Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Клуб самоубийц. Черная стрела (сборник)

Клуб самоубийц. Черная стрела (сборник)
Клуб самоубийц. Черная стрела (сборник) Роберт Льюис Стивенсон «Клуб самоубийц» Увлекательное, ироничное повествование с детективным сюжетом о борьбе принца Флоризеля и его друзей против загадочного «Клуба самоубийц». «Черная стрела» На фоне жестокой средневековой войны династий Ланкастеров и Йорков, известной из истории Англии, как Война Роз, развивается история любви и захватывающие приключения молодого стрелка по прозвищу Черная Стрела. Немало придется пережить героям, чтобы не только вернуть себе доброе имя и родовое имение, но и заслужить любовь прекрасной Джоанны Сэнди. Роберт Стивенсон Клуб самоубийц. Черная стрела (сборник) © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2012 * * * Факты, даты, цитаты Современники о Роберте Льюисе Стивенсоне Томас Харди (1840–1928), английский писатель Мои воспоминания о Луисе Стивенсоне очень скудны, так как я видел его только несколько раз. Я встретил его однажды – возможно, впервые – в доме мистера … Сидни Колвина … недалеко от Британского музея. Других гостей не было, и я не помню подробностей встречи, кроме того, как он сказал, что ему нравится бродить в окрестностях музея. Более отчетливый его образ сложился в моих воспоминаниях о первом и последнем визите, который он нанес мне в Дорчестере, в августе 1885 года. Он явился в мой дом неожиданно из … отеля, где жил день или два с миссис Стивенсон, ее сыном и леди, которая была кузиной Луиса. Стивенсон сказал, что они направлялись в Дартмур. … Он особенно хотел увидеть комнату, в которой я писал, но так как я совсем недавно приехал в дом, то еще не выбрал себе место для писания и мог только показать ему угол, который временно использовал. Маргарет Мойес Блэк (1853–1935), шотландская писательница Он был слишком тонким, слишком бесплотным, если можно так выразиться, недостаточно обыкновенным, чтобы его можно было назвать просто красивым. … Его лицо, с удивительно сияющими глазами, с постоянно меняющимся выражением, само по себе было наделено особой красотой, которая совершенно гармонировала со странной мудростью его ума. Эта мудрость была настолько глубокой, и в то же время настолько причудливой, такой необычной и такой разносторонней, что к ее владельцу можно применить только одну цитату, брошенную ему немного возмущенно одной из его знакомых, когда он был слишком успешен в споре: … «Так мало места в голове – ума же хватит и на две». Он кивнул на комплимент, возразил по поводу размера своей головы, и ему чрезвычайно понравилась цитата. С той же соперницей он однажды попробовал состязаться в версификации. Оба продемонстрировали большое мастерство, но судья решил, что Луис выиграл, и он с триумфом унес приз – бутылку маслин, и был только огорчен, что не смог заставить побежденную разделить его пир, поскольку прекрасно знал, что для нее он будет настолько же омерзителен, как восхитителен для него. С Эдинбургом, серым и продуваемым ветром, с его холодным бризом, с его вихрями мартовской пыли, у меня всегда будут ассоциироваться воспоминания о Стивенсоне и о счастливом доме семьи Стивенсонов под номером 17 на Хериот-роу. Из года в год солнечным летом их привлекал отель Суонстон, лежащий у подножия Пентландских холмов, но каждая зима находила их расположившимися, для дела или отдыха, в этом уютном доме, окна которого с фасада выходили на сады Хериот-роу, а сзади, с верхнего этажа, где находился уставленный книгами кабинет сына, можно было охватить взглядом, поверх крыш и коробок дымоходов, окаймленные золотом берега Файфа. Грэхэм Балфур (1859–1929), родственник и биограф Стивенсона Говоря о Стивенсоне и как о человеке, и как о писателе, мы обнаруживаем, что самым необычным в нем было соединение бесконечного разнообразия его характера и интеллекта с необычайной силой, с которой он переживал каждую мысль и каждое чувство. … Я заговорил о нем как о человеке и писателе, потому что в его случае в писателе не было ничего, что не было бы видимо представлено в человеке. Есть писатели, чьи произведения имеют так мало выраженного отношения к ним самим, что мы или удивляемся, как они смогли написать такую хорошую книгу, или в глубине души желаем, чтобы книги были более достойными людей. Стивенсон не принадлежит ни к одному из этих типов. … Несмотря на хамелеоновскую природу его стиля, не много расположенных последовательно предложений на любой странице его произведения могли бы быть написаны другим человеком. Писательство предоставило поле для его энергии и наградило его успехом, но оно не изменило его в других отношениях и даже не заставило его использовать все способности и не истощило запасов его идей. … Когда он говорил, он исходил из собственных размышлений и опыта, и когда он молился, он не боялся перейти ограду пристойности, которая должна была включать все допустимые объекты молитвы, он благодарил за «работу, пищу и ясное небо, которое делает нашу жизнь восхитительной» и честно и почтительно просил о веселье и смехе. Джеймс Мэтью Барри (1860–1937), шотландский писатель Поскольку я никогда не встречался лично со Стивенсоном, я не имею права быть в этой книге (текст написан для книги «Я помню Роберта Луиса Стивенсона» под редакцией Розалин Мэссон), но я хотел бы стать в каком-нибудь темном уголке так, чтобы можно было без конца приветствовать его процессию, которая будет проходить мимо меня. … Когда я приехал в Лондон, там была пустота – Стивенсон уехал. Она не могла быть заполнена, пока он не вернется, а он никогда не вернется. Я видел эту пустоту снова на днях в Эдинбурге. Он не обязательно был самым великим, я так не думаю, но среди всех людей, которых мы видели, мы больше всего хотели бы, чтобы он вернулся. Если бы он прожил еще