными восковыми свечами; в комнатах пахло ладаном. Марья Казимировна вышла к нам заплаканная, тоже вся в чёрном и при виде нас разразилась рыданиями; понятно, и наши нервы не могли выдержать такого испытания и мы также горько разрыдались. Но тут вскоре подошёл к нам будущий учитель, увёл нас за руки в ту комнату, которая во время пребывания нашего в Разводной служила нам классной, и подверг лёгкому экзамену наши сведения во французском языке. Благоговение и привязанность, какие внушил нам к себе покойный Юшневский, были так глубоки, что я помню, с каким недоброжелательством и даже враждебным чувством смотрели мы на человека, который должен был заменить его для нас, и как неохотно ему отвечали. Учитель этот был Александр Викторович Поджио, также декабрист, но которого мы до сих пор ни разу не видали у Юшневских. С этим наставником связали меня впоследствии самые тёплые и дружеские отношения, продолжавшиеся до самой его смерти, постигшей его в 1873 году, а потому я имею возможность привести о нём более подробные сведения.

Вопросы и задания
1. Расскажите о своих впечатлениях от прочитанного. Каков тон рассказчика? Можем ли мы представить автора-рассказчика взрослым, а не мальчиком, о котором говорится в очерках?
2. Как описывается семья Белоголовых? Что вам запомнилось и понравилось в описании семьи автора?
3. Кого из декабристов называет автор? Как описывается внешний вид, образ жизни и поведение декабристов?
4. Кто из декабристов больше всех запомнился вам? Почему?
5. О каком времени идёт речь в очерке?
6. Подготовьте заочную экскурсию Иркутск исторический, уточните по карте или по рассказам взрослых расположение деревни Малая Разводная.
7. Подберите иллюстрации к документальному очерку Н. Белоголового.
8. Подготовьте сообщение о его жизни и деятельности в Иркутске.
Василий Михеев (1859 -1908)
Василий Михайлович Михеев родился в Иркутске. После окончания Иркутской гимназии продолжил образование в Москве. Первые стихи опубликовал в 1882 году в газете Восточное обозрение. Кроме стихов, писал рассказы, романы, пьесы. Сибирская тема прошла через всё его творчество. Автор сборника стихов Песни о Сибири, романа Золотые россыпи, многих рассказов.

Учитель
Воспоминание
Это было в Сибири. Ехал я в середине очень дождливого лета из Якутской области в Иркутскую губернию. Дождями совершенно размыло дороги; лошади на всех станциях были измучены до последней степени; мне пришлось бросить свой экипаж и сесть в перекладную: лошади были не в силах везти тяжёлый, сравнительно с перекладной, тарантас. Но и в перекладной переезды между станциями тянулись бесконечно: бедные кони едва плелись.
Во время одного из таких переездов я увидел другую перекладную, которая тащилась ещё медленнее моей. В полуободранной повозке сидела бедно одетая старушка с грустным, Добрым лицом, а рядом с парой совершенно отощалых коней, по липкому месиву грязи, в которой тонули ступицы колёс, шли ямщик, напрасно понукавший лошадей, дёргая вожжи, и человек лет под 30, с умным болезненно-бледным лицом. Мужицкие сапоги по колено, поношенное пальто и засаленная фуражка блином придавали ему вид приказчика, которого сквалыга хозяин не балует жалованьем. Но лицо — мыслящее, задумчивое, скорбно-спокойное — говорило о чём-то ином...
Мой ямщик, вероятно, желая щегольнуть перед парой собрата последними силами своей, также достаточно тощей, тройки, ударил её ожесточенно кнутом; кони понеслись судорожными, напряжёнными прыжками, и пара, со старухой в повозке и загадочным субъектом рядом, промелькнула мимо меня, как сон. Когда я доехал до станции, там не оказалось ни одной лошади, способной везти дальше; пришлось ждать до завтра, когда наличные клячи достаточно напитаются, отдышатся, отстоятся... В ожидании я напился чаю, от нечего делать сел на крыльцо станционного дома и стал глядеть, как босоногие мальчишки играли в бабки.
Пока я сидел, к этому крыльцу подъехала и отставшая от меня пара, со старушкой в повозке. Человек, с умным, болезненным лицом, шёл по-прежнему рядом, страшно бледный и крайне утомлённый. Но он был спокоен и, проходя мимо мальчиков, игравших в бабки, ласково погладил двоих, троих по головам и спросил, есть ли у них в деревне школа. Они нетерпеливо отмахнулись от его назойливого участия и, занятые бабками, неохотно ответили:
— Нет у нас училища.
Он слегка поник головой и пошёл дальше, за повозкой со старухой. У крыльца повозка остановилась. Он бережно высадил старуху, собственноручно вынул и перетаскал немногие скудные пожитки из перекладной в станционный дом, куда уплелась и старуха; потом сам скрылся в этот дом. Делал он всё неторопливо, с усталым, но спокойным лицом.
Я продолжал сидеть на крыльце. Я знал, что происходит в станционном доме. Смотритель, конечно, объявил, что лошадей нет, что надо ждать, и новоприезжие принялись вероятно за неизбежный в таких случаях чай. Я не ошибся. Заинтересовавший меня незнакомец вскоре вышел на крыльцо с самоваром, налитым водой, который уже слегка кипел; незнакомец начал на крыльце раздувать самовар. Очевидно, он сам наставил самовар. Когда последний зашумел как следует, он унёс его в комнаты; по виду незнакомец был всё тот же: очень усталый, грустный, но спокойный.
Долго просидел я на крыльце, не желая своим присутствием стеснять его и старушку в маленьком помещении станции. Дети кончили играть в бабки. Начало темнеть. На небе выступили звёзды и отразились в огромных лужах улицы тихими, бледными огоньками. На крыльце послышались шаги. Я оглянулся. Мой незнакомец стоял сзади меня, закинув руки назад, и, подняв голову, упорно смотрел на небо. В полумраке лицо его казалось особенно бледным и усталым.
Вдруг он, точно невольно, повернулся ко мне и тихо сказал, указывая на одну звезду:
—Если не ошибаюсь, это Арктурус?
Мои познания в астрономии были всегда плохи. Я затруднился ответить. Но повод завязать разговор нашёлся. Мой собеседник в астрономии оказался сильнее меня, хотя немного. Впрочем, разговоре названия звёзд перешёл на более общие темы по поводу небесных светил. Незнакомец вспомнил, хотя очень неточно, цитату Канта о том, что, смотря на светила, этот философ всегда находил мир душевный и высокий полёт мысли. Очевидно, незнакомец был хотя отрывочно, но всё-таки начитан.
Интересовал он меня всё более. И я уже хотел перейти к вопросам, касающимся его особы, но он вдруг пошёл с крыльца внутрь дома, сказав озабоченно:
—Пойду посмотрю: заснула ли матушка?
И он скрылся. Ломая голову, кто он такой, я забрался в пустую перекладную, куда уже были уложены мои вещи, и заснул в ней, — объятый душистым запахом сена, набитого в повозку под ковёр, на который я лёг. Я заснул, дыша этим сладко-пьянящим запахом, очень скоро. Проснулся я с солнцем. Оно и разбудило меня, ударив яркими лучами мне в лицо. Я вылез из повозки, почти ослепленный блеском лучей в лужах, в обильной утренней росе. Когда я протёр глаза, я увидел на крыльце станции старушку, мать моего незнакомца. Она сидела и, очевидно, со старческой негой грелась на солнце. Я подошёл к ней.
А ваш сын? — спросил я неожиданно для самого себя.
Убежал цветы рвать ни свет ни заря, — охотно ответила старушка.
Мы незаметно разговорились. Понятно, она говорила только о сыне. И вскоре я знал всё. Мой незнакомец был сын нижнеудинского чиновника, умершего уже давно от запоя. Учился он в Иркутской гимназии, содержа в то же время уроками мать. Но доучиться по недостатку средств не мог; сдал экзамен на городского учителя и, после долгих хлопот и мытарств, добился места в Якутске в приходском училище, пробыл на этом месте 7 лет и вдруг был уволен без объяснений.
Старушка утверждала, что причина одна: нужно было дать место учителя сыну местного диакона, а оный диакон был родич местного начальства. Теперь они едут в Иркутск на последние крохи.
Что же, места добиваться? — спросил я её.
Какое! Разве дадут ему, гордецу, место? Еду, говорит, не места искать, а сказать начальству, как недостойно, унизительно для людей учёных поступают его ставленники, больше ничего мне не надо, — сокрушаясь, передавала слова сына старушка.
А дальше что же будет и с ним и с вами? — спросил я участливо.
А бог весть, — совсем поникла головой старушка.— Только вы уж с ним не заводите разговора о беде нашей. Страсть не любит перед посторонними сокрушаться. Ишь, ведь, он какой! Всю дорогу, почитай, пешком идёт, чтобы матери было не тесно да коням полегче. А теперь ни свет ни заря за цветами побежал, мол, мать пукеты любит, а на лужке под станцией он видел их много. О-хо-хо! — закончила глубоким вздохом свои речи старушка.
В это мгновение сын её подошёл к нам, оживлённый, разрумянившийся, с огромным букетом жарких, растущих в Сибири, полевых ярко-оранжевых цветов... Букет так и сверкал росой, точно алмазами, — алмазами-слезами искрились и глаза старухи, когда она брала букет из рук сына.
Вскоре мы расстались. Я уступил им первую отдохнувшую пару лошадей. Я ни о чём не расспрашивал этого учителя, лишённого без объяснения места, не любившего сокрушаться при посторонних и, ввиду голодного прозябания, со старухой матерью на плечах, любовно рвавшего для неё цветы, говорившего об Арктурусе, о Канте, гладившего головки деревенских ребят, заботясь о том, есть ли у них училище.

Вопросы и задания
Можно ли рассказ Учитель назвать документальным? Докажите свою точку зрения.
Как характеризуются персонажи рассказа, их взаимоотношения?
Попробуйте выявить конфликт (главное противоречие), который положен в основу воспоминания.
Увидели ли вы образ автора-рассказчика? Опишите его.
Запишите 5 — 7 прилагательных, наиболее точно характеризующих учителя из рассказа В. Михеева.

Дмитрий Давыдов (1811-1888)
Дмитрий Павлович Давыдов родился в городе Ачинске Енисейской губернии, с 15 лет служил канцеляристом в окружном суде. В 1829 году Давыдов был принят в Иркутскую губернскую гимназию кандидатом учительского звания, а через год, выдержав экзамен, назначен учителем 1-го класса Троицкосавского уездного училища. Дальнейшая его судьба была связана с просвещением: он был смотрителем училищ Якутской области, Верхнеудинского округа. Принимал участие в научных экспедициях. Литературная деятельность Д. Давыдова начинается в Кяхте, расположенной рядом с Троицкосавском, где жил Давыдов. Он был членом литературного кружка местной интеллигенции. Д. Давыдов является автором стихотворения Думы беглеца на Байкале, которое до сих пор многие считают народной песней.

Думы беглеца на Байкале
Славное море — привольный Байкал.
Славный корабль — омулёвая бочка.
Ну, Баргузин, пошевеливай вал,
Плыть молодцу недалечко.
Долго я звонкие цепи носил;
Худо мне было в горах Акатуя.
Старый товарищ бежать пособил,
Ожил я, волю почуя.
Шилка и Нерчинск не страшны теперь;
Горная стража меня не видала,
В дебрях не тронул прожорливый зверь,
Пуля стрелка — миновала.
Шёл я и в ночь — и средь белого дня;
Близ городов я поглядывал зорко;
Хлебом кормили крестьянки меня,
Парни снабжали махоркой.
Весело я на сосновом бревне
Вплавь чрез глубокие реки пускался;
Мелкие речки встречалися мне —
Вброд через них пробирался.
У моря струсил немного беглец;
Берег обширен, а нет ни корыта;
Шёл я каргой, — и пришёл, наконец,
К бочке, дресвою залитой.
Нечего думать, — бог счастья послал:
В этой посудине бык не утонет;
Труса достанет и на судне вал —
Смелого в бочке не тронет.
Тесно в ней было бы жить омулям;
Рыбки, утешьтесь моими словами:
Раз побывать в Акатуе бы вам,
В бочку полезли бы сами.
Четверо суток верчусь на волне;
Парусом служит армяк дыроватый,
Добрая лодка попалася мне, —
Лишь на ходу мешковата.
Близко виднеются горы и лес,
Буду спокойно скрываться под тенью,
Можно и тут погулять бы, да бес
Тянет к родному селенью.
Славное море — привольный Байкал,
Славный корабль — омулевая бочка...
Ну, Баргузин, пошевеливай вал...
Плыть молодцу недалечко.



Вопросы и задания
Слышали ли вы когда-нибудь песню Славное море — священный Байкал? Как вы думаете, почему сибиряки полюбили эту песню? Размышляя над этим вопросом, обратите внимание на её содержание, а также на художественные детали, особый ритм, напевность, то есть на форму.
Прочитайте текст песни в песеннике или запишите со слов взрослых. Какие изменения произошли в народной песне по сравнению с авторским стихотворением? Почему?

Вильгельм Кюхельбекер (1797-1846)
Вильгельм Карлович Кюхельбекер — сын небогатого саксонца, переселившегося в Россию в 1770-х годах. Раннее детство провёл в небольшом имении отца в Эстонии. В 1811 году был определён в Царскосельский лицей одновременно с А. Пушкиным и Н. Дельвигом, которые стали его ближайшими друзьями. После окончания лицея служил в архиве коллегии иностранных дел. В конце 1825 года В. Кюхельбекер был принят К. Рылеевым в тайное общество. В ночь на 15 декабря, переодевшись, Кюхельбекер скрылся из Петербурга и был захвачен только 19 января 1826 года в Варшаве. Закованный в кандалы, он был доставлен в Петропавловскую крепость. В течение десяти лет его держали в одиночных камерах в Шлиссельбургской, Динабурской, Ревельской и Свеаборгской крепостях. В декабре 1835 года был сослан в Восточную Сибирь — в Баргузин.

Ночь
Ночь, приди, меня покрой
Тишиною и забвеньем,
Обольсти меня виденьем,
Отдых дай мне, дай покой!
Пусть ко мне слетит во сне
Утешитель мой ничтожный,
Призрак быстрый, призрак ложный,
Лёгкий призрак милых мне!
Незабвенных, дорогих
Наслажуся разговором:
Повстречаюся с их взором,
Уловлю улыбку их!
Предо мной моя семья —
Позабыты все печали,
Узы будто не бывали,
Будто не в темнице я!
1827 — 1828

Родство со стихиями
Есть что-то знакомое, близкое мне
В пучине воздушной, в небесном огне;
Звезды полуночной таинственный свет
От духа родного несёт мне привет.
Огромную слышу ли жалобу бурь,
Когда умирают и день и лазурь,
Когда зазывает и ломится лес, —
Я так бы и ринулся в волны небес.
Донельзя постыли мне тина и прах...
Мне там в золотых погулять бы парах:
Туда призывают и ветер и гром,
Перун прилетает оттуда послом.
Туман бы распутать мне в длинную нить,
Да плащ бы широкий из сизого свить,
Предаться бы вихрю несытой душой,
Средь туч бы летать под безмолвной луной!
Всё дале и дале, и путь бы простёр
Я в бездну, туда — за сапфирный шатёр!
О, как бы нырял в океане светил!
О, как бы себя по вселенной разлил!
1834

Александр Бестужев (Марлинский) (1797-1837)
Из дома Бестужевых вышло четыре брата-декабриста: Николай, Александр, Михаил и Пётр. После учёбы в Горном корпусе Александр Бестужев поступил в военную службу — в гвардейскую кавалерию. Его эскадрон был расположен в Петергофе, недалеко от дворца Марли; отсюда — литературный псевдоним Бестужева: Марлинский. После участия в восстании 14 декабря 1825 года А. Бестужев провёл некоторое время в крепости (в Финляндии), а потом переведён на поселение в Якутск, где жил до 1829 года.

