Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Виктория Токарева "Птица счастья"

Дата публикации: 13.05.2013
Тип: Текстовые документы DOC
Размер: 637 Кбайт
Идентификатор документа: -19727128_181894671
Файлы этого типа можно открыть с помощью программы:
Microsoft Word из пакета Microsoft Office
Для скачивания файла Вам необходимо подтвердить, что Вы не робот

Предпросмотр документа

Не то что нужно?


Вернуться к поиску
Содержание документа

Виктория Токарева
Птица счастья
А если не выберет, пролетит мимо… Или выберет кого-то рядом, а ты останешься стоять с раскрытым ртом…
Надо проявить инициативу: высоко подпрыгнуть и схватить птицу за хвост, и сделать это раньше других.
Надька читала о том, что жена известного русского скульптора была любовницей Альберта Эйнштейна и при этом работала на нашу разведку. Вряд ли высоколобый Эйнштейн заинтересовался этой русской. Он был занят теорией относительности и не смотрел по сторонам. Наверняка жена скульптора сама проявила инициативу и протырилась к великому Эйнштейну. А он согласился. Почему бы нет, когда само идет в руки. Вот тебе и птица счастья. Она дура, потому что птица. Летит себе безо всякой программы, крыльями звеня. Смешно рассчитывать на случай. Этот случай надо готовить.

Надька родилась еще при Брежневе в городе Ростове-на-Дону.
Надькины родители крепко обнялись после выпускного бала и зачали ребенка. Ребенка они не планировали ни в коем случае, он родился весьма некстати. Девочка Надя. Просто бездонный мешок, а не девочка. В этот мешок валилась вся жизнь.
Папаша слинял довольно быстро. Одно дело – обниматься после танцев, изнывать от страсти. И совсем другое дело – бегать каждое утро на детскую кухню за бутылочками.
Папаша сначала сбежал обратно в общежитие, потом в Москву. А потом и вовсе канул.
Надькина мама по имени Ксения честно выкормила своего ребенка до семи месяцев. Потом вручила бесценное сокровище своей маме, Надькиной бабушке, и отчалила в Москву. Не за мужем, ни в коем случае. Ксения довольно быстро поняла, что ее родной шумный зеленый городок – это глухая провинция. А все лучшее случается в Москве.
Ксения приехала в Москву и поступила в художественно-промышленное училище. Ей все и всегда нравилось делать руками. Она думала пальцами. Головой, конечно, тоже, но пальцы были умнее.
Ксения училась делать рамы для картин, работала с глиной, занималась обжигом, керамикой. Особенно хорошо получались круглые тарелки с синей глазурью.
Ксения не поленилась, выучила арабскую письменность. Арабская вязь шла по краю тарелки, и не просто буквы, а что-нибудь из Низами.
Все восхищались, кроме мастера, который вел курс.
–Слишком гладко,– говорил мастер.– Как штамповка. Хоть бы одна заусеница…
Ксения не понимала: зачем заусеница? Разве гладко – не лучше?
Ксения – блондинка с карими глазами. Редчайшее сочетание. За такое сочетание можно многое простить и не мелочиться с заусеницами. Но у мастера была манера: кого-то выбрать в любимчики, а кого-то задвинуть, как пыльную тапку под диван.
В любимчики вышел Герман Глебов – талант и пьяница, и красавец, между прочим. Ксения не могла от него глаз отвести. Глаза как будто прилипали к его лицу, и время останавливалось. У Германа были просторные очи и высокие брови. Исполненный очей. Мальчишеский затылок и трогательная шея. Говорили, что он из дворян. Вырождающийся аристократ. Вырождался Герман стремительно. Хотелось подставить руки, как-то удержать. Ксения и подставила, естественно…
Герман по месяцу не ходил на занятия. Потом придет и притащит эскиз: кот с человеческим лицом. Что особенного? Все звери похожи на людей, а люди – на зверей. Мастер, например, похож на медведя и одновременно на артиста Папанова. Но мастер носился с этим котом, как с флагом, совал всем под нос: среди нас живой Пиросмани. Однако живой Пиросмани стремительно спивался, как будто встал на программу самоликвидации. Горел как факел. И сгорел.
–Для России это нормально,– тяжко вздыхал мастер.– В России каждый стоящий пьет как свинья.
Получалось: чтобы попасть в стоящие, надо иметь тяжкие пороки. А у Ксении не было пороков. Одни достоинства. Она была красивая, скромная, работящая, порядочная. Если брала в долг, отдавала вовремя.
Если влюблялась – совершенно бескорыстно, и даже наоборот. Себе в ущерб. Герман, например. Она его кормила, опекала и даже носила на спине, как мешок с картошкой, в тех случаях, когда он не мог идти ногами.
В остальных случаях она просто крепко держала его за руку. Герман смеялся и говорил:
–Что ты меня держишь? Я – это единственное, чего ты никогда не потеряешь…
И это правда. Он умер, а она его не потеряла. Он – в ней.
Он дал Ксении гораздо больше, чем мастер. Мастер только критиковал, а от критики у нее опускались руки. Когда Ксению ругали, она тут же верила, внутренне соглашалась: Да, я ничего не могу. Я – никто и ничто.
Ксения заряжалась только от любви и восхищения. Герман говорил: Ты лучше всех… И Ксения тут же верила. Да. Она лучше всех. И у нее все получится…
В последний год они часто ссорились. Ксения уставала от его пьянства, бросала в лицо обидные обвинения. А Герман сказал однажды:
–У тебя будет все, но не будет меня. И тебе будет очень плохо…
После смерти Германа Глебова была выставка. Всем стало понятно, какая утрата. А Ксении стало понятно, что отныне и навсегда ее душа, как бездомный подросток, будет болтаться по вокзалам и подвалам. Что-то кончилось навсегда…
Ксения стала жить одним днем. Без особых планов. Куда-нибудь да вывезет.
У тебя будет все, но не будет меня. И тебе будет очень плохо…

Пока созидалась и рушилась судьба Ксении, Надька росла себе в Ростове-на-Дону. В доме бабушки с дедушкой текли ее детские годы, перетекали в отрочество. Надьке исполнилось тринадцать лет, и она вдруг заметила, что дедушка с бабушкой старые и несовременные. Ничего не разрешают. То нельзя. Это нельзя. Туда не ходи, с этим не дружи. А за плохие отметки прятали обувь как последние дураки. Сиди дома.
Надька удирала без обуви. Босиком. И по нескольку дней жила у подруг, чтобы проучить деда с бабкой. Пусть поволнуются. Они и волновались. У бабушки повышалось давление, дедушка визжал как подрезанный. Все кончилось тем, что старики позвонили Ксении и прокричали:
–Забирай свою дочь и воспитывай сама! Что нам теперь, подыхать, если у нас внучка?…
Ксения понимала, что когда-то придется забирать Надьку. Но только не сейчас.
Сейчас она получила хороший заказ: сувенирные тарелки для магазина Узбекистан. Это была большая удача. Это были деньги.
Наклюнулся вариант замужества. Не по любви, к сожалению. Просто фиктивный брак, из-за прописки. Прописка – это начало начал. Можно будет вступить в жилищный кооператив. Въехать в свою квартиру и тогда уже забрать Надьку.
Ксения упросила родителей подождать еще год-два. Родители согласились, куда деваться. Кто у них еще есть, кроме дочери и внучки. И они по большому счету согласились бы сдохнуть из-за внучки, но стало очевидно, что большой возрастной разрыв – через поколение – не работает. Девочке нужны молодые родители.

Ксения постепенно осуществляла свои планы: медленно, но верно. Заработала деньги, вступила в кооператив. Въехала в двухкомнатную квартиру. Квартира, правда, оказалась не солнечная. Окнами на север. Ксения смотрела по утрам, как солнце освещает дом напротив. Солнечные лучи ходили по стене, медленно перемещались, заглядывая в чужие окна. Пусть повезет другому. Ксения была рада за других. У нее отсутствовала шишка зависти. И шишка жадности тоже отсутствовала. Она не торговалась с заказчиками, сколько давали – столько и спасибо. С ней было приятно иметь дело: обязательная, деликатная, красивенькая. И качество на высоком уровне. В результате она никогда не сидела без работы. Срабатывал принцип: тише едешь – дальше будешь. Народная мудрость, проверенная временем.
Единственное, чего хотелось по-настоящему,– это любви. Чтобы вместе убирать квартиру, вместе ложиться спать, вместе таскать тяжести, непременные в ее работе. И вместе молчать. Так тяжело молчать одной…
Ксения отвыкла от дочери и старалась оттянуть ее появление. Но Надька все-таки возникла в свои пятнадцать лет, нарисовалась в полный рост. Варламовская порода. Ничего общего с Ксенией. Ксения – славянка, а Надька – азиатская девочка. Поговаривали, что в варламовском роду когда-то проскочил монгол. В Надьке он проявился весьма отчетливо. Припухшая линия верхнего века, сильные волосы, черные, как антрацит, а глаза серо-зеленые, как авокадо. Надька была красивая и некрасивая одновременно, как камень александрит, меняющий цвет в зависимости от освещения. При плохом настроении она вся уходила в свой вислый нос. А при хорошем – японка с дорогого календаря. Разница в выражении глаз. У японки с календаря – женственная покорность. У Надьки – настороженное выжидание: с какой стороны подойдут, кому врезать?…
Ксения смотрела на свою дочь, испытывала разные чувства. С одной стороны – родная кровь. С другой стороны – как поваленное дерево на дороге. Не свернуть, не объехать и не оттащить. И в дом никого не привести, дабы не подавать дурной пример. И обратно в Ростов не отправить.
Ксения определила Надьку в близлежащую школу, в девятый класс.
Появились подруги, Нэля и Нина. Образовалось общение с себе подобными. Налаживалась своя жизнь.

Надька по вечерам ходила в гости. Сидела то у Нэли, то у Нины.
У Нэли было интереснее: мама на работе, пустой дом, целые полки журнала Америка. Можно часами сидеть и рассматривать таинственные черно-белые фотографии, переворачивать страницы мелованной бумаги, заглядывать в ИХ жизнь.
Однажды Надьке попалось интервью с Жаклин Кеннеди. Журналист спросил: как она может после красавца Джона Кеннеди выйти замуж за лысого коротышку Онассиса? Жаклин ответила: Когда Аристотель Онассис встает на свой кошелек, он становится самым высоким.
Молодец Жаклин. Не смутилась. Делает так, как считает нужным.
У Надьки загорелись глаза, как у кошки в ночи. Она поняла: вот ее путь. Она не будет продолжать трудовую стезю своих предков.
Дедушка и бабушка – люди с высшим образованием. Врачи. Как они живут? Одни обои чего стоят… Их счастье в том, что они никогда не жили по-другому, им не с чем сравнивать. Они просто не знают – КАК они живут.
А Ксения: десять лет прошло, пока купила квартиру. Еще десять лет на остальное. А там и молодость прошла. А в старости – не все ли равно…
Надька отложила журнал, но в ней что-то щелкнуло. Лицо Жаклин с плоской переносицей и широко разбросанными глазами стало путеводным.
Помимо журналов Америка, у Нэлиной мамы был полный набор французской косметики и трельяж в три створки.
Девочки красились и смотрели на себя в трех проекциях: прямо, с боков и со спины. Потом раздевались догола и тоже смотрели на себя в трех проекциях. Захватывало дух от смелости и стыда.
Единственное плохо: у Нэли была неинтересная еда – гречневая каша, колбаса. А у Нины – полный обед и домработница Нюра в придачу, которая ставит тарелки под нос, а потом убирает.
Надька норовила оказаться у Нины в обеденное время. Нюра кормила и задавала некорректные вопросы типа:
–А где твой папа?
Приходилось отвечать, что у папы другая семья и другие дети.
–А ты с ним встречаешься?
Как можно встречаться с человеком, который живет в Нидерландах? Одно слово чего стоит: Нидерланды.
–А кем ты хочешь быть?– приставала Нюра.
–Не знаю,– лукавила Надька.
Она прекрасно знала, кем хочет быть. Женой миллионера. Но если сказать вслух – засмеют.
Нэля хотела стать киноведом и учила языки, чтобы смотреть фильмы в подлиннике. Нина решила поступать в архитектурный и брала уроки рисования. Но сколько времени надо корячиться, чтобы заработать на пристойную жизнь? Два поколения как минимум. Сто шестьдесят лет. А если выйти замуж за Онассиса, то получишь все и сразу и не потеряешь ни одного дня.
После обеда Надьку выставляли. Нина готовилась в институт, к ней приходили педагоги.
Надька возвращалась домой. Ксения начинала все сначала.
Песня про белого бычка.
–Куда ты хочешь поступить?
–А зачем?– спрашивала Надька.
–Как зачем?– ужасалась Ксения.– У меня два образования.
Она имела в виду музыкальную школу-семилетку.
–И что толку от твоих двух образований?
–Мне интересно жить. Я люблю свою работу.
–Ты просто не знаешь, как другие живут.
–А как они живут?
–Смотря кто. У некоторых свой самолет и свой остров.
–А зачем нужен свой остров?– не понимала Ксения.
–Можно раздеться голым и ходить. Знаешь, как здорово ходить нагишом?
–Не знаю. А ты откуда знаешь?– пугалась Ксения.
Дедушка и бабушка всю жизнь прожили в двенадцатиметровой комнате. А Надьке остров подавай. И откуда это в ней? Чьи гены? Не от монгола же… А может, как раз оттуда. Там – степи, на многие километры полтора человека. Простор остается в генах.
Ксения хотела для дочери своей судьбы: медленно, но верно. И сама. А потом в старости можно сидеть и наслаждаться плодами трудов своих.
Но Надька не хотела медленно, из года в год. Надька хотела сегодня и сейчас. А наслаждаться можно и чужими плодами. И не в старости, а в молодости, когда желания кипят торжествующе и оголтело.

Мать Нины, большеротая певичка, вернулась из Венгрии и привезла Нине штаны – бананы с большими карманами на коленях и на ягодицах. Девчонки мерили наперебой. Балдели. Надька крутилась перед зеркалом и понимала, что уже не сможет видеть себя в своих старых джинсах фирмы Ну, погоди… Нэля и Нина справедливо отметили, что на Надьке бананы сидят лучше всех. У нее самые длинные ноги и самая круглая попка.
Вечером Надька плакала. Ксения злилась.
–Нет возможности,– строго говорила Ксения. Она была строгая мать.
–Почему у Нины есть возможность, а у меня нет?
–Потому что у нее работают отец и мать. А я – одна.
–А почему у меня нет папы?
–Так получилось. Мы были разные.
–У Нины тоже разные.
Мать Нины – эстрадная певичка – постоянно подъезжала к дому на разных машинах. А отец Нины всегда возвращался с работы пешком и хмурый. Казалось, нет более разных людей. Непонятно, что их связывало. Нина – вот что их связывало. Каждый со своей стороны любил Нину больше всего на свете. Такая любовь, полученная в детстве, дает запас прочности на всю жизнь.
А Надьку никто не любит. Дед с бабкой далеко. Отец – в Нидерландах. А мать – вся в своих горшках и тарелках.
Ксения иногда жалела: зачем развелась с Варламовым? Зачем пошла на поводу у своих незрелых чувств – ревности, самолюбия, нетерпения… Тогда казалось, что вся жизнь впереди – и главная любовь впереди. Однако ничего не складывалось: ни главная, ни второстепенная. Видимо, Высший Судья решил: Здоровье и успех в работе я тебе дам. А вот счастья в личной жизни не дам. И не проси.
Невозможно иметь все сразу. Что-то одно. Ну, два… И это еще хорошо. У других и этого нет.

Девочки окончили девятый класс. Разъехались на каникулы. Нэля с мамой отправилась в Прибалтику. Нина – в Сочи к родственникам отца. А Надька загорала у себя дома на балкончике, заставленном канистрами из-под красок.
Надька представляла себе Нэлю на Балтийском море среди сдержанных голубоглазых прибалтов. Нину – на черноморском побережье среди жарких южан. И себя на балкончике. Почему такая несправедливость?
–Почему ты не отдыхаешь?– допытывалась Надька у матери.
–Я не люблю сидеть без дела. Мне скучно.
Ксения находила равновесие только в труде, когда руки заняты и голова занята. А когда все свободно – и руки и голова,– лезут мысли, одна другой печальнее. Давний дружок Коля-Николай, бедный художник с вихром на макушке, который она никогда не могла пригладить, взял да и женился на двадцатилетней. Сообщил по телефону: так, мол, и так… И еще Надька – ходит, ноет, не знает, куда себя деть.
От нечего делать Надька написала стихи, почему-то от мужского лица: Я смотрю на твои колени, взгляд мой нежен, и чист, и смел. Я любуюсь и сожалею, что таких никогда не имел.
Ксения прочитала и сказала:
–Ерунда.
–Почему ерунда?
–По всему. Кто это смотрел на твои колени? Где?
–Везде. В автобусе. В метро.
–О Господи…
Ксения не чувствовала Надьку. И не хотела напрягаться. Для того чтобы почувствовать другого человека, надо отвлечься от своих дел и мыслей. Надо отодвинуться и посмотреть на расстоянии. Но близкие люди существуют слишком тесно, а лицом к лицу – лица не увидать.
Надька показала свои стихи Нэлиной маме. Все-таки она редактор, работает в журнале.
Нэлина мама прочитала и сказала:
–Стихи незрелые, но есть темперамент. Энергия. Смелый посыл.
Вот пожалуйста… Чужой человек нашел смелый посыл, а родная мать ничего не находит… Гасит. Тянет за ноги вниз.
Нэлина мама была вдова. Ее муж-летчик исчез при невыясненных обстоятельствах. Самолет перевозил какой-то груз в Африку. И пропал – самолет и экипаж. Может быть, упал в джунгли, их тела съели дикие звери. Никто ничего не знает. Установить не удалось.
Пропавший отец и муж становится легендой семьи, иконой, гордостью. Его портрет с засушенной розой висит на самом видном месте. Нэля проверяла свои поступки мнением отца: это папе бы понравилось. Или – папа так бы не поступил… Отец был ориентир.
А отца, бросившего семью, хочется скрыть, как позор. Надька завидовала, что у Нэли есть ориентир, а у нее нет. Плыла по жизни без руля и без ветрил. Куда занесет, туда и занесет.
Надьку часто заносило на Ленинские горы. Ей нравилось стоять на смотровой площадке и смотреть на панораму Москвы. Москва – большая, необъятная, как планета. А Надька – песчинка. Жалкая половинка. Так хотелось составить с кем-то целое… С президентом, например. Стать первой леди. Или с Онассисом – и положить Москву в карман. Подсвеченные солнцем, плыли лиловые облака, меняя очертания.

Через год девочки поступали в институт. Нина – в архитектурный, Нэля – во ВГИК, на киноведческий, а Надька – в педагогический. У Ксении там были знакомые. Но и знакомые не смогли помочь. Надька провалилась с треском.
Надька боялась возвращаться домой и пошла к Авету. Они вместе поступали и вместе провалились. Друзья по несчастью.
Авет уговорил остаться ночевать, у него была своя комната.
Надька теряла свою невинность очень глупо – и совершенно бесплатно, и безо всякой любви. Этот Авет даже не понял, что она девственница, а утром даже не предложил чаю.
Мать Авета, закопченная армянка, зыркнула глазом. Спросила:
–Что, женилка понравилась?
Надька не знала, как ответить на этот вопрос, и сказала:
–Ну почему? Авет очень хороший юноша…
Что касается женилки – Надька ничего не поняла и ничего не почувствовала толком. Целоваться – и то интереснее.
Надька устремилась к подругам и сообщила сокрушительную новость. Состоялось производственное совещание.
–Просто ты не умеешь,– прокомментировала Нина.– Центр удовольствия находится в мозгу.
Надька вытаращила глаза. Она не представляла себе, как может женилка проникнуть в мозг.
Нина взяла листок бумаги, карандаш, быстро начертила раковину и эрогенные точки. И цифрами поставила: что, где и в каком порядке. Нина была сильна в теории. А может, и не только. Сие тайна, покрытая мраком. Нэля тоже не распространялась на свой счет. Подруги были тихушницы. Дружба, называется.
Дружба для того и существует, чтобы выворачивать душу, как карман. А иначе – какой смысл? Надька была открытым человеком, себе во вред, разумеется…
–У тебя вода в жопе не держится,– замечали подруги.
–А зачем она там нужна?– возражала Надька.
Подруги определились по части образования. Нина поступила в архитектурный, Нэля во ВГИК, на киноведческий, как будто кто-то будет читать ее статьи. И читать не будут, и заплатят кошкины слезы. Выйдет замуж за такого же киноведа, будут разговаривать об умном и питаться магазинными пельменями.
В том же журнале Америка Надька прочитала: дочь Онассиса Кристина вышла замуж за русского парня. С ума сойти… Кристина влюбилась настолько, что переехала в Москву и поселилась в четырехкомнатной квартире.
Надька рассматривала фотографию везунчика: ничего особенного, какая-то проблема с глазом. И вот пожалуйста… Значит, птица счастья действительно летает и кому-то садится на плечо.

* * *

Ксения устроила Надьку работать секретаршей в художественно-промышленное училище. Но Надьке было там скучно. Она складывала руки на стол, голову на руки – и спала. Заведующая учебной частью не могла это видеть. Как ни откроешь дверь, Надька, как тюлень, лежит грудью на столе, а лицо такое, будто она его отлежала. Грозилась выгнать, но Надька и не держалась за эту копеечную должность. У нее были совершенно другие планы.
Где водятся иностранцы? В Большом театре, на Красной площади, в цирке и на смотровой площадке.
В Большой театр не попасть, Красная площадь – далеко от дома. А смотровая площадка на Ленинских горах – четыре остановки на троллейбусе.
Надька приходила на площадку как на дежурство, и сердце каждый раз замирало: а вдруг?…
Это был вторник. Надька запомнила, потому что в этот день выдавали зарплату.
Шел мелкий дождь. Народу на площадке – никого, если не считать торговцев сувенирами.
Возле матрешек стоял белесый немец и торговался. Продавец показывал ему четыре пальца, а он в ответ – три.
Продавцу надоело, он махнул рукой. Лучше продать за три доллара, чем не получить ничего.
Немец взял матрешку. Он был доволен, поскольку сэкономил целый доллар, то есть полторы марки. А полторы марки в России – большие деньги.
Надька приблизилась к нему и спросила:
–Который час?– Проявила инициативу. Лучше белобрысый немец, чем ничего.
Немец пристально посмотрел на Надьку. Он не понимал: что ей надо? А Надька в это время рассматривала его лицо, юношеские прыщи на лбу, неинтересную худобу. Он был не стройный, а тщедушный. Как будто недоедал.
Надька показала на часы. Немец решил, что русская хочет купить часы, и активно затряс головой, дескать, не продается.
–Найн!
–Да не нужны мне твои часы. Просто время…– Надька ткнула пальцем в часы.
Немец вглядывался в Надьку, пытаясь сообразить, что ей надо. И вдруг увидел небывалую красоту: черные шелковые волосы пересекали лицо, азиатская линия века, а глаза зеленые, как крыжовник на солнце. Яркая белизна зубов поблескивала за спелыми губами.
Далекий монгол долго размывался славянской кровью, пока не получился такой вот результат.
Надька стояла во всей красе. Немец не мог отвести глаз. Он все смотрел и боялся, что она уйдет. Потом стащил с руки часы и протянул Надьке. Это был его первый и единственный подарок.

Через год Надька вышла замуж. Его звали Гюнтер. Ксения не препятствовала. Гюнтер имел образование: инженер. Но быть инженером на Западе – это не в России. Там инженеры ценятся и оплачиваются наравне с адвокатами и врачами.
Надька к Гюнтеру ничего не испытывала, воспринимала как колеса. Он вывезет ее из Страны Советов и легализует.
Во время позднего застоя на Запад можно было выехать тремя путями: невозвращенец, диссидент, законный брак. Невозвращенец – опасно и хлопотно. Заметным диссидентом стать непросто. Для этого надо быть выдающимся человеком, Солженицыным или Ростроповичем. Законный брак – самое доступное. Собрать нужные бумаги. Выехать. Осмотреться – и вперед, к сияющим вершинам. Весь мир в твоем распоряжении. Это тебе не смотровая площадка.

Свадьбу делать не стали, не хотели афишировать жениха. Ксения боялась, как бы чего не вышло. Она вообще всего боялась. Художники так зависимы. Перекроют кислород, перестанут давать заказы – и что дальше? Ксения – не борец, тем более с государством. Государство такое большое, а она такая маленькая…
Из Ростова приехали бабушка с дедушкой. Им очень понравился Гюнтер – скромный, воспитанный. Он воспитает Надьку, выучит. Сделает из нее человека. Здесь, при Надькиной лени, ей больше нечего ловить.
Включили музыку. Надька пригласила деда на танец. Дед всегда хорошо двигался и сейчас уверенно впечатывал ноги в дешевенький паркет. На Надьке было очень красивое платье из белого креп-сатина, оно ловко обхватывало ее литое тело. И Ксения вдруг заплакала. Ей стало жалко Надьку – куда она едет в чужие края, на чужие руки? И себя жалко – молодость ушла, помахала ручкой. И доверчивого дурака Гюнтера, ополоумевшего от любви…
Что за жизнь: хочешь одно, а получаешь совсем другое… Единственное утешение: все так живут. Никто вокруг не счастлив окончательно.

Город Мюнстер не пострадал во время Второй мировой войны. Русские бомбы его не затронули. Может быть, не успели. Германия капитулировала, и отпала необходимость разрушать эту красоту.
Центр города – горбатая улочка, мощенная поблескивающей брусчаткой. По бокам – старинные дома, деревянные темные балки проступают сквозь белую штукатурку. Все дома разные, каждый – на свой лад. Окна сверкают чистотой. Немки помешаны на окнах. Окно – визитная карточка хозяйки.
Надька не понимала этого немецкого пристрастия. Она не любила убирать. И готовить тоже не любила. Гюнтер готовил сам – хорошо и быстро. У него не было другого выхода.
Надька предпочитала гулять по магазинам и рассматривать, что там предлагали. А предлагали все! Это был мануфактурный рай. Сады Семирамиды. Выходное, повседневное, спортивное, обувь, сумки, шубы… Дорогие магазины, средние, дешевые… Это не то, что в Москве у спекулянток – хлам, прошедший через десять рук. Здесь все из первых рук: смотри и выбирай.
Надька мысленно выбирала подарки для родных и для подруг. Мысленно одевала их с ног до головы, но только мысленно. Гюнтер денег не давал. Он вообще не понимал – зачем тратить деньги на одежду? Немцы предпочитают тратить деньги на путешествия. На образ жизни. А кто во что одет – какое это имеет значение? Никакого.
Надька приходила в дорогие магазины и мерила часами. Продавщицы смотрели с презрением. Они уже знали: эта русская ничего не купит, только раскидает и уйдет. Приходилось за ней убирать, все класть на место. Продавщицы понятия не имели о советской системе распределения, о дефиците, о слове достать. Зачем доставать, когда есть деньги? Надо пойти и купить. Все очень просто.
И Гюнтер не понимал и не хотел вникать. Когда приходила квитанция на оплату телефона, Гюнтер менялся в лице. Его месячное жалованье не выдерживало такой нагрузки. Переговоры с Москвой съедали треть месячного дохода. Гюнтер получал неплохое жалованье, но половина шла на уплату аренды квартиры, медицинскую страховку, налоги. Того, что оставалось, хватало на жизнь. Хотелось бы что-то отложить на отдых, и просто отложить. Должна же быть хоть какая-то жировая прослойка. Его так приучили. Надька ни о чем не хотела думать, ей бы только услышать голоса мамы, подруг, русскую речь. Гюнтер и Надька ссорились, выкрикивали оскорбления – каждый на своем языке. Исчерпав все аргументы, Гюнтер начинал гоняться за Надькой. Надька убегала, но в конце концов попадала в руки мужа, и он щипал ее, как гусь. И очень сильно. У Надьки оставались лиловые синяки.
Гюнтер готовил сам. В Германии это оказалось несложно. Не надо прокручивать на котлеты плохое мясо. Хороший кусок на сковородку. Пять минут. Вот тебе и ужин. Ну и, конечно, салат. Витамины так же важны, как белки.
Гюнтер стоял над сковородой, размышляя о том, что жена ему попалась нестандартная: ленивая и транжира. Хуже не придумаешь. Но наступали минуты, когда он был готов ей все простить. И прощал.
По-человечески Надька совершенно не подходила Гюнтеру, с точностью до наоборот. Но физически – это была его женщина. А поскольку Гюнтеру было всего двадцать шесть лет, то физическое доминировало надо всем остальным.

Время шло. Надька постепенно обрастала людьми.
В магазине С унд А – Надька называла этот магазин Советская Армия, по начальным буквам – познакомилась с продавщицей Гретой. Грета – немка из Казахстана. Она переселилась на историческую родину с матерью, мужем и двумя детьми.
Знакомство с продавщицей не давало в Германии никаких привилегий. Там ничего не держали под прилавком. Надька и Грета общались совершенно бескорыстно. Это была возможность поговорить по-русски. Отдохнуть душой.
Грета пригласила Надьку на свой день рождения.
За столом сидели переселенцы из Казахстана, ели русскую еду и орали русские песни. Триста лет назад Екатерина Вторая вывезла немцев в Россию, и триста лет они варились в русской культуре. От немецкого остались только имена.
Муж Греты медленно напивался и хмуро смотрел в стол. Он жалел, что уехал. В Казахстане он был инструктором райисполкома, уважаемое лицо. А здесь – разнорабочий на бетонном заводе, таскает арматуру. Постоянно согнувшись, с тяжестью в руках. Платят хорошо, но позвоночник скоро полетит. Начнутся позвоночные грыжи. Такова плата за эмиграцию.
Мать Греты была счастлива, что приехала. Ее лечат хорошие немецкие врачи, поставили правильный диагноз, назначили лекарства.
В Казахстане она бы померла на десять лет раньше. А в Германии продлила свою жизнь и здоровье. Ради этого стоило ехать. Что может быть важнее жизни как таковой?…
Грета сидела с мечтательным лицом. Она хотела заделаться бизнес-фрау и несколько раз произносила нараспев: Бизнес-фрау… Чувствовалось, что ее гипнотизировало это словосочетание.
Надька усмехалась про себя: что такое бизнес-фрау рядом с возможностями Онассиса.
У Аристотеля Онассиса тем временем произошло большое несчастье. Его молодой сын разбился на маленьком собственном самолете. Не было бы у папаши денег, не купил бы сыну столь дорогую игрушку. Бедный, бедный Онассис…
Следующее знакомство было интеллектуальным: Клаус и Таня. Немцы-слависты. Специализировались на славянской литературе.
В Мюнстере находился старинный университет – внушительное здание из красного кирпича. В нем когда-то учился Ломоносов, бывал Пастернак, о чем сообщалось на бронзовой доске.
Надька зашла в университет в порядке экскурсии. А почему нет? Не все же бегать по магазинам. Там и познакомились.
Надька подошла, представилась. Проявила инициативу.
–Я Надя Варламова,– сказала она.– А вы кто?
–Вы русская?– удивилась Таня.– Это очень хорошо. Носитель языка.
Таня была толстая, миловидная, смешливая. Она охотно встречалась с Надькой, тренировала свой русский. У Надьки были свои резоны. Она хотела через Таню и Клауса проникнуть в немецкую среду. Это тебе не казахстанские переселенцы.
Клаус и Таня знакомили Надьку со своими друзьями, но это были такие же слависты. Онассисов среди них не было. И даже просто богатых людей.
Мюнстер – город студентов и слепых. Слепые съезжались сюда со всей Германии, здесь располагалась специальная школа. Они переходили дорогу, подняв палки. Для них было все предусмотрено, чтобы им было удобно.
Надьке иногда казалось, что слепые бредут на ощупь, расставив руки, и сейчас захватят ее в свои объятия и она тоже пойдет, щупая пальцами воздух.
Нэля и Нина писали письма, жаловались на перестроечный бардак. Завидовали Надьке, что та живет в налаженной стране. Знали бы они… Но Надька ни за что бы не созналась в своем фиаско. КАЗАТЬСЯ было для нее важнее, чем БЫТЬ.