год, я бы с ним встретился. Все планы складывались, чтобы посетить Ваилиму (усадьба Стивенсона на Самоа), «остаться на этих берегах навсегда», как он написал, или что-нибудь в этом роде: «и если ты понравишься моей жене, как хорошо ты проведешь время, а если не понравишься, как я буду жалеть тебя». Я должен был сидеть на вершине какого-нибудь водопада, упасть и через секунду или две прийти в себя в зеркальной заводи. Меня предупредили, что местные не будут обо мне высокого мнения, пока я этого не сделаю. …Я разрабатывал план, как застать его врасплох, … когда пришла новость, что он взошел на холм за Ваилимой в последний раз. Изабелл Стронг, падчерица Стивенсона Прежде чем Роберт Луис Стивенсон стал известен в мире как писатель, имя Стивенсонов упоминалось в связи с маяками, которые оберегали побережье Шотландии – «раскрывали в сумерках свои огненные цветы» (слова из стихотворения Стивенсона «Зима»). Двадцатью стражами стояли они, возведенные на скалах среди гневных морей, твердо отбрасывая северные бури и служа молчаливым свидетельством смелого мастерства своих строителей. Именно от этих смелых людей Роберт Луис Стивенсон унаследовал свое имя и свое мужество. … Климат его родной земли был жесток к хрупкому ребенку – или, может быть, климат сделал ребенка хрупким. В любом случае, историю его ранней жизни было бы грустно читать, если бы не сияние его души, светящее сквозь хмурые тучи слабого здоровья, как зажженная лампа. Когда ему было пять лет, мать спросила его, что он делал, и ответ на этот вопрос – ключ к его характеру: «Я весь день играл, – сказал он, – или, по крайней мере, я старался себя развеселить». Его любознательные глаза ясно смотрели сквозь дымку боли и находили очарование и интерес во всем вокруг. Сквозь его розовые очки соседний сад казался далекой страной; в звуках ночного ветра он слышал стук лошадиных копыт. Ллойд Осборн (1868–1947), пасынок Стивенсона, его близкий друг и соавтор трех книг (Знакомство в городке Грёз во Франции, где отдыхали молодые художники, 1876) Мы поехали в Грёз, который был еще более привлекательным, чем нам описывали. … Был такой ранний сезон, что весь отель принадлежал нам, хотя мы постоянно думали, что вернутся эти ужасные Стивенсоны. … Потом … мы снова были в Грёзе, с каждым днем становилось все теплее, а ужасные Стивенсоны – все неизбежнее. Некоторые художники уже прибыли – приятные молодые ребята, которые рисовали поля под огромными белыми зонтиками и которые, казалось, не находили ничего оскорбительного в присутствии моей хорошенькой матери и очень хорошенькой сестры. … Я представляю эту сцену так ясно, будто это случилось вчера, вспоминаю, как мы с матерью смотрели из окна нашей спальни вниз на Изабелл, которая разговаривала во дворе с первым из прибывающих Стивенсонов – «Бобом» Стивенсоном, как его всегда называли. … С Бобом на нашей стороне – и скоро он стал почти другом – все наши тревоги утихли. И произошла странная перемена в нашем отношении к другому Стивенсону, этому неизвестному «Луису», как все его называли. Луис, казалось, был для всех героем; Луис был самым чудесным и удивительным из людей; его остроумие, его высказывания, все его пикантное отношение к жизни было неисчерпаемой темой для разговоров. Все говорили: «Подождите, пока сюда доберется Луис», – с выражением нетерпения и ожидания. Весь мой ужас перед ним исчез, и его место заняло что-то вроде благоговейного страха. Он стал и моим героем, этот чудесный Луис Стивенсон, который так живописно скользил по направлению к Грёзу в маленьком каноэ и каждую ночь спал на открытом воздухе в палатке. … Потом на закате летнего дня, когда все мы сидели за ужином, где-то шестнадцать или восемнадцать человек, среди которых моя мать и сестра были единственными женщинами, а я единственным ребенком, странный звук раздался возле одного из открытых окон, выходящих на улицу, и в комнату вскочил молодой человек с пыльным рюкзаком за плечами. Вся компания поднялась с восторженным шумом, окружая пришельца, протягивая ему руки с приветственными криками. Его посадили на стул … и, все еще смеющегося и разговаривающего, в общем шуме представили моей матери и сестре. «Мой кузен, мистер Стивенсон», – сказал Боб, и затем последовали степенные поклоны, пока я ерзал на своем стуле, очень заинтересованный, и застенчиво украдкой поглядывал на незнакомца. Он был высоким, прямым, хорошо сложенным, с прекрасным здоровым цветом лица, копной светло-каштановых волос, маленькими рыжеватыми усами и необычайно блестящими карими глазами. Но эти детали не сообщают ничего об особой силе характера, которую, казалось, он излучал, … и, кроме того, он был таким веселым, таким блестящим …, что я смотрел на него зачарованно и с восхищением. Каким невероятным показалось бы мне тогда, если бы какой-нибудь пророческий голос сказал, что жизнь этого незнакомца и моя будут идти вместе девятнадцать последующих лет, что мне суждено стать его пасынком, его товарищем, который разделит все его странствия; что нам суждено писать книги вместе, плавать в далеких морях; что мы построим дом в дикой тропической чаще и что в конце, когда весь мир будет скорбить, мне суждено положить его опочившее тело на горной вершине в Океании. Гилберт Кит Честертон (1874–1936), английский мыслитель, журналист и писатель Стивенсон не встречал свои трудности как стоик. Он встречал их как эпикуреец. Он практиковал с суровым триумфом этот ужасный легкомысленный аскетизм, намного более сложный, чем аскетизм унылый. Его смирение можно назвать только активным и шумным смирением. Оно было не просто самодостаточным, оно было заразительным. Его победа была не в том, что он пережил свои невзгоды и не стал циником или трусом, но в том, что, пережив невзгоды, он вышел из них вполне веселым, рассудительным и вежливым, совершенно беззаботным