К облаку
Куда столь быстро, и легко,
И гордо, и прелестно
Ты пролетаешь, облачко,
Скиталец поднебесный?
Земли бездомное дитя,
Игралище погоды,
Напрасно, радугой блестя,
Ты, радостью природы!
Завоет вихрь, взметая прах, —
И ты из лона звёздна
Дождём растаешь на степях
Бесславно, бесполезно!..
Блести, лети на ветерке,
Подобно нашей доле, —
И я погибну вдалеке
От родины и воли!
1829






Оживление
Чуть крылатая весна
Радостью повеет,
Оживает старина,
Сердце молодеет;
Присмирелые мечты
Рвут долой оковы,
Словно юные цветы
Рядятся в обновы,
И любви златые сны,
Осеняя вежды,
Вновь и вновь озарены
Радугой надежды...
1829

Александр Одоевский (1802-1839)
Александр Иванович Одоевский был продолжателем древнего княжеского рода. Получил блестящее образование. Сблизившись с К.Ф.Рылеевым, А.А.Бестужевым, В.К. Кюхельбекером, он вступил в Северное общество за полгода до декабрьского восстания.
После поражения восстания А. Одоевский больше года просидел в одиночном заключении в Петропавловской крепости, потом его в кандалах повезли в Сибирь. Пять лет он провёл на каторге, в 1832 году был поселён под Иркутском, в 1836 году, после настойчивых просьб родных, был переведён в Западную Сибирь, в Ишим.

Утро
Рассвело, щебечут птицы
Под окном моей темницы;
Как на воле любо им!
Пред тюрьмой поют, порхают,
Ясный воздух рассекают
Резвым крылышком своим.
Птицы! Как вам петь не стыдно?
Вы смеётесь надо мной.
Ах! теперь мне всё завидно,
Даже то завидно мне,
Что и снег на сей стене,
Застилая камень мшистый,
Не совсем его покрыл.
Кто ж меня всего зарыл?
Выйду ли на воздух чистый? —
Я, как дышат им, забыл.
1826




***
Из детских всех воспоминаний
Одно во мне свежее всех;
Я в нём ищу в часы страданий
Душе младенческих утех:
Я помню липу; нераздельно
Я с нею жил; и листьев шум
Мне веял песней колыбельной,
Всей негой первых детских дум.
Как ветви сладостно шептали!
Как отвечал им лепет мой!
Мы будто вместе песнь слагали
С любовью, с радостью одной.
Давно я с липой разлучился;
Она как прежде зелена,
А я? Как стар! Как изменился!
Не молодит меня весна!
Увижу ль липу я родную?
Там мог бы сердце я согреть
И песнь младенчески простую
С тобой, мой добрый друг, запеть.
Ты стар, но листья молодеют.
А люди, люди! Что мне в них?
Чем старей — больше все черствеют
И чувств стыдятся молодых!
1832 — 1835 (?)

Произведения Сибирских поэтов и прозаиков XX века

Двадцатый век открыл многие имена писателей, в произведениях которых воссоздан многотрудный и противоречивый путь развития России. Сибирь уже не воспринимается далёкой и отсталой окраиной. Здесь прокладываются дороги, строятся заводы и фабрики, гидроэлектростанции. Полезные ископаемые, продукция заводов-гигантов, электрический ток являются основой экономического развития не только региона, но во многом — России.
Главным же богатством края по-прежнему остаются люди — сибиряки. Сильные, выносливые, самостоятельные в мысли и в деле, они внесли и вносят сегодня достойный вклад в развитие родины. Во время Великой Отечественной войны сибирские дивизии сыграли решающую роль в обороне Москвы от фашистов. Во второй половине XX века сибиряки сделали свой край лидером во многих отраслях промышленности. Сибиряки первыми увидели и негативные результаты преобразования природы, забили тревогу, подняли голос в защиту земли, воды, воздуха, а также культуры.
Мысли и чувства жителей нашего края с наибольшей полнотой выражают сибирские поэты и прозаики. Они дарят нам собственное понимание человека и мира и помогают нам, читателям, открыть в себе мир и осознать свою индивидуальность.
Джек Алтаузен (1907-1942)
Джек (Яков) Моисеевич Алтаузен родился в городе Бодайбо Иркутской области. С 1922 году начал печататься в иркутских газетах. Погиб в бою под Харьковом в 1942 году.

Родина смотрела на меня.
Я в дом вошёл, темнело за окном,
Скрипели ставни.
Ветром дверь раскрыло —
Дом был оставлен, пусто было в нём,
Но всё о тех, кто жил здесь, говорило.
Валялся пёстрый мусор на полу,
Мурлыкал кот на вспоротой подушке,
И разноцветной грудою в углу
Лежали мирно детские игрушки.
Там был верблюд и выкрашенный слон,
И два утёнка с длинными носами,
И дед Мороз — весь запылился он,
И кукла с чуть раскрытыми глазами.
И даже пушка с пробкою в стволе,
Свисток, что воздух оглашает звонко,
А рядом, в белой рамке, на столе
Стояла фотография ребёнка...
Ребёнок был с кудряшками, как лён,
Из белой рамки, здесь, со мною рядом,
В моё лицо смотрел пытливо он
Своим спокойным, ясным взглядом...
А я стоял, молчание храня,
Скрипели ставни жалобно и тонко.
И родина смотрела на меня
Глазами белокурого ребёнка.
Зажав сурово автомат в руке,
Упрямым шагом вышел я из дома
Туда, где мост взрывали на реке
И где снаряды ухали знакомо.
Я шёл в атаку, твёрдо шёл туда,
Где непрерывно выстрелы звучали,
Чтоб на земле фашисты никогда
С игрушками детей не разлучали.

Девочка играла возле дома
Выбежала девочка из дома
Маленькая, в мамином платке.
Старенькие валенки знакомо
Весело блестели вдалеке.
Куклу на салазках покатала...
С чёрной собачонкой у ворот
Долго по-ребячьи лопотала,
Рукавичку ей совала в рот.
Бегала то к дому, то к сараю
И шептала, прячась за крыльцо: —
Я с тобой, собачка, не играю,
Ты чего слюнявишь мне лицо?
Топала по тропке возле дома,
Щёчки на морозе расцвели...
Вдруг, хрустя по снегу незнакомо,
Злые люди к дому подошли.
Вытащили всё, что в доме было,
Даже карандашик и тетрадь —
Ту, в которой девочка любила
Ласточек для мамы рисовать.
Вынесли подушки и корзины,
Свёрток детских трусиков цветных,
И такие были образины
Лютые и жадные у них.
Разбросали карточки по дому,
Снимки, что в альбомах берегли,
И потом зажжённую солому
Равнодушно к двери поднесли —
Зазвенели выбитые рамы.
Полыхнуло пламя через край.
И раздался хриплый голос мамы:
—Доченька, любимая, прощай!
Чёрным дымом крыша вся покрылась,
Вспыхнул клён, что рос невдалеке.
Губки задрожали, покатилась
Крохотная слёзка по щеке.
—Мамочка, мамусенька, родная! Посмотри, сейчас расправлюсь я С этим, на котором шерстяная Вязаная кофточка твоя.
Кулачонки маленькие сжала —
Сердце быстро прыгнуло в груди, —
К рыжему фашисту подбежала
И сказала звонко: — Уходи!
Был он длинный, грязный и плечистый,
Был он молод, жаден и жесток.
И сорвал он с девочки пушистый,
Тёплый, мамин, ласковый платок.
Волосёнки ветром растрепало.
Слёзы стыли возле самых век.
Треснул выстрел — девочка упала
Личиком курносым прямо в снег.
В это утро мы в окопах были,
А потом рванулись точно в срок
И атакой яростной отбили
Небольшой районный городок.


Моисей Рыбаков (1919-1943)
Моисей Александрович Рыбаков родился в Иркутске. Уже в школе писал стихи, печатал их в иркутских газетах. После окончания Иркутского университета ушёл на фронт. Погиб 17 июля 1943 года неподалёку от села Русское Ростовской области. Его имя увековечено на мемориальных досках школы № 11 и Иркутского государственного университета.

Мы с Байкала
Песня призывников

Эх, Байкал, родной, гривастый,
Едем, едем на войну.
Вспоминать мы станем часто
Синюю твою волну.
Многих хищников пленяла
Вольной, ты, волна, игрой.
Нас немало,
Мы с Байкала,
Мы встаём в единый строй
Под военный ветер вьюжный,
К нам на западный рубеж
Всех в семье единой, дружной
Ты сынов своих пошлёшь,
И крепки крутым за калом,
За родимый край горой
Встанем мы,
Друзья с Байкала,
В нерушимый братский строй.
Нам знакомы самолёты.
Мы в седло взлетим, легки
Молодые патриоты
И отличные стрелки.
Ты нас долго колыхала
Жаркой летнею порой,
Синяя волна Байкала,
Встать готовила нас в строй.
Сталь клинков в бою речиста,
Всем поведают клинки,
Как без промаха фашиста
Бьют в бою сибиряки.
Из сибиряков удалых
Выйдет не один герой...
Нас немало,
Мы с Байкала,
Мы встаём в могучий строй.

Два русских слова
Опять бои... И, двигаясь упрямо
По снежным сёлам, средь гремящей тьмы,
В часы затишья с детским словом мама,
Таким родным, не расстаёмся мы.
И каждый вспомнит о своём, о дальнем,
О городе над гордою рекой.
О мирных днях, о детстве беспечальном,
О шумных играх и о ней, родной...
Стучит метель обледенелой рамой.
В чужом дому, за тридевять земель,
Два русских слова — родина и мама —
К нам прилетают в холод и метель.
Как близнецы, они неотделимы.
Они — одно, и нам без них не жить,
Бесценный клад их в сердце сберегли мы
С тех пор, как научились говорить.
Удивлённо смотрят сестры:
Уткин, милый... Это вы ли?!
И опять шинель — как лодка.
Я плыву куда-то... это
Сестры грустные в пилотках
На руках несут поэта!
И от слёз теплее глазу.
И тоска меня минует:
Сколько рук прекрасных — сразу —
За одну найти, больную.
Если будешь ранен, милый, на войне...
Если будешь ранен, милый, на войне,
Напиши об этом непременно мне.
Я тебе отвечу
В тот же самый вечер.
Это будет тёплый, ласковый ответ:
Мол, проходят раны
Поздно или рано,
А любовь, мой милый, не проходит, нет!
Может быть, изменишь,
Встретишься с другой —
И об этом пишут в письмах, дорогой! —
Напиши... Отвечу
Ну, не в тот же вечер...
Только будь уверен, что ответ придёт:
Мол, и эта рана,
Поздно или рано,
Погрущу, поплачу... всё-таки пройдёт.
Но в письме не вздумай заикнуться мне
О другой измене — клятве на войне.
Ни в какой я вечер
Трусу не отвечу.
У меня для труса есть один ответ:
Все проходят раны
Поздно или рано,
Но презренье к трусу не проходит, нет!


Валентин Распутин
Сейчас на месте старинного русского села Аталанка Устъ-Удинского района Иркутской области, где в 1937 году родился Валентин Григорьевич Распутин, плещутся воды Братского водохранилища, а село перенесено на более высокое место. Ангара, Байкал, сибирское село, Иркутск — любимые, дорогие сердцу писателя места. О людях, живущих на берегах Ангары, Распутин написал свои повести и рассказы. Некоторые из них он предлагает юным читателям. Основой повествования На реке Ангаре является художественный очерк Вниз и вверх по течению, в котором рассказывается о первой поездке писателя в родные места после того, как они были затоплены. Герой очерка Виктор вспоминает себя мальчиком и реку Ангару такой, какой она осталась в его душе и памяти.

На реке Ангаре
День рождения
Мальчику исполнилось шесть лет, и не просто исполнилось, а именно в этот день — Первого мая. Ледоход обычно тоже приходился на конец апреля — начало мая. Ему, мальчишке, мало было того, что его день рождения столь удачно совпал с праздником, ему ещё хотелось, чтобы к этому дню обязательно тронулся лёд на Ангаре.
С раннего утра Первого мая он сидел на берегу, вглядываясь в посиневший, вспучившийся лёд. Никогда ещё не приходилось ему видеть первый, решающий толчок, который срывал лёд с места, и теперь он ждал его с нетерпеливым вниманием, больше всего на свете боясь, что день кончится раньше. Где-то в деревне пели, ярко светило солнце, с низовий даже и не дул, а легонько плыл над рекой мягкий, ровный ветерок, донося откуда-то свежий и прохладный вербный запах только что освободившейся воды. Река беспокойно возилась, покачивалась, вздыхала. Порой изнутри доходил глухой, утробный шум, затем раздавался быстрый и сильный, как выстрел, треск, и по льду вспыхивали трещины. Вот-вот всё это должно было сорваться с места, закружиться, зашуметь, поплыть, но стояло. Держалось какими-то силами, цеплялось за что-то, упиралось, но никуда не двигалось. Весь день он прождал понапрасну, вечером его с трудом увели домой.


Ночная гроза
Среди ночи он проснулся от неясного, дальнего гула, который то затихал, то вдруг возникал снова. В другой раз шестилетний мальчишка наверняка тут же спрятался бы от него с головой под одеяло и постарался скорей уснуть, но теперь последняя надежда заставила его пересилить страх и подняться с постели. Следуя какой-то посторонней властной силе, он ощупью добрался до двери, неслышно приоткрыл её и выскользнул на улицу. И небо, и земля были затянуты сплошной, кромешной теменью, сквозь которую ничто нигде не проступало, но дорогу к реке он знал и с закрытыми глазами. Смешно и неловко подпрыгивая, боясь налететь на забор, но ещё больше боясь идти шагом, он бросился на берег.
Здесь было светлее. Ото льда поднималось слабое серое мерцание. И в нём он легко рассмотрел, что река как стояла, так и стоит. Ничего в ней с вечера не изменилось. Она даже как бы успокоилась, притихла.
Где-то далеко в тайге зарокотало, набрало силу и покатилось, покатилось прямо на деревню, грозя раздавить и смять её, и, только чуть-чуть не докатившись, развалилось. Надвигалась гроза. То, что он принял за шум реки, было громом небесным, первым в ту весну, родившимся нежданно и поначалу негромко. Вспыхнул и тут же погас короткий свет молнии, и снова направился гром, выпрямляясь в своём движении над рекой, и снова застрял неподалёку от деревни.
Небо теперь было могучее и страшное. По краям, сливаясь с землёй, оно уходило в бесконечную темь, сверху нависало огромной неспокойной тяжестью. В нагромождении туч, двигаясь и меняясь, зловещей синевой пылали какие-то полосы и пятна. В промежутках между ударами грома, когда наступала тишина, с высоты доносился невнятный, едва уловимый шум — не то шуршание туч, не то приглушённый свист ветра.
Гром гулял уже над самой деревней. Он начинался неохотно, лениво, словно не зная, стоит или не стоит греметь, но, растравив себя ворчанием, вдруг делал мгновенный и яростный прыжок в сторону и тяжело, натужно лопался, взрывался, разбрасывая вокруг множество гремящих осколков. Не успевал отшуметь один раскат, возникал другой.
Гроза, добиваясь дождя, всё накалялась и накалялась. Небо из совершенно чёрного, непроглядного стало тёмно-багровым и выделилось чётче. Гром бил размеренно и зло, без той сдержанности и игривости, что были вначале, он взрывался сразу и, не ослабляя, гнал этот взрыв, покуда где-нибудь в другой стороне не вспыхивал новый. Всё вокруг было заполнено только грохотом, подстегиваемым частыми взмахами молний, всё сжималось и трепетало перед ним, а ему уже не хватало пространства, он задыхался от ярости... — вот-вот должно было произойти что-то и совсем уж страшное.