Смотровой площадки в Мюнстере не было. И иностранцев тоже не было. Там все иностранцы.
На окраине города шло муниципальное строительство. Здания были не так красивы, как в центре, но и не так уродливы, как на окраинах Москвы. Должно быть, на бетонном заводе, где таскал тяжести бедный муж Греты, делали качественную продукцию. Немцы. Высокая культура труда.
На строительстве в основном работали турки. Вот тебе и иностранцы. И темперамент другой.
Один молодой турок обвел Надьку вязким взглядом. Они поняли друг друга. Надька не рассчитывала на романтическую историю. Только на деньги. Черный кожаный костюм в витрине магазина не давал ей покоя. И еще хотелось позвонить в Москву. Ей нужен был голос мамы, как водолазу кислородный баллон. Гюнтер не понимал такой зависимости от матери взрослого человека.
Однако костюм был куплен. И не только.
Кто весел, тот смеется, кто хочет, тот добьется, кто ищет, тот всегда найдет. Надька купила себе все: выходное, каждодневное и спортивное. И маме тоже – выходное и спортивное. Каждодневное у нее было. Для этого понадобилось два турка. Цель и средство. Цель – одеть себя и маму. Средство – два турка. Средство – непрестижное, но ведь главное – цель. Не важно действие, важен результат. В результате Надька отправила в Москву посылку. Посылка дошла. Мама звонила, и ее голос звенел от радости. Ведь маме всего сорок лет. В девятнадцатом веке считалось, что сорок – старуха. А в двадцатом – заря жизни. Все только начинается в сорок лет.
Надька наврала Ксении, что работает переводчицей с русскими группами. Были построены далеко идущие планы типа туристической поездки в Россию и приглашения Ксении в Мюнстер.
Но все неожиданно сорвалось. Все тайное стало явным. Шило в мешке не утаишь.
В один прекрасный вечер Гюнтер возвращался с работы. К нему подошла консьержка и таинственно сообщила:
–Я не хочу вмешиваться в вашу жизнь. Но в ваше отсутствие к вашей жене ходят мужчины. По цепочке.
Гюнтер не понял, что значит по цепочке. Лазают по веревке?
–Как это?– спросил он, но внутри все оборвалось, как будто желудок обвалился на дно живота, а сердце упало в желудок.
–В двенадцать и в два,– сказала консьержка.
Гюнтер ничего не ответил. Что тут скажешь? Можно сказать спасибо. Но за такое не благодарят.
Гюнтер с отвращением посмотрел на усатое лицо консьержки. Не стал вызывать лифт. Пошел пешком. Ему хотелось поскорее остаться одному. Было неприятно стоять возле человека, который явился свидетелем твоего унижения, жизненного краха. Привез из России – кого? Влюбился, дурак. Поверил. Куда ни повернись – везде дурак, но он умеет за себя постоять и никакого жизненного краха он не допустит.
Гюнтер шагал через ступеньку. Быстро достиг своей квартиры. Открыл дверь своим ключом. Схватил Надьку за руку и выдернул ее на лестничную площадку. После чего скрылся в своей квартире, повернул ключ на два оборота.
Все произошло быстро и молча.
Надька постояла в нерешительности. Надо было взять из дома хотя бы плащ и сумку с документами, но она боялась Гюнтера. Он мог ударить чем-то тяжелым.
Из-за двери доносился звон разбиваемой посуды. И это при его-то жадности… Гюнтер все крушил, выводил стресс наружу.
Надька вздохнула и пошла вниз по лестнице.
Консьержка посмотрела на нее враждебно и настороженно, как крыса. Надька обо всем догадалась и сказала ей по-русски, с улыбкой:
–Сука, блядь, говно…
–Данке,– отозвалась крыса.
Надька вышла на улицу. Ноябрь. Не так холодно, как в Москве. В Мюнстере всегда на десять градусов теплее. Но все равно не лето. На Надьке была хлопковая кофточка с короткими рукавами, цвета гороха, модного в этом сезоне. Последнее время Надька хорошо одевалась, турки помогали – Максуд и Рустам. Оба молодые, любвеобильные, веселые. Учили петь турецкие песни. Надька не могла повторить эти сложные голосовые фиоритуры, для этого надо быть турчанкой.
Моральная сторона Надьку не волновала. Надо быть идиоткой, чтобы довольствоваться только одним мужчиной. А во-вторых, ее тело – это ее собственность. Как хочет, так и распоряжается. В-третьих, стыдно воровать. А зарабатывать – не стыдно.
Надька села на лавку перед домом. Куда идти? Одна, в чужой стране… Надька ждала и надеялась: может, Гюнтер выпустит пар и побежит ее искать? А ее и искать не надо. Вот она, на лавочке.
Если бы он вышел, Надька кинулась бы к нему, как к спасителю. И может, даже забыла бы об Аристотеле Онассисе, не говоря о Рустаме и Максуде.
Но Гюнтер не вышел. Не поймал момент, не почувствовал.
Надька просидела на лавочке три часа. Замерзла, не то слово. Она обняла себя двумя руками, чтобы как-то сохранить тепло. Но было ясно, что сидеть нет смысла. Надо двигаться.
Надька поднялась и пошла по горбатой улочке вниз. Ее путь лежал к славистам Тане и Клаусу.
Надька не стала рассказывать про турков и консьержку, что-то ее остановило. Просто сказала, что Гюнтер ее бил.
Таня потемнела от возмущения. Она была активной феминисткой и сражалась за права женщин. Семейное насилие – это преступление. Таня предложила обратиться в полицию. Надька отказалась. Она понимала, что ее рыльце в пуху и лучше сидеть тихо. Иначе будет хуже. Ее, конечно, не посадят в тюрьму, но выгонят из страны. Нет мужа, нет работы, тогда что ты здесь делаешь? Отправляйся домой, в Россию… Домой, конечно, хотелось, но стыдно было появиться с поджатым хвостом. Поехала за миллионером, а получила пинок под зад… В конце концов, Гюнтер – только колеса. Довез. Высадил. А дальше надо действовать. Проявить инициативу.

Таня предложила Надьке половину своей постели. Она обожала своего Клауса, у них была прекрасная семья. Но Таня была не прочь разнообразить свой сексуальный стол. Надька любила секс: прелюдия, кульминация, кода – как в симфонии. Надька готова была получить новый опыт с женщиной, но не с Таней. Таня – какая-то вся домашняя, толстая, родственная, как тетка из Ростова. Какая тут может быть прелюдия и кульминация… Но Надька терпела из-за пансиона. Она жила у Тани, ела, спала и расплачивалась интимными услугами. Так она считала. Но Таня считала иначе: интимные услуги не стоят ничего. Это добрая воля каждой стороны. А вот еда – стоит денег, и Надя должна вносить свою долю, а не сидеть на шее. Таня озвучила свою точку зрения к концу недели и предложила Надьке работу по дому: убирать, пылесосить, мыть окна и готовить еду. Пять марок в час. Два раза в неделю по шесть часов.
Надька задумалась: работать за гроши и обниматься с толстой родственницей… тупик какой-то. Уж лучше Гюнтер.
Надька позвонила Гюнтеру, хотела прощупать почву. Гюнтер сказал, что она может забрать вещи и документы. А через семь месяцев она получит свидетельство о разводе. Он уже начал бракоразводный процесс. Консьержка выступит в качестве свидетеля.
Надька поняла: Гюнтер панически торопился, чтобы не передумать. Он все-таки ее любил и боялся своего чувства. А Надька все-таки его не любила. Она вышла замуж за колеса, но колеса заехали в трясину и завязли.

Надька устроилась официанткой в кафе. Хозяин разрешил ей ночевать в подсобке на втором этаже. В подсобке стоял диван и маленький телевизор.
Первое время Надька уставала, было не до телевизора. В конце дня она едва доползала до дивана и падала без задних ног и засыпала, не донеся голову до подушки. И во сне ей снилось, что она не успевает. Потом пообвыкла и приспособилась. Немцы платили чаевые: десять процентов от суммы. Не больше, но и не меньше.
Уставала спина, приходилось носить тяжелые подносы. Надька вспомнила несчастного мужа Греты с его арматурой. Немцы перекладывают такую работу на эмигрантов, и правильно делают.
Официанткам разрешалось питаться в кафе, но брать дешевую еду: колбасу, сосиски, картошку. Это же смешно: видеть перед собой креветки на гриле, а есть неполезные холестериновые сосиски.
Надька скидывала в пакет благородные объедки – те, что оставались на тарелках нетронутыми: креветки, рыба сомон. А после работы ела с чувством, с толком и расстановкой, сидя у себя в подсобке.
Онассисы в кафе не заходили. Основной контингент – среднеоплачиваемые скучные немцы, геи и лесбиянки. Надька научилась их распознавать. Геи носили серьгу в ухе и кокетничали, как барышни. А лесбиянки сидели парами и держались за руки.
Иногда под вечер кафе набивалось студентами, и они орали немецкие песни – ритмичные, маршеобразные. Надька вспоминала фильмы о войне. Такие же – русые и рослые – шли по России шестьдесят лет назад и пели такие же песни. Надьке иногда хотелось подсесть к ним, подпитаться молодой энергией. Но это не принято. Хозяин выгнал бы сразу.
Сам хозяин не прочь был подпитаться Надькиной молодостью. Но Надька уклонялась. Почему? Потому что на халяву. Просто так. Бесплатно. Если бы Надька влюбилась, тогда другой разговор. Но о любви речи не шло. И о деньгах не шло. Тогда что? Обыкновенная эксплуатация человека человеком.
Однажды хозяин зашел в подсобку как раз в тот момент, когда Надька выуживала из своего пакета королевскую креветку длиной в ладонь.
Хозяин не обращал внимания на креветку, поскольку смотрел на Надькины колени, обтянутые колготками. Надька сконцентрировалась, готовая к отпору… Хозяин был ничего – высокий и не толстый, но в его лице было что-то отвратительное, как будто дунули серой. Он положил ладони на Надькины колени и попытался их развести. Надька лягнула ногой в его живот. Хозяин не удержался и грохнулся на пол. Надька рассмеялась. Это было самое обидное.
Хозяин не понимал: без денег, без жилья, без статуса, русская ведет себя как дочка канцлера, решившая подзаработать на каникулах.
Хозяин выгнал Надьку за лень и воровство – так он и сказал. Первое и второе было неправдой. Но это не имело значения.
Ее выгнали – она ушла. Надька ко всем своим зигзагам относилась спокойно. Как к факту. Да – да. Нет – нет.

В этот вечер Надька позвонила в дверь к казахстанским немцам. И попала на праздник. Томас, муж Греты, получил повышение, и это событие решили отметить.
В гостях сидел начальник Томаса – настоящий немец, не казахстанский, а баварский, по имени Райнер. Райнер был ко всем расположен, легко общался, поводя кистью руки. Он был обаятелен, несомненно.
Грета обрадовалась Надьке, поскольку Надька была молодая и красивая, украшала стол, как букет цветов.
Надьку втиснули возле Греты. Было тесно и родственно. И довольно вкусно. Надька расслабилась.
Грета тихо сообщила, что Райнер не женат, но у него есть невеста. Эта невеста живет в другом городе и приезжает раз в неделю на уик-энд, то есть на субботу и воскресенье. В Германии это принято.
Надька, в свою очередь, сообщила Грете, что она поссорилась с мужем и ей негде ночевать.
–Можно, я у тебя переночую?– прямо спросила Надька.
Грета задумалась. Гостевой комнаты у нее не было – значит, Надьку надо класть на кухне, на раскладушке. А завтра мужу рано вставать. И все это – большой напряг.
–А ты попросись к Райнеру,– предложила Грета.– Сегодня как раз понедельник, квартира свободна.
–Но я его не знаю. Попроси ты.
–Это невозможно,– отказалась Грета.– Человек первый раз пришел в гости, и его грузить.
Надька не стала настаивать. Но ночевать ей действительно было негде. Если только в подъезде. Она решила проявить инициативу.
Когда стрелки часов стали сдвигаться к одиннадцати, Райнер поднялся. Вышел в прихожую. Надька выскользнула из-за стола. Она поняла: сейчас или никогда.
–Можно, я у вас переночую?– легко спросила Надька, как о чем-то несущественном.
Это и в самом деле было несущественным. Подумаешь, переночевать… Что случится? Стены обвалятся? Но у Райнера глаза вылезли вперед и округлились, как колеса. Он удивился в высшей степени.
–Мне негде спать,– растолковала Надька.
–Но я не могу…
–Почему?– не поняла Надька.
–Моя невеста не поймет.
–А откуда она узнает?
–От меня.
–А вы не говорите.
–Не могу. У меня нет от нее тайн. Я говорю ей все.
Надька остро позавидовала: надо же… какие отношения. Два человека – как единое целое. Никаких тайн.
Надька пригорюнилась. Ей тоже захотелось такой любви.
–Извините…– Райнер смотрел виновато.
Надька ухватилась за эту виноватость, попробовала нажать еще раз:
–Но я же не с вами лягу. Где-нибудь на диванчике…
–Не могу. Это очень двусмысленная ситуация.
–Одно дело – ситуация, другое дело – человеку негде спать.
Райнер молчал. Надька почувствовала, что он колеблется.
–Я завтра утром встану и уйду,– пообещала Надька.– Как будто меня не было…
–Ну ладно…– сдался Райнер.– Только утром вы уйдете. Я думаю, Сюзи поймет. Все же вы – человек. Не кошка.

Райнер постелил Надьке в кабинете. Портрет Сюзи красовался на книжной полке. Сюзи снисходительно взирала на все происходящее своими голубыми арийскими глазами.
–Можно без пододеяльника,– предложила Надька. Она привыкла покрываться просто пледом.
–Немецкое гостеприимство,– возразил Райнер и стал натягивать простыню на резиночке.
Надька смотрела, как он натягивает – нагибается и разгибается. Райнер был слегка полноват, лицо – интернациональное. Такой тип мог встретиться и в Турции, и в России, и даже в Индии.
Все зависело от костюма и головного убора.
–Ты немец?– спросила Надька.
–Моя мама венгерка.
–А где она? В Венгрии?
–Нет. В Англии.
Вот пожалуйста. Люди мира. Где хотят, там и живут.
–А почему ты не в Англии?
–Я здесь работаю.
Значит, живут там, где работают. А русские живут там, где их дом.
Надька смотрела, как он натягивает яркий пододеяльник. Райнер ей не особенно нравился. Но у нее не было выбора. Надо зацепиться любой ценой, чтобы легализовать свою жизнь в Германии. А там будет видно. Не надо печалиться, вся жизнь впереди. Вся жизнь впереди, только хвост позади.
Среди ночи Надька легла к Райнеру. Проявила инициативу.
Райнер был смущен, однако не возражал. Выжидал. Надька поиграла на его теле, как на пианино, нажимая нужные клавиши. Получился потрясающий аккорд. Эта симфония гремела пять дней, с понедельника по пятницу. А в пятницу вечером Сюзи получила телефонный звонок от Райнера с просьбой не приезжать. У Райнера произошло перемещение интересов. Любовь поцвела, поцвела – и скукожилась.
Сюзи порывалась приехать, поговорить. Но о чем говорить? Разве не ясно?
Трубку снимала Надька и своим красивым голосом советовала больше не звонить.
Сюзи все-таки дозвонилась к Райнеру на работу. Райнер сказал странную фразу: разбирайтесь сами. Сюзи не поняла. Сами – это кто? Она и русская? Но при чем тут русская? Ведь предательство совершил Райнер… Сон…
Надька испытывала легкое злорадство. Она победила соперницу. Это была победа живота – главная женская победа. Все остальное – ерунда. Сюзи могла быть умнее, скромнее, более воспитанной и образованной, но эти добродетели не стоили и трех копеек в сравнении с главным женским талантом…
Райнер по вечерам включал музыку и сам тоже пел. Трубил, как лось. Это рвалось наружу его мужское счастье.
Надька позвонила Ксении в Москву и сообщила, что освежила брак. У нее теперь другой муж. Ксения слегка задохнулась от неожиданности, будто ей плеснули в лицо холодной водой. Потом быстро очухалась, как бы вытерла лицо ладонью, и пригласила молодых в гости, в Москву.
У самой Ксении в это время проистекал бурный роман с молодым кавказцем. Он не годился в мужья изначально, но любовник был восхитительный. Такого чувственного наслаждения Ксения не испытывала никогда в своей жизни. Однако этого мало. Ксения ценила в мужчине личность, а не чувственность. Конечно, хорошо, когда то и другое. Но, как правило, вместе это не бывает. Создатель фасует справедливо: или одно, или другое.

Райнер взял отпуск, и они с Надькой покатили в Москву, в свадебное путешествие.
Ксения на этот раз устроила свадьбу в грузинском ресторане и собрала всех-всех-всех, кто окружал ее в жизни. Это был парад побед: у Ксении – все как у людей и лучше, чем у других. У дочери – настоящий иностранец, а в те времена это была крупная козырная карта.
За столом собрались друзья, соседи, включая Нину и Нэлю с родителями.
Нина за это время вышла замуж на сокурсника, способного архитектора. Он был положительный и порядочный, а поэтому скучный. Интересными бывают только мерзавцы.
У Нэли жизнь не складывалась. Нэля влюбилась в женатого гения. С одной стороны – гений, с другой стороны – женатый. Никаких перспектив, кроме любви как таковой.
Во ВГИКе процветало какое-то извращенное понимание жизни. Ценились только Тарковские, голодные художники. А такие ценности, как семья, верность, материальное благополучие,– это мещанский набор. Этого надо стесняться. Поэтому Нэле светило только быть музой гения, второй в свите, поскольку первая уже была.
Получалось, что Надька лидировала. Жила с иностранцем в налаженной стране. А в России, пока наладится, сто лет пройдет. Если не двести. А кому охота ждать двести лет? И еще неизвестно, чего дождешься. В начале века Ленин сказал, что мы пойдем другим путем. А через восемьдесят лет выяснилось, что этим путем идти было не надо.
Россия – страна экспериментов. Это, конечно, интересно в глобальном смысле. Но для каждого отдельного человека – неприятно, а иногда и трагично. Надька вывернулась. А почему? Потому что не сидела сложа руки. Рисковала. А кто не рискует, тот не выигрывает.
Все ели-пили, говорили тосты, кричали горько. Надька и Райнер поднимались и целовались прилюдно. При этом Райнер оттопыривал губы куриной гузкой. Нина и Нэля тихо переглядывались. Жених им не нравился. Стоило из-за такого ехать так далеко. Заграница хороша в смысле еды и мануфактуры. Однако любовь… Нет ничего важнее любви. Какая разница, во что ты одет и что у тебя на тарелке. А вот любовь – ее горячее дыхание, ее химия, ее электричество…
Надьке стало душно. Райнер взял ее за руку, и они вышли на улицу. Москва тех времен была темная и неприбранная, как будто трудно зажечь фонари и подмести. Но никому не было дела, как нет дела до чужого ребенка. Москва-сиротка утопала во мраке.
Райнер стоял рядом, раздувшийся от водки. Надька видела, как далек он от идеала. Но пусть постоит рядом. А там – будет видно. Кто может знать – что будет завтра? Завтра прилетит птица счастья и унесет Надьку на своих звенящих крыльях.

Птица не торопилась. Забыла про Надьку.
А время шло и приносило сюрпризы. Первый сюрприз: Надька забеременела и родила девочку. Назвала Машей. В Германии это имя звучало экстравагантно. Не то что в России, где каждая вторая – Маша.
Второй сюрприз: Райнера выгнали с работы. За пьянство.
Сначала его предупредили. Шеф подошел и сказал:
–От вас постоянно пахнет спиртным. Если это будет продолжаться, вы потеряете место.
Надька давно заметила, что Райнер начинает день со стакана виски, а к концу дня в нем бултыхается литр. При этом поведение Райнера мало менялось, он как будто оставался трезвым, но начинал гримасничать. Пробовал лицо: на месте оно или нет? Далее принимался чихать сорок раз подряд. Это была аллергия на алкоголь.
Надька прозрела. Сюзи повезло. Сюзи чудом спаслась, как пассажир, опоздавший на Титаник. А вот Надька влипла, и надо как-то выбираться. Она поволокла Райнера в госпиталь. Ему сделали серию анализов крови, и анализы насплетничали о серьезной поломке организма. Райнер, как оказалось, запущенный алкоголик с двадцатилетним стажем.
–Почему ты скрыл?– спросила Надька.
–А ты не спрашивала,– резонно ответил Райнер.
–Ты должен был предупредить меня до начала…
–Начало было твое, а не мое. Вспомни…
Надька позвонила по телефону в город Лондон и вызвала мать Райнера. На подмогу. Она решила, что если дружно мы навалимся вдвоем, мы тяжелые ворота разнесем.
Но так могут думать наивные дилетанты. Здоровому человеку кажется, что алкоголизм – это распущенность. Если взять себя в руки, если запретить себе строго – все войдет в нужные берега. Но это – великая иллюзия. При алкоголизме нарушается химия. Может быть, это ошибка Создателя. А может – эксперимент…
Мама Райнера по имени Ева отправилась вместе с Надькой к лечащему врачу. Тот предъявил анализы за последние полгода. Ева схватилась за голову, но не удивилась. Она знала, откуда ветер дует. Отец Райнера страдал этим же самым. Наследственное заболевание.
Единственное утешение – внучка Маша. Она оказалась как две капли воды похожа на Еву: беленькая, с голубыми глазами в половину лица. Ангел. В отличие от Надьки. Надька не понравилась Еве ни внешне, ни внутренне. И где он ее выковырял? Как будто мало нормальных немецких девушек. Надо было жениться на русской, злобной и неприятной…
Тот факт, что Райнер алкоголик, бракованный товар, Ева как-то забывала. Не брала в расчет. Он казался ей красивым и благородным. А недостатки есть у всех. Идеальных людей не бывает.
Ева уехала при своем мнении, а Надька осталась при своем. Она поняла, что надо спасаться, рвать когти. И чем скорее, тем лучше. Но как можно спасаться с ребенком на руках?
Райнер сидел против излюбленной бутылки и философствовал, красиво поводя кистью руки. Именно таким Надька увидел его впервые у Греты. Уговаривала пустить переночевать. А он еще упирался. А она уговаривала. Дура. Злоба накатывала на Надьку как волна. Захлестывала с головой.
Надька хлопала дверью и уходила. Надо было как-то разомкнуть пространство, вдохнуть свежего ветра.

В супермаркете случайно познакомилась с русским евреем по фамилии Рубинчик. Маленький драгоценный камешек. Рубинчик поселился в Германии по программе канцлера Коля. Немцы испытывали историческую вину перед евреями и старались искупить как могли. Правда, искупление касалось не тех, перед кем они были виноваты. Но все же…
Рубинчик уехал один. Семья осталась в России. Рубинчик планировал устроиться, раскрутиться, а потом уж забрать семью. Он брал на себя первые тяготы эмиграции. Однако в текущих радостях жизни себе не отказывал. Заботливый неверный муж – типично еврейский вариант.
Рубинчик с Надькой зашли в кафе при магазине. Это дешево. Рубинчик – его звали Лева – вытащил и показал фотографию жены и дочки. Жена оказалась породистая и стройная, как молодая кобыла. Даже странно, что она пошла за Рубинчика. Могла бы выбрать камень покрупнее и подороже. Дочка – копия папаши, что обидно. Но Рубинчику казалось по-другому. У него жгло глаза от красоты своей дочери. Надьке это все было не интересно. У нее – свои проблемы.
Рубинчик захотел продлить общение. Пригласил Надьку к себе. В квартире воняло вареной капустой. Это был запах старой канализации. Но Надька быстро притерпелась, поскольку отвлеклась.
Они улеглись на широкую кровать, и Лева Рубинчик показал высочайший класс любовных игр. Это был талантливый любовник. Чувствовалось, что данная сфера его интересовала и он достиг в ней небывалых высот.
Рубинчик затейливо ласкал Надьку, при этом продолжая воспевать красоту своей жены. Одно другому не мешало, а может, даже и помогало.
Надька вернулась домой через четыре часа. Райнер отсутствовал. Дочка все эти четыре часа орала без перерыва, была красная и мокрая от пота.
Надька знала, что в таких случаях наступает перевозбуждение и обезвоживание. Ребенок теряет жидкость через пот. Это опасно. Но Надька успела. Она вытащила из кроватки мокрую трясущуюся девочку, прижала к груди. Ей было стыдно. Представила себе, как бы осудили ее родные и близкие: мать, подруги. Но им хорошо рассуждать со стороны. Их бы на ее место – одна в чужой стране с запущенным алкоголиком.
Супруги – это два вола, вместе тянущие воз. Двое в упряжке. А когда один вол постоянно пьян, получается, что другой вол в одиночестве тянет упряжку плюс пьяного вола. Так жить можно, но не нужно.
Надька купила билет в Москву и, бросив святое семейство, полетела в отчий дом.

Москва менялась. Пришел новый мэр, отмыл город, вкрутил лампочки. Москва постепенно превращалась в сверкающий мегаполис. Это тебе не захолустный Мюнстер.
По стране шла перестройка. Стало модным слово бизнес, прежде позорное.
У Ксении появился свой бизнес: она раскрашивала и расписывала мебель. Заказов было больше, чем времени. Но Ксения не отказывалась. Жаль было терять деньги.
Деньги ничего не изменили в жизни Ксении. В доме, как и раньше, стояла драная мебель. Ксения, как и раньше, одевалась в комиссионках. Ей казалось: какая разница, в чем ходить и на чем сидеть? Совковая привычка к бедности. Единственное, что поменялось,– настроение. У Ксении постоянно было хорошее настроение. Она любила работать.
Особенно удавались комоды. Фон – фисташковый или темно-зеленый. На фоне – цветик-семицветик, простенький такой, наивный. Герман бы одобрил. Все, что Ксения создавала, она сверяла со своим Германом, которого не было. А все равно был.
Когда надоедал цветик-семицветик, Ксения меняла фон на терракотовый, а по терракоту – египетские мотивы.
Себе Ксения ничего не расписывала. Для этого нужна другая квартира, и другой дом прежде всего. А ей не нужна была другая квартира. Ей и так хорошо.
В конструкции Быть или Казаться Ксения предпочитала Быть.

Надька появилась в Москве вся в белом и розовом, как утренняя заря. Вокруг осень и грязь, а Надька в белом и розовом. Купила на распродаже. Дорогой магазин продавал старую коллекцию за треть цены. 70% скидка. Но ведь про скидку никто не знает, а коллекция эксклюзивная.
Подруги обомлели. Надька опустилась в их ноябрь райской птицей.
Нина жила со своим красивым архитектором. Его дела шли в гору. Поступали заказы на частные дома. Заказы приносили деньги. Нина с мужем отдыхали на мировых курортах. Однако не было детей. А у Надьки – целая дочь. Большое преимущество. Недостатки своей жизни Надька скрывала.
Предпочитала, чтобы ей завидовали, а не сострадали. Сострадание унижало, а это недопустимо. Внешне человек должен быть буржуазным. А что внутри – это никого не касается.
Нэля была по-прежнему не замужем, но любила. Никаких перспектив, но чувство… При этом взаимное.
Левые романы, как правило, неуважаемы обществом и не учитываются законом. Нэля существовала на птичьих правах.
Надька советовала Нэле не зацикливаться на бесперспективной любви и устроить свою жизнь. Считалось, что она, Надька, устроена. Знали бы они, как она устроена.
Надька по старой памяти сбегала на смотровую площадку, но площадка сильно изменилась. А может быть, это изменилась сама Надька. Стала старше и серьезнее. Посмотрела на панораму Москвы и пошла себе.
Нэля пригласила Надьку в финское посольство на совместный фильм, довольно интересный. Надька шила глазами в поисках Онассиса. Но что делать Онассису в финском посольстве?
Через неделю Надька засобиралась в Мюнстер. Она задержалась бы дольше, но ребенок…
Перед отъездом Ксения дала Надьке денег. Они запросто лежали в ящике письменного стола. Как у Сталина. В банке держать было страшно. Ксения не доверяла банкам. В стране вспухали и лопались денежные пирамиды, как пузыри в лужах.
Надька вытаращила глаза на пачки с долларами и вдруг поняла, что жить надо здесь. Главная заграница сейчас – в молодой России, а не в старухе Европе. И Онассисы тоже здесь, только с другими фамилиями.