и свободно мыслящим. … Кроме всех моральных качеств, Стивенсона отличала некая воздушная мудрость, легкая и прохладная рациональность, очень редкая и недоступная для тех, кому жизнь принесла мучения и разрушила мечты. Можно найти больного, способного работать, как здоровый человек, но очень редко – способного бездельничать, как здоровый. Можно найти больного, чья вера двигает горы, но нелегко найти больного, чья вера может вынести пессимизм. Для человека может быть возможным или даже обычным лежать больным в постели в темной комнате и быть оптимистом. Но действительно необычно лежать больным в постели в темной комнате и быть разумным оптимистом, и именно таким с успехом являлся Стивенсон, почти единственный из современных оптимистов. Вера Стивенсона, как у великого множества очень разумных людей, основывалась на том, что называют парадоксом – на том, что жизнь прекрасна, так как она, во всех своих внешних проявлениях, безнадежна. … Выдающееся этическое и философское значение Стивенсона заключается в том, что он осознавал великий парадокс: жизнь становится тем более захватывающей, чем более темной, жизнь стоит того, чтобы жить, до тех пор, пока жить трудно. … Он был оптимистом потому, что для него все было героическим, и ничего не было более героического, чем быть пессимистом. Стивенсону, оптимисту, принадлежат самые страшные сентенции пессимизма. Это он сказал, что планета, на которой мы живем, больше пропитана кровью, кровью животных и растений, чем пиратское судно. … И его преимущество и отличие от обычных оптимистов только в том, что обычные оптимисты утверждают, будто жизнь прекрасна несмотря на все эти вещи, а он говорил, что жизнь прекрасна благодаря им. Он открыл, что битва более утешительна, чем перемирие. Особенности литературного дарования Стивенсона Артур Конан Дойл (1859–1930), британский писатель Главная особенность Стивенсона заключается в удивительной чуткости, с какой он на малом пространстве размещает как раз те немногие слова, которые создают впечатление, неизгладимо отпечатывающиеся в сознании читателя. Он заставляет видеть предмет яснее, чем если бы мы сами увидели его. * * * Он может утверждать, что овладел всей гаммой художественной литературы. Его рассказы хороши, как и его романы. Хотя в общем рассказы более характерны и с большей вероятностью займут свое место в английской литературе. Его таланту больше подходят короткие усилия. С некоторыми отборными писателями, как с редкими винами, маленький глоток позволяет лучше почувствовать вкус, чем большой. Это особенно заметно у Стивенсона. Его романы имеют все яркие достоинства, но у них обычно есть какой-нибудь изъян, недостаток, который может ослабить их неизменную ценность. В рассказах, по крайней мере в лучших рассказах, достоинства так же ярки, но изъяны исчезают. * * * Стивенсон, как один из его собственных персонажей, обладает исключительным даром молчания. Он неизменно прикован к своему рассказу и не склонен отвлекаться на обсуждение жизненных взглядов или теорий вселенной. Дело рассказчика – рассказывать. Если он желает обнародовать свои взгляды на другие вопросы, он может воплотить их в небольших отдельных работах, как сделал Стивенсон. Если персонаж дает выход мыслям, которые освещают его собственную индивидуальность, это другое дело, но, конечно, недопустимо, когда автор останавливает действие своего рассказа, чтобы высказать личные взгляды на вещи вообще. К сожалению, наши величайшие авторы – худшие грешники в этом смысле. Что бы подумали о драматурге, который, остановив свою пьесу, вышел бы сам под рампу и обсуждал социальное неравенство или небулярную теорию? Стивенсон настоящий художник, потому не может совершить эту ошибку, и в результате он никогда не отпускает внимания своего читателя. Он показал, что человек может быть простым и немногословным, и при этом свободным от всех подозрений в пустоте и поверхностности. Ни один человек не имеет такой яркой индивидуальности, и в то же время никто не держится настолько в тени, когда берется рассказывать историю. Р. Х. Стоддард, “New York Critic”, 12 марта 1887 Если в наше время существует писатель, по поводу которого английские и американские критики в основном приходят к согласию, это мистер Роберт Луис Стивенсон. В его творчестве есть что-то, сложно сказать, что именно, что привлекает и удерживает внимание от первой страницы до последней, что предстает перед воображением, пока мы читаем, и не позволяет о себе забыть долгое время после того, как открытая книга была закрыта и отложена. … Главное отличительное качество мистера Стивенсона, которое делает его стиль непохожим на писательство этого периода, – это фантазия, способность создавать персонажей столь же реальных, как существа из плоти и крови, и придумывать и формировать события, столь же неизбежные, как судьба. Выше всех писателей своего времени, он отличается ясностью и точностью видения; кажется, он видит, или считает, будто видит, все, что описывает, и читателей он также заставляет видеть. Лесли Коуп Корнфорд (1867–1927), британский журналист и писатель Роберт Луис Стивенсон представлял тип аристократа – небрежного аристократа – в литературе. … Эволюция Стивенсона как писателя, согласно общему правилу, сделала его страстно озабоченным изучением формы, в отличие – насколько их можно разграничить – от содержания. Он родился с единственным, властным желанием создавать что-нибудь с помощью слов. Что это что-нибудь должно содержать, было делом второстепенным; и действительно, когда этот разносторонний сочинитель пришел к завершению своей жизни, он оставил образцы почти всех жанров, известных в изящной словесности. Но сначала поиски формы поглощали его энергию; и направления этих поисков очень для него характерны. Его выбор моделей и методов работы – среди основных