Лёд идёт!
И оно произошло. Молния хлестнула, как обычно, тонким, длинным росчерком, но не погасла, а вдруг, словно запутавшись, закружилась, заплясала и разошлась широким концом, обнажив жуткий голубой огонь.
Бешеной, небывалой силы грохот сразу же охватил всё небо, раздирая его на части, — оно треснуло и обвалилось.
Мальчишка закричал и упал, не смог устоять, но сразу же опять вскочил на ноги. Он услышал, хотя не в состоянии был ни слышать и ни видеть, каким-то чудом он услышал, как звук раздираемого неба слабей и легче, но тот, тот самый звук повторился где-то неподалёку от него. В неожиданно-радостном предчувствии он вскинул голову и увидел, как, ломая лёд, выносит середину реки. Её только-только сорвало, её полоса была совсем неширокой.
И сразу же упал дождь. Гроза стала быстро отходить, молния взблескивала лишь в одной стороне, на самом краю неба, туда же, совсем присмирев, переместился гром. Небо потемнело и притихло. Из него сыпал дождь.
Ещё несло льдины, лёд лежал на берегах, а ребятишки уже забрасывали в мутную зеленоватую воду перемёты. Вскрывшаяся река была полной и нетерпеливо-быстрой; от её открытого, свободного движения вокруг становилось сразу просторней и выше; в звонком и лёгком воздухе со свистом проносились стрижи, снижаясь и чиркая о воду белыми брюшками; звучала капель из нависших над каменишником тяжёлых ледяных козырьков; весело и широко играло солнце. Было какое-то особое — чуткое и тайное счастье в том, чтобы, чуть приподняв нитку перемёта над водой, слушать, как тюкает рыба наживку; в волнующем ожидании замирало сердце, и весь огромный мир сходился в одну эту тонкую нитку, по которой передавались толчки.
Скоро река выправлялась, освободившись от всего лишнего, чужого, снесённого в неё с гор шалыми весенними речками и ручьями; вода в ней становилась тёмно-голубой, прозрачной, так что далеко было видно дно; течение натягивалось, находило свою неторопливую, спокойно-быструю силу, которую могло сбить только долгое ненастье.

На теплоходе
В своё первое путешествие мальчик тоже отправился по реке... За окном теплохода, за неширокой полосой воды, всё скользил и скользил берег, за кормой удивлённо и неохотно вскипала вода и, подобравшись, катила на две стороны волны. Берег часто менялся: то низкий, ярко-зелёный, на свежей зелени пасутся коровы, то за поворотом сразу яр, наверху постройки, вниз, к воде и лодкам, ведут ступеньки, возле лодок прыгают, что-то кричат и машут руками ребятишки, возле домов, прикрываясь от солнца ладошками, стоят взрослые.
Вот и солнце ушло, на берега легла сплошная густая тень, и только у самой воды узкой полоской желтел каменишник. Горы вдали, молчаливые и низко сгорбленные, заволакивало серой, едва уловимой дымкой. Кое-где уже пробивались огоньки, но, помигав, пропадали, растворялись в неверном и зыбком свете сумерек. Небо казалось подтаявшим, размытым, звёзды на нём ещё не проклюнулись, горизонт мягко и невидно сливался с землёй. Мерно и приглушённо шумела за бортом вода, да от катившейся по камням волны долетало осторожное и ленивое журчание.
Мимо, совсем близко, прошумел остров, высокий и закруглённый, как баржа. Как хорошо теперь на островах, где поднимаются мягкие и нежные, будто мех, травы и особенно ярко и щедро цветут цветы. От ветров гнутся в одну сторону деревья, но стоят крепко, кряжисто, широко раскинув цепкие и тугие корни. Возле воды заросли ольхи и тальника, а дальше ягодник — больше всего смородины. И всегда на острове возникает удивительное — обманчивое и одновременно верное ощущение движения, словно ты на корабле, на пароходе, плывущем медленно и важно. Знаешь, что стоишь на твёрдой земле, но под ногами, передвигаясь, мелко подрагивает, поворачивает то влево, то вправо, и ты уже не в состоянии сопротивляться — плывёшь куда-то осторожно и загадочно.
Ночь на реке. Звёзды, ещё не назрев, были по-весеннему далёкими и мелкими. Зато луна, круглая и полная, висела под небом совсем низко и празднично. В её серебристом свете всё вокруг лежало в блаженном оцепенении, и только река, в глубине которой отражалось ночное небо, сверху отсвечивала зелёным надменным сиянием.
С неба сорвалась звезда и, прочертив горящую линию, погасла. И тут же невесть с чего, как спросонья, коротко и жалобно хныкнул гудок теплохода. В отходящей к берегу волне, удлиняясь в свечки, играли звёзды. Встречный ветер, треплющий освещенный прожектором флаг теплохода, дул поверху и не тревожил речную гладь. Изредка сбоку возникали жёлтые или красные огни бакенов, возле них шумела вода.
Широко и ярко гуляла над землёй ясная майская ночь, но на востоке, там, где заниматься заре, начинал слабеть край неба. Шёл новый день...

За рекой
Летом они всей семьёй уплывали за реку на сенокос, брали там ягоды, потом грибы. Мальчик выпрашивал себе у бакенщика два ближних к сенокосному наделу бакена, по вечерам зажигал их, по утрам гасил, научился не хуже взрослых подниматься в лодке на шесте, управляться с одноручным веслом. Ему доставляло неустанное, бесконечное удовольствие бывать на реке, заглядывать в её жуткую, заманчивую глубину, в сильный вал, испытывая своё счастье, сталкивать лодку и грести от берега, всё дальше и дальше, взлетая и проваливаясь в волнах, а затем, удачно вернувшись, считать себя победителем и думать, что река после этого сразу стала спокойней.

В лодке
В тёмные осенние ночи дедушка брал мальчика с собой лучить. В носу лодки ярко и бойко горело смольё. Дедушка, широко расставив ноги и терпеливо вглядываясь в воду, стоял подле огня с наготовленной острогой, а он, сидя в корме, бесшумно правил веслом. Река устало и глухо сносила их вниз. В тяжёлом металлическом цвете воды слабо поблескивал опавший лист. Лопались и меркли пузырьки. Где-нибудь посреди реки невесть с чего в спокойную погоду долго держалась на одном месте длинная полоса зыби, мерцающая непонятным волнением, которая затем так же неожиданно, как и появлялась, исчезала. Было сыро и зябко, огонь лишь дразнил недостающим теплом, но было и тревожно-сладостно, необыкновенно на душе от проплывающих в строгом молчании склонённых с берега кустов, от таинственных всплесков, возникающих то здесь, то там, от дальнего крика ночной птицы, от сказочной пляски огня, на который где-то мчится и никак не может остановиться ошалевшая от его сияния рыбина.

336 и одна
Тайга никогда не волновала и не пытала мальчика так, как река. Тайга оставалась и должна была оставаться на месте, между тем как река могла исчезнуть, уплыть, кончиться, обнажив на память о себе голое каменистое русло, по которому станут бегать собаки. По утрам, боясь признаться в этом даже самому себе, он осторожно шёл проверить, не случилось ли что-нибудь с рекой, и не понимал, почему это больше никого не тревожит, почему все спокойны, что река и завтра будет течь так же, как текла вчера и позавчера.
Потом взрослые люди объяснили ему, что его река особенная, не похожая на обычные реки, которые начинаются с маленьких ручейков, а затем, набирая воду, принимая в себя всё новые и новые притоки, становятся широкими и полноводными, такими, какие они есть. Его же река вытекает из огромного озера, даже моря, из знаменитого Байкала, богаче и красивей которого во всём мире ничего нет. В Байкал впадают 336 больших и маленьких рек, а выносит эту воду одна Ангара. Поэтому она не может кончиться, объяснили мальчику. Он представил себе 336 рек и свою реку, с восхищением подумал о её силе и успокоился. Нет, его река, не похожая на все другие реки, самая замечательная в свете река, высохнуть и умереть не может.
Он был ещё мальчик и других опасностей для реки не знал.

Вопросы и задания
Какие чувства и мысли вы пережили во время чтения повествования На реке Ангаре?
Какой рассказ или фрагмент рассказа вам более понравился и запомнился? Почему? Попытайтесь пересказать его близко к тексту используя слова автора.
Какие слова вы выбрали для более точной передачи своего впечатления?
Какой поэтический приём использует В. Распутин для того, чтобы мы почувствовали и пережили вместе с мальчиком состояния, описываемые в тексте?
Если бы вам предложили написать иллюстрации к этим рассказам акварельными красками, какие цвета и оттенки вы бы выбрали к каким рассказам? Почему?
Вы слышите звучание музыки при чтении этих рассказов? Уточните, какой — громкой, грозной, нежной — музыки, если, конечно, вы смогли её услышать.
Учёные утверждают, что художественный мир произведений В. Распутина невозможно разделить на отдельные части, он един. Подтвердите или опровергните эту точку зрения. Для доказательства обратите внимание на художественные детали.
Как вы думаете, почему повествование завершается словами: Он был ещё мальчик и других опасностей для реки не знал? Что имеет в виду автор?
В повествовании идёт речь о мальчике, о том, что он видел, чувствовал. В то же время чувствуется присутствие взрослого человека, когда-то бывшего мальчиком. С чем связано это впечатление? Попробуйте увидеть в тексте детали, с помощью которых мы понимаем, что речь идёт о личном опыте писателя Валентина Распутина.










Дмитрий Сергеев (1927-2000)
Дмитрий Гаврилович Сергеев, почётный гражданин города Иркутска, учился в школе № 8, со школьной скамьи ушёл на фронт, был ранен. О войне и человеке на войне написал повести и романы. Многие годы работал геологом. Жизни людей этой романтической, но трудной профессии он посвятил много произведений. В трёх повестях писатель рассказал о жизни в Иркутске на разных исторических этапах. Вам предлагается глава из повести Д. Сергеева За стенами острога. Действие происходит в те времена, когда Иркутск был острогом, а вокруг него обустраивали свою жизнь не служилые казаки, а посадский люд, горожане. Герой повести Тимошка в первый раз в своей жизни увидел особенное таинство природы: победу зимы над осенью.