Маша, слава Богу, оказалась жива, но на бедре расплылся черный синяк величиной с блюдце. Все бедро было залито синяком. Райнер сознался, что уронил Машу. Девочка орала, он вынул ее из кроватки и не удержал.
Надька легко догадалась, что Райнер не просыхал, воспользовавшись ее отсутствием. А что бы она хотела? Чтобы он вдруг прекратил запои и стал хорошим семьянином?
Как можно рассчитывать на человека, который сам за себя не отвечает?
Надька с отвращением смотрела на его одутловатое лицо. Казалось, что под кожу накачали глицерин в палец толщиной. Лицо было отечным, желтым, как желе.
–Не-на-ви-жу,– проговорила Надька прямо в это лицо.
Ее чувство к мужу окончательно сформировалось. И если бы Райнер подошел поближе – ударила бы наотмашь. И кулак завяз бы в этом глицерине.
Райнер осмотрительно держался на расстоянии. Несчастный человек. И Надька с ним несчастная. Но она не хотела делить его участь. Участь Райнера – ад. Неизвестно, есть ли ад после смерти, а при жизни – вот он: глицериновая рожа, горестный ребенок и запах разбившихся надежд.
В Москву, в Москву,– повторяла Надька, как чеховские три сестры. Она уже знала, что уедет. Но медлила. Ее держало а вдруг. Это вдруг могло возникнуть внезапно, как автобус из-за угла.
Однако события развивались последовательно и логично. Райнера выгнали с работы, на его место взяли мужа Греты, что тоже вполне логично.
Райнер перестал ходить на работу. Можно было бы сбрасывать на него ребенка, но и это нельзя.
Однажды в полдень явились двое молодых немцев и стали выносить из дома мебель. Оказалось, что Райнер задолжал за квартиру и по закону у него описали имущество. И теперь мебель шла за долги.
Служащие привыкли к тому, что их действия, как правило, сопровождались криком, воплями, чуть не дракой. Но в данном случае все было тихо и почти равнодушно. Хозяин спал на диване, отвернувшись к стене, а хозяйка стояла с бесстрастным лицом, как будто происходящее не имело к ней никакого отношения. У ног ползал ребенок. Служащие переглянулись и оставили детскую кроватку.
Для того чтобы вынести диван, надо было сгрузить Райнера на пол. Служащие подумали и оставили все на своих местах.
Райнер спал в алкогольной отключке. Где-то бродило его сознание. Коротил искрами отравленный мозг. Никакой реальности, никакой ответственности. Хорошо.
Через десять дней в почтовый ящик опустили бумагу, уведомляющую Райнера, что он должен освободить квартиру.
Изучив бумагу, Райнер протрезвел и сказал Надьке:
–У меня есть друг. У друга есть дача. Мы можем жить на даче. Правда, там дровяное отопление и удобства во дворе.
–Что это за дача без туалета? Сарай?– не поняла Надька.
Она представила себе сарай со щелями в потолке. Можно любоваться звездами, не выходя из дома. Ехала за Онассисом, а будет жить в сарае как последний клошар.
–Значит, так,– спокойно сказала Надька.– Ты можешь жить где хочешь. Я от тебя ухожу.
–Куда?– не понял Райнер.
–Куда угодно.
И это было правдой. Надька не знала, куда ей податься. Она знала только то, что больше не останется с Райнером ни одной минуты.
Никакого имущества, кроме Маши, у нее не было. Надька взяла спортивную сумку и стала складывать в нее детские одежки, погремушки и бутылочки для питания. И почему-то у нее было хорошее настроение. Она завершила очередной этап своей жизни, и он должен был отвалиться, как отработанный хвост от ракеты.
У Аристотеля Онассиса тоже были сложности. Его близкая подруга, певица, захотела похудеть и проглотила солитера в капсуле. Солитер стал жрать ее изнутри. Певица сильно похудела. Добилась своего, но умерла. В гробу выглядела хорошо.
Так что богатые тоже ошибаются. И очень сильно.

Надька зашла в телефон-автомат и позвонила Грете. Сообщила, что стоит на улице с ребенком на руках.
–Это твоя дорога,– отреагировала Грета.
Она была сторонницей жесткого воспитания. А может быть, дистанцировалась от Райнера. Для них Райнер тоже явился ракетоносителем. Доставил до нужного уровня и полетел вниз. У каждого своя дорога.
Надькина дорога вела в бордель. Там была кровать, еда и даже выпивка. Но с детьми в бордель не пускают.
Надька нарисовалась в дверях Левы Рубинчика.
–Можно, я у тебя переночую?– прямо спросила Надька.
–Ко мне через неделю приезжает жена,– соврал Лева.
–Ну так это через неделю… За неделю я устроюсь.
Надька видела, что Рубинчик врет. И он тоже не верил Надьке. Куда она устроится? Однако выставлять живого человека – вернее, двух живых людей, на улицу он не осмелился.

Надька поселилась у Рубинчика. Он уходил, приходил, по вечерам играл с девочкой. А по ночам спал с Надькой.
Надька, в свою очередь, вела хозяйство как умела, растила свою дочь. Все это было очень семейно и уютно, однако бесконечно продолжаться не могло.
Однажды Рубинчик привел своего друга, француза, с которым у него был общий бизнес. Какой именно – Надька не вникала. Кажется, картинная галерея. Лева вывозил из России современных художников, а Жан-Мари продавал. Русские художники не знали себе цены и довольствовались малым. А Жан-Мари знал, что почем. Лева был благодарен французу. Надька вошла в пакет благодарности.
Жан-Мари – человек-гора. Надька не представляла себе, что француз может быть таким пузатым. И рожа как пузырь. Но очень веселый и богатый. А это сочетание украшает. Веселье и богатство – это гораздо лучше, чем уныние и нищета.
У Жан-Мари в Париже был двухэтажный дом в хорошем районе. К этому дому прилагалась жена с тремя детьми, но в данный период времени они жили раздельно.
–Почему?– поинтересовалась Надька. Ей надо было знать свои перспективы.
–Я играю на ипподроме,– просто сказал Жан-Мари.– Она недовольна.
–Почему?– не поняла Надька.
–Потому что я могу в один вечер все проиграть. Так уже было. А на другой вечер я все вернул обратно и удвоил. Но это риск. Мог бы ничего не вернуть, а разориться и влезть в долги.
–А вы могли бы не играть?
–Нет.
–Почему?
–Потому что я игрок. Я так устроен.
Разговор происходил в ресторане.
Лева Рубинчик поедал устрицы, поливая их лимоном. Грустил. Ему было жалко отдавать Надьку. Он к ней привык. Но у Левы – своя дорога. Значит, надо чем-то жертвовать. За годы эмиграции Лева хорошо усвоил: чтобы выиграть по-крупному, надо уметь уступать в мелочах. А Надька относилась к мелочам, хотя при другом раскладе она могла бы стать главным событием жизни.
Жан-Мари взял Надькину руку и поцеловал ее в ладошку. От его головы пахло апельсинами. Жан-Мари был толстый, благоуханный и простодушный, как ребенок. При этом первостатейный жулик плюс игрок.
Один пьет, другой играет,– подумала Надька.– А еще Европа называется…
У нее не было сомнений, потому что не было выбора. Либо сарай со щелями, либо Париж, двухэтажный особняк.

Париж стоит мессы. А может, и не стоит. Надька не поняла. У Жан-Мари шел период сказочного везения – и в бизнесе, и на бегах. Он купил Надьке кольцо с крупным бриллиантом. В полцены. Хозяин ювелирной лавки разорился и все распродавал за полцены. И тут повезло. Жан-Мари преподнес кольцо.
–Это тебе,– сказал он.
–За что?– обомлела Надька. Очень не французский вопрос.
–Ты – мой талисман,– объяснил Жан-Мари.
Он приписывал свои успехи Надькиному присутствию, однако разводиться с женой не собирался.
Надька старалась изо всех сил, играла на его теле сольные концерты не как любитель, а как профессионал, победитель всех международных конкурсов. Жан-Мари был в восторге, но это не мешало ему тут же звонить жене и настойчиво звать назад.
Однажды Жан-Мари пришел с ипподрома пьяный насквозь, сел в кресло и заснул одетый. Надька стала его раздевать. Из кармана с тяжелым стуком вываливались пачки денег. Одну пачку Надька переложила в свою сумку. Она не стала прятать, ибо прятать – значит воровать.
Надькин расчет был прост: если Жан-Мари сунется в ее сумку, она скажет: Ты сам мне дал. А он и не помнит. Он удивится: Да? Она ответит: Да.
Жан-Мари не заметил пропажу. Он ведь не зарабатывал, а выигрывал. К таким деньгам другое отношение. Как достались, так и ушли. А может быть, заметил, но ничего не имел против. Надька прошлась по магазинам и оделась с ног до головы. Последнее время у нее не было даже трусов. С трусов она и начала, а окончила шубой из рыси.
Надька примерила и уже не смогла снять. Такой шубы не было ни у кого. Это был уже сверхпрезидентский уровень, если только такой существует.
Надька знала, что в Москве сейчас тоже появились товары и все путаны оделись в норковые шубы. Норка стала как спецодежда. Но этих норок разводят в питомнике, как кур на птицефабрике. Это освенцимские зверьки – несчастные, лысые, недокормленные. Мех у них слабый – одно название: норка. А рысь в питомнике не разведешь. Она ходит на воле, охотится на зверя и человека, пьет живую горячую кровь. Стоит бешеные деньги. Такие деньги почти невозможно заработать честным путем, только выиграть или украсть. Жан-Мари выиграл, а Надька украла. Все сошлось.
Теперь у нее есть меха и бриллианты, все внешние приметы шикарной женщины. А внутренние противоречия – они не видны. Теперь можно явиться в Москву, просверкнуть каратами, прошелестеть мехами. Шуба из рыси – это тебе не штаны-бананы с карманами на коленях.
В доме Жан-Мари работала прислуга-мексиканка, так что ребенок был под присмотром. Маше исполнился год, она начала ходить. Нужен глаз да глаз, поскольку у таких маленьких детей еще нет чувства опасности.
Маша ходила специфической походкой, вздрагивая спинкой, подняв плечи, как медведь в цирке, и закрадывалось подозрение, что человек произошел не от обезьяны, а от медведя.
Надька получила возможность уходить из дома. Она и уходила.
У нее завелись две русские подруги: Галина и Карина. К французам было не пробиться: языковой барьер и социальный. Эмигрантов не любят нигде. В свой круг Жан-Мари Надьку не вводил. Да и какой там круг? Лошади? Жан-Мари был женатый человек, и Надьку он не афишировал, а прятал. Когда к нему приходили по делу, просил Надьку подняться на второй этаж.
Французы как бы очерчивали круг вокруг себя и никого туда не впускали и ничего из круга не отдавали. Мое – это мое. Совсем другая душевная конструкция, чем у русских. Вопрос хуже – лучше не стоит. Это все равно что сравнивать тюленя и оленя. Кто лучше? Оба лучше.
Как и в Германии, Надька обходилась русскими. Галина – хохлушка из города Краматорска. Вышла замуж по Интернету. Была недовольна: никаких прав, одни обязанности. Неудовлетворенность – хорошая питательная среда для дружбы.
Вторая подруга – совсем другое дело. Она вышла замуж за француза по страстной любви, при этом француз оказался богатым плюс красавец и аристократ. Как в сказке.
Надька прилепилась к Карине в надежде выловить из ее водоема золотую рыбку. А если не золотую, то хотя бы съедобную. Но Карина все секла и держала Надьку на расстоянии вытянутой руки. Просто поболтать на нейтральной территории – это пожалуйста. Но пускать в свой дом, в свою крепость… Карина не доверяла Надьке. Она знала: долгий опыт выживания имеет свои осложнения – нечего терять, и поэтому можно все. Никаких нравственных ограничений.
Внешне Надька и Карина выглядели равноценно: обе красивые и гибкие, как кошки. Но Карина жила своей жизнью, а Надька – жизнью напрокат. Поносила – сними.
Надька чувствовала дистанцию, на которой ее держала Карина. Злилась, но делала вид, что ничего не происходит. Иначе пришлось бы разругаться, потерять общение. А тогда что остается? Вернее, кто? Непродвинутая хохлушка, которая только и говорит о своих невзгодах. Хотела одно, а получила другое – и теперь сидит у разбитого корыта. Разговаривать про разбитое корыто скучно, а главное – бессмысленно. Надо думать о том, как корыто склеить или купить другое.

Детская комната располагалась на втором этаже.
Мексиканка уходила в семь часов вечера. Заканчивался ее рабочий день. Надьке надлежало оставаться с ребенком, и если не было ничего более интересного – оставалась. Возлежала на диване, смотрела телевизор, попивала сухое вино.
Маша ползала рядом на полу, пробовала на вкус все, что попадалось. Надьку это не смущало. В организме должны быть микробы. Излишняя стерильность вредна.
Иногда Надька оставляла Машу наверху в своей комнате. Девочка орала, не любила оставаться одна. Надька считала, что золотая слеза не выкатится, пусть поорет. Для легких это полезно.
Жан-Мари поражался Надькиному хладнокровию, но, может, в России другие представления. Там, говорят, холодно. Длинная зима. Суровые нравы.
Жан-Мари пропадал по вечерам. Его день был не нормирован. Задавать вопросы Надька не решалась. Это значило посягать на свободу. Статус любовницы не позволял никаких посягательств ни на что, кроме денег. Надьке стало понятно, почему жена смылась от него подальше. Жан-Мари был женат исключительно на себе самом, на своих страстях и пороках. Он был держатель денег и поэтому оставлял за собой право жить как хочет и ни с кем не считаться.
Интересно, а Онассис живет так же? Очень может быть. Тогда лучше самой стать держателем денег. Самой разбогатеть и жить на своих условиях.
Надька пила вино и думала о том, что искать надо не богатого Онассиса, а себя самое.
Маша орала на втором этаже. Надька поднялась с дивана и пошла по лестнице. Подвернулся каблук, прожгла боль. Надька осела и поняла, что не может двинуться с места. Нога опухала на глазах, синела, боль пронзала до мозгов. Ребенок орал. Жан-Мари отсутствовал. До телефона не доползти – ни туда ни сюда.
Вот это и есть ее жизнь, сломанная, как щиколотка. Ни туда ни сюда…
Но ПОЧЕМУ? Потому что она в самом начале заложила в свой компьютер ошибку. Использовала Гюнтера как колеса, практически обманула. А что может родиться изо лжи? Другая ложь. И так без конца.
Что же делать? Стереть старую программу и заложить в нее новые исходные данные: любовь, благородство, самопожертвование… Но для кого? Кого любить? Для кого жертвовать?

Через месяц нога срослась, и Надька засобиралась в Россию.
Жан-Мари не задерживал. Он планировал воссоединиться с семьей.
Надька зашла к Галине попрощаться. У Галины сидели родственники из Краматорска. Они с утра прочесывали самые дешевые магазины, лавки, секонд-хэнды, покупали барахло на вес.
Надька, привыкшая к дорогим вещам, смотрела на происходящее с брезгливой снисходительностью. Она уже давно оставила позади этот пластмассовый период.
–Будешь в Москве, заходи,– сказала Надька. Протянула телефон и адрес.
Галина призадумалась. Ей не нравилось в Париже, но в Краматорске было еще хуже. Работы никакой, экономика разрушена. Однако в Краматорске дом и двор и родные лица. Даже собака – и та своя…

С Кариной попрощалась в кафе. Надька любила стеклянные французские кафешки, вылезающие почти на проезжую часть. Сидишь как в аквариуме, весь город перед тобой. Красивый город. Красивый язык. Легкое, ненавязчивое равнодушие. Равнодушие – это основное, с чем встретилась Надька в Париже.
–Правильно, что уезжаешь,– одобрила Карина.– В Москве сейчас можно делать большие деньги.
–Как?
–Недвижимость, например. Можно скупать жилье за копейки. Потом продать втридорога.
–А ты откуда знаешь?– удивилась Надька.
–Знаю. Москва сейчас – Клондайк. Но это будет недолго. Лет десять.
–А потом?
–Потом станете нормальным государством. Как все.
–А ты почему не едешь?
–Мне не надо. Мой Клондайк – это мой муж.
У каждого свой Клондайк.

Надька вернулась в Москву. Без Онассиса, но с ребенком.
Ксения влюбилась в девочку с первого взгляда. Приучила к рукам. Однако сидеть с ребенком, как классическая бабка, Ксения не могла. У нее была полноценная собственная жизнь, с творческим трудом, с успехом у мужчин.
Надьке тем более было некогда. Ей надо было начинать жизнь с нуля, а не колупаться с Машей. У детей есть способность выжирать жизнь до дна. Только начни.
Машу отдали в ясли на пятидневку. Она быстро адаптировалась. На субботу и воскресенье забирали домой. В жизни, как выяснилось, много хорошего, и человек создан для счастья, особенно маленький.
Ксения отвела для внучки отдельную комнату, одну из двух. Осталась одна комната, которая являлась одновременно и мастерской, и спальней.
У Ксении толклись заказчики. Надька висела на телефоне, а телефон был нужен. Сумасшедший дом.

Надька нашла себе работу в фирме, которая занималась недвижимостью. Фирма продавала квартиры, покупала, сдавала внаем, оформляла сделки.
Надькина должность имела звучное название: риэлтор. Английское слово, за которым стояла собачья обязанность показывать квартиры потенциальным покупателям.
За полгода Надька возненавидела все человечество. Основное, с чем приходилось сталкиваться,– с жадностью. Выяснилось, что человек на 80% состоит из жадности, как из воды. И только 20% остается на все остальное.
Надька уставала от некрасивых, плохо одетых и плохо пахнущих людей, которые к тому же подозревали ее в мошенничестве. Она уставала от блочных домов, убогих квартир. В Париже тоже есть такие, но в них живет арабская нищета.
Ах, Париж, Париж… Хоть Надька и не преуспела в этом городе, но ностальгия осталась. Веселые очереди на такси, стеклянные кафе, доверчивый, добродушный Жан-Мари. Перед отъездом он дал Надьке пачку денег. На эти деньги Надька вернулась в Москву, купила машину и жила последнее время. Но деньги имеют манеру уходить, не прощаясь. Надо было зарабатывать.
Фирма зазывно называлась Алиса. Хозяйка фирмы – не юная Алиса из страны чудес, а здоровая бабища, похожая на председателя колхоза. Вместе с ней работал ее сын Борис – интеллигентный и застенчивый. Было невозможно себе представить, что Борис произошел от Алисы. Это как если бы крокодилица родила аистенка.
В Борисе совершенно не было жадности. Он просто помогал матери вести дела.
Кроме Надьки, в фирме работала еще одна, Сима, татарка. Сидела за компьютером. Надька видела: если Симу отмыть, причесать и одеть, то она была бы на что-то похожа. В существующем виде Сима никуда не годилась. Но ее ничто не интересовало, кроме компьютера. Алису это устраивало. Ей нужны были именно такие: преданные, скромные пораженки. И если бы можно было скупить их души за бесценок, Алиса так бы и сделала.
Надьку Алиса подозревала и побаивалась. Но терпела как лицо фирмы. Красивая, высокомерная Надька как бы гарантировала качество.
Сима вылавливала из компьютера варианты. Надька показывала квартиры клиентам. Она не любила вылезать из машины и подниматься в блочные пятиэтажки без лифта. Вам надо, вы и смотрите. Клиенты уходили. Надька клала голову на руль и дремала. Как бы выключала этот час из жизни.
Клиенты возвращались, начинали ныть. Надька не желала слушать нытье. Ей было по большому счету все равно. Да – да. Нет – нет. Клиенты робели, боялись упустить шанс. Надькино равнодушие срабатывало как давление.
Но однажды Надька не поленилась, вылезла из машины. Это был центр. Тихий переулок. Дом начала века – темно-серый, породистый, с чугунными кружевными балконами. Дом-красавец, дом-аристократ, и поселиться в таком доме значило приобрести иное мироощущение.
В Надьке что-то сдвинулось. Напряглось. Она почувствовала: что-то произойдет.
Предлагаемая квартира находилась на четвертом этаже. Четырехкомнатная коммуналка. Надька обошла квартиру, заглянула во все углы. Семьдесят лет здесь жили четыре бедные семьи. Копоть, запах бедности, пыль, ставшая твердой, как гипс. Но Надька увидела не то, что было, а то, что можно из этого сделать. Сломать все перегородки, перепланировать, выстроить с нуля. Оставить только коробку.
Надька вообразила преображенную квартиру, ее ниши и выступы, кадки с цветами, как у Жан-Мари. Белые стены, белые летящие занавески из органди. Это будет Париж в Москве.
Надька эту квартиру захотела всем своим существом. Как мужчину, и больше, чем мужчину. Мужчин сколько угодно, а такая квартира одна. Но одного желания недостаточно. Надо расселить четыре семьи, купить четыре квартиры. Это деньги. Это грандиозные усилия. Это почти нереально. Но Надька умела хотеть, а это тоже талант.

Время пошло.
На квартиру нацелился банкир Хачикян с вислыми щеками и брезгливым ртом. Надька попросила Бориса, чтобы он перевел стрелку. Пустил банкира по другому пути. Отвел от заветного жилища.
–А что я могу сделать?– не понял Борис.
–Удвой цену.
–Ему все равно. У него денег – как у дурака махорки.
–Скажи, что в этом доме совершено преступление,– предложила Надька.
–Напугала. Они совершают преступления каждый день.
–Тогда скажи, что квартира куплена.
Борис молчал. Соображал. Сталкивались интересы Надьки и Алисы. Мать была дороже, чем сотрудница, но он хотел помочь Надьке. Он ее понимал. Молодая и бесстрашная, она вышла на борьбу с этим миром, как былинный Илья Муромец на борьбу с Соловьем-разбойником. Но Илья все же мужчина, а Надька – женщина. И единственное, чем она владеет,– это то, что спрятано в закоулках ее тела. Праздник, который всегда с собой. А этого мало. Нужна поддержка, защита и любовь.
Любовь… А где ее возьмешь? Если бы можно было купить любовь за деньги, все человечество кинулось бы зарабатывать на любовь. И земля стала бы раем. Однако рай обещают только после смерти, когда будет сброшено бренное тело. А его-то – тела – жаль больше всего.
–Я попробую потянуть,– пообещал Борис.
–Сколько?
–Ну, полгода…
–А как?– Надька впилась в него глазами.
–Какая тебе разница?
В самом деле: никакой.

Надька работала, зарабатывала. По вечерам отправлялась в ночной клуб. Искала Онассиса или хотя бы русского Жан-Мари с неконтролируемыми пачками денег. Им бы появиться на Надькином пути, но они то ли опаздывали, то ли не туда приходили.
Однажды в ночном клубе Надька увидела лицо. Это был юноша бледный со взором горящим. Надька захотела оказаться с ним в медленном танце, лицо в лицо, и его дыхание обвевало бы ее, как морской бриз. Но возле него стояла голубоглазая блондинка. Значит, он любит блондинок.
Надька опечалилась и ушла домой. Не захотела оставаться. Онассис, квартира – это все надстройка. А базис – это любовь. Где ты, любовь?

В фирму обратился богатый предприниматель Одинцов Илья Петрович. Все почему-то называли его Одинец. Кличка заменяла имя и фамилию.
У Одинца уже были три дома: в Петербурге, в Барселоне и на Кипре. Но ему хотелось иметь недвижимость в Москве. Он хотел жить везде – человек мира.
Одинец был красивый, но немножко старый: под шестьдесят. Это пора, когда еще видна былая стать, но возраст уже читается. Одинец любил деньги, женщин, путешествия и драгоценные камни. Ему казалось, что камень – это застывшая душа. Камни его завораживали. Одинец подозревал, что в одной из своих ипостасей он был именно камнем и слышал тектонические сдвиги земли.
Алиса сразу поняла, что в ее сеть попалась крупная рыба. Она приторочила к Одинцу Надьку. Сима и Борис явно не годились. Надьке было приказано вдумчиво заняться клиентом.
Сима выловила из компьютера подходящие адреса. Их было не много. Хорошего много не бывает.
Надька заняла свое место за рулем. Одинец посмотрел на нее краем глаза. Увидел все и сразу: бриллиант на пальце, но бриллиант неочищенный, желтой воды. Дорогая обувь. Путает русские слова с французскими, косит под парижанку. Жесткая. Алчная. Но молодая. В шестьдесят лет мужчины особенно чтят молодость.
Одинец с удовольствием поглядывал на Надьку. У нее был лоб – чистый и блестящий, как мытая тарелка. Глаза зеленые, что почти нереально с черными волосами. Высокие скулы. Изысканный овал. Кожа слегка смуглая, как абрикос. И запах цветения. Это не парфюм. Такой запах нельзя создать искусственно. Это запах юности, аромат июня.
У Одинца ходили ноздри.
Договорились о гонораре. Надькины услуги стоили тысячу долларов. Одинец пообещал две. Алиса ничего не должна знать.
Квартиру подобрали в Крылатском. Там проживало правительство. А уж они-то знают, где жить. Экология.
Квартира располагалась на пятом этаже, окнами во двор. В стекло стучал старый клен, как в песне.
Одинец был счастлив. Он сказал, что эта квартира легла ему на сердце, как будто он жил здесь в детстве, а теперь вернулся в отчий дом.
Вечером пошли в ресторан. Играла музыка. Танцевали. Одинец прижимал Надьку к сердцу, шептал на ушко волнующие скабрезности. Был очень мил, но Надька ждала денег.
Вместо денег Одинец вытащил из футляра гранатовый браслет и надел на запястье. Надька онемела от красоты. Одинец объяснил, что это настоящие гранаты, работа Картье, цена браслета втрое превосходит гонорар.
Надька решила отблагодарить щедрого ювелира и в этот вечер вдохновенно импровизировала с его телом. Тело, кстати, оказалось моложе лица.
Оформлением занимался Борис. Одинец рассчитался с фирмой и уехал в Петербург. Алиса была довольна.
Через пару месяцев Надьке понадобились деньги, и скрепя сердце она понесла браслет в комиссионку. Оценщик – молодой парень с длинными волосами – покрутил браслет в руке и сказал, что гранаты настоящие, но индийские. Такие браслеты продаются в магазине Ганг по цене примерно семьдесят долларов. Надька сначала оцепенела. Потом ее охватила ярость.
Она вернулась домой и стала скидывать со стеллажа глиняные кувшины – последнюю коллекцию Ксении. Имитацию древних раскопок. Ксения сначала обжигала глину, а потом искусственно старила. Кувшины раскупались мгновенно. Художественные салоны не могли удовлетворить спрос и постоянно заказывали Ксении новую партию. Эти кувшины кормили и салоны, и Ксению. Работа была выгодная, но сложнопостановочная. Надо было проделать много операций, прежде чем кувшины принимали товарный вид: сизые от времени, изящные, с длинным, узким горлом.
Надька стала скидывать на пол полугодовой труд Ксении. Кувшины разлетались на крупные фрагменты. Надька топтала их ногами в пыль.
Ксения вернулась домой и увидела пол в черепках и обессиленную Надьку с остановившимся взглядом.
Ксения ничего не поняла, но поняла. У дочери – срыв. А кто виноват? Ксения. Она никогда не пускала дочь в свою жизнь и сама не пыталась проникнуть в ее душу. Не пыталась встать на ее место. Жила без обратной связи. У тебя – твоя дорога, у меня – моя. Я тебя родила, и барахтайся как хочешь. Но ведь и Ксения так жила, без поддержки, без мужского плеча. Что поделаешь, такая участь. Но куда ни погляди, у всех такая участь. Или почти у всех.
Ксения молча стала собирать черепки и молча плакать.
Надька не могла вынести эту покорность. Лучше бы мать изругала ее и даже избила.
Надо жить отдельно. Надо разъезжаться. Соседка продавала однокомнатную квартиру. Очень удобно – вместе и врозь. Но Надька воспринимала это жилье как плевок в лицо. Больше того, как плевок в ее мечты, в ее будущее. Она видела себя только в сером породистом доме с чугунными кружевными балкончиками. Только в просторной 200-метровой квартире с белыми стенами и белыми занавесками. А на стене – живопись от Левы Рубинчика. Он понимал в современных гениях. И среди всего этого – Надька в кимоно, стилизованная под японку. Так должно быть. И так будет. А пока что бедная Ксения ползает по полу и собирает черепки. Она еще цветет, но уже видны черты близкой старости. Бедная, бедная Ксения. Да и все люди – бедные, бедные… Как мало отпущено природой на цветение, каких-нибудь тридцать лет. И все. А потом пустое доживание в отсутствии любви и смерти.
Надька позвонила Борису, попросила о встрече. Зачем? Непонятно. Они встретились на Ленинских горах, возле церкви. Церковь была открыта. В углу лежала мертвая бабка. Ее отнесли на всю ночь, чтобы она пропиталась святостью и предстала перед Господом в наилучшем виде.
Борис перекрестился, и по его привычному жесту Надька поняла, что он верующий. Надька подумала и тоже перекрестилась.
–Наоборот,– тихо поправил Борис.– Сначала к правому плечу, потом к левому.
–А не все равно?
–Нет.
Надька перекрестилась как положено.
Постояла, вслушиваясь в себя. И почувствовала, что ей стало легче.
Прости нам долги наши, яко мы прощаем должникам нашим… Значит, Одинца надо простить. Будет легче. Иначе злоба прогрызет душу и взорвет все вокруг.
Домой Надька вернулась тихая. Было такое чувство, будто побывала в парной. Все поры прочистились и дышали. Что бы это значило? Неужели действительно кто-то милосердный смотрит сверху и помогает?… Но тогда почему он не карает подлецов? Почему столько зла?

На другой день Надька не пошла на работу. Забрала Машу из яслей и отправилась с ней гулять.
Они бродили по парку, качались на качелях. У Маши был привлекательный характер. Она терпеливо пережидала очередь из детей, потом садилась и качалась с чувством справедливости. Вперед не лезла, но и своего не упускала.
В ясли вернулась спокойно: так надо. Главное – не обманывать, не нарушать в ее душе чувства справедливости и целесообразности.
Надька присела на корточки перед Машей и впилась глазами в личико дочери, стараясь перекачать в нее свою любовь. А Маша с благоговением смотрела на маму, и было ясно: ничего более прекрасного она не видела в своей маленькой жизни.
–Ты меня любишь?– спросила Надька.
–Да…
–За что?
–За мордочку и за волоски.
Надька задумалась. Люди делятся не на хороших и плохих. А на своих и чужих. Какая бы Надька ни была, для Маши она самая лучшая.
–Ну, пока…– Надька поднялась, вскинула ладошку.
Маша тоже вскинула ладошку. Пока – значит, пока. Значит, так надо.

Надьке нужны были деньги. Много. Двести тысяч долларов, чтобы расселить коммуналку. Предварительную работу Надька уже вела. Сима находила дешевые однушки в бросовых районах.
Двести тысяч – это большая сумма, но не такая уж большая. Алиса ворочала гораздо более серьезными суммами. Но у Алисы не одолжишь. Она и слушать не будет, просто выгонит, и все. Остается надеяться на случай.