иллюстраций современной критики. Эмми Крус (1870 – дата смерти неизвестна), автор книги о Стивенсоне Еще не пришло время, чтобы оценить влияние Роберта Луиса Стивенсона на английскую литературу или отвести ему определенное место в ряду английских писателей. Все, что возможно сделать сейчас, – это указать некоторые из тех качеств, которые обосновывают его право на место среди бессмертных; окончательный приговор должны вынести следующие поколения. … Замечательная черта письма Стивенсона – его характерный и законченный стиль. Писатель рассказал нам, сколько труда понадобилось, чтобы достичь такого стиля, но даже в ранних работах он представляет собой такое совершенное орудие, используемое с такой восхитительной легкостью, что несмотря на признание автора мы склонны верить, будто это прирожденный художник, счастливец, унаследовавший весь опыт и мастерство, которые накопили его предшественники, и прибавивший к этому собственное эффектное природное обаяние. Лион Фейхтвангер (1884–1959), немецкий писатель Когда теперь, через тридцать лет после его смерти, произведения этого великого мастера-повествователя впервые опубликованы в собрании сочинений на немецком языке, то прежде всего испытываешь страх – вдруг его рассказы, которые при своем появлении были новаторскими и революционными, покажутся сегодня избитыми и устаревшими. Стивенсону бесчисленное множество раз подражали, техника приключенческого и детективного романа стала намного более смелой и тонкой, нас приучили к куда более острым приправам. Кроме того, часто те произведения, которые при своем появлении быстро завоевывали популярность, оказывались недолговечными. И все же чем больше читаешь книги Стивенсона, тем радостнее сознавать, что первое впечатление не было ошибочным. Влияние Стивенсона вполне закономерно, и он выдержал испытание временем. … Круг его тем богат и разнообразен, как сама его жизнь. Этот художник, родившийся в Шотландии в семье инженера, заболев туберкулезом, был вынужден скитаться по разным морям и странам и в возрасте всего сорока четырех лет, горько оплакиваемый всеми, скончался на маленьком тихоокеанском острове. За свою недолгую жизнь он написал мрачный шотландский роман-балладу, детективные рассказы из жизни современного Парижа, фантастическую повесть о человеке, который нашел средство расщепить свое «я», весьма реалистические сказки южных морей, большой исторический роман, ряд рассказов о путешествиях, критические статьи и многое другое. Стивенсон не написал ни одной скучной страницы, но совершенно очевидно, что он никогда не отбирал материал для своих произведений лишь ради занимательности. Он обладал той зоркостью взгляда, той мудростью рук и той прямотой сердца, которые поднимают любой материал над сферой только интересного, сенсационного. … Он, естественно, избегает давать оценку ситуациям и героям своих произведений; но в приключенческих повестях он обнаруживает острое чутье к скромному непоказному мужеству и порядочности без ханжества. Это книги настоящего человека. Стивенсон обладал чувством меры, он был наделен юмором и верным пониманием того, что поучительно и жизненно. … От книг Стивенсона веет необычайно свежим, крепким ароматом, в его духовном климате легко дышится. Он смотрит на людей ясными, добрыми глазами и видит их в истинных пропорциях. Не сразу начинаешь понимать, почему в этих книгах тебе вдруг придется по душе явный негодяй, а вот хорошего парня, у которого налицо все достоинства, ты посылаешь ко всем чертям. Лишь потом становится ясной точка зрения автора. Дело не в поступках человека и лишь в малой мере – в масштабах его личности. Все дело в том, чтобы масштаб личности и поступки не противоречили друг другу. С такой справедливой мерой незаметно, но упорно, подходит автор к своим персонажам, причем делает это не без юмора, и от этой нравственной оценки его героям никуда не деться. Это не литературный, а житейский взгляд на вещи, который очень быстро усваиваешь. … Материал, из которого лепит художник Р.-Л. Стивенсон, – это живая плоть. В его произведениях все раз и навсегда воплотилось в образы. В книгах Стивенсона мы не только видим вот это море и вот это небо: мы пробуем на вкус, ощущаем запах людей и вещей, они реально существуют, они рядом. … Даже в переводе бесшабашная, полнокровная картинность его письма действует столь сильно, что уже сейчас, спустя всего несколько месяцев после опубликования издательством Бухенау и Райхерт в Мюнхене полного собрания сочинений Стивенсона на немецком языке, можно обнаружить влияние манеры Стивенсона на целый ряд его молодых последователей в нашей стране. Эта лишенная всякой патетичности картинность, эта классичность в изображении романтического, эта естественная, умная достоверность, это словно само собой разумеющееся отсутствие всякой напыщенности и чопорности – лучшее доказательство прямоты и внутренней разумности содержания, идеи, вещи, человека. В этой атмосфере не могут произрасти уродство, глупость, непристойность. Дышите же воздухом его произведений, читайте Стивенсона! Бертольд Брехт (1898–1956), немецкий драматург; в статье «Глоссы о Стивенсоне», 1925 г. Из произведений Стивенсона ясно, что кинематографический принцип видения существовал на этом континенте еще до кино. Разумеется, это не единственная причина, по которой смешно утверждать, будто через кино техника внесла в литературу новое видение. Что касается языка, то европейская литература давно отражает новые принципы видения. Рембо, скажем, уже вполне кинематографичен. Но у Стивенсона кинематографичны целые эпизоды. «Клуб самоубийц» Нина Яковлевна Дьяконова (1915), российский литературовед В течение 1878 года он пишет циклы рассказов «Клуб самоубийц» (“The suicide club”) и «Брильянт раджи» (“The Rajah’s diamond”). Они были опубликованы в 1878 году под