Рекостав
Тимошка пробудился среди ночи. Невдалеке, видимо за Епишкиным выпасом, тоскливо выли волки. Их вой и поднял Тимошку. Всего лишь мгновение назад он видел даже в лунном свете задранную кверху остроухую морду и горящий глаз.
Но не только волчий вой был причиной, разбудившей Тимошку, — зачем-то ему непременно нужно было проснуться. Во сне он знал зачем, но едва открыл глаза, вылетело из памяти.
Зеленоватый отсвет с жёлто-оранжевой каймою продолговатым пятном падал на стену в запечек. Эта цветная полоска на стене озадачила Тимошку — откуда взялась?
Непривычно ломило плечи и поясницу, будто по нему проскакал табун. Однако Тимошка тут же вспомнил, откуда ломота, вспомнил весь прошедший день, заполненный переправой через Ангару. И мигом всё окружавшее его, перепутанное с недавними картинами из сна, обратилось в привычную явь. Волчий вой, разбудивший его, стал детским плачем — за стеной в другой половине избы болезненно уросил младший брат Тимошки — Гарька. Тимошка услыхал голос матери, в напев приговаривающий что-то над зыбкой, и ясно представил, как она в полусне качает люльку. Гарька вскоре затих, убаюканный любящим голосом. В доме установилась тишина зимней ночи.
Тимошка вспомнил, зачем ему нужно было проснуться, вскочил и поспешно начал одеваться. Слезая с полатей, мимоходом разгадал тайну цветного пятна в отступе: то был отсвет зажжённой лампадки, отражённый слюдяной заставкой на иконе. Если бы не этот трепетный огонёк, так в доме и вовсе была бы кромешная темень. На залавке отыскал отцовские сапоги, шитые по-тунгусски мехом наружу. Соломенные стельки сушились тут же. Тимошка наскоро обулся, чувствуя ногами сладостную теплоту просушенной и нагретой обуви. В таких сапогах никакой мороз не страшен. Тихонько выскользнул в сени, без стука притворил за собой дверь. Воздух в сенях был стылым. Тимошка глубже напялил на уши малахай. Нестерпимо хотелось пить. Деревянным ковшом насилу продавил лёд в кадке и зачерпнул. Выпил несколько глотков. Ломило зубы, но во рту отмякло и прояснилось в голове. Повёл плечами, разминая натруженные мышцы.
Из конуры вылез белолобый пёс — даже ночью видно было эту отметину. Тимошка хотел отвязать его, но раздумал: молодой, резвый пёс переполошит соседских собак. Не в Тимошкиных интересах устраивать собачий гомон. Кобель прыгал на Тимошку, осыпая куржак с заиндевелой шерсти, дыша на хозяина горячим паром.
— Ничего, Батыр, побудешь дома. Скоро ворочусь.
Тропка, промятая прямиком через засугробленный огород позади дома, вела к калитке в заулок. Над Ангарой по-прежнему стлался туман, косматым рукавом заходя в устье застывшей Иды. Острог и добрая половина посада тонули в плотной завеси. Заулок, стиснутый огородными пряслами, кривуном подходил к посадской церквушке. В небе, будто сквозь рогожу, там и сям помигивали звёзды. Значит, в вышине, над городом, над прибрежными сопками, над всей необъятной тайгой стлалась ясная звёздная ночь. Одна Ангара куталась, прятала себя. Мороз лапал Тимошку, настырно лез в рукава зипуна, щипал за нос.
Слева тускнел приземистый остов деревянной церкви. Тимошке померещились две тени, мелькнувшие близ паперти. Он затих прислушиваясь. Вначале ему почудилось повизгивание снега под чьими-то шагами. Но, видно, он обманулся — больше ничего не было слышно и ничего не было видно.
Бревенчатая острожная стена еле угадывалась в неровных наплывах тумана. В ночи стыли соборные купола и тёмный костяк проезжей Сергиевской башни.
Мороз становился безжалостней. Вряд ли Катька сдержала слово. То, что вечером казалось простым, исполнимым, сейчас представилось нелепым и глупым. Картину нашли, — подумал он Ганькиными словами. Так бы точно Ганька и выразился, узнай он про их затею. Тот приезжий хоть днём взбирался на сопку, хотел с высоты оглядеть город, куда его занесло впервые, а они сговорились посреди ночи прийти на Ангару смотреть рекостав.
А вспомнив Ганьку, невольно вспомнил вчерашнее. Отец и не подозревает, как он обидел Тимошку.
Вечером, уже после того как вытащили лодку на берег и разошлись по домам, Игната вновь позвали в острог. Не спрашивая, кому и зачем он понадобился, отец собрался. Сердце у Тимошки защемило: вот когда отец поплатится за свою дерзость, за то, как непочтительно обошёлся с гостем. У того достало ума не затевать ссору в лодке посреди реки, а теперь он сведёт счёты. Глядя на Тимошку, встревожилась и мать, хоть ей ничего не было известно о происшедшем на реке.
Отец недолго пробыл в отлучке, но Тимошка извёлся вконец, придумывая всевозможные кары, какие падут на отцовскую голову. Материнские глаза неотступно следили за ним, и Тимошке приходилось напускать на себя беззаботность. Да только провести мать было не так-то просто.
Тревожились они напрасно. Вовсе не затем звали Игната в острог, чтобы наказать. Напротив, гость, которого они переправляли через реку, остался доволен и наградил отца пятью деньгами за труд. Столь неожиданной удачей обернулась их поездка.
Тут же вслед за отцом, будто нарочно скарауливал, в избу привалил Ганька — потребовал причитающуюся ему половину награды.
—Двое нас было. Вдвоём плавали, — объяснил он свою претензию.
Отец сказал, что заплатили ему, а про то, чтобы делиться, речи не было.
Сам должен понять, — упорствовал Ганька.— А то без подсказки не знаешь?
Зачем тебе, всё одно пропьёшь? — вмешалась мать.
А энто моя печаль. Ты, Оксана, помолчи, в мужской разговор не встревай, — отбоярил её Ганька.
Был бы и вправду мужик, — пробормотала мать, но больше не вмешивалась.
Двое плавали, — настаивал Ганька.
Тимошка ждал, когда же отец скажет: не двое, а трое плавали. Если уж кого брать в расчёт, так скорей Тимошку, чем Ганьку. Но Игнат так и не вспомнил про сына. Это-то больше всего и раздосадовало: выходит, отец считает его малолетком.
Кончилось тем, что отец уступил — отдал Ганьке полторы деньги.
—И этого не заработал.
Ганька остался доволен, на большее он, поди, и не надеялся.
Спустит ведь без толку в кружале, — сокрушалась мать. — Путний бы человек был, а то кутилка.
Так ведь не отстал бы, — оправдался отец.— Прилипнет, как банный лист.
Про Тимошку ни отец, ни мать так и не вспомнили.
Кружало — то же, что кабак.
Под яром плескалась и шумела невидимая река, неустанно шебарша ледяным крошевом. Слева во мгле терялась острожная стена. Сверху неразличимы были струги и карбасы, причаленные внизу. Дощаники помельче давно уже вытащены на откос и надёжно закреплены. Неведомо, как поведёт себя Ангара в рекостав. Случалось, подпруженная ледовыми заторами, вода поднималась до острожной стены, утаскивая лодки далеко вниз. По весне, чтобы не лишиться, их выдалбливали изо льда и вытягивали на берег до начала ледолома. Упустишь время — считай пропала лодка.
В посаде и в остроге тихо, собаки и те не брешут. Ангара безумолчно течёт мимо спящего города.
Тимошка сбежал под откос, едва удержавшись на ногах. Дощатый настил, с которого черпали воду, намертво оледенел. Неподалёку была яма, вырытая в борту, из неё брали песок и дресву для домашней потребы. Здесь они условились встретиться.
Катьки не было. И ради своей причуды не захотела вылезть из тёплой постели. Накануне, когда она услышала от Тимошки, что ночью Ангара станет — так предрёк дед Aran, — Катька спросила:
Ты видел рекостав?
Нет, — признался Тимошка.
Как же так, не видел! — изумилась Катька. Тимошка, хоть и не считал это большим упущением, всё же оправдался:
Рекостав всегда ночью.
Ну и что?
Из её рассказов о их прежней жизни на Беломорье он знал: для Катьки всё едино, что день, что ночь, зимой у них там солнце не показывается — разницы нет.
Ан есть разница, — сейчас мысленно укорил он Катьку.
Верно Тимошка не знал, который теперь час, минула полночь или нет. Темно будет до самого рассвета.
Решил дождаться, когда на башне пробьют в колокол, чтобы узнать время, и сразу — домой в тепло. Если он и не увидит рекостава, беда не велика. Сколько их ещё предстоит на его веку.
Он не слышал, когда сбоку из тумана вдруг вынырнула Катька — как привидение, вся опушённая белым инеем.
—Проспал? — упрекнула она.— Я уж все глаза проглядела.Тимошка обрадовался.
—Раньше пробудиться не мог, намаялся вчера. Полночь пробило?
Второй час давно идёт. Тимошка присвистнул.
И ты всё-то ждёшь! Одна?
Катька кивнула: одна, с кем же ещё быть. Она закуталась в платок, только глаза сверкали из-под опушённых бровей. Её, Катькины. глаза! Других таких во всём посаде не было. И во сне они ему снились и наяву грезились.
Судьба у Катьки ни с чьей другой несхожая. Сколько уже разных мест повидала она на своём недолгом веку. Родилась на Псковщине. Отец был богомазом. На родине у них не ладилось, заказов на иконы было мало, и семья подалась в дальние края на Беломорье. Там дела быстро поправились. Но благополучие оказалось недолгим. В одну из ездок через залив лодку, на которой отец перевозил свой товар, опрокинуло. Отец простудился и вскоре умер. Там же на Белом море в неприютной каменистой земле похоронили его. Евдоким Постник, долгое время бывший в подмастерьях у отца, взял овдовевшую Катькину мать в жёны. И хоть, по словам Катьки, писал он почти так же, как отец, дела у них пошли худо, заказчиков не стало. И начали они всей семьёй мыкаться по белу свету. А за счастьем гоняться, счастья не видать. Много уже городов и сёл переменили, и вот нынешним летом занесло их в Иркутск. Здесь осели. Надолго ли, неизвестно. Возможно, что наконец-то привалила удача. Тут, верно, были свои богомазы, ничуть не хуже, но и товар Евдокима Постника не залёживался. А недавно он получил заказ от проезжего купчины, пожелавшего, чтобы Евдоким написал с него парсуну (картину). Выгодный заказ. Главное угодить купцу, тогда пойдут и другие заказчики. К тому же купец потратился не только на парсуну, а захотел получить икону, непременно кисти Евдокима. Чем уж так поглянулась ему работа Катькиного отчима неведомо, купцу виднее, он платит за работу. Чем-то прельстил его семифигур-ный деисус, ещё отцовской работы, в старинной манере, как теперь уже не пишут. Но, поскольку в их семье икона сохранялась как память об отце, купец согласился приобрести копию. И отчим взялся за это.
С недавних пор Тимошка повадился бывать у Постниковых. Однажды мать послала его за снадобьем к Катькиной бабке Алёне. Бабка слыла знахаркой — отвары, приготовленные ею, были чудодейственны. Особенно часто к ней обращались женщины, у которых были грудные младенцы. Детские поносы и простуду бабка Алёна врачевала. Готовила снадобье и от зубной боли. Всё лето старуха в одиночку бесстрашно бродила по болотам и окрестным сопкам, выискивала коренья и цветы, сушила их на чердаке. Этим она промышляла всю жизнь. Родилась и выросла в семье богомазов и по примеру своей бабки и матери хорошо знала коренья, травы и кору деревьев, из которых можно вываривать краски. А попутно владела и знахарством. Ещё про неё говорили — колдунья, знает наговоры, как наслать порчу на скотину или сглазить младенца. Однако, когда случалась нужда, шли к ней, и старуха никому не отказывала. Тимошки-ны младшие братовья — их было пятеро — нередко болели: кто простудится, кого понос прохватит. Особенно младший, Гарька. У матери не всегда было время сбегать к Алёне, и она отправляла своего старшего. Тимошка исполнял её просьбу безотказно. Мало того, сам подсказывал матери: не нужно ли сходить к знахарке. Мать не догадывалась о причине, которая влекла Тимошку в дом Постниковых.
Про икону, которая полюбилась заказчику, бабка Алёна отзывалась с похвалой:
—Сияет!
У неё это слово означало много больше, чем просто светит. Сияет — значит богомаз вложил душу, а не одно усердие и краски. А если: Не сияет — так без души писана, лишь бы продать.
Отец Ермоген из приходской церкви строго внушил Алёне:
—Негоже так говорить про святую икону. Это когда она заявила не сияет про Божью матерь, что висит в южном приделе.
Роженицы считали её своей заступницей. Не только Ермоге-ну, но и всем богомолкам неугодно было слышать этакое слово. Больше она на людях не говорила так про иконы, но дома от своих сияет и не сияет не отступилась.
Дом Постниковых стоял на левом берегу Иды, огородные прясла спускались к самой воде, зимой концы жердей вмерзали в лёд. Когда Тимошка подходил к их дому, его охватывало чувство соприкосновения с тайной. От всех построек и от ограды — тыном в проулок, пряслами на зады — веяло колдовским, будто там, за круглыми палями, прятались от любопытного глаза водяные и леший и ещё бог знает какая нечисть. Но стоило Тимошке отворить скрипучую калитку, вся эта несусветная мразь исчезала. Один из чертей обращался в кудлатого щенка Буку, который обрадованно кидался под ноги Тимошке и преданно распластывался перед ним. Охранник из него никудышный: ко всем ластится. А есть ли в его крови охотничья сметка, неизвестно. Если и есть, так пропадёт втуне: охотиться Буке не с кем. Вот разве что станет сопровождать бабку Алёну, когда она по весне начнёт бродяжить по сопкам и падям. Добродушного, приветливого Буку Тимошка хоть и ласкал, но про себя всё равно считал оборотнем и нисколько не удивился, если бы щенок вдруг заговорил по-человечьи. В этом дворе всё могло стать. Верно, при Тимошке Бука никогда не проявлял своей колдовской сноровки — оставался большелапым и вислоухим щенком.
А когда Тимошка переступал порог избы, ощущение чужой тайны усиливалось. Полумрак, тишина, незнакомые запахи — всё непривычное, не такое, как дома, как у соседей. Необыкновенная способность бабки Алёны бесшумно появляться дополняла это впечатление. Щуплая, пригнутая годами к полу, зорко подмечавшая каждое Тимошкино движение, она и верно похожа была на колдунью.
У себя дома Катька одевалась в толстую вязаную кофту, очень просторную на ней — рукава приходилось закатывать. Никто больше не носил таких кофт в Иркутске. Катька объяснила, что одежда отцовская, в ней он работал с красками. Те давние следы разноцветными пятнами густо украшали рукава и перед хламиды и даже спину.
Младшая Катькина сестра, Кланя, большей частью сидела за прялкой. Веретено в её быстрых пальцах кружилось так, что рябило в глазах, будто она нарочито, напоказ перед Тимошкой, похвалялась своим мастерством. И это постоянство — то, что Кланю он всегда заставал за прялкой — убеждало Тимошку в обманчивости того, что он находил в избе. Чем все они занимались в другое время? На печи в большом жбане всегда что-то прело. Запах вроде знакомый, но сказать, чем именно пахло, Тимошка не мог. Бабка Алёна вываривала краски для Евдокима. Ему их много требовалось.
У каждого из постниковских домочадцев Тимошка отыскал сходство со зверьми. Начал с Катьки. Она — рысь. Такая же быстрая, ловкая и глазастая. Нет, цвет глаз у неё не рысий, Кать-кины — голубые до синевы, но у них рысья способность видеть всё, настороженно коситься на всякий подозрительный шорох. Казалось, стоит ей, как рыси, заподозрить опасность, и она тут же выпустит когти или мгновенно скроется из глаз. Эта возможность как бы затаена в ней, Катька ею не пользуется — нет нужды.
Кланя у Тимошки — горностай. Проворная, гибкая, готовая в любой момент исчезнуть — юркнуть в подглыбовую пустоту и через мгновение с писком вынырнуть с другой стороны, красуясь своим белым передником и быстроглазой головкой.
Катькина мать — изюбриха, преданно следующая повсюду за Катькиным отчимом. Верно, тот не напоминал изюбра — торопливая походка, всё время чуть ли не бегом, и старый полосатый кафтан делали его похожим на бурундука.
Бабка Алёна — росомаха. Не потому что походит — Тимошка ни разу ещё не видел живой росомахи, — но её, бабку Алёну, так же, как росомаху, никто не встречал в лесу, хоть всем известно, что она целое лето бродила по окрестным сопкам. Находили только следы, оставленные ею, где она копала коренья, ломала молодые побеги, рвала траву или собирала ягоды. Так же и росомаха не показывается на глаза — встречают только её следы.
Катькины рассказы о их прошлой жизни уводили Тимошкино воображение в нездешние дали. Он и прежде слыхал про северные края, где летом нескончаемо светит солнце, не прячась за сопки, а зимой беспрерывно длится ночь, но считал эти россказни небылью. Мало ли чего люди не придумают. Однако Катька сама жила в том краю и видела всё это вживе. Ей он верил. У них в деревне сутки делили не по заходу и восходу солнца, а по отливу и приливу, определяющим сроки, когда выходить в море и когда возвращаться. В отлив до морского берега от деревни больше версты, а в прилив солёная вода по речке поднималась почти к самому крыльцу их дома. С морем у людей связана вся жизнь: море кормит и море назначает срок смерти. Редко кто умирал в постели — гибли в море.
Потому и влекло Катьку к Ангаре, что напоминала она ей далёкое заполярное море, где прошли годы детства. Обще а с морской находила она и в цвете ангарской воды. В других реках не такая прозрачная и синяя, только в Ангаре. А сейчас перед рекоставом плывущие по воде льды и густой туман ещё сильней напомнили ей Белое море. Катька рассказывала: только мороз скуёт воду, как прилив вздыбит и разорвёт ледяную окову, окутает залив сплошным туманом. Бывало, даже выходили рыбачить. Плывут, пока можно, а наступит отлив, льды сомкнутся вокруг карбаса и застынут, тогда пережидают, когда приливная волна снова взломает лёд.
Наверное, сейчас в тумане Ангара и впрямь походила на какой-нибудь беломорский залив.
Катька молча стояла на берегу, впившись взглядом в закутанную наволокой реку. Её сходство с рысью сейчас было в собранности, в том, как она вслушивалась в отдалённые звуки. На реке происходило нечто новое. С низовья доносились глухие хлопки. Что значили эти выстрелы, Тимошка догадывался: между островами протоку запрудило, и от сильного напора ломались льдины — сюда долетало эхо, преображённое в морозном тумане в пистолетные хлопки. Они вдруг рассекали воздух, устремляясь в верховье Ангары. И опять наступала тишина, заполненная безумолчным шорохом несомой шуги.
В посаде брехали разбуженные собаки, но лаяли лениво, без азарта.
И вдруг в непроглядную темень ночи вонзился протяжный и нудный скрип — так в тайге на ветру стонет сухая омертвелая лесина. Этот стон всполошил и разъярил собак. Их суматошный, неистовый лай прокатился по всем улочкам. Матёрым басом отозвался на него сторожевой кобель в остроге. И, перекрывая собачий гомон, на башне пробили в колокол два раза.
Немного ещё позлились собаки и утихли, никаких перемен на реке не происходило.
— Мы так до утра проторчим на холоде, — закручинился Тимошка.
Катька не ответила, только подняла руку в шерстяной варежке, искоса глянула на Тимошку. Её лицо, закутанное платком, казалось бледным пятном — сверкнули глаза, обрамлённые заиндевелыми кругами ресниц. В этом движении было не любопытство увидеть Тимошку, а Катька как бы звала его прислушаться вместе с ней к тому, что доносилось издали. Он напряг слух и явственно различил отдалённый гул, которого недавно ещё не было. Гудело далеко, но уже очевидно стало, что гул не стоит на одном месте, а валом катится к ним, нарастая и усиливаясь. В тумане по-прежнему ничего не было видно, один только этот движущийся шумовой вал указывал на скорую перемену. Опять всполошились собаки. Гул ненадолго задерживался, затихал, но потом как бы рывком переносился всё ближе и ближе. Вот он достиг Знаменского монастыря, минул застывшее устье Иды — вплотную подошёл к острогу. Теперь из общего раскатистого звукового вала выделялись треск и хруст мнущихся льдин, водопадный плеск водяных струй и звон отколотых от берега сосулек. Когда шумовой вал поравнялся с ними, слышно стало, как ожили причаленные неподалёку струги, затрещала и заскрипела обшивка, забренчала оснастка, обросшая льдом, который откалывался от мачт и сыпался на палубу. Чёрная вода, чуть белёсая на гребне от шуги, попёрла на берег, подступая к месту, где стояли Тимошка с Катькой. Им пришлось взобраться на середину откоса. Оба молчали. Он близко увидел Катькино лицо. Её глаза восторженно сияли. Гул, окруживший их, сделал неслышным собачий лай.
И вдруг сделалось тихо. Шумовой вал укатился кверху, исчез за речным изгибом. Поблизости хрустели и позвякивали льдины, будто утрясаясь и укладываясь. Вода схлынула с откоса, кое-где вдоль береговой кромки оставив льдины и шугу.
Ещё не отстоялась тишина, лишённая теперь далее привычного плеска, постука и шороха невесомой шуги, как над Ангарой столь же стремительно начало преображаться: редел, рвался и исчезал туман. Будто чья-то невидимая гигантская рука сдирала с реки недавно ещё плотное, непроницаемое покрывало. Под ним обнажилось ледовое поле, усеянное торосами. Ярко и крупно засверкали звёзды. Заискрились и заблистали голубые и зелёные искры по всей Ангаре. И ощутимо во всю свою мощь и высь поднялась над береговой кручей за спинами у Катьки и Тимошки бревенчатая острожная стена, купола Спасской церкви и тёмный остов проезжей Сергиевской башни. Всё образовалось вдруг, как в сказке.
Вроде бы всё знакомое, привычное, только преображённое нездешним слюдяным светом мигающего звёздного неба. Вдалеке из непроглядной синей пелены выступали луковичный купол и один угол деревянного сруба монастырской церкви, застывших над самой Ангарой. Призрачно чернели позади монастыря тёмные нагромождения заколдованного леса.
Далеко вправо в необозримую даль протянулось ледяное поле. При свете звёзд едва обозначились контуры сопок, огибающих верхоленскую сторону Ангары. На другом берегу на острове можно было угадать купы заиндевелого тальника и смётанные стожки сена.
Запрокинув голову, Тимошка разыскивал посреди звёздной россыпи хорошо знакомые ему Кичиги.
—Вот и повидали! — дрогнувшим голосом прошептала Катька.— а то полжизни прожил и не видел. На Белом море, — у неёчуть что, непременно Белое море помянется, — бывало, небо красками заиграет, так ночь-в-полночь выскакивала полюбоваться.
Дивная красота!
Неизвестно было, последние Катькины слова относились к тому, что видела она на своём Белом море, или же к тому, что открывалось сейчас перед ними.
—Теперь можно и домой, — сказала она.Тимошку не нужно было уговаривать.
Но только они повернули от Ангары, как увидели чёрную фигуру, стоящую на бровке откоса. Катька схватилась за руку Тимошки. Оба оторопели.
—Долго ещё будешь там? — негромко произнёс человек,
стоящий наверху.
Голос был хриплый, вроде как заспанный. Катька, не выпуская Тимошкиной руки, прильнула к нему, прячась за его спину.
Вопрос неизвестного обращен был не к ним. Неподалёку, справа под кручей, скрывался ещё кто-то.
— Готово, — прозвучало оттуда.
Мальчишеский голос показался Тимошке знакомым. Человек, невидимый им в тени земляного откоса, карабкался наверх, скользя и оступаясь на мёрзлой крутизне. Вскоре он показался рядом с тем, который ожидал. Мгновение спустя оба исчезли.
Когда Тимошка с Катькой взобрались по тропе, тех двоих след уже простыл. Не слышно было и скрипа шагов.
Тимошка оглянулся на реку, недоумевая, где же, чуть ли не рядом с ними, совсем недавно находился ещё кто-то, но разглядеть что-либо под откосом было невозможно. Значит, и тот, что стоял наверху, не видел их с Катькой.
Тимошка проводил Катьку до Богомазовского проулка и припустил к дому. Церковную паперть сейчас хорошо было видно. Там пусто. Да и кому нужда шляться посреди ночи в этакую стужу? В вышине над куполом посреди звёзд одиноко чернел церковный крест.
Но ведь были же, кроме них, ещё двое на берегу. И, возможно, давеча в тумане ему вовсе не померещились две фигуры вблизи церкви.