Надька пришла в ночной клуб и сразу увидела ЕГО. И странное дело: когда шла, точно знала, что его увидит. А когда увидела – не удивилась. Он был один, в мужской компании. У них за столом было весело.
Надька быстро сориентировалась и встала так, чтобы он ее видел. И он увидел. Подошел.
–Я Андрей Хныкин,– представился он.– А вы кто?
–Я Надежда Варламова.– Надька протянула свою узкую горячую руку.
Андрей улыбнулся, как оскалился. Зубы у него были белые, сильные и чистые. Надька тут же подумала: Одолжи денег. Но вслух не произнесла. Если с этого начать знакомство, оно тут же и закончится. Надька заставила себя промолчать.

Вечер окончили у Андрея на даче. Он посадил Надьку в мерседес и повез в свой загородный дом.
–Ты чем занимаешься вообще?– спросила Надька.
–Банкир. Председатель совета директоров.
Это какие же надо иметь мозги, чтобы быть председателем над директорами? А по виду не скажешь. Внешне – поручик Голицын или корнет Оболенский. Прямая спина, высокая шея.
Надька украдкой поглядывала, сидя в машине, и не верила своим глазам. Зачем мотаться по Германиям и Франциям, когда в своей стране ходят такие – с золотыми мозгами и прямой спиной?
Дачный поселок был освещен фонарями. Надька успела заметить, что дом Андрея стелился по земле на манер французских шале. Много стекла, веранд. Было вложено не только много денег, но и много вкуса. Интересно, кто этим занимался?
Но главное достижение – это кровать. Матрас из особого каучука был тугой и мягкий одновременно, как будто погружаешься в целебное море. Но основное погружение – это нежность Андрея. За всю свою двадцатишестилетнюю жизнь Надька не испытывала ничего подобного. Она впитывала его страсть и отдавала свою, и они как будто торопились сделать это каждый раньше другого.
Надька собралась было поиграть на нем как на пианино, заученными пассажами. Но техника не понадобилась. Музыка шла изнутри.
Вместо дай денег Надьке захотелось выдохнуть: Я тебя люблю. Но промолчала. Не хотела подставляться.
Надька заснула на его груди. Она часто видела в кино: женщина спит на мужской груди, и всякий раз удивлялась – это же неудобно. Голове неудобно, и он дышит прямо в лицо. Гораздо удобнее обособиться, сдвинуться на край кровати, лучше под отдельное одеяло, чтобы никаких прикосновений. А еще лучше – вообще уйти в другую комнату.
А сейчас она хотела именно так: голова на груди, чтобы объединить биополя и стать одним.
Среди ночи Надька проснулась. Захотелось пить.
Она выбралась из кровати. Голая пошла бродить по дому в поисках воды. Напилась из чайника. Вышла на балкон.
Летняя ночь. Луна. Звезды. Надька. Одна в ночи, но не как сирота, а как царица. Повелительница всего сущего. Откуда взялась эта гордая уверенность, независимость, самодостаточность? Вот так стоять над притихшим миром, а рядом – поверженный, мерно дышащий Андрей Хныкин с чистым дыханием и золотыми мозгами…
Луна стоит светящимся блином – далекая планета, но не такая уж далекая. Люди по ней походили, ничего не увидели, никакой жизни. Тогда, спрашивается, зачем она крутится в небе – пустой бесполезный шар. Надька подозревала, что на луне селятся души умерших людей. У них другое время и пространство, они не видны живым. Но они там. Поэтому собаки воют на луну. Поэтому у нее такой алюминиевый, безжизненный свет.
Подобные мысли подчеркивали Надькино счастье. Ей так далеко до старости, не говоря о смерти. У нее все только начинается. Птица счастья села на плечо и звенела крыльями у самого уха. И не надо никаких денег и никаких квартир, и никаких Парижей тоже не надо. Кем она там была? Пораженка, содержанка… А тут – царица под луной.
Надька вернулась в горячие жадные руки Андрея. Они сплелись и, как две рыбы, пошли на глубину. А океан обтекал их литые тела.
Утром Надька сказала:
–Ты должен любить теперь только меня.
–Я женат,– легко уточнил Андрей.
–А как же теперь?– не поняла Надька.
–Будем встречаться… Иногда.

В город ехали молча. Надька смотрела в окно. Она не будет просить у него денег и не будет встречаться иногда. Как с турком или с арабом. Для иногда можно найти что-то попроще. Чтобы не рвать душу.
Подъехали к клубу. Там Надька бросила свою машину.
Андрей спросил:
–Когда?
–Никогда,– твердо ответила Надька.
–Как хочешь…– не обиделся Андрей.

Встретились в этот же день. Вечером. И на другой день, тоже вечером.
И понеслось. Андрей звонил Надьке на мобильный каждые полчаса, и она жила только ожиданием нового звонка. А если Андрей задерживался на минуту-другую, звонила сама.
О чем они говорили? Да ни о чем. Просто дышали, что-то произносили. Формировалась новая душа – одна из двух. Одна большая душа из двух маленьких.
Это – любовь.

* * *

Через месяц Надька почувствовала, что она беременна. С одной стороны, это – ни в какие ворота. На одного ребенка нет времени, а тут – второй. Но с другой стороны, Надькины позиции укрепляются. Одно дело – просто любовница. Их может быть сколько угодно. Не одна, так другая. И совсем другое дело – любовница с ребенком. Младшая жена. Родной человек.
У Андрея нет детей. Это неправильно. Надька поправит ошибку. Родит ему маленького царевича, породистого и сероглазого. Или девочку-хунвейбиночку, с азиатским разлетом глаз. Ребенок перетянет Андрея от жены к Надьке, и тогда сбудется мечта. Она выйдет замуж за Онассиса, но не старого, бывшего, траченного молью. А за молодого, желанного и неисчерпаемого. Ей казалось, что она будет любить его всегда с неослабевающим напором.
А если Андрей не захочет уйти от жены, все равно не бросит Надьку с ребенком. Будет помогать. У нее появится пожизненная пенсия. Это умно и дальновидно. Но главное – она хочет иметь живую частичку Андрея, которая всегда будет при ней. Маленький будет расти, а взрослый набирать года, и Надька окажется свидетелем всего жизненного цикла: детство, отрочество, зрелость и так далее…
Надька стала думать: как ему сообщить? Не по телефону же…

В один из вторников поехали на дачу среди дня. Удалось вырваться.
Отправились в лес. Стояла молодая осень. Желтое, зеленое, багряное. Деревья отражались в стоячей реке.
Нашли четыре хороших гриба: три белых и подосиновик. Сорвали зачем-то. Надька увидела змею. Взвизгнула от неконтролируемого брезгливого ужаса.
–Это уж,– сказал Андрей.
–Откуда ты знаешь? Он дал тебе визитку?
–У него желтый воротничок – визитка.
Вернулись домой. Надька начала сооружать грибной супчик. Андрей стоял рядом и помогал. Чистил картошку и морковку специальными ножичками. Потом расставляли тарелки – тоже вместе. Ничего не значащие движения и действия были наполнены тихой радостью и смыслом, почти откровением. А откровение в том, что жизнь, оказывается,– счастье и праздник, когда рядом тот, кто тебе нужен.
Ничего особенного: просто супчик, просто рука протянулась за хлебом… А оказывается – целый мир, будто открыл железную дверь в стене.
После обеда улеглись на диван, включили телевизор. Передавали новости. Надька в новости не вникала, слушала ушами обывателя.
Андрей видел все изнутри. Он был в центре политической тусовки, к которой Надька не имела никакого отношения.
Андрей умел держать язык за зубами. Но Надька была так близка и не опасна, что хотелось расслабиться.
Андрей слушал выступление некоего Игрека и проговорился, что этот Игрек держит деньги в его банке.
–Много?– спросила Надька.
–Девять нулей.
–Это сколько?– не поняла Надька.– Миллион?
–Миллион – это шесть нулей.
–С ума сойти… А где он взял?
–Взятку получил.
Надька не вникала. Она лежала возле любимого, тормозила страсть. Впереди было много времени, не хотелось обжираться близостью. Но страсть накатывала, как цунами, и в конце концов победила. Они любили друг друга под бормотание телевизора, и было так незначительно все, что говорилось в новостях, в сравнении с тем, что происходило между двоими.
После любви наступила легкость, как после молитвы. Это был хороший момент.
–Я беременна,– призналась Надька.
Андрей безмолвствовал. Комната наполнилась особой тишиной.
Андрей лежал. Смотрел в потолок. Потом встал. Надька наблюдала молча.
–Ты не рад?– спросила она.
–Дело в том, что у меня не может быть детей. В двадцать лет я переболел свинкой и получил осложнение. Ты беременна от кого-то другого.
Андрей не смотрел на Надьку.
–Это твой ребенок,– твердо сказала она.– Я не могу его убить. Я верующая.
Это было вранье, но частичное. Верующей Надька не была, хотя как знать…

Время шло.
Андрей обожал беременную Надьку. В ней появилась мягкость, беспомощность, глубинная женственность.
Надька похорошела, как ни странно. Лицо похудело, глаза светились счастьем, а живот выпятился, как футбольный мяч. Андрей гладил Надькин живот и приговаривал: Дом, который построил Джек.
–Дом, который построил Андрей,– поправляла Надька. Андрей верил и не верил, но не хотел ничего менять. Пусть все идет как идет. Куда-нибудь да вывезет.
Он любил ходить с ней по ресторанам. Не боялся огласки. Кому это придет в голову доносить Светлане… Ему было гордо сопровождать беременную красавицу. Все-таки у него был комплекс бездетности, и Надькин живот как бы выпячивал его полноценность. Он – как все, и лучше всех.
Андрей никогда не заговаривал с Надькой о перемене участи, не строил планы. Надька, в свою очередь, вопросов не задавала, чтобы не спугнуть птицу счастья. Надька кормила ее с ладони и гладила скользкие перья.
Молчание – знак согласия. И если Андрей молчит – значит, одобряет. А как еще?
Ультразвук показал, что будет мальчик. Надька придумала ему имя: Лука.
По этому случаю отправились в ресторан, пригласили Нэлю и Нину. Надьке хотелось представить подругам Андрея, свой живот и свою жизненную победу. Это была настоящая любовь, а значит, настоящая победа, восход солнца ее жизни. А у бедной Жаклин, наоборот, закат. Она перенесла тяжелую операцию, ждала конца. Ее, правда, любил богач Томпельсман. Но какая любовь на таком фоне…
Сидели в ресторане Пушкин впятером, считая Луку в животе. За окном стоял швейцар в пелерине пушкинских времен.
Надька светилась, как хрустальная люстра, и хохотала беспричинно. И Андрей тоже светился и смеялся, и тоже беспричинно. И было видно, что они влюблены, им очень хорошо вместе и причина для этого совершенно не нужна. Причина – любовь, а живот – плод любви, ее вещественное доказательство.
Смех заразителен. Девчонки тоже смеялись, хотя завидовали. У них все было обыкновенно, без пелерин, без диковинной еды. У девчонок не было детей, а у Надьки второй на носу. И скоро будет квартира с колоннами и росписью на потолке. Надька пригласит художника, и он распишет потолок под Врубеля. А Надька будет говорить, что это подлинный Врубель. Никто ведь под потолок не полезет и всматриваться не будет.

Близился Новый год.
–Что тебе подарить?– спросил Андрей.
–Деньги. И не в подарок, а в долг. На один месяц.
–Много?
–Триста тысяч долларов,– озвучила Надька.
–Наличными?– уточнил Андрей.
–Наличными и срочно. Я хочу купить квартиру.
–Хорошо,– согласился Андрей, хотя это было ему неудобно.
Банк крутил деньги, деньги работали и делали новые деньги. Триста тысяч вынимались из оборота, это невыгодно. Но отказать Надьке Андрей не решился. Он ее берег.

Рожать поехали в Германию. В город Мюнхен, где Гитлер начинал свою политическую деятельность. Там еще стояла эта пивная.
У Надьки было двойное гражданство. Она вполне сносно объяснялась по-немецки.
Андрей в самой глубине души надеялся, что ребенок – его. Он даже спрашивал у врачей: может ли сперматозоид стать подвижным под напором большой страсти? Врачи говорили: да, бывают такие случаи, меняется гормональный фон, что-то вырабатывается… И называли примеры.
Лука родился утром. Андрей присутствовал при родах и сам тянул мальчика из Надькиного чрева. И ему со страху казалось, что ребенок все продолжался, никак не мог окончиться.
Наконец Лука окончился, его тут же ловко обработали, завернули и положили Надьке на грудь.
Андрей был потрясен таинством рождения.
–Вылитый папаша,– сказал врач по-немецки.
Надька перевела, и Андрей почувствовал, что плачет. Недаром на Западе отцы присутствуют при рождении своих детей. В них что-то переворачивается раз и навсегда. И в Андрее перевернулось. Его душа треснула и раскололась до ядра. Вот, оказывается, как перекрутила его Надька. А начиналось все так невинно и так банально: Я Андрей Хныкин. А вы кто? – Я Надежда Варламова. Она просто встала на пути его взгляда, чтобы увидел. И он увидел.

Из больницы Надька вышла на третий день. Там долго не держат. Больничная касса. Хотя за собственные деньги можешь лежать сколько угодно.
Андрей поразился Надькиной активности. Она ни одного дня не желала чувствовать себя больной и слабой. Ей хотелось двигаться, не сидеть же в гостинице.
Брали ребенка, помещали в специальную сумку, запасались памперсами – и по музеям, по ресторанчикам. Или просто гуляли, смотрели на дома, на людей. На центральной площади ровно в шесть часов начинали крутиться фигурки из папье-маше, под крышей старинного здания. Немцы, задрав головы, смотрели на этот театр. Все очень чинно, никакого безобразия. Немцы не любили наряжаться, были одеты удобно и незаметно. Чувствовалось, что они уже давно жили хорошо. У них не было комплекса неполноценности, как у русских. Наряжаются только те, кто не уверен в себе.
Ужинали в кафе, заказывали прикопченные свиные рульки – чисто немецкая еда. Андрей брал светлое пиво. Лука тоже обедал. Надька вытаскивала свою смуглую грудь, как цыганка. Никто не глазел. Интересы ребенка превыше всего.
–Тебе где больше нравится: здесь или в Москве?– спросил Андрей.
–Там, где ты. Хоть в Африке,– ответила Надька.
Она ждала предложения руки и сердца, но Андрей молчал.
В один из дней Надьку навестила Грета. Приехала специально, не поленилась. Но скорее всего у нее в Мюнхене были свои интересы. Ее жизнь медленно продвигалась в сторону мечты. Грета постепенно становилась гешефт-фрау, открыла русский магазин, наладила поставку из России вятской игрушки, хохломы, матрешек. Грета чувствовала себя гораздо увереннее, что отражалось на ее одежде и поведении.
Грета долго смотрела на Луку, потом спросила:
–А на кого он похож?
–На Андрея,– торопливо проговорила Надька, и Андрей уловил эту торопливость.
–Совершенно не похож. И на тебя не похож,– заключила Грета.– Ни в мать, ни в отца, в прохожего молодца.
Надька наступила под столом на ногу Греты.
Грета замерла, потом сообразила, что ее несет не туда.
–Вообще-то что-то есть от Андрея. Уши,– исправилась она.
–Уши у всех одинаковые,– отозвался Андрей.
–Не скажи…– Грета стала разъяснять, что ухо имеет форму зародыша, и если всмотреться…
Но Андрей не слушал. Надька родила ему сына, и он, Андрей, встречал его в конце туннеля. Как Бог.
–Лука похож на мои детские фотографии,– сказал Андрей.– В его возрасте я был такой же.

Вернулись в Москву.
Андрей снял Надьке большую квартиру в центре, организовал двух нянек: днем и ночью. Шофер каждые три дня привозил еду с базара. Андрей вел себя безукоризненно. Надька была уверена, что со дня на день последует предложение руки и сердца. Однако Андрей не торопился. Надька проявляла деликатность, несвойственную ей ранее. Она понимала, что спрашивать и тем более настаивать – это все равно что хватать за рукав. Андрею захочется рукав выдрать и отскочить как можно дальше.
Надька взяла тактику выжидания и переключилась на расселение коммуналки. Надо было купить четыре квартиры для четырех семей. В коммуналке с послевоенных лет проживали: старушка Лидия Гавриловна, пьющая парочка Семен и Людка, инженер Яша. Самую большую пятидесятиметровую комнату с колоннами занимал солист симфонического оркестра с невыговариваемой фамилией Гмыза.
Семьи были разные: доверчивые и подозрительные, жадные до судорог и адекватные.
Старушка Лидия Гавриловна оказалась просто аферистка экстра-класса. Она завещала свою двадцатиметровую комнату одновременно племяннице Майке и соседям сверху, выше этажом.
Майка приезжала раз в неделю, во вторник, привозила еду – продуктовую корзину, полный набор: мясо, рыба, птица, овощи, фрукты, холодные закуски. А соседи сверху являлись по выходным – прибирались, чинили электроприборы. Отрабатывали трудом. Старушке было за восемьдесят, и комната в центре могла освободиться в любую минуту.
Соседи сверху ничего не знали про Майку, а Майка про соседей. И уж тем более ничего не знала Надька. Но в один прекрасный день все раскрылось. Пришлось вызывать Бориса.
Борис не осуждал Лидию Гавриловну: старый человек, выживает как может. Борис провел переговоры со всеми участниками. Он не наезжал, говорил тихо и грамотно и смотрел прямо в глаза. И взгляд был спокойный, честный.
Надька, напротив, нервничала, ерзала глазами и мыслями, думала только о деньгах. Люди ее не интересовали, тем более эти люди: старушка, алкашка, инженер. Она даже не помнила, как они выглядели. Мусор. Пыль населения. Надьке надо было уложиться в определенную сумму, и хорошо бы, осталось на ремонт. Она планировала купить им жилье подешевле, в спальном районе, на первом этаже. Сунуть туда старуху и пьющую парочку. Какая им разница, где жить. Зачем им центр?
С инженером Яшей тоже не было проблем. Ему можно было навешать на уши километры лапши, он всему поверит. Яша жил с мамой до сорока лет, но мама умерла, и Яша остался один, совершенно не приспособленный к окружающей действительности. Видимо, мама плотно охраняла сына от грубости жизни. Яша никогда не врал и не знал, что другие могут врать с большим энтузиазмом. Для Яши главное – покой, чтобы его не дергали и не морочили голову. Как говорила мама: не дрэй, а копф. Копф – значит голова. Это единственное слово, которое Яша знал по-еврейски.
Яшу обувать было неудобно, все равно что обмануть ребенка. Но бизнес есть бизнес. Надька собиралась впарить Яше хрущевскую пятиэтажку. Борис тормозил Надьку.
–Я тебе не советую,– говорил он.– У тебя будет потом плохое настроение.
–Наоборот, хорошее,– отвечала Надька.
Основное финансовое вложение требовала квартира для Гмызы. За свою 50-метровую комнату с колоннами в эксклюзивном доме он справедливо хотел двухкомнатную квартиру. У него была беременная жена, очень молодая. Видимо, это был новый брак.
Надька тасовала варианты, подбирала, показывала, упиралась, торговалась до крови, и все окончилось тем, что солист внезапно умер. У него было больное сердце.
Надька была ни при чем, как ей казалось, но беременная жена набросилась на нее с кулаками. Борису пришлось буквально отдирать обезумевшую беременную девчонку.
Людка и Семен выскочили на шум, быстро сориентировались и облили Надьку водой из ведра. Бить не стали, постеснялись, но промочили с головы до ног, после чего выгнали в декабрь в минус пять.
Скандал докатился до Алисы. Нажаловалась бдительная Лидия Гавриловна.
Алиса вызвала Надьку и сказала:
–Ты, как бультерьер, готова идти по трупам, лишь бы взять свою выгоду.
–Надо уметь держать удар,– парировала Надька.– Нечего принимать все так близко к сердцу. Можно подумать, что квартира важнее жизни.
–Просто ты бессовестная,– заключила Алиса.
–А вы другая?– поинтересовалась Надька.
–Я другая. У меня совесть есть, а у тебя ее нет.
Надька хотела заметить, что у Алисы зубы в три ряда, как у акулы, но смолчала. Не хотела усугублять. Главное – не поиск истины, а квартира. Надька умела отделять зерна от плевел.

Наконец квартиру расселили.
Пьющая парочка уехала в подмосковный поселок Литвиново. Им там нравилось: свежий воздух, садик перед окном.
Яше неожиданно повезло. Ему досталась комната в трехкомнатной квартире. Две другие комнаты занимала разведенная Лида с круглой попкой и круглым лицом. И с пятилетним сыном. Яша и Лида посмотрели друг на друга, и каждому стало ясно, что поиск счастья завершен. Лида получила культурного, непьющего мужа. А Яша – жену и готового ребенка. Сбылась его тайная мечта. Он любил таких вот теплых и домовитых славянских женщин. А интеллектуальные очкастые еврейки ему не нравились. Но главное – ничего не надо делать: готовая жена в готовой квартире. Бог послал. А может быть – мама. Она и там не бросала своего любимого, неприспособленного Яшу.
Беременная вдова Гмызы получила двухкомнатную квартиру в этом же районе. Недорогую, поскольку первый этаж. Но главное – район.
Осталась одна Лидия Гавриловна.
Лидия Гавриловна постоянно меняла решения: то соглашалась на одну комнату, то требовала две.
Пришлось купить две смежные комнаты в малонаселенной коммуналке. Осталась сидеть с упрямым выражением беззубого рта. Из-за ее плеча выглядывала племянница Майка – вдохновитель и организатор побед.
Надька пригласила юриста фирмы Юру. Юра явился – бритоголовый, без шеи, с широченными плечами, как краб. Посмотрел на хилую старушку. Спросил:
–Ну?
Лидия Гавриловна закрестилась и тут же согласилась на все. Она насмотрелась сериалов и решила, что пришел криминальный браток. И лучше две комнаты в коммуналке, чем смерть в страшных мучениях.
Итак, квартира свободна. Документы оформлены на Надьку. Это одна из генеральных побед ее жизни. На этой территории Надька совьет гнездо с Андреем и двумя детьми. Территория – экстра-класс, и Андрей – супер: любимый, желанный, молодой, богатый и красивый. Как в сказке. Надька – перфекционистка. У нее все должно быть самое лучшее. И к этому самому она так долго и так трудно шла.
Однако впереди большой ремонт, дизайн-проект, хорошая бригада и деньги, деньги…
–Дай мне денег,– легким голосом попросила Надька.
Она произнесла это за ужином. Лука спал. Они сидели на кухне и ели спагетти с мидиями. Надька мастерски готовила спагетти. Научилась у мексиканки в доме Жан-Мари.
–Ты еще не вернула прежний долг,– напомнил Андрей.
–А зачем возвращать?– удивилась Надька.– Мы поженимся, и у нас будет все общее.
–Мы не поженимся,– спокойно сказал Андрей, будто речь шла о пустяке. Речь шла о главном.– Я не могу бросить жену.
Надька смотрела бессмысленным взглядом.
–Почему?– спросила она басом. Голос сел.
–Потому что не хочу.
–А почему ты сразу не сказал?
–Ты не спрашивала.
–Но это разумелось само собой.
–Вовсе не разумелось.
–А зачем я родила?
–Захотела и родила. Тебе он что, мешает?
–Ну конечно, мешает. Что я буду делать одна с двумя детьми?…
Андрей испуганно оглянулся: не слышит ли Лука? Но Лука спал, забросив кулачки за голову.
–Я дам ему свое имя и буду вам помогать. И это все.
Надька тяжело дышала. Ей не хватало воздуха.
–Но я же с тобой,– успокоил ее Андрей.– С вами… Что тебе еще нужно?…

Надька дала себе сутки на реакцию. Она рыдала, билась о стены в прямом смысле этого слова. Ухала как сова. Подумывала даже отравиться, но не насмерть, а просто попугать. Договориться с врачом и залечь в больницу. Врач вызовет Андрея по телефону и официально объявит о случившемся, намекнет о возможном скандале. Андрей прибежит к умирающей, и они вызовут загс прямо в палату. Просто Филумена Мортурано.
Но ведь Андрей в самом деле ничего не обещал, а Надька не спрашивала. Почему она не задавала вопросов? Из гордости – раз. Из трусости – два. В глубине души Надька подозревала, что Андрей – слишком крупная рыба для ее слишком слабого крючка. Надька ни в чем не была уверена, поэтому делала то, что зависело только от нее. Любить. Выносить. Родить. Тут ей никто больше не нужен. Надька любила состоявшихся мужчин. Андрей был отличник. Он все делал на пять. И даже то, что он не хотел бросать жену, тоже свидетельствовало о его человеческой состоятельности. Тем более надо обрести его любой ценой. Сделать все, что возможно, и больше, чем возможно.
Надька позвонила Нэле. Нэля проявила сочувствие и привела знакомого врача по имени Сеня. Сеня заведовал нервным отделением в городской больнице.
Сеня выслушал Надькин сценарий с фальшивым отравлением, принял к сведению свой гонорар за постановку. Надька пообещала пятьсот долларов. Сеня был лысый, пучеглазый, как карась, и мокрогубый. Он скрутил свои губы в цветочек и сказал:
–Я вам сильно не советую делать эти концерты.
–Почему?– спросила Надька.
–Потому что он будет вас бояться, и он вас бросит. Не сразу. Сначала он заберет вас из больницы, а потом скроется через клозет.
–У вас уже были такие случаи?– догадалась Надька.
–Ну конечно… Когда женщина собирается мстить или шантажировать, надо бежать, как в атаку.
–А вы сами бежали?
–Еще как…– сознался Сеня.
Боже!– подумала Надька.– Неужели таких тоже любят?
Сеня ушел, не взяв денег за визит.
Надька с Нэлей остались вдвоем.
–Неужели таких тоже любят?– вслух спросила Надька.
–Любят всяких,– объявила Нэля.– Любая кастрюля найдет себе крышку.
Надька задумалась. Ее крышкой может быть только Андрей. Она любила его целиком и по кусочкам. Любила его улыбку, и кашель, и манеру исчезать глазами. Только что был тут – и уже где-то. Инопланетянин.
–А что он говорит?– спросила Нэля.
–Говорит, что не может бросить жену.
–Этот сценарий мы проходили,– заметила Нэля.
Нэля по-прежнему хранила верность своему женатому гению.
–Сколько ты это тащишь?– поинтересовалась Надька.
–Восемь лет.
–Ты смирилась?
–Лучше так, чем никак. Мы нужны друг другу по-настоящему.
–Если по-настоящему, почему он не совершает настоящий поступок?
–Он не может бросить жену. Если только она сама его бросит…
Выход прост, как все гениальное. Зачем нужны эти сложнопостановочные больницы, платить деньги, лицедействовать… Можно привлечь в спектакль Светлану, жену Андрея. Она сидит себе и ничего не знает, а Надька тем временем плавает в соляной кислоте. Пусть Светлана тоже нырнет пару раз.

Андрей позвонил. Проверил голосом обстановку. Надька звучала приветливо. Значит, можно провести вечер без потерь. Левый роман с Надькой начал давать свои осложнения. Но это как обычно. Сначала полное счастье, райское блаженство. В мозгу вырабатываются эндорфины – гормоны счастья, человек не ходит, а летает над землей. Потом начинается драматургия.
Андрей боялся упреков и скандалов, у него просто не было на это времени и сил. День его был плотно занят, мозги забиты. Надо принимать сложные решения, и нельзя ошибиться. Наладить бизнес трудно, потерять легко.
Самый нестерпимый момент для Надьки – тот, когда после полной близости Андрей спускал ноги на пол и начинал одеваться. Это было похоже, как если бы машина тормозила на полной скорости и пассажир влетал головой в стекло. Надька разбивалась об эти его уходы. Но не сегодня.
Сегодня она ловким движением фокусника засунула в карман его пиджака семейную фотографию: Андрей, Надька, Лука. Андрей – счастливый, улыбающийся, Надька – все понимающая, как японская гейша, а Лука смотрит в объектив безо всякого выражения. Эти фотографии нащелкала Грета и прислала по почте.
На заднем плане – дом с немецкой вывеской. Ясно, что заграница, и на заграничном плане – обеспеченная счастливая парочка с младенцем.
Надька рассчитывала, что жена Андрея найдет эти фотографии. Обман вскроется, разразится скандал. Андрей предстанет перед выбором и выберет, конечно же, Надьку с Лукой, поскольку их двое, а жена – одна.

Надькин расчет оправдался, но частично. Светлана действительно нашла фотографию. Она собралась отнести пиджак в химчистку, стала освобождать карманы, наткнулась на фотографию. Стала рассматривать. Женщина – как с японского календаря. Ребенок настолько маленький, что похож на старичка. Андрей настолько счастлив, что похож на пьяного. А может, и пьяный.
–Кто это?– спросила Светлана и положила перед Андреем фотографию.
Было утро. Андрей пил кофе. Он даже не повел бровью.
–Знакомые.
Андрей отодвинул чашку. Надел другой пиджак. У него этих пиджаков – целая секция в стенном шкафу.
–А где это?– спросила Светлана.
–В Женеве.
Светлана знала, что Андрей часто бывает в Швейцарии – по работе и по зубам. Его зубной врач проживал в Женеве.
–Я могу это выбросить?– спросила Светлана.
–Как хочешь.
Светлана аккуратно разорвала фотографию на четыре части и опустила в мусорное ведро. Она ничего не заподозрила. У Андрея не может быть детей – значит, это ребенок японки. Значит, она замужем, недавно родила. Вокруг Андрея всегда людей как мошкары, и все произносят одно слово: дай. И никто никогда не говорит: на.
Светлана работала вместе с Андреем. Есть такие отсеки в их бизнесе, где можно доверять только своему человеку. Андрей знал, что Светлану невозможно обмануть, объехать на хромой козе, обвести вокруг пальца. Она видит каждого человека на полтора метра в глубину. Умеет отличить друга от врага. Умеет принять удар на себя, держать удар. Умеет предвидеть, как хороший шахматист. Умеет разумно рисковать. Андрей без Светланы – как без рук. Он не может без нее, не хочет и не будет без нее. Почему? Так сошлись звезды. Она ему спущена сверху. Создатель крикнул: Лови! И скинул ему Светлану, и он поймал, и прижал, и не уронит. И не отпустит. Светлана – тыл, в котором он уверен, а она уверена в нем.
Что касается Надьки – это другое. Надька – наркотик, на который он подсел. И не откажется. Андрей никогда не ставил их рядом. Никогда не сравнивал. Каждая женщина исполняла свою партию в общей симфонии жизни. Светлана – главная партия. Надька – побочная. Как младшая жена в семье мусульманина. Количество жен в мусульманском мире – исключительно вопрос денег, но не вопрос нравственности.
Однако Надька не мусульманка. Она не хотела быть второй. Она хотела быть единственной.