названием «Позднейшие арабские ночи» (“Latter day Arabian nights”). Впоследствии они составили первый из двух томов издания, названного «Новые арабские ночи» (“New Arabian nights”, 1882). За невероятными поворотами сюжета, за гротескно-неправдоподобными приключениями бесхитростных, наивных и не готовых к жизни молодых людей, то избегающих соблазна, то поддающихся ему, за насмешливо подчеркнутой ассоциацией между принцем Флоризелем из полусказочной Богемии и легендарным героем «Тысячи и одной ночи» Гарун-аль-Рашидом угадываются излюбленные идеи Стивенсона о мужестве и твердости в испытаниях, об умении и желании служить ближнему и в то же время о проклятии, которое навлекают на людей алчность, расчетливость, трусость. … Самый замысел современной «Тысячи и одной ночи» пародирует знаменитые арабские сказки, а вместе с ними и восточные мотивы в английской романтической литературе. В роли всемогущего халифа выступает принц, которому суждено завершить свою царственную карьеру владельцем табачной лавчонки. Таково, по ироническому замыслу Стивенсона, соотношение поэтического творения древности и искусства XIX века, в котором оно может быть только объектом пародии. … Полны иронии три рассказа, составляющие первый цикл первого тома «Новых арабских ночей» – «Клуб самоубийц». Здесь преобладают … антипессимистические мотивы. «История молодого человека и пирожных с кремом» (Стивенсон придал герою черты сходства со своим другом и кузеном Бобом) представляет собой смешную пародию на модный пессимизм, на тех, кто щеголяет мировой скорбью а la Шопенгауэр. … Таинственные свидания, блестящие дамы с сомнительной репутацией, дуэли и смерти, превращение целого этажа обыкновенного нежилого дома в сверкающий огнями бальный зал, неожиданные разоблачения, трупы в сундуках, извозчики, везущие неизвестных пассажиров в неизвестных направлениях, – весь этот набор клише из приключенческого романа демонстрируется весело, непринужденно, с нескрываемой иронией. За этим маскарадом скрываются мрачные загадки реальной жизни, которую Стивенсон, в соответствии со своими эстетическими убеждениями, не хочет пускать на страницы рассказов иначе как в преображенном, фантасмагорическом освещении. Фантасмагория делает ненавязчивыми моральные цели автора, его желание внушить веру в честность, порядочность, в ценность личности и ее предназначение. Эндрю Лэнг (1844–1912), шотландский писатель, переводчик, историк и этнограф Возможно, первейшее качество таких многочисленных и разнообразных сочинений мистера Стивенсона, которое поражает читателя, – это жизнерадостность, сохранившийся в нем ребенок. Он не раз говорил миру, в прозе и стихах, как ярки его воспоминания о собственном детстве. … Характерной чертой мистера Стивенсона было не только то, что он был фантастическим ребенком и сохранил в зрелом возрасте эту фантазию, развившуюся в воображение, он также сохранил привычку драматизировать все, играть полусознательно много ролей, превращать мир в «нереальное волшебное место». Из-за такого склада ума его творчество кажется иногда довольно странным. Так, в туманах и ужасах Лондона он играет роль арабского сказочника, и его «Новые арабские ночи» – это новый вид романтизма – восточный, причудливый, как работа ребенка-эльфа. … Первые опубликованные рассказы мистера Стивенсона, «Новые арабские ночи», впервые появились в странном еженедельнике, который никто не читал, или никто, кроме его авторов. Они приняли причудливые истории с радостью; но, возможно, только один из них предвидел, что сильной стороной мистера Стивенсона должна была стать художественная литература, а не эссеистика; что он будет с успехом обращаться к широкой публике, а не к узкому кругу эссеиста. Не казалось вероятным, что наша бесчисленная публика почувствовала себя уютно в тех фантастических местах, которые воображение мистера Стивенсона открыло в окрестностях Стрэнда. Невозможный «Молодой человек с кремовыми пирожными», ужасные веселья «Клуба самоубийц», восточные причуды «Извозчичьей пролетки» – кто мог предвидеть, что они придутся по вкусу обществу! Это правда, что воображение мистера Стивенсона создало президента Клуба и его трусливого участника мистера Мальтуса такими же реальными, как и ужасными. Его история всегда шла рука об руку с действительностью. … Мир увидел это и аплодировал «Ночам принца Флоризеля» в сказочном Лондоне. Ричард Олдингтон (1892–1962), английский писатель …В те дни широкий рынок принадлежал беллетристике, которая не маскировалась ни подо что другое, поэтому с практической точки зрения Фэнни (жена Стивенсона) была абсолютно права, когда поощряла Луиса превратить фантастическую идею Боба о клубе самоубийц в занимательный рассказ и написать еще ряд других в том же духе. Название книги, равно как и образ принца Флоризеля, в котором читатели и без помощи Фэнни, раскрывшей впоследствии, кто служил ему прототипом, узнали сильно приукрашенного принца Уэльского, должно было снискать «Новым сказкам Шехерезады» широкую популярность. Бирдж Харрисон, Century Magazine, декабрь 1916 г. Луис … делал пометки, и несколько рассказов, которые позже появились в «Новых арабских ночах» и должным образом посвящены там «моему кузену Роберту Моубрею Стивенсону», были подсказаны последним. … Первым из них является знаменитый «Клуб самоубийц», к которому, однако, Стивенсон сам добавил самый оригинальный и эффектный штрих – случай молодого человека с кремовыми пирожными. Жуткая идея основного сюжета выросла из негодующего протеста Боба против высказанного его кузеном мнения о том, что с точки зрения морали люди не могут действовать свободно, и что ни один человек не имеет права распоряжаться собственной жизнью, так же как он не имеет права распоряжаться жизнью своего друга или ближнего. Боб в ответ процитировал стихотворение Омара [Хайяма] … и