Вопросы и задания
Захотелось ли вам больше узнать о героях отрывка повести За стенами острога? Заинтересовали ли вас характеры героев, их взаимоотношения? Вы хотите узнать о том, что произошло до того, как ребята пережили эту ночь? Вам интересно, кто находился недалеко от ребят и не увидел их? Вы удовлетворите любопытство и доставите себе удовольствие, прочитав всю повесть, а пока поразмышляйте над вопросами.
1.Что вы узнали о жизни в городе Иркутске во времена правления Петра I? Как описываются быт людей, их одежда?
2.Расскажите о семье Катерины. С помощью какого художественного приёма описываются члены этой семьи?
3.Можно ли по истории этой семьи судить о том, как формировалось население Иркутска?
4.Что вы узнали о характере Тимошки? Сумел бы он без помощи девочки увидеть то, что увидел?
5. Как автор описывает ночь, в которую вода Ангары покрылась льдом? Обратите внимание на детали поведения детей, описания пейзажа.
6.Прочитайте отрывок, в котором описываются мгновения рекостава. Пересказывая его, попытайтесь вслед за автором передать единство происходящих в природе — на земле и в воздухе, на небе, — событий.
7.Попытайтесь написать план дальнейшего развития сюжета. Сопоставьте свой вариант с авторским текстом повести Дмитрия Сергеева.


Алексей Зверев (1913-1992)
Алексей Васильевич Зверев родился в селе Усть-Куда, недалеко от Иркутска. После окончания семилетней школы учился в сельскохозяйственном техникуме, потом работал в родном селе зоотехником. Прошёл всю войну. Почти сорок лет учительствовал в сельской школе. Многие его рассказы отражают эту сферу деятельности писателя. Автор романов Далеко в стране Иркутской, Дом и поле, военных повестей и других произведений.

Ласточки
Ласточки прилетели на заре. Ласточки прилетели — это означало, что после холодных дождей и знобких порывистых ветров, когда солнце высокое, но неласковое, пришла летняя благодать. Теперь быстрее зарастёт трава, в огородах поднимутся овощи, а черёмуху покинет робость цветения.
Все ждали ласточек. И старики Якимовы ждали своих.
Прошлым августом, досыта налетавшись с выводком, отрепетировав их для отлёта, ласточки, видно на прощание, прилетели под сарай, покружились там, печально перекликнулись и сели всей пятёркой на изгородь, все в одну сторону — к старикам, вышедшим на крыльцо. Нахохлившись, ждали: что-то на дорогу им сейчас скажут.
Ну до свидания, до свидания, — умиляясь и с какой-то проникновенной ласковостью заговорила с ними бабка.— Напрок к нам же прилетайте — дорогу-то не забудете? А мы вас встретим. Да вы ли будете, как вас, по каким перышкам заметить?
Они будут, — сказал дедка твёрдо, хоть и сам не умел, как отличить своих ласточек от чужих. Сидели, распушившись, пять маленьких мутно-красных комочков с воронёными головками, — где родители, где дети? Разве самчиков от самок отличить можно более чётким оперением. Нет, ничем не приметить своих, и только вера жила в старике, что непременно они и прилетят к ним из дальних стран.
И старуха поверила и потому с ещё большей сердечностью, положив руки на грудь, наказывала:
—Ну и не запаздывайте напрок. А мы вам крышу толью покроем. Нонче подтекало, так чуть не подмочило гнёздышко.
Извиняемся, а вот уж новым летом будет всё хорошо. Прилетайте.
Бабка закивала головой, а ласточки, словно ждали конца прощальных слов и этого покачивания головой — разом сорвались с изгороди, цивиркнули в воздухе и отлетели к черёмуховым жухлым кустам, где подруги со всей деревни собрались на шумную сходку. Они срывались с кустов и возносились над рекой. Табун с шумом пролетал над избушкой стариков, и шум этот похож был на короткий порыв ветра. На другой день, собирая смородину, старики подивились тишине, пустоте какой-то. Хоть чирикали воробьи и другие пташки, была тишина, чего-то не хватало, мир стал беднее.
Как-то на душе сиротливо, старая, — сказал дедка, и бабка разогнулась, к чему-то прислушиваясь, и он понял, что и ей чего-то не хватало. Лицо её печально прояснилось, и она широко огляделась:
Да ведь ласточки-то улетели!
И вот прошла зима. Прошла и весна, и прилетели ласточки. Они разместились по сараям и чердакам деревни и принялись за своё дело.
Дед поправил сарай, приколотил под стреху дощечку, и старики стали ждать своих — вот-вот прилетят и захлопочут и за-веселят их молодостью жизни. Но проходили дни, над крышей летали чужие ласточки, и у соседа разгоралось вдруг их неуёмное цивирканье.
Эко наши запаздывают, — тревожилась бабка.
Не торопятся, — говорил дед, и оба верили, что их ласточки на подлёте.
К старикам приехал внучек Гриня. Ему было семь годов, он в школу ещё не ходил, но во всём старался казаться взрослым: просыпался вместе со стариками, ходил по двору широким шагом и за грабли и лопату брался одной рукой, будто они для него легки.
Ну вот, баба, хвасталась: ласточки, ласточки, а где они, наши-то? И, видно, не прилетят, — говорил он, оглядывая небо.
Будут, Гриня, — уверяла бабка.— Столько лет прилетали, а тут не прилетят.
А дед подумывал, что, видно, этот год жить без ласточек, что где-то в пути, уставшие, опустились они во встречное село и нашли дом. Или сокол их сшиб, или какая другая беда разлучила парочку. А может, прошлогодняя беда отпугнула их.
Тогда дед ушёл на рыбалку. Он менял мушку за мушкой, пробовал рыбачить на подкрашенного червяка — рыба не ловилась, и лишь когда насобирал в воде бормашей, ловля открылась. Дед увлёкся и забыл про обед. Вернулся вечером, и тут ему рассказали о беде. Тревожный клик ласточки устраивали на дню много раз. Пролетит ли над домом коршун, кошка ли прокрадётся на чердак, сорока ли протарахтит в кустах, дед ли сам, лохматый и седой, пройдёт под гнездом — ласточки сейчас же устраивали переполох. К таким переполохам старики привыкли, и бабка ласково уговаривала их:
—Ну хватит уже, хватит. Зря-то зачем? Кошка своя. Учёная,битая за вас. Дедка не тронет, хоть и лохматый шибко и голосвон как из бочки.
Умела бабка с ласточками разговаривать и защитить умела. Из гнезда своего они глядели на бабку бусинками чёрных глаз, спокойно провожая её в огород.
—Ласковые вы мои! Да что же вы опять шумите? А ну-ка я начердак слажу, а не там ли кот Гошка.
Она брала длинное удилище и шуровала им во всех углах чердака, оттуда через голову бабки вылетал кот, фырча, перескакивал изгородь и таился, а ласточки успокаивались, сидя на наличнике, тихо переговаривались, должно быть, благодарили бабку.
—Цивирк, цивирк. Спасибо, бабка.
Но то были обычные повсечасные тоскливые клики. Тот же сигнал был особый. Бабка так о нём рассказывала:
—Ой, как заполошно кричали тожно ласточки. Так много для пущего шуму призвали они соседок. Табун целый кружился над домом. И вопят, и плачут и рыдают, подныривают под сарай, норовя клюнуть кого-то. Так сразу и решила, что беда стряслась, что этот неслух Гошка опять подкрался к гнезду. Я уж за удилище схватилась, да как гляну на гнездо — и у самой ноги подкосились. Кричу соседу: Петруха! Петруха! Чо деется! Ласточек змея зорит! Сама глаз не свожу с холеры, такая матёрая серуха припожаловала. Из-под драниц выползает и уж голова в гнезде. Как закричала я, она голову столбиком поставила и замерла. Петруха с тяпкой из огорода прибежал и, не мешкая, сволок её на землю.
После той беды старики недосчитались птенцов. Вместо пяти три жёлтых рта стали тянуться из гнезда. То ли их змея проглотила, то ли, испугавшись, сами выметнулись из гнезда и завалились в дрова.
Нынче тайно побаивались старики: вдруг не прилетят к ним ласточки. Улетели они тогда с памятью дурной. На далёкой стороне зиму всю печалились они о родном доме. Может, и залетали они нынче под сарай и садились в гнездо, да учуяли запахи губительные и оставили дом навсегда.
Гринька о ласточках забыл. Давно уже суслики пробудились и посвистывали рядом на горке, даже у избы под доски забирались, и хлопоты Гриньки были — как поймать зверька. Запыхавшийся, с искрой в глазах, он проносился мимо с ватагой ребятишек. Старики пытались унять его и не могли. Назавтра принёс он мокрого, тряпкой повисшего зверушку, был смущён и чуть не плакал, совестился взглянуть на добычу.
Да, — ныл Гринька.— Суслики же вредители.
Не суслик, а ты вредитель-то и тебя бы надо выпороть за него, — пригрозил дед.