Фотография ничего не дала. Слабая артиллерия. Нужен следующий, более ощутимый удар. Но какой?
Надька понимала: если ничего не предпринимать, все завязнет, как телега в болоте. Ей светит участь пожизненной любовницы. Время работает против нее. Через десять лет Надька превратится в сорокалетнюю озлобленную тетку, которая постоянно скандалит и что-то требует.
Существует два пути развития: соскочить с телеги и капитулировать – либо как-то сдвинуть эту телегу из болота. Как? Обозлить Светлану, например. Она бросит Андрея, тогда Андрей станет свободным. А это уже совсем другой расклад.
Надька знала, где работает Андрей. Он как-то показал ей из машины светлый оштукатуренный особняк.
Надька села в свою машину, Луку пристроила сзади в специальном креслице – и двинулась в офис Андрея, непонятно с какой целью. Конечная цель была ясна: приехать, взять Андрея за руку и увезти к себе домой. Возможен скандал. Но скандал – как скальпель. Взрежет нарыв, и ложь выйдет наружу. Сначала больно, потом легко.
Луку Надька взяла с собой как вещественное доказательство. И как средство давления. Лука подрос – беленький, кудрявый, глаз не оторвать. Надька обожала Луку всем сердцем. Но в этом же сердце цвела и ненависть к Светлане. Надькино сердце клокотало от двух противоположных чувств.
Машина остановилась возле особняка. Над дверью красовалась витиеватая надпись, на старинный манер.
Надька вышла, вытащила Луку из машины. Прошла к дверям. Ее остановил охранник:
–Вы к кому?
–К Андрею Петровичу Хныкину.
–Он знает, что вы придете?
–Он ждет,– соврала Надька, глядя на охранника преувеличенно честным взором.
Охранник впустил Надьку. Надька отметила, что помещение – чистое, строгое, элегантное, как в Германии. В правом углу – небольшой бар, столики.
Надька села. Взяла кофе. Луке сунула сухарик, он стал его сосать.
Из глубины офиса появилась Светлана, подошла к лестнице. Потом обернулась. Лицо женщины показалось знакомым. Она вспомнила, что видела это лицо на фотографии. Ребенок не похож, но дети меняются. А может, у нее их несколько.
Светлана дождалась, пока глаза японки пересекутся с ее взглядом. Спросила:
–Вам Андрея? Я его сейчас позову.
И ушла. Ничего не заподозрила.
Андрей спустился вниз. Увидев их, просиял. Обрадовался.
Подошел. Сел рядом. Взял Луку на руки. Бармен тут же принес кофе.
–Что-нибудь случилось?– спросил Андрей.– Что-то очень срочное?
Ему и в голову не могло прийти, что Надька нарывалась на скандал.
–Я… хотела у тебя спросить… мне нужна хорошая бригада для ремонта квартиры.
Андрей достал мобильный телефон, набрал нужный номер.
–Какие бригады у тебя освобождаются?– спросил Андрей. Послушал.– Спасибо.
Андрей поднял незамутненный взгляд на Надьку.
–Лучше всего югославы. Но они дорогие. Если хочешь дешевых, бери хохлов. Но хохлы пьют.
–Заплатишь?– спросила Надька.
Скандал не получался. Хотя бы деньгами.
–Я уже заплатил,– ответил Андрей. Он ничего не боялся.
–Какой-то ты… непоследовательный…
–Я очень последовательный.
Андрей внимательно посмотрел на Надьку, будто гипнотизировал. В самом деле, он сразу сказал Надьке, что женат, и ничего не обещал. Однако Надьке казалось: если он любим и любит… Сказав А, он должен сказать Б. Но получилось только А. Нескончаемый гудок. И если Надька проявит активность, то не будет и гудка. Рот захлопнется.
–Ладно.– Надька поднялась.– Я пойду.
Ей хотелось плакать, но гордость запрещала.
–Увидимся,– сказал Андрей, как телевизионный ведущий. Безличное такое увидимся.
Надька вскинула Луку. Вышла к машине. Охранник помог. Подержал ребенка.
Надька обернулась, увидела голову Светланы в ок-не, как портрет в раме. Беленькая, простенькая, как ромашка на лугу. Чем она лучше? Ничем. Просто раньше случилась в его жизни.

Надька вернулась домой в состоянии ступора. Но постепенно ступор начал ослабевать. Злоба охватывала Надьку, скручивала в жгут. Почему такое неравенство? Почему Надька должна беситься, а Светлана ходит с прямой спиной и тихим голосом?
Надька набрала рабочий телефон Андрея. В трубке отозвался женский голос.
–Мне Андрея Петровича,– потребовала Надька.
–Его нет. Что передать?
–Передайте, что звонила любовница.
–Ваше имя…
–Он знает.
–Хорошо. Я передам.
В трубке затикали гудки.
–Вот так,– сказала Надька гудкам.– Пусть она тоже поплавает в соляной кислоте.
Светлана положила трубку и села за компьютер. Она не собиралась плавать в соляной кислоте.
Она знала, что Андрей – увлекающийся человек. Ему нравятся женщины, особенно доступные. Ему некогда искать, ухаживать. Он берет тех, кто сам валится в руки. Почему и не взять то, что плохо лежит. Эта его готовность не могла нравиться Светлане, но она знала: Андрей никуда не денется. Даже если он вдруг увлечется и уйдет, то все равно вернется. Такое уже было. Ему что-то померещится, потом размерещится. Может быть, судьба дается человеку вместе с рождением, как сертификат. И изменить судьбу не в человеческих силах. Для этого надо умереть и родиться во второй раз, с другим сертификатом. А может, дело в другом: у Андрея и Светланы совпадали характеры, как ключ к замку. Все выемки и впадины идеально подогнаны, и замок открывается и закрывается только данным ключом.
Однако Светлану возмутил Надькин звонок. Андрей не должен допускать к себе таких женщин, которые звонят жене. Это нарушение неписаного закона. Светлана понимала: японка пошла в наступление не от хорошей жизни. Это значит, что Андрей уперся рогом, не идет в руки. Она тянет – он упирается. Все так понятно… Японка хочет ее разозлить. Значит, задача Светланы – не злиться и не делать никаких резких движений.
Светлана воспринимала Андрея как мужа и как сына одновременно. У нее не было детей, Андрей стал ее ребенком. Она видела, что он – сильный организатор, но слабый хищник. Конкуренты стоят плотным кольцом, как волки, и ждут момента. А когда почувствуют слабое звено – налетят, сомнут и сожрут. Андрей не должен быть слабым. И не будет слабым, пока Светлана у него за спиной. Японка не угрожает бизнесу, но угрожает равновесию.
Работа не шла. Светлана встала из-за компьютера. Оделась и ушла домой.

Андрей вернулся не поздно. Раньше, чем всегда. И, как всегда, сыт. Последнее время он проводил деловые встречи в ресторанах. Как на Западе.
–Сядь!– сказала ему Светлана.
Андрей сел в кресло, открыто, с удовольствием смотрел на жену. Ему всегда нравилось, как она одевается. Дорого и скромно. Одежда была не видна на ней. А Надькины наряды всегда были главнее самой Надьки.
–Ты влюблен?– прямо спросила Светлана.
–Что-то в этом роде,– сознался Андрей. Не хотел врать.
–А ребенок чей?
–Наш.
–Значит, эта женщина – Дева Мария?
–Почему?
–Рожает от непорочного зачатия. А ты, значит, плотник Иосиф?
Андрей молчал. Ему была тяжела эта тема.
–Если ты захочешь уйти, я тебя не держу,– сказала Светлана.
Андрей молчал.
–Но ты можешь вернуться, когда захочешь. Я буду ждать тебя всегда.
–Считай, что я уже вернулся.
–Насовсем?
Это был основной вопрос. Светлана не допускала, чтобы ее муж бегал туда-сюда и превратил ее жизнь в помойку. А японка именно этого и добивалась.
–Насовсем,– сказал Андрей.

Светлана и Андрей выбрали день и поехали в церковь.
У Светланы был свой духовник, отец Михаил. Раньше он был Миша, занимался ремонтом техники. Потом в его жизни что-то случилось, он не рассказывал – что именно, но это событие перевернуло всю его сущность. Миша превратился в отца Михаила с тихим голосом и спокойно-светлым взглядом, какой бывает у верующих. Отец Михаил был ровесником Андрея, они хорошо понимали друг друга.
–А вы обвенчайтесь,– предложил отец Михаил.– Церковный брак укрепит дух, избавит от искушения. Дьявол искушает. Дьявол видит слабых.
Светлана и Андрей венчались.
Горели свечи. Слова отца Михаила падали прямо в сердце. Андрей внутренне верил, что он действительно поддался дьяволу в образе Надьки. Но теперь он прозрел и будет жить зрячим, а не вслепую. Он больше не пойдет на поводу у своей плоти. Подключит разум, совесть, а значит, Бога.
Вышли из церкви. Полнеба занимала тяжелая туча.
–Балчина,– сказал Андрей. Так называл тучу его отец, сельский житель. Они с матерью и сейчас жили в деревне, отказывались перебираться в город, хотя разбогатевший сын мог предоставить им все условия.
–Мне этого ничего не надо,– говорил отец.– Я люблю мочиться на землю прямо с крыльца.
И действительно: мочиться на землю – это совсем другое, чем запираться в тесном туалете. Земля отдает свою энергию, и эта энергия через струю проникает в человека.
Отец, как Антей, черпал свою силу от Земли. Мать была терпеливая и умная, как Светлана. И даже внешне они были похожи. Ум – удобный попутчик. Глупость, амбиции выпирают углами, об эти углы стукаешься, сатанеешь. В долгую дорогу можно отправиться только с умным и добрым попутчиком.
Церковь стояла на высоком месте, на выезде из Москвы. Справа – город, а слева – холмы, леса, небо с балчиной.
Андрей отошел подальше, за кусты, и помочился на землю. Он вдруг понял, что в самой глубине души – тоже деревенский, сколько бы у него ни было денег, должностей и пиджаков.
Андрей вернулся к Светлане, взял ее за руку. Он был уверен: Светлана сейчас думает примерно о том же. Они были едины духом и плотью. Муж и жена на вечные времена. Это было скреплено загсом и церковью. Землей и небом.
Домой они вернулись тихие, умиротворенные. Не хотелось никому звонить, ни с кем делиться. Им хотелось сберечь душевную высоту, все оставить себе. То, что между двоими, принадлежало только им.

Надька поняла, что Андрей ее бросил. Нетрудно догадаться. Андрей сменил все телефоны. Приказал охранникам не пускать Надьку в офис. Надька заехала – ее не пустили. Она совала охраннику Косте сто долларов, он не взял. Был непреклонен, как сфинкс. Не драться же с ним.
Надька вернулась домой. Легла. И провалилась в пропасть депрессии. Ярость – это эмоция, активное состояние. А здесь – все отключено, жить неохота. Надька вспомнила детство без мамы, ее звериную тоску по матери. Вспомнила Гюнтера, который выкинул ее на улицу – одну, в чужой стране, без единой копейки. Всплыло в памяти, как бездомная села в поезд – ей было все равно, куда ехать. Напротив расположились два голубых парня. Они сошли на станции, взяли с собой Надьку, а потом не знали, как от нее отделаться. И Жан-Мари не знал, как от нее отделаться. И вот теперь Андрей, но он-то знает, как отделаться. Поменял телефоны, усилил охрану,– нашел врага.
Надька осознала, что всем она только мешает и, если она умрет, все легко вздохнут. Кроме детей, естественно. Детей придется оставить на Ксению. Они понесут в будущее ее гены, так что Надька не канет окончательно. Стала размышлять: как легче уйти из жизни? Отравиться снотворным, например, не больно и не страшно. Заснешь – и привет. Однако за снотворным надо идти в аптеку. А вставать и идти не хотелось. Не было сил передвигать ноги и произносить слова. А главное – глядеть на людей. Сплошные рыла.
Лука, воспользовавшись неподвижностью, стал ползать по Надьке, роняя прозрачные слюни ей на лицо. Это было влажное прикосновение ангела. Живая вода.
–Вам надо уехать куда-нибудь,– сказала домработница Таня.– Сменить обстановку. Поменять картинку перед глазами…
Таня не могла смотреть, как Надька лежит и ничего не ест. У Тани сердце разрывалось от сострадания. Единственная сострадающая душа.
Надька зацепилась мыслью за Танины слова. Действительно, у нее есть два пути: первый – отравиться и умереть. Сделать Светлане подарочек. Они с Андреем выпьют коньячку за помин души, а потом лягут в постель. Займутся любовью – медленно и печально.
Второй путь: поехать в Париж, погулять по городу, развеяться. Посидеть с Кариной в кафе. Заглянуть в брачное агентство, может, там завалялся богатый француз. Можно и бедный.
Единственное усилие – поднять себя с кровати. Оформить визу и купить билет. В Париже тоже рыла, но хотя бы французские.

В Париже Надьку приютила Карина. У нее в центре была крошечная квартирка – студио. Специально для приезжих гостей. Карина не любила тащить гостей в свою семью. Семья – это алтарь, в котором не должно быть посторонних.
Карина вытащила из холодильника вино и орешки. Это называется развлекать глотку.
Надька поведала о своей жизни. Ничего не скрыла. Выложила всю правду, иначе какой смысл в беседе.
–А ты его любишь?– спросила Карина.
–Кого? Ребенка или Андрея?
–Андрея, естественно…
Надька мрачно смотрела перед собой, будто вглядывалась в перспективу.
–Ужасно…– проговорила она.– Это мужчина моей жизни. Я хочу быть с ним на моих условиях. Я хочу замуж.
–А если бы он был водопроводчик, ты бы пошла за него?
–Пошла бы…– убежденно подтвердила Надька.
Она не могла представить Андрея без себя и себя без Андрея.
Карина испытала легкую зависть. Ей тоже захотелось безоглядного чувства, несмотря на стабильность и благополучие своей жизни.

Одно из любимых занятий – пробежаться по магазинам.
Подарки Надька покупала в Тати – это был уровень ярмарки Коньково. Себе – в Галери Лафайет, здесь можно было найти что-то вполне качественное и недорогое. Дешевле, чем в фирменных магазинах, где дерут втридорога только за имя. Однако в фирменные магазины Надька тоже заходила – просто поглазеть. Ухоженные продавщицы улыбались Надьке радостно и приветливо, будто ждали ее с самого утра.
Надька зашла в магазин Балли и высмотрела там Левку Рубинчика. Он покупал женскую сумку, похожую на огромный кисет. Кожа, тонкая как шелк, стягивалась на кожаных шнурках. Это была последняя мода сезона.
–Жену одеваешь?– спросила Надька, подходя.
Левка обернулся. Его брови вздрогнули и полезли на лоб.
–Смешно… Мы находим друг друга в магазинах.
–Место встречи изменить нельзя.
–Можно,– возразил Лева.– Если хочешь повидать русских, надо идти в Тати. Французы туда не ходят.
–Мне не нужны здесь русские. Через неделю я вернусь в Москву, там их навалом.

Зашли в кафе. Заказали луковый суп. Хотелось горячего.
Лева рассказал, что живет по-прежнему в Германии. Жена до сих пор в Москве. Здесь, в Париже, у него бизнес – картинная галерея, совместно с Жан-Мари. Вывозить картины стало труднее. Русские свирепствуют на таможне. Законы не работают, только деньги. Нация испортилась.
–Жан-Мари играет?– спросила Надька.
–Все как было. Хоть и игрок, но мозги на месте. Не голова, а компьютер.
–Жена вернулась?– спросила Надька.
–Не знаю. Я ему личных вопросов не задаю. На Западе это не принято.
–А меня он помнит?– спросила Надька.
–Наверное. Он же не склеротик.
Официант принес суп в горшочках. Некоторое время они ели молча.
–Я ужасно рад, что встретил тебя,– признался Левка.– Мне тебя Бог послал.
–Зачем?– Надька заподозрила просьбу, и просьба последовала:
–Передай моей жене деньги. На нее наехали. Надо срочно переправить деньги в Москву.
–Много?
–Сто пятьдесят тысяч.
–Чего?
–Что за вопрос…
–Нормальный вопрос. В Париже франки, в Германии марки.
–Кому нужны франки в Москве? Доллары. Я положу их в эту сумку.– Левка указал глазами на коробку.– А ты передай моей жене. Тебе не сложно?
–Только ты меня проводи,– велела Надька.– Проблемы возникают на выезде.
–Не волнуйся. У меня все здесь схвачено. Я не первый раз переправляю деньги.
–А кто наехал?– поинтересовалась Надька.
–Сволочи. Месяц не могут подождать. Не верят. Нация испортилась. Никто никому не верит, потому что сами врут.
–А сумку тоже отдавать?– невинно спросила Надька.
Лева непонимающе уставился на нее.
–Сумку отдать или можно себе оставить?
Лева понял, что сумка Балли пойдет как гонорар за услугу. Сумка дорогая, но и услуга не маленькая.
–Ладно,– согласился Лева, но настроение у него не улучшилось.

Из кафе поехали к Леве в гостиницу. Отель – четыре звезды, но номер крошечный. В нем умещались только кровать непомерной ширины и маленький холодильник в углу. Это значило, что французы придают большое значение сну и сексу, как, впрочем, еде и винам. Французы умеют любить себя.
Лева достал из сейфа деньги, завернул в красивый пакет, опустил в новую сумку.
–Я привезу к самолету,– сказал Лева.– Скажи мне номер рейса и время.
Лева выглядел подавленным. Надька предположила, что ему жалко сумку. Захотелось его утешить. Она разделась и легла. Лева подумал и тоже разделся. Лег рядом. Но почему-то не проявлял инициативы. Просто лежал, и все. Ему что-то мешало, как тормоз.
Этим тормозом являлась сама Надька. Ее тело отторгало чужое биополе. Душа не принимала сигналы, идущие от чужого. Андрей заблокировал ее тело, и душу, и разум.
Надька быстро встала и оделась. Стала торопливо собираться.
–Что с тобой?– не понял Лева.
–У меня роман,– сказала Надька.– Я не могу изменить.
–А ты не изменяй. Я же тебя не изменять зову, а трахаться.
–Я не могу…
Ее душа была заполнена Андреем до краев, как стакан с водой. И больше в нее ничего не помещалось.

Лева проводил Надьку в аэропорт. Все обеспечил, договорился, из чего явствовало, что дело не в нации, а в размере взятки.
Надька благополучно долетела. Самолет мягко приземлился на родную землю.
На таможне она шла через зеленый коридор. Таможенник спросил:
–Валюту везете?
–Ни в коем случае,– полушутя, но очень определенно ответила Надька.
Был вечер, таможенники устали, им было все равно. Тем более что ввозить валюту не запрещается.
Надьку встречала Ксения – наряженная и надушенная, в хорошем настроении. Торопилась рассказать свои новости: там заплатили, сюда пригласили,– веселье и достаток.
–Как дети?– спросила Надька.
Ксения радостно переключилась на детей: Маша ревнует Луку и бьет его кулачками. А кулачки – как камешки.
–А Лука отвечает?
–Нет. Ревет басом, как слон, и ждет, что Машу накажут.
–Мне звонили?– Надька напряглась. Это был вопрос жизни.
–Нет. Не помню. Нет, по-моему…
Ксения не помнит. Не обращает внимания на то, что составляет стержень Надькиной жизни. Но ведь и Надька тоже не вслушивается в свою дочь Машу. А оказывается, Маша ревнует и мстит своими маленькими кулачками. Восстанавливает справедливость, которой нет.

Переступив порог, Надька позвонила жене Левы Рубинчика. К телефону никто не подошел. Автоответчик предложил оставить сообщение после сигнала. Надька не стала сообщать по автоответчику про 150000 долларов. Мало ли кто может подслушать… Надька решила позвонить на другой день, но на другой день с утра возник Борис и сказал, что прорезалась очень интересная квартира.
–Зачем она мне?– не поняла Надька.
–Ты сначала посмотри,– настаивал Борис.– Прежде чем отказываться, надо знать, от чего.
Поехали по адресу. Сталинский дом. Застройка пятидесятых годов. Тогда это место было окраиной города, с деревней и коровами, а сегодня – престижный район, рядом с метро Университет. Перед домом сохранилась поляна, круглая, как в сказке, а в центре поляны – могучий дуб… Эта поляна с дубом полностью входила в интерьер. Надька вошла в большую комнату – поляна висела за стеклом, как картина в раме. Так было задумано теми, кто строил. Красавец дуб являлся центром композиции и как будто принадлежал Надьке лично.
–Хочу,– сказала Надька.
Помимо местоположения, квартира оказалась большой, просторной, с толстыми стенами и высокими дверьми. Она была из прежней жизни, которая ушла безвозвратно.
Борис сказал, что квартира принадлежала большому ученому. Сейчас он умер, и наследники делят наследство.
–А зачем мне две квартиры?– усомнилась Надька.– Солить?
–Сдавать,– сказал Борис.
–За сколько?
–Ну… если иностранцам, то пятерка в месяц. Это как минимум.
–А сколько стоит квартира?
–Сто пятьдесят тысяч. За три года вернешь, а дальше чистый доход.
–Беру,– сказала Надька.
Левкиной жене она отдаст деньги позже, когда сможет. Это, конечно, не очень красиво, но кто знал, что квартира всплывет так внезапно. Так всплывает только судьба. Когда что-то складывается – складывается сразу. Или никогда.
–Тебе повезло,– сказал Борис.– Ты любимая овечка у Бога.
–Мне повезло с тобой,– уточнила Надька.
Борис – ее талисман. Он ничего не брал, только давал. А другие мучили, терзали, растаскивали на куски.
Зато теперь Надька независима. Пятерка в месяц – это доход американского профессора. Можно будет не работать, не влачить жалкое существование в период дикого капитализма. Не унижаться, не одалживать – просто жить. У нее есть дети, деньги, недвижимость, и самое главное – она сама есть у себя.

Лева Рубинчик позвонил вечером, спросил: когда Надька передаст деньги?
–Через пять лет,– ответила Надька. Не стала крутить.
Лева быстро понял, что его кинули. Он стал что-то возбужденно говорить, но Надька опустила руку с трубкой. Она не хотела слышать неприятное. Трубка клокотала в опущенной руке. Потом стало тихо. Надька приблизила трубку и нежно проговорила:
–Успокойся, Лева… Все не так плохо.
–Я думал, что ты хорошая девочка из хорошей семьи, попавшая в западную мясорубку. А ты…
Надька быстро опустила руку с трубкой, чтобы не слушать подробности. Ее волновало только одно: наедет на нее Левка или нет? В милицию он жаловаться не будет, в суд не подаст, поскольку деньги неясного происхождения, в обход налогов. К тому же суд обойдется в копеечку. Никого не интересует истина. Всех интересуют только взятки.
Левка может прислать бандитов, но тогда половину вырученной суммы надо будет отдать бандитам.
Первый месяц Надька жила в напряжении. Приказала Татьяне фильтровать звонки, не подзывать к незнакомым голосам.
Левка звонил, звонил и перестал. И бандитов не стал посылать. Может быть, надеялся, что Надька отдаст в конце концов. А возможно, для него 150000 – не такая уж большая сумма. Он ее легко повторит.
Надька поступила некорректно, но и Лева заработал некорректно. Наживался на чужом труде и на чужом таланте. Так что вор у вора дубинку украл.
Угрызений совести Надька не испытывала.
Известно, что даже Форд свой первый капитал нажил криминальным путем, не говоря об отечественных олигархах. Надькин путь – самый невинный. Она просто обманула доверчивых любовников. Могли и не давать. Почему бы им не оплатить яркие минуты жизни? Жаклин взяла у Онассиса целое состояние. Правда, ходили слухи, что Жаклин ничего не досталось. Брачный договор был написан фальшивыми чернилами, которые имеют способность испаряться. Но это вряд ли…

Вторая квартира была быстро оформлена.
Борис сдал ее американцу за пять тысяч в месяц, как и собирался. Первый взнос за первый месяц ушел Борису. Не хило. Но таковы условия фирмы. Из фирмы Надька уволилась. Зачем ей эта тошнотворная Алиса? И зачем ей работа, у нее доход, как у американского профессора. Но чтобы стать профессором, надо жизнь положить, плюс талант, плюс время.
Ксения только диву давалась: в кого Надька такая – смелая, рисковая, ничего не боится. У нее другие горизонты и другие расстояния. Сама Ксения и все вокруг нее были другие – робкие, законопослушные…
Ксения смотрела на дочь и думала: в кого она такая? Не в монгола же…

Ремонт основной квартиры пошел полным ходом.
Надька ездила по мебельным магазинам, по антикварным лавкам. Она любила сочетание современности и старины.
В антиквариате лучше других, а точнее, лучше всех разбирался Борис.
Борис сразу понял, какие должны быть светильники – хрусталь с бронзой, на длинной цепи, высота позволяет. Должен стоять купеческий буфет из черного дерева с граненым стеклом. Сталинские стулья с высокими спинками вокруг большого дубового стола.
–Мебель будешь смотреть?– спросил Борис.
Надька поняла, что мебель дорогая. Придется платить. И она готова платить. Единственное, на что ей не жаль денег – на свой дом. Вокруг человека все должно быть прекрасно…

Андрей не проявлялся. Как в воду канул. Надька не видела его шесть месяцев и одиннадцать дней. И поразительное дело: тоска не убывала, а только нарастала. И стояла уверенность: это не конец, а какая-то ошибка, сбой в компьютере. Надо нажать одну нужную кнопку, и все заработает.
Надька решила: надо проявить инициативу, поскольку под лежачий камень вода не течет. Главное, затащить Андрея в новую квартиру, а дальше – он и сам не уйдет.

В один из дней Надька подъехала к офису Андрея и стала ждать. У нее был с собой термос с кофе, бутерброды и фрукты. Надька понимала, что ожидание может быть долгим, и подготовилась.
Она поставила машину так, чтобы ее не было видно из окон офиса. Не сводила глаз с подъезда. Как опер, ведущий наружное наблюдение.
Ждать пришлось три часа. Немало. Андрей вышел из офиса. Один. Сел в машину, поехал.
Надька включила зажигание. Двинулась следом.
Андрей остановился против книжного магазина. Вошел в магазин. Надька – следом.
Андрей попросил продавщицу показать альбом импрессионистов. Молодая продавщица достала с полки тяжелый альбом. На день рождения собрался,– предположила Надька. А может, просто в дом. Будет рассматривать со своей Светланой, сидеть на диванчике головка к головке, как голубки.
Надька встала с противоположной стороны прилавка, пристально и неотрывно смотрела на Андрея. Он поднял голову и наткнулся глазами на Надьку. Его брови вздрогнули.
Надька тут же отвела глаза – чуть-чуть в сторону и вверх. Устремила свой взгляд на стеллажи с детективами. Сделала вид, что увлечена поиском. Потом сделала вид, что ничего не нашла. Повернулась и пошла к выходу. А он смотрел, вывернув шею. Выбирал ее глазами в толпе. На Надьке был оранжевый плащ. Она удалялась, как маленькое пламя, всполох огня, который освещал его жизнь и обжигал душу.
Надька отметила про себя: как много народу в книжном магазине. Ей казалось, что уже и читать перестали. Только и делают, что выживают…
Надька вышла из магазина. Села в машину и поехала домой, в свою новую квартиру.
Позвонила Ксении, предупредила: если Андрей будет ее искать, дать ему новый телефон и новый адрес. Надька была уверена, что Андрей проявится. Не может он сойти с ее орбиты. И не сойдет. Откуда эта уверенность? Может быть, судьба записана в человеке – вся, целиком, и сигналы из будущего поступают в настоящее. А интуиция – не что иное, как способность улавливать эти сигналы.
Надька вернулась домой. Таня активно жаловалась на Машу, которая рассыпала всю гречку. Надька не слушала. Она ждала Андрея и, когда в дверь позвонили, была уверена, что это – ОН. И это был он.
Квартиру Андрей заметил и не заметил. Ему было все равно, что вокруг, хоть подвал. Главное – Надька. Что она скажет? Как встретит?
В ту ночь она не задала ему ни одного вопроса. Было не до вопросов. Она растворялась в нем, как сахар в кипятке.
В минуту отдохновения Андрей ужаснулся. Он снова поддался искушению дьявола. Но в конце концов дьявол искушал даже Христа. Иисус не поддался, но ведь он был Бог. А Андрей – всего лишь раб Божий. Пусть он слаб, но и счастлив. А кто счастлив – тот и прав.

Все вернулось на круги своя.
Надька смирилась: она не может жить без Андрея, и лучше так, чем никак. Пусть все идет, как идет.
Все шло как шло. Встречались, объединяли тела и души. Расставались – и сразу на телефон, давали друг другу отчет о каждой минуте, просто слушали голос и паузы, которые принадлежали только ему, только ей…
Лука радовался, когда Андрей входил в дом, орал Папочка! и лез на голову. Маша видела, что она не вхожа в святое семейство, ревновала и замыкалась. А потом находила удобную минуту и била Луку, уравнивала ситуацию.
Надька замечала обидное неравенство детей, просила Андрея быть повнимательнее с Машей. Андрей старался, но ребенка не обманешь.
Вместе с Андреем в дом приходил праздник, салют, сверкающая елка. Все становились веселые и красивые, даже домработница Таня. И любовь не теряла накала, запретный плод всегда сладок. И все же… Как хотелось открытой любви, чтобы не прятать от людей, гордиться прилюдно.
Подруга Нина говорила: Женится он на тебе. Посмотришь. Ему самому надоест этот осенний марафон. Сколько можно врать и крутиться, как уж на сковороде…
Нэля говорила: Не женится никогда. Ему так удобно.
Андрей молчал. Он не врал и не крутился. Он любил одну и другую. Светлана ничего не знала. Он ее берег, как Кощей свою смерть. Прятал в иголку, иголку в яйцо, яйцо в утку. Тройная защита.