горячо доказывал, что так как с нами не советовались, когда так грубо и без нашего согласия бросили нас в жизнь, нам, без сомнения, принадлежит право выбора, когда и каким способом покинуть ее. За этим последовал неизбежный монолог, который постепенно развился в сюжет «Клуба самоубийц», как он напечатан в «Новых арабских ночах», и в котором Боб высказывает собственные мысли о самом подходящем способе избавления от мирской суеты. Вильям Грей (1952), автор книги о Стивенсоне, 2004 г. Первое и самое знаменитое сочинение «Позднейших арабских ночей», под названием «Клуб самоубийц», открывается абсурдной сценой в кабачке неподалеку от Лестер-сквера, где эксцентричный молодой человек раздает пирожные с кремом всем подряд, прежде чем открыть свою душу принцу Богемии Флоризелю (под именем Теофилуса Годола) и полковнику Джеральдину (под именем майора Альфреда Хаммерсмита). В то время как действие некоторых из этих странных сказок происходит в Париже, оно также помещено в Лондоне, с одним из персонажей, несчастным Бартоломью Мальтусом, проживавшим в доме номер 16 на площади Чепстоу. Иван Александрович Кашкин (1899–1963), советский переводчик, литературовед «Новые сказки Шехеразады» («New Arabian Nights», 1882, написаны в 1878 году) по самому заглавию своему являются продолжением старой традиции фабульного рассказа. Это одновременно и попытка внести романтику в обыденную жизнь, и сатира на общество, изжившее себя и пытающееся вернуть вкус к жизни, играя с опасностью и смертью. В «Клубе самоубийц» ставкой азартной игры служит жизнь, а организатор клуба услужливо освобождает своих клиентов от излишних колебаний, связанных с расплатой, заставляя их убивать друг друга. В таком гротескном преломлении осуществляется провозглашенный Стивенсоном девиз: «Жить надо опасно». Вместе с тем явственно проглядывает ирония Стивенсона. Ироничен Лондон, принимающий очертания какого-то сказочного Багдада, где подвизается некий принц Флоризель – не то мудрый Гарун-аль-Рашид, восстанавливающий справедливость, не то косвенная пародия на Эдуарда принца Уэльского, как раз в те годы забавлявшегося инкогнито по столицам Европы, прежде чем стать королем Эдуардом VII. «Черная стрела» Нина Яковлевна Дьяконова (1915), российский литературовед Журнал “Young Folk” завершил публикацию «Острова сокровищ» 28 января 1882 года, и уже в следующем году там же стал печататься новый роман «Черная стрела» (“The Black arrow”), который не в пример предшествующим сразу очень понравился, хотя сам Стивенсон никогда не придавал ему никакого значения и откровенно называл «образчиком псевдоархаизации». (Это приблизительный перевод придуманного самим Стивенсоном словечка tushery; оно происходит от архаического восклицания tush! (тьфу!), с помощью которого авторы псевдоисторических романов пытались создать колорит эпохи. – Примечание Н. Я. Дьяконовой.) Он так мало интересовался своим новым произведением, что опубликовал его в виде книги лишь в 1888 году. Суровое суждение автора совпало с еще более суровым мнением его жены: она объявила, что не в силах даже дочитать эту чепуху. Поэтому писатель посвятил книгу ей, «чтобы не упустить возможности проявить свое чувство юмора». Однако читатели продолжали увлекаться романом, и он выдержал огромное число изданий и переизданий. Образцами Стивенсону служили романы Александра Дюма, с одной стороны, и Вальтера Скотта – с другой. У француза он научился искусству вести интригу, создавать поражающие воображение ситуации, у шотландца – умению сплетать частные судьбы героев с выдающимися историческими событиями. При этом от Дюма его отличает выбор очень юных, неискушенных, чистых душою и помыслами героев, естественное восприятие которых становится для него точкой отсчета, а от Скотта – несравненно меньший интерес к истории, ее тайнам и законам. Если он и подражал, то подражал, повинуясь собственному мироощущению и пониманию вещей, несходному с пониманием его учителей. Ричард Олдингтон (1892–1962), английский писатель Подобно «Острову сокровищ», она была подписана «Капитан Джордж Норт», но судьба ее оказалась совершенно иной – она пришлась по вкусу юным читателям и совершенно не понравилась поклонникам Стивенсона. … Стивенсон писал «Черную стрелу» по частям, переезжая с места на место и от номера к номеру забывая, что происходит с его героями. Когда книга подошла к концу, корректор журнала вынужден был напомнить автору, что тот забыл избавиться от четвертой черной стрелы и одного из злодеев. Письмо корректора Стивенсону Глубокоуважаемый сэр, Рискуя навлечь на себя Ваш гнев, я осмеливаюсь указать вам на то, что может быть умышленным пропуском, но, по моему мнению, является, возможно, недосмотром. В книге было четыре черных стрелы, которые должны были быть использованы со смертельной целью. Три были объяснены. В этом заключительном выпуске четвертая не упоминается; нет в нем также указания на судьбу сэра Оливера, для которого, очевидно, была предназначена четвертая стрела. Эта мысль пришла мне в голову особенно потому, что ужас сэра Оливера перед насильственной смертью был не раз так ярко изображен в романе. Считайте меня, сэр, не Вашим критиком, но Вашим слугой, Корректор, Y. F. Ответ Стивенсона Глубокоуважаемый сэр, Наоборот, благодарю вас от всего сердца. По правде сказать, с течением времени моя история стала развиваться сама по себе и совершенно вышла из-под моего контроля; ужасный конец, который я уготовил сэру Оливеру, оказался невозможным, и, стыдно признаться, я начисто про него забыл. Благодаря вам, сэр, он понесет заслуженную кару. Сегодня я посылаю вам оттиски сорок девятой, пятидесятой и пятьдесят первой страниц, а завтра или послезавтра, умертвив священника, отправлю остальные. … То, что Вы столь более бдительны, чем я, одновременно унизительно и, я говорю это с большой