Старики проснулись и подняли головы, почуяв, что во двор их пришла перемена. На любимом колышке сидела ласточка и рассыпала радостную песню. Сперва слышалось ворковитое осторожное постреливание. Потом всё разгонялось и разгонялось воркование, концы трели забирались выше, выше, и всё плавно и успокоительно заканчивалось милой доброй ласковостью. Раньше в деревне куплетец ласточкиного пения обозначали словами: а бабы дома я-и-ца варят — и делали выгиб, седловинку на слове я-и-ца.
Бабка тронула Гриньку за плечо.
Чуешь? Гости приехали!
Какие гости? — встрепенулся мальчишка, подумав, что не мать ли с отцом приплыли на лодке.
Послушай-ка. Сейчас окошко распахну, — пропела бабка тонко и пригашенно, легонько раскрыла створки окна и присела, тяжёлая, сырая, на край кровати. Гринька раскрыл глаза, что-то пробормотал в полусне и тут же заснул ещё крепче. Рассветало, окрасился в розовый цвет восток. На улице было тихо, свежо и обновлённо, и ласточка с особой старательностью повторяла незамысловатое коленце — это была своя ласточка, она не забыла дом. Набросив на плечи пиджачишко, ласково выпевая ах, вы, милые, дорогие, бабка вышла на крыльцо, за ней дед. Осторожно они стали выглядывать из-за угла. Ласточки заметили их, не взлетели, а переступили раз-другой по наличнику, слегка скосили головки, чтобы лучше разглядеть хозяев, и тихо по-супружески перемолвились.
Ну вот, давайте, хлопочите, не сердитесь на нас, — сказала бабка, а дед добавил:
Гнездо ваше цело, пожалуйста. Не хотите в старом жить, дощечка для нового приколочена.
Ласточки словно поняли: та, что бледнее оперением, самочка, поднырнула под сарай, попорхала перед старым гнездом и села на его край. Села и заглянула вовнутрь, а самчик с ещё большей страстью запел, глядя на поднимающееся из-под горы солнце, и бабка сказала:
Наши это. Точно, что наши. Не знаю почему, наши и наши.
А я по крылышку вон тому, чуть оттопыренному, признал певца, — приврал дед, бабка поняла его, но только головой покачала, соглашаясь.
Хозяйничайте на здоровье, — покивала, даже поклонилась бабка и вернулась в избу.
Гринька рос в городе. Отец с матерью не любили животных, и в доме их ничего живого не было, даже цветов. В конце декабря отец приносил ёлку, и мать, подметая пол. ворчала, что от неё много сору, что иголки усыпают ковёр и что эта ёлка последняя, потому что Гринька большой, ему осенью идти в школу. На одну неделю ёлка приносила радость. Потом она засыхала, и с балкона ночью мать выбрасывала её на улицу. Потом ёлку пинали ребята, голую втыкали в снежную кучу, хлестались ею по спинам, наконец, обламывали ветки, сгибали слегка, подтягивали верёвочкой вершинку к комлю, и получалась немудрая хоккейная клюшка. Где выросла ёлка, как выглядит лес, из которого привезли её, Гринька не знал. Не знал он, а только слышал, что есть поле, тайга, озеро, река, но отец в выходные дни играл в домино, а мать целыми днями трясла ковры и мыла полы.
Когда Гринька приехал на дачу, всё для него было ново и диковинно. Можно было бегать по лугу и топтать цветы, швырять камнями в сорок и ворон, стрелять из рогатки в воробьев. Всё. что дома называли природой, здесь словно подставляло Гриньке свои бока: бей меня, рви меня, ломай меня, и Гринька почувствовал, что над всем, что окружает его, он старший, и что хочет он, то может делать. Он не понимал бабку, зачем она в красивые грядки сажает лук и репу, редьку и чеснок. Зачем охает и стонет, если вдруг повеет холодом или долго нет дождя. И так, без хлопот, всё зеленеет, всё лезет из земли, и ты только катайся себе на всём, как на ковре. Он так и не понял, почему бабка отругала его, когда он босой пробежал по грядкам и оставил на них следы.
В то утро он проснулся и не заметил никаких перемен. Когда бабка сказала, что прилетели ласточки, он посмотрел на них, сравнил с воробьями и отметил, что величиной они такие же, только поярче и поаккуратнее, и подумал, что рогаткой куда легче сшибить их, потому что они заметнее и сидят тихо, а не прыгают, как воробьи.
— Ты послушай, как они поют, — радовалась бабка, и Гриня присел на крыльцо, стал слушать, но ничего не понял, а только смеялся над тем, как ласточки отдувают щёчки, а клювик словно вышелушивает звуки. Его больше интересовала другая, молчаливая, ласточка, которая то и дело присаживалась к краю лужицы на дороге, неумело ступала по земле крохотными коротенькими лапками и набирала в рот изрядный комочек грязи.
Затем вспархивала, летела под сарай и там приклеивала грязь к гнезду. Потом вдруг взвилась над крышей, послышался слабый щёлк, и в клюве забелело перышко. И перышко ласточка положила в гнездо. В голове Гриньки заворошилась затея: если привязать перышко к удилищу, залезть на крышу и размахивать — вот как ловко можно подшибить птичку, когда она будет ловить перышко. Раз бабка ушла в огород, Гринька смастерил снаряд и устроился на крыше. Подлетела ласточка и стала ловить перо. Стоило Гриньке махнуть удилищем — и она упала бы замертво. Но пока он будет смотреть, как она кружится, хватает перо и, забыв, что оно привязано, подлетает вновь. Когда от удара упадёт на крышу, он рассмотрит её ближе, увидит хорошо её головку, крылышки, стрельчатый хвостик. Ударить или не ударить?, — размышлял Гринька, глядя на лёгкое порхание ласточки, её кружение, смешное и глупое непонимание, что перышко на нитке, его не отнесёшь в гнездо.
—Ты что с удилишком-то по крыше? — крикнула из огорода бабка.— Да он, мошенник, касатку погубить хочет! — хлопнула она руками.— Слазь, разбойник! Чо удумал, чо удумал! Слазь, говорю!
Гринька засмеялся и ответил:
Не трону. Мне просто смешно, как она кружится. Хотел, а теперь не стану.
Хотел, говоришь? — и бабка подбежала к сараю и подставила лестницу. Близко увидела настороженные, встревоженные и радостные глаза внука.
Говоришь, хотел, дак давай-ка сюда удилишко-то. Он хотел! Ты что же это сказал, Гриня? Мы ждали, ждали, а он хотел. Ай-я-я-я!
А зачем ей это перышко? — спросил Гринька.
Дак ведь птенчиков же она высиживать будет.
Как высиживать?
А нанесёт яичек и сядет на них. Греть их будет. Из яичек-то птенчики и вылупятся. Опеть тут перышки пригодятся.
Ладно, я их не буду убивать, глядеть только буду.— Увлёкся Гринька, не слушая бабку, а всё заворачивая глаза к небу и следя бойко за ласточкиным полётом. Но сильная рука схватила его за ошкур и потащила с крыши, совлекла штаны и крепко шлёпнула по голому заду. Гринька убежал в сени и только оттуда услышал басовитый и необычно сердитый голос деда:
Я вот тебе поварначу. Где-ка ты!
Вечером перед сном, когда хлопотуньи-ласточки угомонились, сели на наличник, дедка прилёг к обиженному Гриньке и, дыша ему в затылок, заговорил:
—Ну вот, не сердись. Влетело не зря. Такая пора твоя, всемуучить надо. Мне вот такому, как ты, тоже от деда попадало.
Гринька завозился в постели. Ему хотелось узнать, как наказывали дедку, и утешиться.
—Это, наступил раз ильин день, праздник ранешний. Все,кто косил и метал сено, уехали праздновать, а меня оставили наострове балаганы стеречь. Ну вот я и почал тосковать. И туда, исюда мечусь, на берёзу залез, чтобы хоть гору родную увидеть.
Увидел её — пуще того затосковал. И что ты думаешь: слышу, кто-то мне подвывает, подвизгивает. А это наша рыженькая собачонка Марсик бегает под деревом. Да ведь ты же со всеми домой уплыла! — удивляюсь я. Она как почала ухмыляться, почала объяснять хвостом своим и всякими виляниями: Я, говорит, побежать-то побежала со всеми, да и вспомнила, что ты один остался. Я так и возликовал — малый был, а понял, вон каким смыслом живёт собака, она пожалела меня, одиночество моё разделила. Как слез с берёзы, она облизала меня, даже слёзы мои слизнула с глаз и вроде веселит меня. Кувыркается, бегает, прячется и выскакивает, манит разыграться, забыться — и увлекла-таки от шалашей к берегу. Брошу я щепку в реку — она бросается за ней, поймает и поднесёт тебе. И так и день и другой играем мы с ней и спим в обнимку. Весь остров с ней обегали и про шалаши забыли и не надо было другого товарища. Вот оно животное-то, что значит для человека.
А попало-то за что? — спросил Гринька.
А! Попало вот за что. Я за зарод залез и Марсика туда заволок, и измяли мы с ним всю верхушку. Пошёл дождь и промочил зарод-то на весь аршин. Дед мне и всыпал. Надо было. Поучил. Наука нам, брат, ой, как нужна.
Собаку бы нам какую, — с грустью сказал Гринька.
Собаку бы надо, да бабка не любит. Но ты погоди — мы уговорим её.
Гринька улыбнулся счастливый.
А ведь я с птичкой-то тоже хотел поиграть. Я что — убить, что ли, хотел?
Ну, это, брат, игра кошки с мышкой. Иные птичек в клетки ловят — это тоже не игра. Один на воле, другой в тюрьме. А так вот пожить с птахами, как мы с бабкой живём. Ты вот внучек наш, и они как бы тоже из нашей семьи.
Ласточки налетались, напелись и стали тихими и домовитыми. Одна терпеливо ждёт, сидя на наличнике. Вот коротким словом они перемолвились, и та, что сидела в гнезде, чёрным комом вывалилась, плавно подхватилась на крыльях и вознеслась над черёмуховым кустом, опустилась к реке, подняла, как бабочка, над собой крылья и на лету чирикнула клювом по воде, попила водички и теперь покормиться надо. Она принялась рисовать в воздухе причудливые углы и повороты, подхватывая встреченных на пути насекомых.
Другая осторожно влезла в гнездо и, встряхнувшись, распушилась, чтобы стать больше и пышней, покрыть собою яички. Ни дедкино колотьё дров, ни бабкино погромыхивание на кухне, ни Гринькино зыбаньё в гамаке не пугают её. Стоит Гринькино удилище на крыше, ветер колышет перышко, и ласточке нет до него дела: дом их построен, и заняты они другими заботами. Дрова дедка колет негромко, посуду бабка моет неторопливо, и разговаривают они вполголоса. И Гринька стал потише.
— Баба! А что, они долго ещё будут сидеть? — полушёпотом спрашивает он.
- Сёдне какой день-то? Понедельник? — задумчиво иумилённо поглядела бабка на внука.— Ну вот, в тот понедельник опять весело будет у нас. Семья прибавится.
Раз Гринька вошёл в сарай и схватился за голову. Досель тихие ласточки подняли крик, так и носятся над головой, словно норовят клюнуть, фуражку ли с головы сорвать. Гринька подумал, что приняли они его за чужого человека, и по-бабкиному заговорил с ними.
—Ну что вы на меня набросились? Что я вам плохого сделал? Отстаньте вы от меня, успокойтесь.
Потом и на деда они так же набросились, и он заулыбался и сказал:
Вот и дождались. Как говорят, пополнение пришло. Теперь нашему брату мужику крепко попадать будет.
Это о каком ты, деда, пополнении говоришь? — всё ещё не догадывался Гринька.
Ластотята у них вылупились. Хлопот у них теперь будет громче наших. Не пройди, не пробеги тут. Крику не оберёшься. Да замолчите вы! — притопнул дед ногой, а ласточки того громче расшумелись: у-хо-ди-те!
Шум этот бабка услышала из огорода и, улыбаясь, тихо поджидала, когда дедка позовёт её.
—Иди-ка сама, утихомирь их. Вишь, распетушились. Послушаем-ка, Гриня, как бабка разговаривать с ними будет.
Бабка от гряд махнула на старого с малым рукой: уходите-ка, сейчас я, — и вытерла губы фартуком, охлопалась, откашлялась и с места запела:
—Ах вы, мои голубоньки! Да неужели к вам деточки прилетели! Сколь же их у вас? Пятёрочка, поди, цельная. Ну, летайте, летайте, кормите их и не пугайтесь ни дедоньки. ни внучечка. Они наши, наши оба.
Ласточки всхлипнули ещё по разу и сели рядком на наличник, будто собрались слушать дальше бабку.
—И никто вас не тронет. А котище проклятый придёт, я его метлой прогоню. Сбережём мы вас, сбережём. И не пугайтесь нас. Как же нас пугаться, если кой годок племя ваше оберегаем и от сорок, и от ворон, и от кошек.
Так вот наговаривала бабка ласточкам, стоя перед ними, как перед иконой, сложив на животе руки, вытягивая в ласковости губы и мягко сощурив глаза. Гринька смотрел, смотрел на бабку и вдруг захохотал. Ласточки сорвались с места и зашумели вновь, и бабка тем же ворковитым голосом попрекнула внука, обращаясь к ласточкам.
—Это он так, милые, по глупости спугнул вас. Глупенький ещё. А наберётся разума и перестанет так делать.
Гринька смутился и отошёл от окна.
Отчего, баба, так: ты идёшь, они внимания не обращают. Мы с дедой идём, они крик поднимают, — спросил Гринька бабку.
А я колдунья, Гриня, — ответила бабка.— Я их лаской, добротой околдовала. Они крошки неразумные, а понимают, кто как с ними разговаривает, кто как поведёт рукой, шагнёт, брякнет. Я всё стараюсь ровно делать. Таким колдуном и ты можешь быть.
Неужели и я могу! — воскликнул Гринька.
Можешь и ты. Сядь на чурку и делай что-нибудь, хоть поплавок для рыбалки. И как зашумят они, ты песню тихо запой. Какую песню-то запоёшь?
Через две зимы, через две весны...
Добрая песня. Негромко только, мурлыкай и не гляди, что галдят. Пой помаленьку, не торопясь, и поплавочек строгай — и околдуешь их.
Ну, баба! — подивился Гринька и сел на чурбан, проводив бабку в огород.
Ласточки тут же подняли гвалт. Гринька же закачал головой, застрогал палочку и запел песню, прерывая её и тихо приговаривая:
—Поорите, поорите маленько. Устанете и перестанете.Ласточки покричали ещё немного, устали, видно, на самом деле, и утихомирились, и Гринька косым взглядом стал поглядывать, как пташки улетали поочерёдно и приносили полные рты насекомых. Сидя на кромке гнезда, неторопливо одаривали добычей невидимых птенцов, и в этот миг едва доносилось до слуха слабое скрипение. Другая ласточка в это время не сводила с Гриньки чёрных крапинок глаз. Сторожи, сторожи, — спокойно говорил Гринька и пел песню, постукивая палочкой по чурбану, пяткой поколачивая по земле, всё затем, чтобы взволновать пташку — она в ответ только зевнула. Гринька поднял руки и пальцами поиграл, запел погромче, птичка унеслась с наличка, на её место села другая и тоже зевнула, не выспались они, что ли? Накормив детёнышей, пташки сели рядом и стали переговариваться. Гриньке почудилось, что они говорят о нём.
Посматривать надо за ним, — говорила одна.
Этот мальчик не озорник, — отвечала ей другая. На миг умолкали и опять о том же:
Гляди да гляди.
Что глядеть, что глядеть, — успокаивала другая.
Обе вспорхнули и улетели. Обрадованный доверием ласточек, Гринька побежал в огород, хлопая в ладоши, закричал:
Баба! Баба! Мы мир заключили! Мир!
С ласточками? — спросила бабка.
Ага! Теперь ещё с дедой им помириться.
Но когда вернулся с рыбалки дед и замахал удилищем, ласточки тут же набросились на него.
А у меня мир! — похвастался внук.
Вот и хорошо, — похвалил дед.— А мне что делать? Не любят они мои седые волосы.
Было раннее утро. Солнце ещё скрывалось за горой, когда в тесном дворе поднялся переполох. Ласточки тревожно закричали, и первой проснулась бабка. Её-то они, видно, и ждали и кружились подле окна, словно просили, чтобы она вышла поскорей и отвела беду.
—Сичас, сичас, перестаньте! Эко расшумелись, видать, ивправду что-то неладно.
Тонкий ласточий вопль на миг заглушил гортанный урывчатый рокот, и бабка метнулась на улицу. Из-под сарая бесшумно и стремительно выметнулась сорока, едва коснулась столба и, уронив себя подстреленно, пронеслась в кусты.
Ах ты, разбойница! Ах ты, плутовка! — всполошилась бабка и разбудила деда. Он схватил со стены ружьё и в трусах выскочил на крылечко.
Где она, мошенница! — закричал дед, словно перед ним была не сорока, а страшный зверь. Проснулся и Гринька. Он и глаза забыл протереть, комом вывалился из кровати и выскочил на крыльцо, охваченный светлой утренней прохладой.
—Деда! Баба! Вы кого испугались? Это на кого, деда, с ружьём-то?
На лицах стариков светилось радостное возбуждение, и Гриньке показалось, что дедка с бабкой были тоже дети.
—Не греми-ка ты пушкой-то своей, — засмеялась бабка. — Спрячь её подальше.
Сорока трещала в кустах. Ласточки, уставшие от ранней тревоги, сели на забор, глядели на спасителей и переговаривались:
У-це-ле-ли, у-це-ле-ли!
То-то, что уцелели,— угадывала бабка ласточкино слово. — А вы не плошайте другой раз. Как она из кустов, вы к окошку и зовите нас кого-нибудь.
Ты бы, деда, пальнул в кусты-то. — посоветовал Гринька. — Может, и попал бы в неё.
Бабка погрозила пальцем.
Вот скажу тебе. Гриня, не надо так. У сороки-то в черёмушнике пять-шесть малых детёнышей. Что же им потом погибать, если вы подстрелите мать или отца?
Она же ласточек наших зорит...
А ты-то зачем? Вот и паси их, вот и отгоняй разбойницу, не прозевай.
А дед ухмылялся, прислушиваясь к разговору. Переломил ружьё и, патроны вынув, посмотрел в стволы, упирая их в восходящее из-за горы солнце. Потом громко и радостно захохотал.
—Эко славно мы позабавились!
За ночь небо заморочилось, а с рассветом закапал дождь, запорывал ветер, воздух забусился. Бабка прикрыла огурцы плёнкой, собрала в огороде инвентарь и занесла под сарай.
—Видно, ненастье собирается, — сказала она. Гринька ждал такого же, как и раньше, светлого дня, и запечалился было, но бабка с дедкой были веселы, затаённо поглядывали в окно, будто поджидали гостя. Печку затопили и про запас принесли беремце дров.
—Однако, перестанет, — заходил дедка с улицы, праздничный и суетливый, — на западе светлеет.
Тотчас и бабка выбегала на крыльцо и возвращалась уверенная.
—Не перестанет. Там облака-то не светлеют, а разглаживаются. Это к дождю. Да и ласточки вон над самой рекой летают.
Гринька глянул на широкую реку— чёрные линии гасли и вновь накладывались на свинцово-пасмурную гладь. Ласточки, казалось, тоже радовались этой хмурой и невесёлой погоде.
—Им ведь там холодно. В гнезде бы им сидеть, — сказал с грустью Гринька.
—Им такая погода как раз, — сказала бабка, — насекомая тяжела, вниз спускается, ласточкам только и остаётся, что собирай да собирай. Им такая пора — благодать. Да и чему не благодать от дождя?
И. улыбаясь, она оглядела затуманенную гору, мокрые и чёрные, как просмолённые, крыши, умытую отцветшую черёмуху и ласково закивала головой, и Гринька повеселел, переняв настроение бабки. Ему показалось на миг, что всё, что есть на земле: трава, кусты, огород бабкин, — глядело сейчас на небо в каком-то ожидании, подставив лицо дождю, и жаль было желтоцветной травки под крышей, которой не касалась влага. Что-то вольное и доброе разлилось по сердцу мальчишки. Он не мог усидеть в избе и выбежал во двор, за калитку, там собралась уже маленькая лужица. Гринька засучил штанишки и побродил по ней, поплясал, приятно чуя. как просекают рубашку острые капли дождя. С крыльца глядели на него дедка с бабкой и не унимали, не спугивали радость его жёстким словом (нельзя. С обеда дождь пошёл ровно и спокойно. С крыш и сараев побежали неуёмные струйки. Среди двора они собирались в Ручеёк. Выползал ручеёк на улицу и соединялся со своими говорливыми братьями. Обнявшись, бежали они, подскакивая на сучках и коряжках. и ныряли в реку.
Это был первый тёплый ласковый дождь, и Гриньке не хотелось уходить с улицы. Набродившись по лужам и отправив свои бумажные кораблики в реку, он взял бабкин ватник и уселся под сараем. Ласточки то и дело подлетали к гнезду и подносили полные клювы корму. Отталкивая друг друга, тянулись к пище пять жёлтых ртов-треугольничков. И скрывались тотчас, как ласточки отлетали. Гринька глядел долго и убедился, что ластотят не накормишь. Понимали это и ласточки, утомлённые, садились на наличник и тихо переговаривались.
Кормим, кормим, а накормить не можем. — сказала одна.
Успокойся, посиди: надо и себя пожалеть, — ответила другая.
Короткими лапками они пришагнули друг к другу и стали обираться, роясь клювом в грудке, в крыльях, в хвосте; стали прихорашиваться, встряхиваясь всем тельцем, трепеща крыльями и примащивая их на спинке. Гринька спрятал под ватник красные холодные ноги, утянул голову в плечи, кепку нахлобучил ниже ушей — ему не хотелось уходить в тёплую избу. Дождь принёс нежданные радости и волнения. Ему казалось, что похож он сейчас на все эти потяжелевшие и потемневшие предметы, которые промокли под дождём и стынут, мокнут с удовольствием. Как хорошо солнце и тепло, но и как желанна прохлада и этот ровный, покойный шорох в огороде, на реке, на крышах, словно кто-то без конца посылал на землю эту ласковую неутомительную зябкость. И не видел Гринька, как у окна в избе дед приложил к губам палец и подмигнул бабке: не мешай-де, пусть побудет парень наедине с утолённым и задремавшим миром.
Дождь шёл три дня. Под вечер разлилась пожаром закатная заря. Солнце подняло Гриньку раньше времени. Мохнато-жёлтое, оно заполнило всё кругом чистым светом. От земли, от лапушистых подсолнухов, от крыш и зелёных полян источался зыбкий пар. Всё обещало радость, и было непонятно, отчего тревожатся ласточки. Тревога была особая: они не метались под сараем, не носились над крышей, а тихо трепетали над гнездом, боясь сесть на него, порхали перед окном, словно просили разделить какую-то печаль, всхлипы их были коротки.
Уж не заболели ли ластотята? — сказал дедка.
Просят, просят о чём-то. Помощи просят, — встревожилась бабка и вышла во двор, за ней дедка с Гринькой. Сели под сараем на дрова и стали приглядываться, с какой стороны беда пришла. Ни кошки на сеновале, ни какой другой живности не чуялось, только воробьи дружно чирикали, радуясь наступлению ведреной погоды.
Спали, видно, плохо, — сказал дедка и добродушно засмеялся.
—А смотри-ка, старик, что это за тёмное пятно над гнездом?
Как ни приглядывался дедка к крыше, а ничего не видел, и внук сбегал в избу за очками.
Да ведь, это, бабка, подтёк! — виновато забормотал дед, вытягивая жилистую шею.— Неужели где дырка образовалась?
Дырка, дырка, — сердито заворчала бабка. — У тебя всё так. Наладил, прилетайте, гостьи! Что делать-то, говори?
—А сейчас нам Гриня поможет, — бойко проговорил дед. — Полезай мне, Гриня, на плечи. Дотянись до гнёздышка, узнай поближе, велика ли беда.
Так высоко поднялся Гринька, что увидел всякую палочку, волосинку в гнезде. Открылись ему ластотята, сырые, лохматень-кие, слабые головки ладят поднять и роняют их тут же. Не оперились ещё сполна, и тельца их выглядят фиолетовыми. Гринька тронул гнездо — и отвалился от него сырой ком. Гринька заорал, испуганно пуча глаза.
—Дырка, деда, дырка в крыше! Всё мокро тут! Что делать?
—Спасать будем, — вот что делать, — спокойно сказал дед.
Спасать! Зла на тебя не хватает, — не унималось бабка, — мастерил, мастерил, а что толку-то. Всё у тебя комом!
Гриня, давай-ка вот что. — советовал дед, не обращая внимания на сердитые бабкины слова. — Пошарься в другом гнёздышке, сухое ли оно, крепкое ли?
- Посмотрим-ка, ага, — догадался внук о планах деда и ощупал старое, пустое гнездо. — Хорошее, деда, хорошее!
Вот и славно. Делай-ка теперь, что надо.
Ты растолкуй, что делать-то. Несмышлёныш ведь, — в бабке всё ещё кипела досада на старого. Но тут она размягчила строго собранные губы и заулыбалась, увидев, как внук положил на ладонь птенца, подышал на него широко раскрытым ртом и посадил в другое гнездо. Так он всех пятерых обогрел дыханием, переселил из дома в дом и заискал глазами их родителей.
Глядите-ка! Сидят! — удивился он.
Ласточки не кричали, не кружились, не поднимали тревогу и только поглядывали с наличника на Гринькино дело.
—Сидят, Гриня, вполне доверяют тебе, — заговорила уже ровным голосом бабка. — А не доверяли бы, разве бы они жили у нас. Мало ли лесу.
Только Гринька слез с дедовых плеч, ласточки тут же к гнезду подлетели. Самчик строго сказал что-то, и самка в гнездо полезла. Повозилась там, похозяйничала, распушила себя, большой стала и уселась на птенцов. Самчик же пропел первое коленце своей песни, и Гринька перевёл его на свой язык.
—Гляди-ка чо! Гляди-ка чо! Гляди-ка чо!
И захлопал ладошками, когда и бабка перевела также птичью радость.
—Вот вам и гляди-ка чо. Дом вам новый подарил Гринька-то наш.
Перед тем как выводку вылететь, ласточки опять сделались сердитыми и запрещали ходить под сарай. И уж вовсе искрича-лись, когда один из птенцов, всякими хитростями выманенный, выпорхнул из гнезда и уселся на жердочке прясла. Родители кружились подле него, спугивали и велели лететь, крыльями касались его — птенец затрепыхался, но усидел, распушился и застыл, замер на целый час, безрадостный, словно обиделся, что лишён теперь тёплого гнезда.
Шепча что-то, Гринька подкрался к пряслу и коснулся вильчатого хвостика птенца, тот вспорхнул и вознёсся. Тут же впереди и позади него оказались родители и повели его в воздух неторопливо, робкого и неловкого. Так они покружились недолго над домом и сели передохнуть, тихо говоря что-то молчаливому малышу.
Последнего птенца ласточки грубовато вытолкали из гнезда, — так он боялся, слабенький, так не верил в свои крылья. И верно, косо-косо запорхал к поленнице, свалился на неё, но тут же поднялся на ноги и встряхнулся. Ушибся маленько, но и осмелел, и так как отец хотел вновь столкнуть его — сам взлетел и над крышей поднялся, и тут родители, словно под конвоем, усадили его на жердочку, отчаявшегося.
Назавтра вся семья дружно летала над избой, возвращалась отдохнуть на наличник— любимое место родителей, и вновь поднималась в воздух. Лишь ночь подогнала пташек к гнезду, но внутрь они не полезли, а уселись на кромке его, скатавшись в рыженькие комочки.
Прошла неделя. Остудилось и притихло ласточье гнездо, но рядом зазвенел сотнями голосов черёмуховый куст, словно справлялся в нём последний птичий праздник. Вздымалась из листвы шумная стая, и тень её металась в воздухе, то падая к реке, то исчезая в небе.
Раз от работы огородной разогнула бабка спину, прислушалась и обвела удивлёнными глазами небо.
Дедка! Гриня! Как тихо-то. Это пошто тихо так кругом?
Да не ласточки ли отлетели? — спохватился дед, глянув на реку.
Ласточки? Неужто отправились? И не попрощались. Как же так-то?
Улетели ласточки! Куда улетели? — спросил Гринька.
В тёплые края. До будущего лета.
И хоть без умолку чирикали воробьи, их песня казалась не главной. Гринька целый день помогал старикам убирать с огорода огурцы и помидоры и всё прихватывал себя на том, что чего-то недостаёт, будто унесли ласточки с собой само лето, и тёплую воду в реке, и радость, которая была такой особенной.
Как-то неожиданно помрачились дни, пошли холодные дожди. Спасаясь от стужи, в сени залетела ласточка и переполошила семью.
— Да как же ты не улетела-то? Что с тобой будет? — заохала бабка.
Ласточка как будто была своя, никого не боялась, спокойно сидела на черепке мухобойки, воткнутой в стену, далась в руки Гриньке и не билась, лишь вздрагивала, а Гринька дышал теплом на её атласную спинку. Так она и ночевала в сенях. Назавтра открылся тёплый день. Гостья забеспокоилась, увидела распахнутую дверь и, поблагодарив коротким щебетом, вылетела и скрылась в синеве.
Скоро Гриньку повезли в школу. Сидя в лодке, он вдруг ощутил прикосновение к рукам своим тёплых ласточкиных перьев и приохнул:
—Ох, деда, мы крышу-то не исправили.Тут и бабка не удержалась:
На днях деда крышу отремонтирует, а весной ты сам дощечку приколотишь. Ласточки любят новые гнёзда вить.
Ну, конечно, приколочу, — радостно отозвался Гринька.