Надвигался юбилей Андрея. Сорок лет. Двадцатое марта, среда.
Надька решила отметить юбилей в своем новом доме, назвать гостей на среду и накрыть стол.
Сославшись на занятость, Андрей попросил перенести праздник на субботу, но Надька не согласилась. Праздновать надо в тот день, когда родился. Это день рождения, а не выпивка по случаю.
Аналогичный разговор произошел со Светланой. Светлана тоже не согласилась переносить на другой день, заказала ресторан на среду, на семь часов вечера.
Андрей попросил Надьку собрать гостей к обеду, перенести застолье на три часа дня.
Надька села составлять список гостей. Она обожала знаменитостей, как чеховская попрыгунья. Подруга Нэля работала на телевидении, ей было поручено привести пару звезд, желательно с гитарами. Чтобы было весело.
Были приглашены: Нина с мужем-архитектором, Нэля, Борис с мамашей, Ксения, само собой, и американец, снимающий вторую квартиру. Получилось двенадцать человек по количеству мест за столом.
Детей и Таню можно будет в крайнем случае посадить за маленький столик.
Андрей явился к часу дня, за два часа до назначенного времени. Он взялся самолично готовить плов. Его научил в армии узбек Рустам.
Надька пригласила повара из ресторана и двух официанток. Она не собиралась уставать и уродоваться. Это время кончилось. Деньги делали ее свободной и уверенной. Американец платил аккуратно и вел себя скромно: баб не водил, смотрел кротко. Надька подозревала, что он голубой, но это ее не касалось. Касались только деньги и сохранность жилья. С этим было в порядке. У американца был прекрасный ненавязчивый парфюм. Он благоухал, как розовый куст, и это тоже наводило на мысли.
Андрей надел передник и стал колдовать. Сначала перекалил масло в настоящем казане. Потом в кипящее масло бросил баранью косточку, чтобы она вобрала в себя все токсины. Официанты, как фокусники, резали морковь соломкой, лук кольцами, баранину – не крупно, но и не мелко.
Косточка шипит, потом выкидывается. Начинается погружение продуктов в определенном порядке, надо знать, что за чем. Андрей руководит, повар подчиняется, дети дерутся, Таня растаскивает детей, запах по всей улице. Окна открыты, под окнами собираются кошки и смотрят вверх.
Андрей и Надька пробуют мясо, глядя друг на друга. В глазах вопрос: Ну как? Хорошо! Птица счастья зависает над самой головой.
Хорошо! Вся жизнь впереди. Надейся и жди.

Гости, конечно, опоздали. Пришли не к трем, а к четырем. Но это как обычно. В России считается нормальным опаздывать. Это тебе не Германия. Только американец и Ксения пришли вовремя. Ксения командовала официантками и Джорджем, которого называла Жора. Американец охотно подчинялся Ксении, ему нравилось быть ведомым. Надьке показалось, что он не голубой, а просто закомплексованный. Стесняется ровесниц. С Ксенией ему было комфортно. Она была старше его на пятнадцать лет, сочетала женщину и мать в одном лице. Разница в возрасте была заметна, но, с другой стороны, почему мужчинам можно иметь молодых спутниц, а женщинам нельзя?…
Наконец гости ввалились и окаменели. Замерли. Потеряли дар речи.
Квартира ударила всех как током.
–Версаль…– произнесла Нэля, которая никогда не была в Версале.
–Эрмитаж,– произнес новоявленный Олег из Фабрики звезд, который приехал из Томска и никогда не был в Эрмитаже.
Алиса вся перекрутилась от зависти, переходящей в ненависть.
Борис был горд за Надьку. Только он один знал, сколько в это вложено энергии и труда, не говоря о деньгах.
Надька сияла глазами, белыми зубами, хрустальным колье,– всем своим существом. Квартира – это ее докторская диссертация. В ней отражался весь ее человеческий потенциал.
Запахи накрывали всех с головой. Уселись за длинный стол. Официанты скрывались за колоннами, как на приемах в посольстве. Держали весь стол в поле зрения и возникали, когда требовалось подлить вина, сменить тарелку, подложить закуску.
Олег из Томска понимал, что его пригласили петь, но чувствовал себя полноправным гостем. Он поднялся и произнес тост:
–За красоту. Красивая хозяйка с красивым мужем в красивом интерьере.
–Сначала за юбиляра,– поправила Ксения.– Андрей, за тебя…
Андрей поднялся. Он был прекрасен: по-юношески худощав, в черно-белом, большеглазый, буквально – исполненный очей. Надька смотрела и слепла от его красоты.
–Как приятно видеть любящих супругов,– заметил американец.
Нэля поднялась и проговорила:
–Ничему в жизни не завидую. Только красивой семье. Чтобы все было: и дети, и деньги, и любовь, и верность.
У самой Нэли все продолжался ее долгоиграющий роман. При ней были любовь и верность, а детей и денег у нее не было.
Алиса из всего набора могла похвастать только деньгами. Всем чего-то не хватало. А у Надьки было все – двое детей, деньги и любовь. Осталась мелочь: штамп в паспорте. Но ведь это действительно мелочь.
Олег из Томска расчехлил гитару и стал петь. Все унеслись мечтаниями. Джордж слушал раскрыв рот, впитывал русскую душу. Он был филолог-славист, изучал славянские языки. Язык отражает душу, и, значит, понимание души входит в профессию.
На столе не было ни одного проходного блюда, все – изысканные, сложнопостановочные, требующие большого времени и кулинарных знаний.
Наконец повар принес казан с пловом. Больше уже никто ни к чему не прикасался, ели только плов. Надьке казалось, что она слышит урчание. Все забыли, зачем собрались.
–А что это за приправа?– спросила Алиса.
–Зира,– ответил Андрей.
–А-а… вот в чем дело…
Как будто дело в приправе. Плов – это процесс. Его не готовят, а создают. Андрей – творец.
–Ну скажите что-нибудь!– взмолилась Ксения.
–За Надежду!– вспомнил Борис. Он-то знал, кто здесь главный.
Все выпили с большим энтузиазмом.
Снова принялись за плов и ели до тех пор, пока не отвалились.
От хорошей еды вырабатывался гормон удовольствия. Алкоголь сообщал легкое смещение.
Олег снова поднял на колени гитару и запел – не подвывая, как на телевидении, а просто совмещая музыку со стихом. Песня накрывала всех новым осмыслением бытия.
Как прекрасна жизнь на самом деле. Счастье – вот оно… Можно дотянуться и потрогать.
Андрей посмотрел на часы. Он опаздывал. Стрелка сместилась за семь часов. Значит, гости собираются и усаживаются за стол. Светлана в дурацком положении.
Андрей тихо выскользнул в прихожую. Снял тапки. Сунул ноги в туфли.
Надька стояла за спиной, смотрела, как он завязывает шнурки на ботинках. Адреналин, подогретый водкой, волнами подступал к голове. Надвигалась ярость, но ее надо было прятать, сглатывать обратно.
Андрей ушел. Хлопнула дверь.
Надька вернулась в комнату без лица. Вместо ли-ца – белый блин. Все поняли: что-то случилось.
–А куда он ушел?– не понял Джордж.
–К жене,– сказала добрая Алиса.
–А он вернется?– поинтересовался простодушный Олег.
–Пой,– подсказала Нэля.
Олег запел что-то веселое и озорное. Лука подошел к бабушке.
–Потанцуй,– попросила Ксения.
Лука стал дергать плечами в ритм. Никто не реагировал, не хвалил ребенка. Было общее чувство неловкости, как будто случайно подсмотрели то, что не принято показывать.
Надькино лицо было каменным, как кирпич. Она изо всех сил держала лицо. Оказывается, штамп в паспорте – это не мелочь. Без штампа все валится как карточный домик. Зачем, спрашивается, эта квартира, эти гости, накрытый стол? Зачем эта фальшивая, позорная двойная жизнь?

Светлана заказала стол в итальянском ресторане.
Повар – итальянец. В углу рояль. Пианист тихо, неназойливо наигрывал итальянские мелодии. Значит, повар и музыка – итальянские. Все остальное – российское.
Официанты – полудети, вчерашние школьники, а может, старшеклассники, подрабатывающие по вечерам. Девчонки и мальчишки в длинных фартуках.
Время от времени они собирались возле рояля и создавали импровизированный хор. О, соле мио… Полудети старались, вытягивали тонкие шеи, как гусята. Получалось трогательно и чисто. Бесслухих в хор не допускали.
Друзья Андрея заявились с дорогими подарками. Для подарков выделили отдельный стол. Он оказался завален красивыми коробками.
Андрей почти успел. Двадцать минут не в счет.
Все усаживались за стол. Светлана побывала у парикмахера. Парикмахер профессионально распрямил волосы, они падали отвесно, как дождик. Глаза светились, как солнышки. Лицо было одухотворенным. Ей очень шло счастье.
Андрей сидел, слушал музыку в себе. Он любил двух женщин, жил две жизни внутри одной. Это не раз-двоение его жизни, а у-двоение. О, если б навеки так было… Это слова романса, который пел Шаляпин. Какие красивые слова, и как точно они передавали состояние сорокалетнего Андрея Хныкина. О, если б навеки так было: Светлана и Надя… Но если он так хочет, значит, так и будет. Разве он не хозяин своей жизни?
Официанты шныряли по залу. Шеф-повар собственноручно принес осьминога.
За столом собрались самые близкие – друзья детства и юности, те, которых не меняют. И последние друзья-коллеги – надежные и крепкие. Это был ближний круг, куда невозможно привести Надьку. Надьку бы проигнорировали, сделали вид, что ее нет. Либо просто поднялись и ушли. Не стали бы участвовать в у-двоении. Значит, Надька пожизненно будет вынесена за скобки его основной жизни.
Андрей был сыт, настроен философски. Он сидел и размышлял: почему Италия славилась тенорами, а Россия – басами? Чем это объясняется? Может быть, погодными условиями? Андрею вдруг захотелось в Италию. В Венецию и Флоренцию. Взять индивидуальный тур и отправиться со Светланой. Это будет настоящий юбилей, не то что ресторан – нажираться и напиваться.
Хор официантов тем временем вопил: А-я-я-яй, что за девчонка! Эта песня была популярна в молодости его родителей. Молодость кончилась, а песня осталась. Хотя если разобраться, то и песня кончилась. Ее почти не поют, если только случайно…

Андрей скрыл от Надьки свою поездку в Италию. Но Надька узнала совершенно случайно от его секретарши.
Надька позвонила Андрею в офис. Трубку взяла секретарша Лена и сказала, что Андрей Петрович и Светлана Ивановна уехали в Италию. Будут через десять дней.
–А когда они уехали?– оторопела Надька.
–Сегодня. У них самолет в 13.40, на Милан. А кто это?
–Журналистка. Они обещали мне интервью.
–Сегодня вряд ли…– Лена положила трубку.
Раздуваемая ветром ярости, Надька стала метаться по комнате. Посмотрела на часы. Было всего одиннадцать. Регистрация начинается за два часа, можно успеть. Таня ушла в магазин, и непонятно, когда припрется обратно. Удивительная способность исчезать именно тогда, когда она больше всего нужна.
Надька схватила Луку, сунула его в комбинезон. Свои босые ноги – в сапоги. На пижаму – шубу из рыси, и уже через двадцать минут ее машина неслась по Ленинградскому проспекту.
Зачем она едет? Что она хочет? Если бы Надька хоть на минуту включила здравый смысл, то никуда бы не поехала.
Но Надька летела, как разъяренный бык на корриде, и красный туман ярости застилал ее глаза. Ярость надо было перевести в действие, иначе эта ярость разорвет сосуды.
Спидометр показывал сто километров в час. Милиционеры свистели. Надька, тормознув, совала стодолларовую купюру и, не вступая в переговоры, мчалась дальше. Она неслась, как каскадер, только что не перескакивала через машины. Оставалось десять минут. Огромный срок. Можно успеть.
Впереди раздался выстрел-хлопок. Это столкнулись две машины. Пришлось затормозить.
Перед ней и по бокам мгновенно образовалась вереница замерших машин, как стадо быков, пришедших на водопой.
Надька выскочила из машины. Заметалась. Что теперь делать? Не бежать же бегом до аэропорта…
Посмотрела на часы. Время было упущено. Самолет благополучно взлетит и возьмет курс на солнечную Италию, и не грохнется по дороге.
Надька вытащила из сумки мобильник, набрала номер Андрея. Отозвалась Светлана. Ну ничего, пусть будет Светлана. Даже лучше.
–Отдайте мне его,– четко потребовала Надька.– Он вас не хочет.
–У вас слишком богатое воображение,– спокойно отреагировала Светлана.
–Сука, блядь, говно…
Эту фразу Надька уже произносила консьержке, так что она повторялась. Но не будет же она всякий раз придумывать новое…
–Большое спасибо, вы очень любезны,– отозвалась Светлана и нажала на отбой.
Ветер ярости спал. Надька села в машину и заплакала.
Лука обнял ее за шею и сказал:
–Не плачь, мамочка. Я вырасту и женюсь на тебе…

Надька не достигла желаемого. Поездка состоялась, но была подпорчена. Тайное стало явным. Светлана поняла, что Андрей по-прежнему связан с японкой. Однако дела этой женщины плохи, иначе зачем идти на таран. Злость от бессилия. Но она борется. И она опасна. От таких не знаешь, что ждать.
–Ну и вкус у тебя,– сказала Светлана.
И это все, что она сказала.

Надька ждала, что, вернувшись из Италии, Андрей проведет с ней воспитательную работу. Но Андрей объясняться не стал. Просто в очередной раз сменил все телефонные номера и приказал охране: не пускать.
Он боялся Надьку. Стало ясно, что она не смирится со статусом любовницы и пойдет до конца. Может плеснуть в лицо соляной кислотой… На ней действительно надо либо жениться, либо бросать с концами. Андрей выбрал второе. Любовницу всегда можно найти. Они ходят по ночным клубам – гибкие, как кошки, благоуханные, как цветы. Только и ждут, чтобы их приблизили и приласкали. Женщине так нужна защита, пусть даже временная. Вместо Надьки можно выбрать Таньку или Машку, какая разница. Разница, конечно, будет, но это даже интереснее.
Надька ждала. Прошел месяц. Другой. Она позвонила секретарше Лене домой. Подарила ей часы фирмы Романсон и ручку Паркер с золотым пером.
Лена пообещала соединить ее с Андреем. Но никто никого ни с кем не соединял. Андрей самоустранился.
Следующий ход – ее.
Надька советовалась с Ниной и Нэлей, проговаривала ходы.
–А ты не можешь оставить его в покое?– спрашивала Нина.
–Не могу,– отвечала Надька.
–Почему?
–Не знаю. Не могу, и все.
Надька думала и добавляла:
–Я ненавижу его жену.
–Что тобой движет: любовь или ненависть?
–То и другое.
–Можно понять,– соглашалась Нэля. Она тоже ненавидела законную жену своего гения и называла ее корявая Фрида.
В результате Надька договорилась с Нэлей. Нэля договорилась с журналисткой на радио. Был предложен сюжет: элитное жилье. Сюжет понравился.
Надька приехала на студию звукозаписи.
–Скажите, пожалуйста, сколько стоит такая квартира?– спросила ведущая.
–Это не американский вопрос,– улыбнулась Надька.
–Извините… Если не хотите, можете не отвечать.
–Ну… раз уж вы спросили. Один миллион.
Это было чистое вранье, но кто проверит… Тем более что цены с тех пор заметно выросли. Недвижимость дорожала.
–А откуда у вас такие деньги?– искренне изумилась ведущая.
–Я могу не отвечать?
–Ну конечно. Просто интересно, откуда такие деньги у молодой женщины. Может быть, наследство?
–Эту квартиру подарил мне мой друг,– сообщила Надька.
–Обойдемся без фамилий…
–Ну почему? Я и фамилию могу сказать. Андрей Петрович Хныкин. Банкир. Председатель совета директоров.
–А у него откуда такие деньги?
–А вот этот вопрос к нему.
Желаемое было достигнуто. На всю страну прозвучало, что Андрей имеет любовницу и дарит ей миллионные подарки. Пусть Светлана подавится этой информацией: из семьи вытекает не только чувство, но и деньги. Происходит огромная утечка – моральная и материальная.
–Простите, а за что такие подарки?– удивилась ведущая.
Удивление было притворным. Диалог составлен заранее, записан, как роль, на бумажке, и каждый знал свой текст на память.
–За сына,– ответила Надька.– Я родила ему сына.
–А как его зовут?
–Хныкин Лука Андреевич,– спокойно поведала Надька.

Передача прошла в ночное время, но ее услышали все. И Ксения в том числе. Она тут же позвонила Надьке и закричала:
–Ты сошла с ума! Кто же сообщает на всю Москву о своих миллионах? Тебя обворуют или убьют!
–Почему или?– хмуро спросила Надька.– Можно и то и другое.

Передачу услышали родители Андрея. Мать схватилась за сердце. Она любила Светлану, гордилась прочным домом своего сына. И вдруг все закачалось.
Поразмыслив, родители сообразили: ребенок чужой, баба – аферистка, но ведь каждому не объяснишь. Теперь придется ходить и прятать глаза от соседей. Получалось, что сын – вор и бабник.

Светлана совершенно случайно включила радио.
–Андрей!– крикнула она.– Иди. Тут наша.
Андрей вошел в гостиную.
Прослушали передачу в полном молчании.
Когда сюжет кончился, Светлана спросила:
–Кто позвонит адвокату, ты или я?
–Зачем?– спросил Андрей.
–Без суда ее не заткнуть,– сказала Светлана.– Иначе она разденет тебя до трусов. Неужели не ясно?

* * *

Через какое-то время ее вызвали в суд. Разговор был неприятный. Чувствовалось, что судья – явно на стороне Светланы. Разговаривала сухо, старалась не смотреть в глаза.
Из беседы стало ясно, что триста тысяч долларов придется вернуть. Кассета – не что иное, как улика. Зло, пущенное в Светлану, оказалось бумерангом, оно вернулось и ударило Надьку в лоб.
Надька заметалась мыслями: надо немедленно продавать квартиру, прятать деньги в западном банке. Продавать не хотелось. Но где выход? И Надька нашла.
Она приготовила термос с кофе и отправилась к офису. Стала вести наружное наблюдение. Этот сценарий был ей знаком. Сидеть пришлось недолго. Через полчаса из офиса вышли Андрей со Светланой. Вид у обоих был целеустремленный.
Надька вышла из машины и бесстрашно приблизилась к супружеской паре.
–Добрый день,– сдержанно поздоровалась Надька и слегка кивнула, как на светском приеме.
–Чего тебе?– насторожился Андрей.
–Грубо,– отозвалась Надька.– После всего, что было между нами…
–Что вы хотите?– холодно спросила Светлана.
–Заберите заявление из суда,– спокойно предложила Надька.– Иначе мне придется защищаться и я скажу, какие деньги вы прокручивали и как отмывали.
Андрей обмер. Он вспомнил, как однажды, в минуту полной близости, рассказал Надьке то, что держал в секрете даже от себя самого. Если произойдет утечка информации, его отстранят от бизнеса, если не хуже.
Светлана поняла все и сразу. Ей очень хотелось проучить наглую Надьку, но ведь не ценой собственного краха.
–Мы подумаем,– сухо ответила Светлана.
–Думайте, думайте… Только не затягивайте.
Надька повернулась и пошла к своей машине. Андрей и Светлана провожали ее глазами. Они ее боялись. Что стоило Надьке выступить по телевидению или дать интервью в газету? А можно и то и другое.
Андрей забрал из суда заявление в этот же день.
Светлане страстно хотелось сказать Надьке все, что она о ней думает. Но Андрей остановил.
–Не опускайся до ее уровня,– сказал он.– Иначе ты будешь такая же, как она.
–Может быть, тогда у нас наладится сексуальная жизнь,– вскользь заметила Светлана.
Она понимала, что все неспроста: и деньги, и ребенок, и раскрытые тайны. За всем этим жаркие ночи, крики и шепоты, доверие и единение. За всем этим – чувство…
Тяжелая жаба поселилась в душе Светланы. Она не хотела бы оказаться на Надькином месте, но и свое место ей не нравилось. Надо что-то менять.

Луке исполнилось пять лет. Более качественного ребенка трудно себе представить. Хорошее семечко попало,– думала Надька. Однако своим рождением Лука был обязан только Андрею. И квартира возникла благодаря Андрею, его триста тысяч решили дело. Если разобраться, от Андрея гораздо больше пользы, чем вреда. Но с другой стороны, без Андрея ничего не надо. Все меркнет, как в сумерках. Дни летят, как проваливаются.
Надька могла обойтись без мужа: деньги есть, дети есть. Но обойтись без любви она не могла. Тоска по Андрею подступала, как удушье. Надька научилась запивать тоску спиртным. Гадость не пила, только виски с черной этикеткой. Сохраняла здоровье.
Однажды в пьяном виде позвонила домой секретарше Лене.
Лена доложила, что Андрей улетает в Америку.
–Когда?– Надька напряглась до звона.
–Через неделю. Рейс Транс-аэро. Дима ездил за билетами…
За неделю Надька свернула горы, кому-то звонила, врала с три короба, кому-то платила, металась по Москве. Ей нравилось ставить трудную цель и добиваться любым путем: идти в обход, идти на таран, если надо. А в результате испытать торжество победы. Ощущение торжества было слаще, чем сама цель.
Но вот виза – в паспорте. Надька – в Шереметьево. Спросила в кассах: есть ли билет на Транс-аэро до Лос-Анджелеса? Оказалось: билетов навалом. Самолет летит полупустой.
Надька опасалась: если Андрей ее обнаружит – будет скандал. Либо без скандала. Он просто не полетит. Вернется домой. Скажет Светлане: Она меня преследует, я ее боюсь.
Надо было пробраться в самолет до объявления посадки и там спрятаться.
Надька подошла к трапу, соединяющему аэропорт с самолетом. У входа стояла строгая стюардесса.
–Посадку объявят через полчаса,– предупредила стюардесса.
–Я беременна. Мне надо лечь,– попросила Надька.
Стюардесса оглядела стройную Надьку. Наткнулась на ее умоляющие глаза. Пожала плечом и пропустила. В конце концов, это не такое уж большое нарушение.
Надька галопом промчалась по рукаву. Две стюардессы обернули к ней свои личики в полной косметике.
–Девочки, спрячьте меня!– взмолилась Надька.– Сейчас в самолет войдет мой любимый. Если он меня увидит – выкинет в иллюминатор.
Стюардессы мгновенно все сообразили. Любимый и выкинет в иллюминатор – вполне возможный сюжет. Только любимые и выкидывают. А нелюбимые ведут себя прилично.
Стюардессам стало весело. Одна из них сунулась в кабину пилота, потом вышла и сказала:
–Вадик разрешил, но только до взлета. Я за вами зайду.
Надька подалась к кабине, но стюардесса остановила:
–Поднимите руки.
–Зачем?– удивилась Надька.
–Инструкция.
Стюардессы быстро и сноровисто обхлопали ее по всему телу. Проверяли на безопасность. Не шахидка ли? Но у шахидок другие лица, другие глаза. Они устремляются не к любовнику, а в вечность. К самому Аллаху, который за руку отведет их в рай.
Надька вошла в кабину. Присела сразу возле дверей на откидное сиденье.
Командир корабля и первый пилот сидели на своих местах, проверяли пульт управления. Переговаривались тихо и коротко на своем самолетном языке. Понимали друг друга с полуслова. Они были молоды, серьезны, сосредоточенны. В их руках – человеческие жизни, и свои в том числе. Широкоплечие, в красивой форме, они казались сверхлюдьми.
На Надьку они почти не обернулись. Вернее, обернулись, но не увидели. У них были дела поважнее.
Посадка закончилась. Трап отъехал. Самолет покатил на взлетную полосу. Мотор заревел, набирая ярость и захлебываясь от ярости. Помчал по взлетной полосе, оторвался от земли, и в мгновение земля оказалась далеко внизу. Стюардесса не зашла. Забыла скорее всего.
Навстречу Надьке полетели облака. Обзор был широкий – впереди и по бокам. Надька находилась в стеклянной полусфере. Казалось, что она, как шахидка, летит в вечность…
Как давно у нее не было таких красивых и сильных впечатлений. Последнее время Надька только и делает, что продирается сквозь чащу, как дикая свинья, копя в душе месть и злобу. А ведь есть облака, и бескрайняя синь, и сверхлюди, крепко держащие руль.
Самолет набрал высоту. Облака остались внизу, как вскипевший океан. Солнце светило без помех, торжествующе и нагло. Стюардесса заглянула и забрала Надьку. Надька вошла в салон первого класса.

Андрей сидел, смотрел в иллюминатор. Сквозь разорванные облака в глубокой сизой дымке виднелась земля. О! Как далеко падать, если самолет вдруг выйдет из строя. Как больно разбиваться. А может, и не больно. Сердце разорвется еще в пути, в свободном падении. Андрей вдруг поймал себя на мысли, что сейчас хорошее время для смерти. Ему не жаль было своей жизни. Что его ждет? Работа, работа, опять работа и деньги, деньги… А кому их оставить?… Родители уйдут раньше. Значит, племянникам Светланы. Значит, он крутится как белка в колесе для каких-то малознакомых племянников. А ведь у него есть сын.
Андрей почувствовал, что на него кто-то смотрит. Он поднял глаза. Перед ним стояла Надька и туманно улыбалась. Андрей испугался, что у него зрительные галлюцинации. Он целыми днями думал о Надьке, ненавидел ее, вел воспаленные диалоги, и неудивительно, что слегка тронулся, упал с качалки. Этого еще не хватало.
–Я не привидение,– проговорила Надька.– Просто я соскучилась.
Она села рядом. Ее волосы пахли смородиновым листом.

Андрей делал свои дела, встречался с нужными людьми. Надьку с собой не брал. Почти все деловые партнеры бывали в Москве, знали Светлану.
Надька злилась. Она предполагала другое развитие событий. Надеялась, что дожмет Андрея до нужного решения. Ее козыри: любовь, квартира, ребенок. Что еще нужно для полной победы? Но Андрей стоял крепко, как дуб на поляне. Он качался и скрипел стволом, когда Надька вдруг исчезала. Но стоило ей появиться, Андрей успокаивался и был непоколебим.
Надька оставалась одна. Знакомилась с Америкой.
Лос-Анджелес, одноэтажный и незатейливый, простирался во все стороны: от океана до Голливуда. Когда-то американцы оттяпали этот город у Мексики, так что город был скорее мексиканский, деревня по большому счету.
Нью-Йорк – другое дело. Это Америка. Город для молодых и энергичных. Надька гуляла по Брайтон-Бич, читала русские вывески. Сидела в кафе, которое держали одесситы: картошка, жаренная на сливочном масле, с румяной коркой,– яд, по американским меркам. Сплошной канцероген.
Надька быстро сообразила: эмигрантам не надо хвалить Россию. Ни в коем случае. Если в России плохо, значит, они поступили правильно. Но если в России хорошо, то что они делают на Брайтон-Бич, под грохочущими поездами метро?… Получается как в песне: Ты покинул берег свой родной, а к другому так и не пристал…
Надька одиноко сидела в кафе, поглощала холестерин и канцероген. А в это же самое время хитрожопый Андрей пребывал у богатых американцев и вкушал дары моря: омары, креветки, лобстеры, мидии.
Вечером Надька спросила:
–Зачем ты меня сюда привез?
–Я тебя привез?– удивился Андрей.– Я тебя не звал. Ты сама увязалась.
Это была правда и неправда. Одновременно. Внутренне – он ее звал. Он был ей рад, иначе бы она не полетела.
Надька не выдержала и кинулась с кулаками. Андрей крепко держал ее за запястья, он был сильнее. Надька плакала от злости, а он смеялся и целовал ее в слезы. Ну что тут сделаешь?
В последний день пребывания, вечером, раздался долгий звонок. Надьке было запрещено подходить к телефону, но она сняла трубку.
–Да. Я слушаю…
В трубке молчали.
–Ничего не слышно,– проговорила Надька.
–А что вы там делаете?– прорезалась Светлана.
–То же, что и всегда. Любим друг друга.
Андрей вышел из ванной.
–Тебя.– Надька отдала ему трубку и вышла.
Пусть выкручивается как хочет.

Домой возвращались в ссоре.
Андрей молчал. Надька тоже молчала.
Андрей понимал, что должна чувствовать Светлана. Сначала он нарушил клятву, данную отцу Михаилу. Клятвопреступник. Затем простил Надьке радиодонос, публичный позор, потом шантаж. Кто он после этого? Андрей, конечно, попробует вывернуться, но…
Надька сидела в самолетном кресле и думала: хорошо бы бросить этого сукина сына, зарыть в землю живую любовь… Какая это любовь? Сплошная унизиловка. И что ее ждет? Стареть в любовницах? Нет. Это не для Надьки. Она станет женой, или не станет никем. Есть еще вариант: выйти замуж за Бориса или за американца Джорджа, а потом изменять мужу с Андреем. Тогда они на равных. А сейчас Андрей отдает половину, а она – все целое. Ну нет…
Стюардессы стали разносить еду. К обеду полагалось вино в маленьких бутылочках.
Наполнили пластмассовые чашки. Переглянулись.
–Женись на мне,– хмуро предложила Надька.
–Не могу.
–Не могу – это значит не хочу,– сказала Надька.– Если бы ты хотел, то нашел ходы-выходы.
–Возможно,– согласился Андрей.– Я не могу и не хочу.
Все ясно. Яснее не скажешь. Значит, вся эта история не про Андрея и Надьку, а про Андрея и Светлану. Это история о том, как, несмотря на бешеную страсть, жизненные ухабы, Андрей ни на сантиметр не отполз от своей жены. Любовь к Светлане – как океан, в котором без следа пропадают корабли, космические станции и целые материки, не говоря о людях.