скромностью, возможно, лестно. Корректор – это как будто скрытый пророк между автором и читателями, скрытый, анонимный посредник; и мне приятно приветствовать и благодарить его. Ваш благодарный слуга, Роберт Луис Стивенсон, или капитан Джордж Норт. Лесли Коуп Корнфорд (1867–1927), британский журналист и писатель В «Черной стреле» … с одной стороны, история обращается к очень отдаленному периоду; а с другой, автор был нацелен только на то, чтобы развлечь мальчиков и девочек; в то время как в «Острове сокровищ» он был увлечен развлечением самого себя. И в то же время эта средневековая толпа дворян, священников, воинов и преступников выстроена перед нами … с некоторыми жизненными акцентами и автор, глубоко заинтересованный в персонаже таком, каков он есть, не может удержаться от придания ему некоторых своеобразных черт. Литература Брехт Б. Театр: в 5 т. Т. 5/1. – М.: Искусство, 1965. – 527 с. Дьяконова Н. Я. Стивенсон и английская литература XIX века. – Ленинград: Изд-во Ленингр. ун-та, 1984. – 192 с. Кашкин И. А. Для читателя-современника: статьи и исследования. – М.: Советский писатель, 1977. – 558 с. Олдингтон Р. Стивенсон: Портрет бунтаря / Пер. с англ. – М.: Книга, 1985. – (Писатели о писателях). Фейхтвангер Л. Собрание сочинений: в 12 т. Т. 12. – М.: Художественная литература, 1968. – 767 с. Balfour G. The life of Robert Louis Stevenson: in two volumes. – Volume II. – New York: Charles Scribners Sons, 1901. – 275 p. Black M. M. Robert Louis Stevenson. – Edinburgh & London: Oliphant, Anderson & Ferrier, 1888. – 159 p. Chesterton G. K., Nicoll R. W. Robert Louis Stevenson. – New York: James Pott & Company, 1906. – 48 p. Cornford L. C. Robert Louis Stevenson. – Edinburgh & London: William Blackwood & Sons, 1900. – 200 p. Cruse A. Robert Louis Stevenson. – New York: Frederick A. Stokes Company, 1915. – 190 p. I can remember Robert Louis Stevenson / Edited by Rosaline Masson. – Edinburgh; London: W & R Chambers, 1922. – 292 p. Lang A. Mr. Stevenson’s works / Lang Andrew. Essays in little. – New York: Charles Scribner’s sons, 1897. – P. 24–35. Gray W. Robert Louis Stevenson: a literary life. – Palgrave Macmillan, 2004. – 190 p. Stevensoniana: An anecdotal life and appreciation of Robert Louis Stevenson / J. A. Hammerton. – Edinburgh: John Grant, 1910. – 350 p. Strong I. Robert Louis Stevenson. – New York: Charles Scribner’s sons, 1911. – 87 p. Клуб самоубийц Новые арабские ночи Рассказ о молодом человеке с пирожными За время своего пребывания в Лондоне блистательный принц Богемии Флоризель среди всех слоев общества снискал славу своей скромностью и взвешенной щедростью. Судя по тому, что было о нем известно (а известна была лишь малая часть его деяний), он был замечательным человеком. Невзирая на безмятежность нрава в обычных обстоятельствах и привычку, подобно землепашцу, философски относиться к этому миру, принц Флоризель не был лишен определенного влечения к жизни более авантюрной и эксцентричной, чем та, которая была уготована ему от рождения. Иногда, когда им овладевало тоскливое настроение, когда ни в одном лондонском театре не шло веселых пьес или время года не подходило для тех активных занятий, в которых его высочество не знал себе равных, он призывал своего шталмейстера и наперсника полковника Джеральдина и велел готовиться к вечерней прогулке. Шталмейстер был молодым человеком храброго, если не сказать, отчаянного склада. Подобные приказания всегда вызывали у него ликование, и он тут же убегал собираться. Немалый опыт и разностороннее знакомство с жизнью развили в нем необычайный талант к маскировке. Он мог подделать не только внешность и манеры, но даже голос и чуть ли не мысли человека любого положения в обществе, характера или национальности, благодаря чему ему удавалось отвлекать внимание от принца и проникать вместе с ним в самые неожиданные компании. Официальным властям не сообщалось об их тайных приключениях; невозмутимая храбрость одного и рыцарская преданность и находчивость другого много раз помогали им преодолевать опасности, и со временем они преисполнились полного доверия друг к другу. И вот как-то раз мартовским вечером колючий снег со льдом загнал их в «Устрицу», кабачок, расположенный в двух шагах от Лестер-сквер. Полковник Джеральдин был одет и загримирован под пребывающего в стесненных обстоятельствах человека, связанного с прессой, в то время как принц, как обычно, изменил внешность при помощи фальшивых усов и пары густых накладных бровей. Это придавало ему грубоватый вид человека, познавшего превратности судьбы, что, при заложенной в нем от природы внешности, делало его совершенно неузнаваемым. В таком обличье принц и его спутник и засели за бренди с содовой. Посетителей в кабачке было много, как мужчин, так и женщин, но, невзирая на то что многие из них были не прочь поговорить, при ближайшем знакомстве никто из них не вызвал интереса у наших искателей приключений. Все присутствующие были типичными самыми заурядными представителями лондонского дна. И вот, когда принц заскучал и уже начал позевывать, створки двери разлетелись в стороны, в кабачок вошел молодой человек в сопровождении пары слуг. В руках каждого из слуг был большой, накрытый крышкой поднос с пирожными. Едва они переступили порог, крышки были сняты и молодой человек стал обходить по очереди всех присутствующих, с подчеркнутой учтивостью предлагая каждому эти сладости. Кто-то со смехом принимал его угощение, кто-то твердо или даже резко отказывался, и в последних случаях молодой человек неизменно съедал предлагаемое пирожное, сопровождая это более-менее шуточным комментарием. Наконец он дошел и до принца Флоризеля. – Сэр, – с глубочайшим почтением произнес он, кланяясь и одновременно протягивая ему двумя пальцами пирожное. – Не окажете ли честь совершенно постороннему