Вопросы и задания
Расскажите о том, какое впечатление произвёл на вас рассказ А. Зверева Ласточки. Объясните себе и другим, почему именно так, а не иначе вы чувствуете и думаете, вспоминая рассказ. Для более глубокого и точного толкования рассказа вы можете воспользоваться следующими вопросами.
Назовите всех персонажей рассказа и охарактеризуйте их. Можно ли говорить о ласточках как об основных образах произведения? Дайте обоснование своего мнения.
Каковы взаимоотношения дедушки и бабушки Грини? Как они относятся к ласточкам?
Сопоставьте отношение мальчика к птичкам в начале лета и перед отъездом домой. Можно ли говорить о том, что в последнее лето перед школой Гриня не только узнал много нового, но значительно изменился, повзрослел? Докажите своё мнение, используя фрагменты текста.
Какие эпизоды жизни семьи Якимовых запомнились вам больше всего? Почему? Что вы чувствовали, читая фрагменты рассказа?
Какое время описывается в рассказе? Как автор показывает движение времени? Помогают ли в этом описания природы? Докажите свою мысль с помощью цитат.
Что вы узнали о пространстве, воссозданном в рассказе?
Почему рассказ назван Ласточки? Попробуйте подобрать иные названия произведению Алексея Васильевича Зверева. Отражает ли ваше название полноту замысла автора?
8.Каков художественный мир рассказа А. Зверева? Попробуйте устно или письменно охарактеризовать мир произведения, вернувшись к размышлению над всеми вопросами.
9.Вы убедились, что размышления над вопросами позволили вам выразить своё отношение к рассказу более подробно и точно. Выполните последнее задание: напишите рассказ о лете в деревне с точки зрения внука Якимовых Гриши или от имени ласточки-мамы (на выбор).

Марк Сергеев (1926-1997)
В "Автобиографическом конспекте почётный гражданин города Иркутска Марк Сергеев писал: Я родился среди книг в старинном дедовском доме, и доныне стоящем на одной из тихих улочек города Енакиево. в Донбассе, с малолетства был предоставлен сам себе, и толстые фолианты, на толстых листах которых были запечатлены храмы всех народов земли, а также астрономические атласы, тома русской классики — все большие нарядные приложения к журналу Нива — были первыми моими друзьями. С 1939 года М. Сергеев жил в Иркутске, здесь учился в 21-й школе, отсюда ушёл на фронт. За две недели до начала войны вместе с другими старшеклассниками он посадил аллею тополей рядом со школой. У здания бывшей школы (там теперь туберкулёзная больница) — скромный мемориал, у которого ежегодно 8 мая собираются земляки, чтобы почтить память школьников, из старших классов шагнувших в пекло войны.

Баллада о тополях
В тени их скрыта школьная ограда.
Они следят с улыбкой за тобой,
горнист из пионерского отряда,
так мастерски владеющий трубой.
Нас кронами укрыв, как шалашами,
они шумят под вешнею грозой...
Послушай, я их помню малышами,
обыкновенной тоненькой лозой.
Послушай: в небе стыл рассвет белесый,
проткнула землю первая трава, —
за ручки, важно, приведя из леса,
их посадили мы — десятый А.
И ночью, после бала выпускного.
мы поклялись сюда опять прийти.
...И вот мы к тополям вернулись снова,
но впятером из двадцати шести.
Горнист из пионерского отряда,
послушай: клятв никто не нарушал.
Ты родился, должно быть, в сорок пятом
и, значит, сорок первого не знал.
А в том году схлестнулись с силой сила,
стояла насмерть русская земля.
За тыщи вёрст разбросаны могилы
тех, кто сажали эти тополя.
Но, будто бы друзья мои — солдаты,
стоят деревья в сомкнутом строю,
и в каждом я, как в юности когда-то,
своих друзей бесценных узнаю.
И кажется, скажи сейчас хоть слово
перед шеренгой тополей живой —
и вдруг шагнёт вперёд правофланговый
и в трауре поникнет головой.
Как требуют параграфы устава,
начни по списку называть солдат:
Клим Щербаков! —
и тополь пятый справа — ответит:
Пал в боях за Ленинград.
Степан Черных! —
И выйдет тополь третий.
—Матвей Кузьмин! — Шагнёт двадцать второй...
Нас было двадцать шесть на белом свете —
мы впятером с войны вернулись в строй.
Но остальные не уходят.
Рядом они стоят, бессмертны, как земля.
Горнист из пионерского отряда, взгляни:
шумят под ветром тополя.
И если в час беды о нас не вспомнишь,
твой горн тревожно протрубит подъём,
то мы придём, горнист, к тебе на помощь.
Живые или мёртвые — придём.

****
Чем выше в гору — тем Байкал видней.
Вдали вода прозрачность потеряла
и кажется мерцанием металла,
что выплавлен из наших дум и дней.
Чем выше в гору — тем видней окрест,
всю суетливость погасили воды,
возник мираж простора и свободы,
как испытанье, как особый жест.
Душа, трудись, душа, ищи ответ, —
уступы круты, кислород разрежен, —
но если мы наросты не разрежем —
то счастья нет нам и спасенья нет.
Чем выше в гору — тем всё реже лес.
И глаз с тебя природа не спускает,
и чистота святая возникает
от близости Байкала и небес.




Вопросы и задания
Прочитайте стихотворение медленно и внимательно, стараясь представить всё, что стоит за каждым словом.
Что видит лирический герой, поднимаясь в гору?
Как меняется вода при увеличении расстояния?
Как меняется состояние лирического героя по мере расширения видимого горизонта?
Почему труд души соотносится в стихотворении со счастьем и спасением человека?
Заметили ли вы изменение точки зрения в четвёртом катрене: уже не лирический герой видит природу, а глаз с тебя природа не спускает? Как вы думаете, почему автор говорит об изменении видения мира?
Дайте своё толкование стихотворения, опираясь на свои ответы на предложенные вопросы и используя цитаты из текста.

Стихи о кленовом листе
Я — осенний день,
я праздничен и чист.
Вместо сердца у меня —
кленовый лист.
Бродит ветер
равнодушен и жесток:
обрывается, летит, болит листок.
Он лежит на тротуаре
на виду,
только вы — все мимо, мимо,
на беду!
Вам поднять его с асфальта не с руки,
целый день идут по сердцу
каблуки.
Вы спешите на работу,
в институт.
А меня слепые дворники метут,
поджигают —
боль прозрачна и остра!
Приходите,
отогрейтесь
у костра.

Вопросы и задания
Вам понравилось (не понравилось) стихотворение Марка Сергеева о кленовом листе? Объясните своё отношение к лирическому произведению.
Вам поможет напоминание об особом виде поэтического тропа — аллегории. Аллегория — иносказательное изображение отвлечённой идеи при помощи предметного образа. Связь между идеей и образом устанавливается с помощью логики. Как правило, толкование аллегорического образа однозначно, не допускает иных толкований, кроме того, которое обусловлено традицией или предполагается автором. Классический пример аллегории — правосудие в образе женщины с завязанными глазами и весами в руках. В литературе аллегория используется в баснях, сказках, притчах, реже — в стихах. Дайте толкование стихотворения о кленовом листе.


***
Колдовские превращения воды.
От моторки золотая полоса.
Облака, как самолётные следы,
непривычно расчертили небеса.
И Байкал не говорлив, не языкат,
и прилив не развлекается, звеня.
Постепенно опускается закат,
точно чайка, за плечами у меня.
И хребтов в оцепененье синий щит,
даже птичьи песнопенья не слышны...
Словно дикий зверь, автобус прорычит
и затихнет, застеснявшись тишины.
И стою я у Байкала, не дыша,
весь пронизанный его голубизной,
и блаженно заполняется душа
этой вечной и святою тишиной.

Вопросы и задания
Внимательно и медленно прочитайте стихотворение. Вы понимаете, что лирический герой переживает мгновения полного слияния с окружающим миром?
В каком катрене автор говорит об этом состоянии? Прочитайте его.
Описание чего предшествует утверждению состояния растворённости лирического героя в мире? Что вы видите и слышите вместе с лирическим героем?
Дайте своё толкование лирического произведения, опираясь на свои ответы и используя цитаты из текста.

Сергей Иоффе (1935-1992)
Сергей Айзикович Иоффе родился в Смоленске. Детство прошло на довоенном БАМе, где работал отец. Окончил 9-ю иркутскую среднюю школу им. Пушкина, Иркутский педагогический институт, служил в армии. Многие годы отдал журналистской работе. С. Иоффе — автор более десяти поэтических и прозаических книг.