Позвонил американец и попросил приехать.
–А в чем дело?– спросила Надька.
–Приезжай, увидишь…
Надька приехала и увидела в окне привычную поляну с дубом, а рядом – группу рабочих и желтый экскаватор.
–Что это?– спросила Надька, сглатывая нехорошее предчувствие.
–Собираются строить подземный гараж. А свер-ху – платная стоянка,– сообщил американец.– Все выхлопные газы – в окно. У меня проблема с легкими. Я должен буду съехать.
–Подожди съезжать. Я что-нибудь придумаю,– сказала Надька.
–Все соседи протестуют,– поведал Джордж.
–А как они протестуют?
–Возмущаются.
–И все?
–А что еще?– удивился Джордж.
–Американец называется…– усмехнулась Надька.
В России принято считать, что американцы – деловые и предприимчивые. Но американцы тоже бывают всякие: хваткие и созерцательные. Джордж был книжный человек, изучал ненормативную лексику в русском языке. Кому она нужна? Но значит – нужна. Джордж произносил ненормативные обороты с акцентом, и это переставало звучать как мат. Это была почти песня.
–Хочешь, я поговорю с рабочими?– предложил он свои услуги.
–Им нужна не лексика, а твердая валюта.
–Но их много,– резонно заметил Джордж.
Надька подумала и решила идти законным путем.
Она привлекла юриста Гену – того самого, похожего на братка. Гена подсказал: нужно выяснить – кто строит, кто является заказчиком?
Выяснилось, что заказчик – Москва. Далее требовалось собрать подписи и обратиться в Московское правительство. Надька выделила время, обежала все сто квартир, собрала подписи и деньги. Дом был раскуплен богатыми людьми, денег никто не жалел.
В конце списка Надька приписала четыре знаменитые фамилии. И сама за них расписалась разными ручками. Кто будет проверять? Никто ведь не знает, как расписывается виолончелист Ростропович или Майя Плисецкая. И никто не знает их адрес. Это люди мира. Они живут везде и вполне могут иметь квартиру в этом доме.
Собрав деньги, Надька устремилась вперед и вверх, как ракетоноситель. Ее путь лежал к зданию Моссовета. Надька подъехала на машине и оглядела дом профессиональным взглядом риэлтора. Какой добротный дом. При Сталине лучше строили, боялись халтурить и воровать. Бояться полезно.
У входа с внутренней стороны стоял милиционер. И еще два в холле.
–Ваш пропуск,– сказал один из двух.
–У меня нет. Но мне очень надо…
Надька сделала умоляющие глаза и показала бумагу с подписями.
–Попросите, чтобы вам спустили пропуск,– сказал второй милиционер.
–А кого попросить?
–А к кому вы идете?
В это время Надька увидела знакомое лицо. Из лифта вышел округлый мужик с круглой головой и круглым лицом. Где она его видела? По телевизору, в передаче Без галстука.
Надька метнулась, преградив ему дорогу. Милиционеры не успели ее остановить, но держали в поле зрения.
–Я Надежда Варламова,– торопливо представилась Надька.– Дочь художницы Варламовой.
Округлый мужик не знал такую художницу, но это не имело значения. Перед ним стояла молодая женщина, похожая на татарскую Кармен.
–Я губернатор Иван Шубин,– представился мужик.– Какие проблемы?
–Мне надо пройти, а меня не пускают.
–К кому?
–Я не знаю.
–А в чем дело?
–У нас перед домом дуб. Ему семьсот лет. Под этим дубом еще Пушкин сидел. И Андрей Болконский…
–Андрей Болконский – вымышленный персонаж. Плод воображения. И дуб зеленый – тоже плод воображения.
–Но Пушкин – реальный,– возразила Надька и протянула бумагу.
Губернатор стал изучать коллективное письмо. Надька смотрела на его чистую лысину, блестящую, как бильярдный шар. Вспомнила передачу Без галстука: губернатор показывал свои поля, угодья, конюшню, где каждый рысак стоил дороже мерседеса. Он был богат, как Онассис, если не круче.
–Вам надо к Круглову.– Губернатор вернул Надьке письмо.
–Он меня не примет,– проговорила Надька упавшим голосом.
Шубин подумал и сказал:
–Ну ладно, пойдемте…
Надька устремилась за губернатором.
Перед тем как войти в кабинет, он обернулся и спросил:
–А разве Плисецкая не в Мюнхене живет?
–И в Мюнхене тоже,– подтвердила Надька.

Круглов оказался седым человеком с печальным лицом.
Губернатор сел напротив, они стали разговаривать вполголоса на каком-то своем языке. Как летчики в кабине самолета, но там звучали технические термины, а здесь бюрократические: вопрос поставлен, вопрос решен. И еще что-то между слов. У них был свой язык, как у лис или волков. Они понимали друг друга, поскольку были из одной стаи.
Надька сидела возле, но не вместе. Она была вне стаи. Ее туда не пустят. Она была из тех, что просят. А они – из тех, что дают. Или не дают.
–Людей валят, а тут дерево пожалели,– заметил Круглов, глядя в Надькин документ.
–Если деревья начнем жалеть, может, и до людей дойдем,– отозвался губернатор.
Круглов отложил в сторону письмо. Сказал:
–Вопрос непростой. Спущены деньги. Кому-то наступаем на хвост.
–Я даже знаю кому,– сказал губернатор.– Но общественность… С общественностью надо считаться. Не те времена…
Они снова заговорили на своем языке и сугубо о своих делах. Надька поняла, что губернатор зарулил к Круглову не из-за нее. Не из любезности. Ему самому что-то было нужно, может быть, собственный дом в черте города.
Решив свой вопрос, губернатор попрощался и ушел. Выкатился, как колобок. Надька и Круглов остались с глазу на глаз.
Надька вытащила заготовленный конверт и брякнула на стол. Круглов растерянно посмотрел на конверт. Все это делалось иначе, не напрямую. Но видимо, гражданка Варламова не знала тонкостей. Ее привел губернатор – значит, работают не деньги, а связи.
–Уберите сию секунду,– приказал Круглов.– Вы это не делали, я не видел.
Надька смутилась и послушно вернула конверт обратно в сумку. Нависла неловкая пауза.
–Если перед моими окнами будет стоянка, я устрою самосожжение,– сказала Надька, чтобы что-то сказать.
–И очень глупо,– отреагировал Круглов.– Никто не оценит. Вон Листьева убили, и ничего. Пошумели и забыли. А вас тем более…
Дурак,– подумала Надька.– Неужели он думает, что я себя подожгу из-за стоянки? Я лучше стоянку подожгу. А еще лучше – продам квартиру втридорога и куплю в другом месте…
То, что для нормальных людей составляло неподъемную трудность, а именно: продажа квартиры, покупка новой, переезд – для Надьки не составляло ничего. Единственное, что она не смогла преодолеть – Светлану. Все остальное – на раз. Как расщелкнуть орех…

Через неделю Надьке позвонили из канцелярии Круглова и сообщили, что вопрос решен.
А еще через три дня желтый экскаватор опустил ковш и отъехал в неизвестном направлении.
Надька испытала настоящее торжество. Она победила целое государство.
Жильцы дома звонили по телефону, благодарили красивыми словами. Надька принимала комплименты, как актриса после спектакля. И оказывается, ей очень нужны были красивые человеческие слова. Андрей своим поведением постоянно унижал Надьку. Идеал я был затоптан в землю. Надька чувствовала себя тем, что валяется на земле. А сейчас ее самоуважение поднималось с земли и росло, росло… Хотелось позвонить Андрею и выкрикнуть торжествующие слова. Но зачем? Он скажет: Давай увидимся. Придет. И уйдет. Нет.
Деньги, собранные для взятки, Надька оставила себе. Это был гонорар за проделанную работу. Круглов денег не взял, но мог бы и взять.
Надька поменяла себе машину. Это оказалось очень кстати, поскольку старая постоянно ломалась и сосала деньги.

Ночью раздался звонок. Надька решила, что это звонит очередной сосед по дому с очередной благодарностью, но в трубке молчали. Надька тоже молчала. Выжидала. Это мог быть Лева Рубинчик.
–Ладно,– произнес голос Андрея.– Я согласен. Ты меня дожала.
–Ты пьяный?– проверила Надька.
–Да,– сказал Андрей.– Но это не зависит. Я устал бороться с собой и тобой. Я сдаюсь.
Андрей положил трубку. Надька сидела оглушенная. Она так долго бежала к этим словам, протянув руки, как к горизонту. Но горизонт все время отодвигался, и получалось, что Надька бежит на одном месте. И вдруг – на тебе! Вбежала в розовый горизонт.
Надька не могла обрадоваться. В ней стояло недоумение.
Набрала Нэлю.
–Он сказал: Я согласен. Ты меня дожала… Что это значит?
–Значит, он делает тебе предложение,– расшифровала Нэля.
–А еще он сказал: я устал, я сдаюсь…
–Значит, он разводится с женой и женится на тебе…
Нэля замолчала. Надькин напор всегда казался ей позорным. Она всегда ругала Надьку: так себя не ведут. А оказывается, Надька была права. Она победила. А воз Нэли и ныне там. Скромные стесняются и остаются в тени, где холодно и темно. А место под солнцем занимают наглые и напористые.
–Поздравляю,– печально сказала Нэля и положила трубку.
Расстроилась,– поняла Надька и набрала Нину.
–Ты спишь?– проверила Надька.
–У меня пирог в духовке. А что?
–Ты стоишь или сидишь?– снова проверила Надька.
–Стою. А что?
–Сядь. Андрей сделал мне предложение.
–А я тебе что говорила?
–А что ты мне говорила?
–Что он тебя любит. А иначе зачем ему было искать приключения на свою жопу? Сейчас!– крикнула она в сторону.– Когда свадьба?
–Не решили еще…
–Да сейчас!– раздирающе крикнула Нина.– Не дают поговорить. Это жизнь? Вот скажи: это жизнь?
Нина бросила трубку. Ей не давали общаться, а может, пирог пригорел…
Надька позвонила Ксении.
–Не может быть,– сказала Ксения.– Он врет…
–Почему ты так решила?
–Потому что у вас слишком все затянулось. Мужчины, как правило, женятся сразу или не женятся никогда. А вы уже валандаетесь семь лет.
–Он проверял свои чувства.
–Не верю я ему,– сказала Ксения.– Да и зачем тебе замуж? Дети есть, деньги есть. Что может быть лучше свободы?
–Лучше свободы может быть любовь,– сказала Надька.
Ксения помолчала, потом проговорила мечтательно:
–Я хочу домик у моря… Утром открыть глаза и сразу войти в теплое тугое море. Потом весь день работаешь по-другому. И думаешь по-другому…
–Ты умеешь думать о ком-то, кроме себя?– спросила Надька.
–Просто ты меня не слышишь,– отозвалась Ксения.
–А ты – меня.
Надька положила трубку и подумала: любовь к профессии выжрала у Ксении все остальные человеческие чувства. Не с кем поделиться своей победой. Из-за какой-то паршивой стоянки ликовал весь дом. А на счастье, счастье целой жизни, доставшееся ценой таких страданий и унижений,– всем плевать. Кроме Светланы. Вот ей не плевать. Это точно. Гром победы – раздавайся! Но что-то внутри Надьки стояло как тормоз. Никакого тебе грома победы. Тишина. Она легла спать и стала слушать внутренний голос, но он молчал. Странно…
На другой день Андрей пригласил Надьку пообедать.
Она вошла в ресторан – тот самый Сыр – и села напротив Андрея. Официанты не пели. Видимо, они пели только по вечерам.
Надька ждала развития вчерашнего предложения. Ее интересовали детали: когда Андрей переберется с вещами? Где будет свадьба? На каких условиях отпустила его Светлана? Но Андрей безмолвствовал.
Надька устремила свой взгляд прямо в его глаза, но Андрей смотрел Надьке в переносицу. Потом на ее ухо. Он бродил глазами и уже не говорил, что он устал бороться с собой. Все оставалось на прежних позициях: Светлана – жена, Надька – любовница.
Надька принялась за еду. Все стало ясно: вчера Андрей напился и ему померещилось. А сегодня – размерещилось.
Все эти годы Надька, как Сизиф, таскала камни в гору. А когда дотаскивала, камень срывался и катился вниз. И опять все с нуля. Но Сизиф был здоровый парень, а Надька – слабая женщина с хроническим бронхитом.
–Я люблю тебя,– хмуро сказал Андрей.
–Я знаю,– отозвалась Надька.
Эта любовь ничего не решала. Она пригодилась только для того, чтобы проверить прочность своего дома.
Официант принес салат. Трава была не порезана ножом, а порвана руками. Не холодное железо, а теплые руки.
Надька молча съела салат. Потом вытащила из сумочки деньги. Официант приблизился.
–Не берите у нее,– испугался Андрей.
Надька положила на стол сто долларов. У нее не было других купюр.
Поднялась и ушла.

Дома пахло ванилью. Это Таня пекла творожную запеканку. Маша крутилась рядом. Помогала. Лука собирал конструктор. Тихо, благостно, будто ангел распростер крыла.
Надька села без сил. Андрей разорил ее душу, как кот птичье гнездо. Но и внес. Он подарил любовь. Такого полного счастья и такого полного несчастья она не испытывала ни с кем. Но теперь – все. Дальше уже шизофрения. Дальше действительно остается облить себя бензином и поджечь.
Позвонила Ксения с радостным известием. После выставки – фуршет, оплачивают какие-то спонсоры.
–Оденься красиво!– велела Ксения.
Надька – это ее лучшая работа и должна соответствовать. Об Андрее даже не спросила. Забыла? Или выставка важнее… На фоне выставки все остальное не имеет значения.

Выставка действительно оказалась интересной.
Надька впервые увидела все работы, собранные вместе. По-настоящему талантливы были бронзовый петух и глиняная корова с колокольчиком. Корова – сама Ксения, такая же доверчивая и добрая, с ресницами-щетками.
Надька любила поддразнивать Ксению: дескать, что она заработала за всю жизнь? Но смысл ее жизни – вне материального. Ксения шевелила своими пальчиками, уносилась в свою глиняную страну, и ей было там хорошо. Успех и творчество, успешное творчество – самый сильный наркотик. Это больше, чем деньги.
Деньги украшают жизнь, но не составляют ее смысла. Ксения – богатый человек и не потому, что у нее много денег. А потому, что ей мало надо.
Народ фланировал по выставке. Возле Ксении крутились Эвелина из министерства, какие-то пиджаки, должно быть, спонсоры.
Ксения совала всем Надьку и спрашивала:
–А правда, у меня красивая дочь?
Как будто так не видно…
Надька с сожалением смотрела на свою мамашу. Талантливый человек, но талант спрятан внутри, а внешне – клоун с плохими репризами. Может быть, Ксения смущалась… Когда человек зажат, он фальшивит.

После выставки повалили на фуршет.
Столы стояли буквой П. Еда была позорная: картошка в мундире, но горячая. Пролетарская селедка, но слабосоленая. Бутерброды с примитивной колбасой, но колбаса свежайшая. Фрукты порезаны на четыре части.
Спонсоры оказались бедные либо жадные. Надьке было стыдно, но она осталась. Налила в фужер водку, пусть думают, что минеральная вода. Стала пить маленькими глотками, заливать пустоту. Раньше внутри все пело и рвалось, хотелось звонить каждую секунду, выяснять и доказывать. А сейчас – в душе пустыня, только ветер перегоняет песок. И не хочется ничего выяснять, потому что слова ничего не значат. Слова – это воздух, который колеблется от звуков. Потом перестает колебаться. И это все. У Ксении за всю жизнь – петух и корова. Но зато какой петух… какая корова… Они стоят целой жизни. Хотя черт его знает… Ничего не стоит жизни.
С другой стороны стола на Надьку в упор смотрел губернатор Шубин. Как он здесь оказался? Надька подошла и спросила:
–А что вы здесь делаете?
–Что делает богатый человек на выставке-продаже?
–Покупает,– сказала Надька.
–Правильно,– похвалил губернатор.– А вы что здесь делаете?
–Я – дочь художницы Варламовой.
–Молодец,– одобрил губернатор.
–А в чем моя заслуга?
–Правильно выбрала мамашу. Могла бы родиться у кого угодно.
Надька хотела вежливо улыбнуться, но передумала. Зачем улыбаться, если не хочется…
–А что вы хотите купить?– спросила Надька.
–Три работы.
–Какие?
–Петуха. Корову. И баню.
Сечет,– подумала Надька.– Хоть и провинциал, а понимает.
–Жалко расставаться с работами. Как будто детей раздаешь,– пожаловалась Надька.
–А вы приезжайте ко мне в Сибирь. Навестите своих детей. Правда…
Надька неопределенно подвигала бровями. Куда ехать за семь верст киселя хлебать…

Надька выпила три фужера водки, боялась садиться за руль.
Губернатор вызвался ее проводить.
Надька плюхнулась на заднее сиденье, повалилась и заснула.
Машину вел бесстрастный шофер.
–Сначала отвезешь меня,– распорядился губернатор.
Это значило, что он не собирался колесить по Москве, тратить время и силы.
Подъехали к элитному дому. У губернатора была там служебная квартира, чтобы во время командировок не скитаться по гостиницам. Командировки были частыми. Губернатора давно и настойчиво перетягивали в Москву. Умных людей не так много по стране, как оказалось. Все эти думские крикуны – как петухи, тянут шеи, кукарекают, красуются. А толку – чуть… Но губернатор не хотел в Москву. Он был вольный зверь и дикий, как медведь. Хозяин леса.
Губернатор вылез из машины. Надька проснулась и вылезла следом.
Шофер смотрел вопросительно.
–Ладно. Завтра подъедешь,– решил губернатор.
–Когда?– уточнил шофер.
–Я позвоню.

В квартире у губернатора было невиданное количество уток: фарфоровые, стеклянные, из камня, из папье-маше.
–Что это за птичник?– спросила Надька.
–Жена собирает.
–Опять жена,– вздохнула Надька.– Меня уже рвет от этих жен.
–Что?– не расслышал губернатор.
–Ничего. Так.
Надька ушла в ванную. Натрясла пену. Разделась и залезла в теплую воду. В ней стоял какой-то внутренний холод, и казалось, что не согреется никогда.
Губернатор ждал, ждал… Ему надо было рано вставать, ехать к определенному часу, согласовывать. В его городе должен был проходить форум интеллигенции.
После перестройки все разом обнищавшие интеллигенты разбежались по углам и лают, как собаки, а их никто не слушает. Раньше, при социализме, они жили сплоченно, у них были свои союзы, свои клубы, свои кормушки. Поэт в России – больше, чем поэт. А сейчас поэт в России вообще никому не нужен. Не нужен талант, бесценные мысли. Хорошо, если кто успел помереть своей смертью, не дожил до этого бесчестья.
Надька все не появлялась из ванной. И зачем она моется? Губернатор не собирался ее соблазнять. В служебной квартире могут быть натыканы прослушки и даже камеры. Снимут, а потом покажут по телевидению его голый зад. Бывало такое. Государственные мужи теряли посты, а главное – честь. Хоть бери да стреляйся.
Губернатор не выдержал, заглянул в ванную. Надька спала под слоем пены, склонив голову к плечу.
Губернатор испугался, что она может захлебнуться. Тогда в его квартире окажется труп молодой женщины. Милиция. Журналисты. И все это накануне выборов на второй срок.
Губернатор скинул пиджак. Энергично выволок из воды голую тяжелую Надьку и, перекинув через плечо, как мешок с картошкой, оттащил в спальню. Сгрузил на кровать.
Надька задвигалась, свернулась калачиком и продолжила свой сон. Это был скорее провал – без сновидений, вне времени и пространства.
Он смотрел на голую Надьку как на произведение искусства. Создатель будто вылепил ее из единого куска. Ничего лишнего.
Ивану Шубину шел пятьдесят первый год. Он не чувствовал своего возраста, но знал: еще двадцать лет, и его накроет одеялом равнодушия. А двадцать лет – это так мало… К тому же во второй половине жизни года бегут в два раза быстрее. Губернатор начал догадываться, что основная ценность жизни – это молодость. У Надьки она есть. А у него – почти не осталось.
Губернатор потушил свет и лег возле Надьки. От нее исходил слабый аромат, как от тюльпана. Цветение молодости. Подумал: Боже, как давно у меня этого не было…
Иван Шубин был женат тридцать лет. Чувства износились до дыр. Иван жаждал перемен, но ничего для этого не делал. Иван мечтал, чтобы однажды, в один прекрасный день, к нему подошла прекрасная незнакомка, взяла за руку и увела в другую жизнь. А он просто пошел бы следом, ибо ухаживать, завоевывать, страдать у него не было ни времени, ни сил.
Надьке под утро приснился сон, будто она съезжает с крутого берега на санях, а внизу полынья с тяжелой зимней водой, и санки несут ее прямо в полынью. Еще мгновение, и она погибнет. Надька видит и осознает свою смерть. Ужас заливает все ее существо. Неотвратимость конца несется ей навстречу. Надька погружается в воду и вместо удушья и холода испытывает мощный оргазм. Значит, предсмертная агония – это оргазм. А люди не знают. Умершие ведь не возвращаются. А умирать, оказывается, так приятно…
Надька открыла глаза. На ней барахтался губернатор. Его действия длили истому.
–Привет,– поздоровалась Надька.
Она была счастлива, что полынья – только сон.

Весь следующий день губернатор крутился как белка в колесе. Было нескончаемое количество нерешенных вопросов, и он их решал.
Губернатор звонил, ему звонили. Он заходил, к нему заходили. Но о чем бы ни шла речь, Иван Шубин думал только о Надьке. Тема беседы, конечно, присутствовала, но на фоне. А фоном была спящая Надька, ее молодое дыхание и проснувшаяся Надька…
Личная жизнь губернатора была похожа на нескончаемые песочные часы, струйка песка перетекает из одной половинки в другую. Единственное достоинство – стабильность. Так было. Так есть. Так будет. Но разве могила – не стабильность? Однако не каждый туда торопится.
Всесильный губернатор, хозяин леса, был одинокий медведь. Свое одиночество он чувствовал ночью. Утро выдергивало его и гнало по кругу. Этот круг был всегда интересен и напряжен, как рулетка. Или как спорт, прыжок с шестом: разогнаться, опереться – и вверх, перемахнуть через перекладину.
В последнее время кое-кто хотел вырвать у него шест, чтобы губернатор не смог опереться и прыгнуть. Этот кое-кто был значительно моложе, у него были крепкие клыки, и он ничего не боялся, плевал в землю, как урка.
Время, конечно, работает на молодых, но об этом лучше не думать. Как говорят: старая кобыла молодых на кладбище возила…
Лучше думать о дочери художницы.
Губернатор приказал помощнику найти Надежду Варламову. И соединить. И послать на домашний адрес корзину цветов. У властей предержащих была своя оранжерея и флористы, составляющие букеты.
Через полчаса губернатора соединили. Он услышал хриплый Надькин голос.
–Ты спишь?– спросил губернатор и понял, что волнуется. Последний раз он волновался тридцать три года назад на выпускном экзамене.
–Не знаю,– ответила Надька. Она действительно не понимала, спит она или бодрствует.
–Приезжай ко мне к девяти часам вечера,– попросил Иван Шубин.
–Разбежался…– отозвалась Надька.– Тебе надо, ты и приезжай.
–Куда?
Надька молчала, раздумывая. Потом продиктовала адрес.
–Мне надо. Я приеду,– отозвался губернатор.
Положил трубку. Отметил: ничего не боится. Разговаривает с губернатором как с ровесником. Это хорошо. Ему надоели подобострастные взоры и интонации, на дне которых так или иначе светилось дай.
Всем от него что-то было нужно: жилье, должности, деньги. И никому не нужен был он сам, его настроения, одиночество, его гипертония.

* * *

Вечером Иван Шубин подъехал к Надькиному дому. Нажал звонок. Из подъезда вышел гладкий мужик, скорее всего отставник.
–К кому?– спросил он, хотя наверняка узнал губернатора. Политики были в моде, как звезды шоу-бизнеса.
–К Варламовой,– послушно ответил губернатор.
–Одну минуточку…
Консьерж позвонил по телефону, проверил. После этого пропустил:
–Четвертый этаж.
Губернатор поднялся на четвертый этаж. Надька ждала его на площадке в желтом кимоно. Гейша. Губернатор хотел обнять, но постеснялся. И Надька тоже смутилась. Они стояли как школьники.
Вошли в квартиру. К ногам, как горошины, выкатились дети: девочка и мальчик. Они были рады гостю.
–Это чьи?– спросил Иван.
–Мои. Чьи же еще?…
–А муж дома?
–Какой муж? У меня нет мужа.
Иван вздохнул с облегчением. Он боялся, что Надька позвала его в семью. А почему бы нет? Разве плохо дружить с губернатором огромного региона?…
В доме пахло яблочным пирогом. Тихая домашняя работница увлекла детей в детскую комнату. Оттуда доносился их чистый перезвон.
Стол был накрыт в столовой. Основное блюдо – картошка с грибами. Губернатор любил картошку с мясом. Мясо тоже было. Стояло отдельно.
–Спасибо за цветы,– сказала Надька.– У меня никогда не было таких красивых цветов.
Губернатор оглядел букет, стоящий в высокой вазе на полу. Он любил полевые цветы, васильки, ромашки. А эти белые гробовые каллы его пугали.
–Неправда,– не поверил Иван.
–Правда. Сегодня я не хочу врать. И не буду.
Надька сидела напротив. Была спокойна и грустна.
Губернатор разлил вино по фужерам. Вино было густым, терпким.
–Это с твоих виноградников?– спросила Надька.
–С французских. У нас в Сибири виноград не растет.
Они пили и смотрели друг на друга.
–Расскажи о себе,– попросил губернатор.
–Не интересно,– сказала Надька.
–Мне интересно.
Надька подумала и стала рассказывать – все-все-все… Европейский период, московский период и последний семилетний марафон, именуемый Андрей. Ничего не пропустила и никого.
Период Андрей закончен, и теперь в ней пустота, чернота и невесомость. Как в космосе. И она не знает, как ей дальше жить.
–Если бы я не боялась смерти, я бы не жила,– созналась Надька.
Горел нижний свет. В полумраке Надька была такая молодая, почти девочка, и уже так смертельно уставшая.
–Просто у тебя не было мужика,– сказал губернатор.
–Как это не было?– не поняла Надька.– У меня их воз и маленькая тележка.
–Много – значит, ни одного. Нужен один.
Надька молчала. Постигала простую истину.
–Немец – больной. Русский – инфантильный, как ребенок. Все тянул в рот и ни за что не хотел отвечать. Это не мужики. Мужик – тот, кто отвечает за женщину.
Надька слушала.
–Ты была одна. Без поддержки. Выживала как могла. А это очень трудно. Уж я-то знаю… Тебя никто не любил.
–Может быть, я не стою любви?– бесстрашно спросила Надька.
–Ты не фальшивая, настоящая,– определил губернатор.– Ты бриллиант среди стекляшек. Ты яркая и неожиданная, как фейерверк в ночном небе…
Фейерверк в ночном небе… Это была новая точка зрения. Надька привыкла к тому, что все ее клянут и критикуют: так нельзя, так плохо… А оказывается, все можно и все хорошо. Она права одним фактом своего существования. Она – есть, и этого достаточно.
В Надькиной груди зажглась ответная теплота. Она смотрела на губернатора, и он показался ей красивым со своей чистой смуглой лысиной, чистыми и крепкими зубами. От него исходила мужская сила.
–Оставайся,– сказала Надька.
–А как же дети?
–Дети в своей комнате, мы – в своей.
–Я не могу…
–Не поняла.
–Я останусь только в том случае, если я на тебе женюсь. Тогда детям будет понятно – почему я здесь сплю.
–Ну так женись,– просто сказала Надька.
–А ты пойдешь?
–Пойду.
–А зачем это тебе? Ты молодая, а мне пятьдесят.
–Я всегда мечтала выйти замуж за Аристотеля Онассиса. Ты на него похож.
–Такой же маленький и лысый?
–Когда ты становишься на свой кошелек, ты самый высокий.
–Меняешь молодость на деньги?
–Нет. Меняю молодость на силу.
Иван Шубин поверил. Ему хотелось верить, и он поверил. Он никогда не чувствовал своего возраста, он только знал, что ему – пятьдесят. Но эта цифра не имела к нему никакого отношения.
–Останься,– попросила Надька.
–Нет. Я не могу на цыпочках, утром, как вор… Я мужик деревенский, простой. Мне гордость не позволяет.
–Странно…
Андрей уходил именно на цыпочках, именно как вор.
Надька забыла, что бывает по-другому.

Губернатор спустился на лифте. Консьерж посмотрел на него, в глазах стояло много чего. Верный бериевец,– подумал Иван. Хотя для бериевца консьерж был молод. То поколение вымерло.
Губернатор вышел из подъезда.
Шофер тихо тронул машину.
–Я женюсь,– сказал Иван. Он доверял своему шоферу.
Шофер приподнял брови.
–Потому что если не сейчас, то когда?– спросил Иван.
Это был риторический вопрос, который не требовал ответа.
–А вы ее знаете?– поинтересовался шофер. Это был вопрос-предостережение.
–Я ее чувствую,– ответил Иван.
Чувство важнее знания.

Губернатор ушел. Надька позвонила Ксении.
–У меня новость,– сказала Надька.
–Ты беременна?– испугалась Ксения.
–Губернатор Шубин сделал мне предложение.
–Этого не может быть,– не поверила Ксения.
–Иван Савельевич сделал мне предложение, и я приняла.
Ксения долго молчала. Потом спросила:
–А что он в тебе нашел?
–Меня,– сказала Надька.– И себя.
Положила трубку и тут же набрала Нэлю.
–Я выхожу замуж,– сообщила Надька.
–Ты уже говорила.
–Не за Андрея. За губернатора Шубина.
–А где ты его взяла?– не поняла Нэля.
–Бог послал.
–На дом?
–Нет. До востребования.
–Когда?
–Вчера.
–И уже замуж?
–Когда СКЛАДЫВАЕТСЯ, то складывается сразу. Или никогда.
Нэля замолчала, как провалилась.
Похоже, что Надька права. Корявая Фрида прочно сидела в своей супружеской нише, и выковырять ее оттуда было невозможно. Да никто и не пытался.

Следующий звонок был Нине.
–Я выхожу замуж. За Онассиса.
–За грека?– удивилась Нина.
–За русского. У русских тоже есть Онассисы.
–А как же Андрей?– не поняла Нина.– Была такая любовь…
–Любовь бывает долгою, а жизнь еще длинней…
–Это слова из песни,– заметила Нина.

В Москву пришла поздняя осень. То подмерзало, то таяло. Губернатор предложил съездить в теплые края.
Чистое море плескало у ног. Надька сказала:
–Хорошо бы здесь иметь свой домик…
И домик у моря возник. Просто сказка о рыбаке и рыбке. Для этого понадобился один телефонный звонок губернатора. И закрутились адвокаты, нотариусы. Завелась налаженная машина. Надька ни во что не вникала. И вот это поразило больше всего: не надо вникать, брать в голову, напрягаться, доставать деньги, унижаться, харкать печенью… Можно просто стоять на берегу, втирать в кожу морковный лосьон. Каротин полезен для кожи.
Единственно неприятным оказался момент: ее укусила в грудь какая-то сволочь, грудь раздулась, как дирижабль. И второе: она называла Ивана Андреем. Значит, Андрей сидел в подсознании. И в сознании.
Когда вернулись, стало ясно, что квартира мала. Дети клубились во всех комнатах и были всегда.
Губернатор купил соседнюю квартиру. Соседи упирались, но губернатор предложим им условия, от которых они не смогли отказаться. И опять ходили какие-то люди, договаривались, оформляли, рабочие прорубали стену. Дети топотали в соседней квартире, как кони.
–А где мой папа?– спрашивал Лука.
–Он уехал,– отвечала Надька.
Но на самом деле уехала она. Отъехала от прежней жизни.
Андрей приучил ее к топтанию на месте: шаг вперед и два назад. А тут – рывок в космос, как ракета на Байконуре. Раз – и ты в другой галактике.
Жизнь с губернатором – действительно другая галактика. Его приглашали постоянно: на премьеры, на презентации. Он входил в обойму людей, которых приглашают. В обойму избранных и востребованных.
Все без исключения заискивающе смотрели на губернатора, дребезжали хвостами. Надьке тоже перепадали эти взгляды и дребезжание. Но она научилась смотреть сквозь. Видеть и не видеть. Она мысленно плевала на них сверху. Не хочешь, чтобы на тебя плевали,– не подставляйся. Не проси. А если попросил – тебя нет. Власти предержащие ценят независимость. А совки склонны к халяве. Привыкли за семьдесят лет.
Надька упивалась ощущением превосходства. Срабатывала программа РЕВАНШ. Ее долго унижали, навязывали низкую самооценку. Теперь ее очередь. Надька уже прошла через огонь и воды. Теперь шла через медные трубы. Правда, трубы пели и сверкали для Ивана Шубина, но свет падал и на Надьку.

Андрей Хныкин тем временем выдерживал паузу. Он воспринимал Надькино молчание как давление. Когда она обижалась, то пропадала вот так, с концами. Не преследовала. Не трезвонила как сумасшедшая.
На ее давление-молчание Андрей отвечал своим. Кто кого. Кто первым не выдержит.
Сейчас прошло больше двух месяцев. Первым не выдержал Андрей. У него было чувство, будто он нырнул на большую глубину. И не дышит. И если сейчас не вынырнет – у него разорвется сердце. Ему была необходима ее захватническая энергия. Андрей черпал в ее агрессии свою силу. Ведь если его ТАК хотят, значит, он чего-то стоит. Светлана тянула его справа, Надька – слева, и он находился в распорках, как электрический столб. Стоял устойчиво. А если Надькина тяга ослабевала, он заваливался. Земля плыла из-под ног.
Андрей купил Луке велосипед и отправился к Надьке. Без звонка. Как ни в чем не бывало. Как будто они расстались вчера.
Надька открыла дверь, спокойная, загорелая. Смотрела на Андрея с умеренным интересом, как на почтальона.
–Привет,– сказал Андрей.– Ты где загорала?
–В Египте.
–С Нэлей?
–Нет. Не с Нэлей.
–С Борисом?
–При чем тут Борис?– не поняла Надька.
–При том, что он все время здесь ошивается.
–Нет. Это не Борис.
–А кто?
–Губернатор Шубин. Знаешь такого?
–Естественно…
Андрей лично знал губернатора Шубина. Его деньги лежали в их банке.
–Это твой любовник?
–Нет. Это мой жених. Я выхожу за него замуж.
–Когда?
–Я жду из Германии копию о разводе.
Андрей испытующе смотрел на Надьку.
–Врешь. Это невозможно.
–Почему же?– спокойно возразила Надька.– Я свободная женщина с двумя детьми. Я хочу, чтобы у меня был муж, а у детей – отец. Я не имею на это права?
–Имеешь, конечно. Я могу войти?
–Не надо. Там Таня убирается.
–А Лука дома?
–У него английский.
–Ну, пока…
Андрей поставил велосипед и пошел вниз по лестнице.
Сволочь,– думал Андрей.– Сука. Денег ей мало…

Всю ночь Андрей не спал. Ворочался.
С одной стороны, пора было как-то разрубить этот узел. Надька разрубила. Баба с воза – кобыле легче.
С другой стороны, он имел над ней полную и неограниченную власть. Он был уверен: все так и будет продолжаться. И что же? Вместо него Шубин. И значит, она каждый день ложится с ним в постель. В квартире Андрея, купленной на его деньги. Рядом с сыном Андрея, рожденным для него лично. С женщиной Андрея… Да что же это такое? Что они говорят друг другу, какие слова: Вместе? Навсегда?
А почему бы и нет? Надька умная и красивая. Она может составить честь любому мужчине, включая губернатора и даже президента. Андрей ее проворонил, а губернатор разглядел и оценил.
А вдруг она врет? Нет никакого губернатора. Просто мучает.
Утром Андрей встал с тяжелой головой и, вместо того чтобы ехать на работу, отправился к Надькиному дому. Он поставил машину так, чтобы видеть подъезд, и стал ждать. Ожидание длилось час.
В одиннадцать утра из подъезда вышел Иван Шубин. Он был загорелый, подтянутый, в черном кашемировом пальто с красным шарфом. К нему тут же подкатила черная машина.
Значит, правда… – понял Андрей.
Он достал мобильный телефон. Набрал Надьку.
–Спустись, пожалуйста…
–А ты где?– спросила Надька.
–У подъезда.
–Можешь подняться,– разрешила она.
–Не могу.
–Почему?
–Потому что не хочу.
Ему было противно входить в дом, где пахло воровством.
Надька накинула шубу. Спустилась к Андрею. Села в его машину.
–Учти. Ребенка я не отдам,– объявил Андрей.
–А это не твой ребенок,– просто сказала она.
–Мой. Хныкин Лука Андреевич.
Все повторялось с точностью до наоборот. И Надька была другая. У нее – другие глаза. Она иначе смотрела. Это надо было как-то переломить.
–Ладно,– сказал Андрей.– Ты меня дожала. Я разведусь.
–Это твое дело.
–Мое. Но ты сегодня же должна выгнать этого.
–Нет. Сначала разведись.
–Ну что за торговля, Надя… Мы же не на базаре… Ты что, не веришь?
–Не верю.
Надька спокойно и бесстрашно смотрела на Андрея. Она ничего не хотела и ничего не боялась.
Прежняя Надька – нервная и напряженная, как бездомная собака, забежавшая на чужой двор. Новая Надька – как собака на выставке, при хозяине и при всех медалях. Уверенно взирает свысока.
Надька посмотрела на часы и вышла из машины. У нее были дела более важные, чем Андрей. А еще совсем недавно Андрей был важнее всех дел.
Андрей высунулся из машины и заорал:
–Но ведь ты сегодня ляжешь с ним в постель! Я этого не вынесу!
–Вынесешь,– спокойно сказала Надька.– Ничего с тобой не случится.

Андрей стал искать виноватых и нашел очень быстро. Светлана. Она держала его за горло своей порядочностью.
–Нам надо поговорить,– сказал Андрей, входя в ее кабинет.
–Может быть, поговорим дома?– предложила Светлана.
–Нет. Мне здесь легче.
Светлана посмотрела на часы. Двенадцать часов. Полдень.
–Я слушаю.– Светлана сложила руки на столе. Как школьница.
Андрей молчал. Медлил выпустить слова-пули. Все-таки он не убийца.
За двадцать лет совместной жизни Светлана научилась чувствовать своего мужа как себя. Считывала его мысли и состояния.
–Ты хочешь развестись?– спросила Светлана.
–Да.
–А что произошло?
–То, что я ее люблю.
–Это было и раньше. Что-то новое?
–У нее другой. Она нашла себе другого.
–И кто же он?
–Губернатор Шубин.
–А… Иван Савельевич. Богатый человек.
Светлана смотрела в стол. Семилетняя война была проиграна. И кому? Светлана недооценила противника.
–Ты думаешь, она бросит Шубина и уйдет к тебе?
–Да. Если я стану свободен, она уйдет ко мне.
–Она не бросит губернатора. Так что будь готов к длинному марафону.
–Ее марафон продолжался семь лет. Если понадобится, я буду терпеть.
–Терпи, только не спейся.
Светлана встала, давая понять, что разговор окончен. Не прошло и трех минут, как жизнь рухнула. Ей хотелось обхватить голову и зарыдать, закричать, выплеснуть из себя волну страданий. Но плакать при Андрее она не будет. Андрей – человек Надьки, и значит – часть Надьки. А от того, что называется Надька, даже частично, хотелось держаться подальше.
–У меня дела,– сухо сказала Светлана, как будто Андрей был просто клиент банка.
–А ты… ты будешь меня ждать?– по-детски спросил Андрей.
–Как карта ляжет. Искать не побегу, но и запрещать себе не буду. Знаешь, что такое верность? Умение себе запрещать.
Они пересеклись глазами. Глаза у Андрея были больные и тревожные, как у взбесившейся собаки. Ей стало его жалко, но она скрыла жалость к нему по той же причине, что и жалость к себе.

* * *

Андрей ушел из дома и снял квартиру. Теперь он ждал, когда Надька выгонит губернатора. Но Надька не торопилась.
Губернатор был ее ВСЕ. Он любил ее и не мызгал. Просто любил, и все. На любую просьбу отвечал: Ну конечно, Наденька… У любящих легко просить, потому что просьбы им в радость.
То, что другим в Надьке не нравилось: алчность, наглость, неразборчивость в средствах,– Иван Шубин воспринимал как творчество и бесстрашие. Надька не боится жизни, пробует ее на зуб. И выигрывает в конце концов.
Женщины, как правило, консервативны, идут по накатанной дороге, всего боятся. А Надька – редкий зверь, пусть даже хищный.
Губернатор – благородный человек. Хоть и политик. А когда рядом живет человеческое благородство, то и самой хочется быть на уровне. Хочется соответствовать. Новое бытие определяло новое сознание.
Движимая новым сознанием, Надька объявила Ивану:
–Я должна деньги. Я хочу отдать долг.
–Правильно,– одобрил Иван.– Деньги смывают обиды.
Надька позвонила жене Рубинчика. Трубку взял Лева. Значит, он был в Москве.
–Привет,– поздоровалась Надька.– Я хочу отдать тебе долг.
Рубинчик молчал, как подавился. А может, он действительно подавился такой новостью.
–Ты удивлен?– спросила Надька.
–Нисколько. Я был уверен, что ты отдашь,– бодрым голосом отозвался Рубинчик.
–Почему это?– не поверила Надька.
–Потому что ты хорошая девочка из хорошей семьи.
Надька задумалась: действительно ее семья была хорошей. Дедушка и бабушка – советская интеллигенция, наивная и доверчивая, которую дурили семьдесят лет. А они верили, как дети, и жили с верой. И как выяснилось, верить в миф – лучше, чем не верить ни во что.
Мать – человек талантливый и трудовой. Отец гуляет по Нидерландам, да и Бог с ним. Она его не знает, так ведь и он не знает свою дочь. Он сам себе подписал обходной лист.
–Ладно,– сказала Надька.– Запиши факс…
Лева прислал по факсу реквизиты своего банка.
Иван Савельевич перевел деньги со своего счета на его счет.
Денежной операцией занималась Светлана.
Все сплелось и связалось в один узел. И даже странно, что такой просторный мир оказался таким тесным.
Возвращать долг Андрею Надька не спешила. Еще неизвестно, кто кому должен…

Надька звонила Нэле.
–Он любит меня, несмотря ни на что. Более то-го – зная все,– проникновенно говорила она.
–Просто он любит ТЕБЯ,– уточняла Нэля.
И это правда. Иван Шубин поднимался по лестнице через ступеньку. Взлетал. В глазах зажглись лампочки. Он был счастлив. И даже перестал ненавидеть своего соперника. Он даже стал его понимать. Власть так желанна. Власть – самый мощный наркотик. Кто познал – уже не соскочит.
Любовь губернатора действовала на Надьку расслабляюще. Могла сидеть и часами смотреть, как качается дерево на ветру. И ни за какие деньги не согласилась бы вернуться в прежнее состояние охоты, когда напряжен каждый мускул.

Следующий звонок был Нине.
–Он любит меня, несмотря ни на что…– начинала Надька старую песню о главном.
–Как он не убоялся с тобой связаться?– удивлялась Нина.– Он же взрослый и умный.
–Вот поэтому.
–Связаться с тобой – это все равно что кататься на американских горках: вверх, вниз – и все по вертикали,– не унималась Нина.
–Значит, не накатался…
Жена Ивана была порядочной и пресной, как еврейская маца. А Надька – фейерверк в ночном небе. Нельзя предугадать, как брызнет, куда полетит.

Губернатор был ее ВСЕ. Но и Андрей был ее ВСЕ. Семилетняя любовь, как тяжелый поезд, не могла остановиться сразу. Слишком длинный тормозной путь.
К любви подмешивалось торжество победы над Светланой. И это тоже было жалко бросить.
Надька колебалась до тех пор, пока ее не затошнило. Сначала она думала, что ее тошнит на нервной почве. А потом поняла, что почва иная. Она забеременела.
–У меня будет ребенок,– сказала Надька Андрею.
–Очень хорошо,– отозвался Андрей.– У нас будет двое детей.
–Трое,– поправила Надька.
О Маше почему-то все забывали.

* * *

После переговоров с Надькой Андрей держал путь в съемную квартиру, чтобы мыслить и страдать.
Холодильник был пуст. Рестораны отвращали обилием ненужных людей. Хотелось домашней горячей еды и самоуглубленности.
Однажды Андрей обнаружил, что стоит перед дверью собственной квартиры. Он, видимо, задумался и не заметил, как зарулил к дому. Сработала долголетняя привычка.
Андрей достал ключ и отворил дверь.
Светлана повела себя спокойно, как будто ничего не произошло. Как будто Андрей вернулся с работы.
Она отослала его мыть руки. Он мыл. Потом сел за стол. Светлана подала ему горячий борщ с куском мяса, розового от свеклы.
После обеда Андрей уселся перед телевизором. И заснул, как старик. Он устал.
Светлана подошла и сказала:
–Ложись в кровать.
Андрей добрался до кровати. Разделся. Засыпая, вспомнил: На свете счастья нет, а есть покой и воля. Счастье – это Надька. Счастья – нет. Покой – это Светлана. Без Светланы покоя не получается. А воля в виде съемной квартиры с чужим и чуждым противным запахом ему не нужна.
Значит, покой и воля – это Светлана. И стабильность.
Стабильность – основа основ. Пульс стучит стабильно: 70 ударов в минуту. Дыхание стабильно: вдох – выдох. На фоне стабильности идет умственная работа. И даже фактор Надьки – чувственный расцвет – тоже на фоне стабильности.
Среди ночи Андрей нашарил руку Светланы и сжал ее в своей руке. Так они спали в молодости, убегали в молодой сон, держась за руки, как будто боялись, что их растащат.
Утром Андрей спросил:
–Ты знала, что я вернусь?
–Ну конечно. И ты знал.
Он задумался: знал или нет? Но какая разница? Главное, что пуля попала в мягкие ткани, кость уцелела. Все срастается и заживает как на собаке.
А может быть, не срастется. И не заживет. Будут жить с болью. Но будут жить.

Утром без звонка приперлась Нина с письмом к мэру города. Ни больше ни меньше.
–А что в письме?– спросила Надька.
–Просьба. Мы с мужем хотим получить лицензию.
–Что за лицензия?– не поняла Надька.
–Не забивай себе голову,– посоветовала Ни-на.– Лицензия – это дорога в рай.
–Ну так и передай сама.
–Меня к нему никто не пустит. А для Ивана Савельевича это – раз плюнуть. Вошел в кабинет и положил на стол. Несложно.
Надька едва заметно ухмыльнулась. То, что для Нины казалось несложно, на самом деле – большой напряг. Просить за кого-то – это все равно просить. И значит, в следующий раз попросят у губернатора.
Нина отстала от жизни. После перестройки ничего не просят. Все покупается и продается.
–Ладно. Я передам.– Надька взяла конверт.
Нина заподозрила, что она не передаст, и решила перепроверить.
–Дай мне телефон Ивана Савельевича.
Надька записала на бумажке.
Это оказался старый мобильный номер, который неизменно отвечал, что абонент находится вне досягаемости. Голос в телефоне был женский, вкрадчивый и какой-то подлый.
Нина позвонила Надьке и спросила:
–Почему ты так поступаешь? Мы же с тобой дружим с детства…
–Я берегу Ивана Савельевича,– ответила Надька.
–Но существует понятие: делиться. Если тебе повезло, должен же быть процент от успеха.
–Кто сказал?– спросила Надька.
Нина все поняла. Придется идти к высокопоставленному лицу через служебный вход, а не через Надькину раковину.

Через неделю Надька позвонила Нине как ни в чем не бывало.
Просто так. У них это называлось потрындеть.
У Надьки было тяжело на душе. Андрей исчез из поля зрения. Его машина больше не стояла под домом. Это означало – конец. А всякий конец – маленькая смерть. А всякий мертвый возвеличивается в глазах.
Надька все понимала, но страдала. Хотелось с кем-то поделиться, слить пену с закипевшей души. Однако Нина не захотела предоставлять свои уши для слива.
–Позвони Нэле,– предложила она.
–А ты занята?
–Нет. Не занята. Просто не хочу.
–Интересно…– удивилась Надька.– Подруга называется…
Она привыкла к тому, что Нина охотно выслушивала ее душевные метания. В Нининой жизни, как в стоячем болоте, ничего не происходило, кроме труда. И выслушивать Надьку – все равно что смотреть нескончаемый сериал. Но видимо, Нина потеряла интерес к сериалу. Все и так ясно. Надька любит и любима. Ждет ребенка. Что еще?
Надька звонила Карине во Францию, но и Карина тоже не хотела слушать. Говорила:
–Иди к психоаналитику. У меня нет времени.

Надька позвонила Нэле.
–Привет,– сказала она.– Как ты думаешь, рожать мне или нет? У меня еще неделя впереди.
–А что говорит губернатор?
–Он не знает. Если оставлю, тогда скажу.
–Конечно, рожай.
–Трое детей от трех разных мужчин. Я что, маргинал?
–Маргиналы не рожают. Они аборты делают. Слушай, дай в долг на три месяца.
–При чем тут в долг? У меня вопрос жизни.
–Так и у меня вопрос жизни,– сказала Нэля.
Надька хлопнула трубку. Знает она эти долги. Сама брала на четыре дня. Все только и норовят отщипнуть от нее кусок. Всем кажется, что губернатор печатает деньги на станке. А он, между прочим, зарабатывает в поте лица и напряжении мозгов.
Надька злилась. Кровь приливала к лицу. Хотелось позвонить Светлане и наговорить ей гадостей. Но Надька сдерживалась. Все-таки она была невеста губернатора. Без пяти минут жена. Первая леди. Ну, вторая…

Губернатор отложил свой развод до новых выборов. Он опасался, что оппозиция воспользуется моральной неустойчивостью и разыграет развод как козырную карту. Избирательницы не любят неустойчивых, он потеряет голоса. Его скинут. А падать с высокого коня – очень больно и обидно. Одно дело – губернатор, другое дело – бывший губернатор. Тогда что остается? Стареющий дядька с амбициями. Тогда зачем он Наде? А себе зачем?
Губернатор любил власть. Черпал в ней свои силы. Он не считал властолюбие достоинством или недостатком. Просто он был ТАКОЙ. Власть давала свободу выбора, а именно это определяет качество жизни. Можно было делать добрые дела и складывать их на чашу весов. А потом в накопителе предоставить груз добрых дел и получить пропуск в рай.
–Ты хитрый!– Надька трясла пальчиком.– И тут хочешь устроиться и там…
–А что, лучше ни тут ни там?– вопрошал губернатор.
Надька задумывалась. Ей казалось: так не бывает – и тут и там. Что-то одно…

Надька ждала из Германии копию свидетельства о разводе.
Пришлось разыскать Райнера.
Райнер оказался в полном порядке. Он женился на Сюзи, той самой, которая получила от ворот поворот. Видимо, Райнер каялся и клялся.
–А что, Сюзи не могла нормального мужа себе найти?– поддела Надька.
–О! Нормальный мужик в Германии сейчас большая редкость,– сообщил Райнер.
–А куда они подевались?
–Голубые. Или старые. А я всего лишь пьяница…
У Райнера было хорошее настроение. Видимо, он был навеселе.
Первый муж, Гюнтер, снова женился. На немке. Так спокойнее.
Жан-Мари разбогател еще больше. Лева Рубинчик живет на две страны. Хочет купить квартиру в Израиле. Так что будет три страны.
Все как-то устаканилось в жизни ее мужей и любовников. Живут себе, не тужат. И Надька живет себе, не тужит. Собирается замуж за Онассиса. Кто еще может похвастать такой женской карьерой?…
Умные и скромные сидят в блочных домах, жарят яичницу с колбасой. Злобствуют и завидуют. Злость – от бессилия. Надька это знает. Она тоже была злая, стыдно вспомнить. Гнобила бедную Светлану. А Светлана при чем? Это Надька – захватчица. А Светлана – стойкий солдат, защищала свою территорию от врага.
Надька оторвалась от своего прошлого, как самолет отрывается от земли. Раз – и на высоте. А прошлое – в дымке, и кажется, что все это было не с ней. Или не было вовсе.

Иван Шубин уехал на перевыборы. И пропал без вести. Прошел месяц. Он не звонил, что странно. Надька не знала, чем себя занять. С утра до вечера сидела перед телевизором, переключала программы.
Фабрика звезд бесновалась, излучала молодость и счастье. Сорокалетние тузы сидели в жюри и облизывались, как коты. Сегодняшнее время было заточено на молодых, не просто молодых, а почти подростков. Красота, яростная энергетика, отсутствие опыта – вот сегодняшние приоритеты. Утро жизни.
Надька уже не могла бы выскочить вот так и вихляться. Ей уже тридцать три. Бальзаковский возраст. Многие думают, что бальзаковский возраст – сорок пять. Ошибаются. Невнимательно читают Бальзака. Или не читают вообще.
А вдруг Иван напоролся на такую и она показала ему апельсиновый рай?…
Зазвонил телефон. Надька сдернула трубку. Это был Борис.
–Я затеял строительство коттеджного поселка,– сообщил Борис.– Может, вложишься? Будем партнеры.
–Может, вложусь…– тускло сказала Надька.
–А почему голос такой? Болеешь?
Надька положила трубку. Вернулась в кресло.
По телевизионному экрану бродил красавец тигр. Жил свою разумную, хищную жизнь.
Время остановилось. Дети скучали. Бродили неприкаянные. И Надька существовала, как непришитый рукав. Что такое рукав сам по себе? Ничего.
В начале романа Надька воспринимала Ивана как временную пломбу, которой можно заткнуть дыру в зубе, чтобы не болел. Но постепенно стало ясно, что пломба не временная, а постоянная. И заткнула дыру не в зубе, а в душе. Заткнула течь в корабле, который шел ко дну.

Первой узнала домработница Таня.
Она производила влажную уборку и, чтобы не скучать, включила телевизор. Передавали новости.
Журналист с коротким носом сообщил, что бывший губернатор Иван Шубин набрал сорок девять процентов, тогда как его соперник набрал пятьдесят один процент.
Два процента – откуда они взялись? Кто их считал? Заплатил за два процента – и весь разговор.
Таня застыла с горестным лицом. Она любила Ивана Савельевича. По секрету от хозяйки он совал ей дополнительные денежки. Жил сам и давал жить другим.
В последнее время он, конечно, расслабился, отпустил вожжи, и его обошли.
Хлопнула входная дверь. Это из магазина вернулась Надька. Таня не будет сообщать хозяйке неприятную весть. Пусть узнает от других.

Узнала Надька от Ксении.
–Он не вернется,– мрачно сказала Ксения, входя в дом.
–Почему?– не поняла Надька.
–Когда такие люди теряют власть, они не живут, а доживают. А доживать ему лучше дома.
–Кто теряет власть?
–Включи телевизор,– посоветовала Ксения.
Надька нажала кнопку.
По всем программам показывали нового губернатора. Новый был моложе, спортивнее, но какой-то приблатненный. Зубы слишком крупные для натуральных. Он все время улыбался, видимо, ему нравились его зубы и он торопился их показать.
Стало понятно, почему Иван молчал. Доживать ему лучше дома. Жена проверена временем, а Надька – фейерверк в ночном небе. Непонятно, куда брызнет.
Ксения стояла за спиной.
–Хорошо, что не убили,– прокомментировала она.– Могли застрелить или грохнуть с вертолетом.
У Надьки заболела голова, мгновенно и резко. Ксения поразительно умела находить ненужные слова.
–Посиди с детьми,– велела Надька. Вышла в прихожую. Оделась. Ей захотелось выкинуть себя из замкнутого пространства. Захотелось свежего воздуха и движения.
Надька вышла на улицу. Пошла вперед, все равно куда.
В сумочке зазвонил мобильник. Надька заторопилась, но заклинило молнию. Она сильно дернула. Разорвала.
Это был Андрей. Надька испытала разочарование.
–Знаешь?– спросил Андрей.
–Неужели ты знаешь, а я нет?…– отозвалась Надька.
–Кое-что я знаю, а ты – нет.
Надька напряглась. Что еще?…
–Он перевел все свои деньги на счет жены,– сообщил Андрей.– Аннулировал свой счет.
–Деньги смывают обиды,– вспомнила Надька.
–Это так,– согласился Андрей.– Но теперь он нищий.
–Ничего. Я богатая.
–А что у тебя есть?– удивился Андрей.
–Иван…
Андрей замолчал, наступила полная тишина. А может быть, это отключилась связь. Разрядилась батарейка.
Онассис без кошелька… Ну и что? Кошелек надувается и сдувается, как проколотая шина. А человек остается прежним.
Перед сном кошелек оставляют в тумбочке, а спать ложатся голыми. Человек ложится спать со своим здоровьем, совестью и любовью. Только это и имеет значение. А деньги – всего лишь удобство. И больше ничего. И разве защитили Онассиса его деньги?
Надька вошла в кинотеатр. Зал – полупустой из-за дорогих билетов.
Шла какая-то американская байда. Преувеличенно высокие люди стреляли в пупырчатых монстров.
Надька перестала следить за действием. Если Иван перевел деньги на жену, значит, заплатил за свободу. Свобода стоит дорого. Когда Томпельсман собрался уходить к больной Жаклин, жена сострогала с него многие миллионы. Почему жене Томпельсмана можно, а жене Шубина нельзя?… Но если Иван свободен, то где же он?
Мучила изжога. Это ребенок сидел в Надьке, как в камере, отколупывал штукатурку со стен. Можно еще успеть сделать аборт, но Надька уже любила этого ребенка. Была уверена: это будет мальчик, азиатский колобок. Придумала имя: Саввушка. Иван… Где он сейчас? Такие люди, теряя власть, не живут, а доживают. А вдруг решил не жить вообще?
Надька торопливо выбралась из темного зала. Выбежала на улицу. Поймала такси. Рванула к нему на квартиру – ту самую, с утками. Надьку вела интуиция.
Такси остановилось возле подъезда. Надька вышла из машины, посмотрела вверх. Свет в его окнах горел. А может, это чужие окна… Надька поднялась на лифте. Принюхалась. Запаха газа не было. Надька разогналась, толкнула дверь плечом. Дверь оказалась открытой, и Надька чуть не растянулась в прихожей. Но устояла. Только пробежала вперед.
Квартира оказалась совершенно пуста. Голые стены. И единственный стул в центре комнаты. На стуле сидел Иван. Смотрел в пол. Посреди пустого пространства он был похож на памятник себе.
Три квадратных метра в углу были заставлены пустыми бутылками. Иван вгонял себя в беспамятство.
–А утки где?– спросила Надька.
–Улетели. В теплые края.
Иван без удивления смотрел на Надьку.
–А я вот квартиру освобождаю. Для следующего.
Его губы плохо слушались, будто замерзли. Иван похудел, оброс щетиной, как бомж. Бомжеватость ему шла. Он был почти красивый.
–А я тебя люблю,– сообщила Надька.
–Ты уже говорила,– напомнил Иван.
–Да. Я говорила, но не очень верила. А оно именно так и оказалось.
Надька подошла. Он поднялся. Она обняла его, прижала, спрятала в себе, как будто это был ее сын, которого избили дворовые мальчишки.
Иван стоял с опущенными руками. Не мог понять: проиграл он или выиграл?

Последнее время машин в Москве больше, чем людей. Или столько же. Застревали в пробках, стояли подолгу.
Борис сосредоточенно смотрел на дорогу. У него был хороший профиль и хороший парфюм. Это важно. Надьку последнее время мучили запахи.
–А почему ты ко мне не приставал?– спросила вдруг Надька.– Не хотел?
–Когда хотел, ты была занята. А потом я понял: дружба лучше, чем любовь. Потому что любовь проходит, а дружба – нет.
–Дружба – это самая прочная валюта,– согласилась Надька.
В последнее время она все думала: как лучше продать домик у моря? Какую взять валюту: доллары или евро?
Жизнь вернулась на круги своя, только по спирали вверх. Тогда нужны были деньги на квартиру, сейчас – на поселок. Ничего не менялось по существу.
Выехали на Кольцевую дорогу. Борис включил музыку. Зазвучали песни семидесятых годов. Ретро. Хорошая музыка, а время странное – социализм. Только такая искусственная система могла породить мечту об Онассисе. Придет дядя и все принесет в протянутых руках. Надо самой становиться Онассисом и самой вставать на свой кошелек. Оно вернее.
Машина впереди фукнула из трубы, окатила выхлопными газами.
–Не тошнит?– спросил Борис.
–Нет. Все нормально.
Тошнота и изжога отпустили Надьку. Видимо, беременность перешла во вторую фазу.

Приехали на место. Это оказался заброшенный пионерский лагерь Высота. Он действительно стоял на возвышенности.
Лагерь пустовал двадцать лет. Огромный корпус был разворован вчистую, вытащили даже рамы. Внутри гулял ветер и лежал снег.
Дом отсырел, облупился и опустился, как бомж. На него было холодно смотреть.
Футбольное поле с уцелевшими воротами как будто хранило звонкие детские голоса. Статуи пионеров с облупленными носами, без рук…
Пловчиха с веслом и разбитым задом… А пловчиха-то зачем? Видимо, была лишняя статуя.
Надька смотрела и видела не то, что есть. А то, что будет.
Здесь будет город золотой, с прозрачными воротами, с алмазною звездой. А в городе том – сад, где травы да цветы, гуляют там животные небесной красоты.
Надька видела деревянные избы, которые будут собирать из архангельских бревен. Бревна – покрывать особым воском. Они будут золотиться под солнцем и сами излучать свет.
Птица счастья, тяжелая и жирная, как индюшка, поднялась и улетела в неизвестном направлении.
Надька поняла: ее счастье имеет облик не птицы, а молодой волчицы, которая рыскает и рискует и не знает, что будет в конце дня. То ли она задерет теленка, то ли ее саму забьют кольями.
Но азарт охоты… Но предчувствие победы…










HYPER13PAGE HYPER15


73