Ледоход
Плывут по Лене льдины,
как гусыни, —
величественны белые бока...
Я засыпаю.
Синий воздух стынет,
неся над Леной льдины-облака.
Ах, Лена, Лена!
Вырвалась из плена —
и нет над нею снежного моста.
Брожу по Лене я,
и по колено
мне все её глубокие места.
Но то —во сне...
Как жаль, что всё — во сне.
Я просыпаюсь:
Синий воздух стынет,
плывут по Лене льдины,
как гусыни,
плывут на север птицы по весне.


Акварели
1
Над городом повисли тучи.
В аллеях парка —
дыма просинь:
сгорает в золотистых кучах
с берёз поверженная
осень.
2
Река волной мостки качала.
И, отвернувшись от реки,
три лодки — словно сосунки —
приткнулись сбоку у причала.

Вопросы и задания
Вы прочитали два стихотворения Сергея Иоффе.
Предложите свои варианты названия первого и каждой части второго стихотворения. Ваши названия должны быть связаны с основным поэтическим образом лирического произведения.
Какие образы вы увидели в стихотворениях?
С помощью какого поэтического тропа создаётся образ ледохода?
Как соотносятся мир реальности и мир сна в первом стихотворении? Какие образы объединяют два мира? Как создаётся художественный образ ледохода? В рассуждениях используйте понятия лирический герой, пейзаж.
Подумайте и объясните, почему поэт даёт стихотворениям именно такие названия; Ледоход и Акварели?

***
Проникаю несуетным взглядом
в тот Иркутск, где не будет меня...
С нестареющей церковью рядом
пробегают трамваи, звеня.
А над ней, в поднебесье взмывая,
как в былые, мои, времена,
мельтешит голубиная стая —
слава богу, сыта и вольна.
Поверну-ка незримо у рынка,
отдохну на подъёме крутом.
Прежде звали — Иерусалимка,
Парк культуры — назвали потом.
Нет в округе удобнее горок:
безмятежность, простор, высота.
Открывается прожитый город целиком —
от моста до моста.
Предугадываю перемены:
подросли дерева и дома, но душа, сердцевина —
нетленны, как нетленна природа сама.
Только я бы едва ли ответил,
в чём она, городская душа...
Этот звон, переменчивый ветер,
что балует, листву вороша,
купола, предзакатное солнце,
яркий блик на ангарской волне,
вековая резьба над оконцем —
всё, как было когда-то, при мне.
Знать, не страшно сокрыться в природе,
коли жил и томясь, и любя.
Ведь с уходом твоим не уходит то,
что в жизни превыше тебя.

Вопросы и задания
1.Попробуйте выразить словами своё первое впечатление от прочитанного.
2.После второго прочтения стихотворения докажите, что речь в нём идёт именно об Иркутске: перечислите приметы города, здания, особенности рельефа.
От имени кого ведётся повествование? О каком времени говорится в стихотворении? Можем ли мы говорить о настоящем и будущем времени, одновременно присутствующем в тексте? Подтвердите свою точку зрения с помощью цитат.
Поэт говорит о нетленности, вечности души города, но не берётся дать однозначный ответ на вопрос, в чём она, городская душа... Как вы думаете, возможен ли однозначный ответ на такой вопрос? С чем связывается мысль о вечности города в стихотворении?
Как соотносятся образы города и лирического героя? Прочитайте последний катрен. Можно ли считать вывод лирического героя основой миропонимания автора? Докажите свою точку зрения толкованием всего стихотворения, опираясь на предшествующие размышления и используя цитаты из текста (устно или письменно).

***
Бабье лето сгорело дотла.
В огороде пожухла ботва,
прихватило морозом цветы...
Ставни я затворил на болты,
и повесил на двери замок,
и шагнул из избы за порог.
Не поверив в измену, верна,
трое суток крепилась она,
трое суток хранила тепло...
А потом на дворе замело,
запуржило, и первый мороз
сквозь пустячные щели пронёс
в неприступную крепость,
в жильё, ледяное дыханье своё.
Печь озябла, промёрзли полы,
куржаком затянуло углы,
и со стен, ознобившись,
родня стылым взглядом корила меня...
Только я был далече уже —
на высоком, седьмом, этаже,
а с бесхлопотной той вышины
все напасти не очень страшны.
Без меня зимовала изба —
уж такая ей вышла судьба...
Я сюда возвратился весной,
распечатал замок навесной.
Двери настежь и ставни вразброс —
улетучься, исчезни, мороз!
Леденящая кончилась власть!..
Печь дымила, но вскоре взялась —
загудела голодной трубой,
закурилась дымком над избой...
Начались полюбовные дни.
Подобрели глаза у родни.
Отогрелась изба, отошла —
по ночам не теряет тепла.
Но глухою порой, иногда,
когда стынет над крышей звезда,
пробуждаюсь, и слышится мне
то ли вздох, то ли стон в тишине.

Вопросы и задания
Как вы думаете, кто главный персонаж стихотворения: лирический герой или изба?
Почему мы можем говорить об избе как о человеке, называя её персонажем?
Какой приём положен автором в основу стихотворения?
Найдите детали, свидетельствующие о том, что для лирического героя изба является живым существом.

***
Пригляделся к байкальским красотам.
Попривык. Перестал замечать.
Что там горы в багульнике,
что там предосенней тайги позолота —
всё поблекло и стало мельчать.
Ну, скалы нависает громада.
Ну, тропа сквозь кедрач пролегла.
След медведя. Следы камнепада.
Эка невидаль! Так, мол, и надо.
Заурядные, в общем, дела.
Но пожаловал в гости однажды
человек из далёких краёв.
Словно путник, томящийся жаждой,
и к цветку, и к травиночке каждой
жадным взглядом приникнуть готов.
Языка поначалу лишился —
онемело качал головой...
Уезжая, обнял, прослезился
и тирадой в сердцах разразился
умилительной: Боже ты мой!
Понимаете ли, где живёте?
Чем владеете, цените ли?..
Теплоход, как и должно на флоте,
дал четыре гудка при отходе
и неспешно растаял вдали.
Я остался стоять на причале.
Как обычно, тугая волна била в брёвна.
И чайки кричали. Но — о, чудо! —
глаза не скучали, будто разом сошла пелена.
И опять я увидел впервые
и несчитанных птиц в вышине,
и Дабана гольцы снеговые,
и в воде облака кучевые —
в неживой, ниже дна, глубине.
На единой, на благостной ноте
пели травы, стрижи и шмели.
И донёс ветерок на подлёте:
Понимаете ли, где живёте?
Чем владеете, цените ли?..

Вопросы и задания
Ваша задача — дать собственное толкование стихотворения. Прежде чем выполнить эту задачу, составьте цитатный план — основу своего рассуждения. В толковании стихотворения используйте понятия лирический герой, пейзаж, деталь.
Вспомните ситуации, когда вам удавалось увидеть привычное новым взглядом. Напишите небольшой рассказ об этом.
Андрей Румянцев
Андрей Григорьевич Румянцев родился в 1938 году в деревне Шерашово в Бурятии. Автор многих поэтических сборников, книги воспоминаний об А. Вампилове.

Байкалу
Я не знаю, где оно, начало
Нашего знакомства и родства.
С детских лет волна твоя качала
И меня, и деда, и отца.
Закаляло,
Исцеляло море:
Крепкий дед мой
От любой беды
В туеске, как заговор от хвори,
Мне байкальской привозил воды.
Мы растём, мы ездим за полсвета,
Изучили улицы столиц.
У меня родного края мета —
Ветром обожжён и темнолиц.
Если сил моих ослабнут токи,
Если в чём-то вдруг не повезёт,
Я приду на берег твой высокий,
Будто добрый кто-то позовёт.
Ты глазам предстанешь синий-синий,
Радости отцовской не тая.
И взлетит в твоих ладонях сильных
Лодка, словно колыбель моя.

На таёжном лугу
Я скачу на коне —
сорванец темнокожий —
Разнотравьем высоким,
Как маленький бес.
Эта скачка
С байкальскою качкою схожа
Пляской дальней горы
И круженьем небес...
Вот взлетает за лугом
Лоскут перелеска,
Вот беззвучно,
Как воды,
Несётся трава.
У прищуренных глаз
По-таёжному резко
Солнце блещет,
Лица не касаясь едва.
За спиною моей —
Нарастающий топот:
Следом скачут,
Коней понукая, друзья.
Это детство летит.
Это время торопит,
Нас ездой вихревой
Залихватски
Дразня.
Я не знаю дорог,
Что откроются завтра,
Но сегодня
На этом нагретом лугу
Смутно чувствую,
Что без труда и азарта
Я ни дня в этой жизни
Прожить не смогу.

Поле
В чистом поле — снега да метель.
Огоньки издалече мигают.
Будто вешки,
берёза да ель
след вчерашний найти помогают.
Каждый день предрассветной порой,
добираясь от дома до школы,
я ходил заметённой тропой
через гребни сугробов тяжёлых.
Мне понятнее школьных наук
были,
если признаться по чести,
разъярённая музыка вьюг
и спокойная книга созвездий.
И сегодня на поле родном
вспомню,
радуясь каждому звуку,
что усвоил когда-то на нём
не последнюю в жизни науку.

***
И даже как будто с обидой,
запальчиво скажет иной:
Чего я в деревне не видел? —
о доме, деревне родной.
Я думаю:
Что же я видел?
Сухое цветенье тайги и дом свой,
ветвями увитый и небом укрытый тугим.
Мне видятся
день сенокоса,
созревшей черёмухи гроздь
да искры зерна,
когда осень
мне первую бросила горсть.
Солдатка с её неудачей
в безмужнем дому,
как в лесу,
когда она смотрит незряче,
когда утирает слезу...
Я вижу за маревом сосен
над отчей горой облака —
мне кажется, дому под солнцем
сосновая машет рука.
Мой край, обновлённый и светлый,
вершины хребтов накреня,
плывёт среди ясного лета,
как в детстве, качает меня.
Я с ним в ликованье, в обиде,
В раздумьях его и беде.
Что в этом краю я увидел,
того не увижу нигде!

Вопросы и задания
Можно ли говорить, что в предложенных стихотворениях А. Румянцева присутствует устойчивый образ лирического героя, поэтического двойника автора? Докажите своё мнение, характеризуя лирического героя (факты из его биографии, отношение к прошлому и настоящему, отношение к миру природы и окружающим людям).
В биобиблиографическом справочнике Писатели Приангарья (Иркутск, 1996, с. 100 — 103), в других источниках вы можете узнать биографию поэта Андрея Румянцева. Можно ли отношения между биографической личностью поэта и его лирическим героем соотнести как отношения между прототипом и литературным героем? Аргументируйте свои суждения.
Какое из стихотворений Андрея Румянцева вам хотелось бы сохранить в своей душе? Выучите его наизусть.

Анатолий Кобенков (1948-2006)
Анатолий Иванович Кобенков — поэт, эссеист, критик. Родился в Хабаровске. Жил в Биробиджане, Ангарске, Иркутске. Работал слесарем, геологом, редактором заводского радио, корреспондентом газеты Советская молодёжь. Окончил Литературный институт им. М. Горького. Возглавлял в течение семи лет Иркутское отделение Союза российских писателей, организовал Международный фестиваль поэзии на Байкале, Дни памяти отца Александра Меня. Редактор-составитель иркутских альманахов Зелёная лампа и Иркутское время. Автор журналов Новый мир, Знамя, Континент, Арион, Огонёк. В 2004 году Анатолий Иванович переехал жить в Москву, где 5 сентября 2006 года скоропостижно скончался.

***
Последний месяц летнего тепла,
ему три дня отпущено кукушкой...
Горька роса, кувшинка протекла —
ещё вчера в ней плавала лягушка.
За ближним лесом скошена трава,
и далеко ушли грибные тропы,
и крыльями широкими сова
на землю лечь
тяжёлый лист торопит.
Ещё немного —
птицы улетят,
и старый пень в сиреневом подлеске
наденет ожерелье из опят,
смешному счастью радуясь по-детски...

Вечер из детства
Бабушка очки искала тихо,
но очки лежали тихо-тихо,
тише, чем их бабушка искала,
тише, чем наш дедушка болел;
я сидел на лавочке и слушал
(тихо-тихо),
как на свете тихо...
Думал я, что, если будет тихо,
дедушка не сможет умереть...
Я ещё не знал, что в этой жизни
есть такое правило для жизни:
смерть, любовь,
и вера, и надежда
к нам приходят в полной тишине.

Вопросы и задания
Вы познакомились с двумя стихотворениями Анатолия К-бенкова. Постарайтесь выразить словами своё впечатление от прочитанного.
1.Как вы думаете, какое определение более подходит к описанию пейзажа в первом лирическом произведении:
а)психологический пейзаж отражает душевное состояние лирического героя;
б)пейзаж выполняет философскую функцию, то есть воссоздаёт картину сложного, противоречивого, загадочного мира;
в)пейзаж — фон действия лирического героя;
г)пейзаж — самостоятельная живописная зарисовка.
Какое эмоциональное состояние выражено в этом стихотворении (тревога, грусть, радость, счастье и т.д.)? Докажите своё мнение.
Аргументируйте своё мнение толкованием стихотворения, используя цитаты.
4.Что, на ваш взгляд, является главным в стихотворении Вечер из детства: воспоминание о событии из детства, новое переживание определённого состояния, осмысление (понимание) этого состояния? Можно ли в поисках ответа на этот вопрос выделить один-единственный вариант ответа? Дайте развёрнутое суждение.
Можем ли мы утверждать, что в этом стихотворении даётся не просто информация о состоянии, но выражение этого состояния?
С помощью каких художественных средств передаётся состояние лирического героя?
Дайте своё толкование стихотворения Вечер из детства.


Анатолий Горбунов
Анатолий Константинович Горбунов родился в 1942 году в деревне Мути но Киренского района Иркутской области. Автор многих сборников стихов, среди которых— Чудница, Осенцы, Перекаты, им написана книга очерков Тайга и люди.


Ожидание
Майский вечер тихий и погожий.
Стук весла доносится с проток.
Окропил черемушник порошей
Полинявший ситцевый платок.
Белая, похожая на птицу,
Сколько весен мается, не спит,
Верит в чудо: кто-то возвратится,
Осторожно в раму постучит.
Скрипнут ли ворота полевые,
Пропылит ли всадник вдалеке —
Заслезятся очи голубые,
Выбегает глянуть налегке.
Кто вернулся, кто по взгорку скачет?
Ветер в доме высвистил углы.
Жить бы детям в счастье и удаче —
На чужой сторонке полегли.
Вырос внук, а боль не пересилить.
В сумраке распахнутых дверей
До сих пор седая мать России
Ожидает с фронта сыновей.

Апрель
Он из солнечных прогалин,
Птичьих грёз,
Из дымящихся проталин
У берёз.
Он из розовых волокон
Облаков,
Из открытых настежь окон
Родников.
Он бежит через просёлок
И журчит,
А на вербе — будто пчёлок
Рой жужжит.
Скоро мутная снежница
Протечёт,
В лосьих лунках отстоится
Небосвод.

Понедельник
Помню синий понедельник:
Плыли льдины по реке,
Я с отцом ломал метельник
В молодом березняке.
Я старался до одышки —
С хитрецой отец хватил.
На поклажу злился Рыжка,
Набок розвальни валил.
Было звонко, было тало!
Дух от солнца замирал...
Но давно отца не стало,
Рыжка без вести пропал.
С грустью думая о прошлом,
Что осталось вдалеке,
Я шагаю по роскошной,
По берёзовой тайге.
Березняк подрос за годы,
Стал осанистей, белей,
Никуда мы не уходим
От земли и от людей.
Остаёмся в песне, в деле,
Прорастаем сквозь жнивьё...
Здравствуй, синий понедельник —
Обновление моё!

Вопросы и задания
Можно ли стихотворению А. Горбунова Ожидание дать иное название? Предложите варианты, докажите своё мнение.
Найдите портретную характеристику матери.
Какими словами можно наиболее точно выразить состояние героини стихотворения? Какие детали описания жизни женщины способствуют именно такому (вашему) пониманию?
Как вы думаете, пейзаж в стихотворении Апрель можно назвать живописной зарисовкой или философским описанием природы? Докажите свою точку зрения с помощью цитат.
5.Какие ассоциации возникают в связи со словом понедельник? Почему на ваш взгляд, автор даёт именно такое название стихотворению?