человеку? За качество выпечки я ручаюсь, ибо с пяти часов я съел их уже ровно двадцать семь штук. – Я привык смотреть не столько на сам подарок, – отвечал принц, – сколько на то, с каким чувством он мне преподносится. – Чувство, сэр, – молодой человек снова поклонился, – самое издевательское. – Издевательское? – повторил Флоризель. – И над кем же, позвольте узнать, вы намерены издеваться? – Я заглянул сюда не для того, чтобы разъяснять свою философию, – ответил молодой человек, – а чтобы раздать эти пирожные. Если я упомяну, что своими действиями выставляю на посмешище себя в не меньшей степени, чем тех, на кого мое издевательство направлено, и полностью осознаю этот факт, надеюсь, ваша щепетильность будет удовлетворена и вы примете угощение. В противном случае мне придется съесть двадцать восьмое пирожное, а мне, признаться, они уже порядком надоели. – Ваше признание тронуло меня, – молвил принц, – и я готов незамедлительно решить вашу дилемму, но при одном условии. Если я и мой друг съедим по пирожному (к чему ни я, ни он не имеем склонности), вы в качестве благодарности присоединитесь к нам за ужином. Молодой человек задумался. – У меня еще осталось несколько дюжин пирожных, – наконец заговорил он, – а посему мне предстоит обойти еще несколько подобных заведений, и лишь после этого я смогу считать свое великое дело законченным. Так что, если вы голодны… Принц прервал его вежливым жестом. – Мы с другом составим вам компанию, – сказал он, – поскольку нас очень заинтересовал ваш приятный способ проводить вечера. И теперь, когда мирный договор заключен, позвольте мне подписать его от имени нас двоих. И с самым изящным образом принц проглотил пирожное. – Восхитительно. – Сударь – знаток, – сказал на это молодой человек. Полковник Джеральдин также отдал должное выпечке, и, поскольку теперь в кабачке уже не осталось никого, кто не принял бы угощения или не отказался бы от него, молодой человек отправился в другое подобное заведение. Двое слуг, которые, судя по их лицам, уже свыклись с нелепостью своего занятия, последовали сразу за ним; замыкали процессию улыбающиеся принц и полковник. В таком порядке компания зашла еще в две закусочные, где произошло примерно то же, что уже было описано: кто-то отказывался, кто-то принимал угощение странствующего хлебосола, и сам молодой человек неизменно съедал каждое невостребованное пирожное. Выйдя из третьего паба, молодой человек подсчитал оставшиеся пирожные. Всего их оказалось девять, три на одном подносе и шесть на другом. – Господа, – обратился он к двум своим последователям, – я не хочу, чтобы из-за меня вы отложили ужин. Я совершенно уверен, что вы уже проголодались, и просто обязан уделить вам особое внимание. В этот знаменательный для меня день, когда я прощаюсь со своей прошлой безрассудной жизнью глупейшим из всех поступков, когда-либо совершенных мной, я желаю быть великодушным со всеми, кто меня поддерживал. Господа, больше вам ждать не придется. Несмотря на то что здоровье мое и без того уже подорвано прежними излишествами, я, с риском для жизни, устраняю затруднительное обстоятельство. С этими словами он стал забрасывать себе в рот пирожные, пока не проглотил все девять. После этого молодой человек повернулся к слугам и дал им пару соверенов. – Благодарю вас, – сказал он, – за ваше исключительное терпение. И он отпустил их, вежливо кивнув каждому. Несколько секунд молодой человек молча глядел на свой бумажник, из которого только что вынул деньги, а потом, рассмеявшись, бросил его на середину улицы и объявил о своей готовности поужинать. В одном французском ресторане в Сохо, который некоторое время пользовался незаслуженно громкой славой, но начал уже забываться широкой публикой, в отдельном номере на третьем этаже трое компаньонов заказали себе легкий, изысканный ужин. За непринужденным разговором было выпито три или четыре бутылки шампанского. Новый знакомый принца и Джеральдина был весел и держался непринужденно, но смеялся он чуть громче, чем можно было ожидать от человека его воспитания. Руки его сильно дрожали, а голос то и дело неожиданно менял интонацию, что происходило, по всей видимости, без его желания. Когда было покончено с десертом и все трое закурили сигары, принц обратился к необычному собеседнику: – Я уверен, вы простите мое любопытство, но я наблюдаю за вами, и то, что я успел увидеть, необычайно меня порадовало, но еще больше озадачило. Мне меньше всего хочется показаться нескромным, но, смею вас уверить, что я и мой друг – люди в высшей степени надежные. У нас достаточно своих секретов, которые мы постоянно доверяем тем, кому не следует. И если, как я предполагаю, ваша история достаточно глупая, с нами вы можете чувствовать себя совершенно свободно, поскольку мы двое – величайшие глупцы во всей Англии. Меня зовут Годалл, Теофилус Годалл; мой друг – майор Альфред Хаммерсмит. По крайней мере, он предпочитает, чтобы его называли именно так. Наша жизнь полностью посвящена поискам экстравагантных приключений, и нет такой экстравагантности, которая не была бы нам интересна. – Вы мне нравитесь, мистер Годалл, – вежливо ответил молодой человек. – Вы вызываете доверие. И я не имею ничего против вашего друга майора, который, я полагаю, на самом деле переодетый вельможа. Во всяком случае, к армии он не имеет никакого отношения – в этом я полностью уверен. Полковник улыбнулся, услышав подобную похвалу своему искусству перевоплощения, а молодой человек тем временем продолжил несколько более взволнованным тоном: – Есть множество причин, почему мне не стоит посвящать вас в свои дела. Возможно, из-за этого я и хочу это сделать. По крайней мере, я вижу, что вам до того хочется узнать историю моей глупости, что я просто не в силах разочаровать вас. Своего имени, в отличие от вас, я не назову. Возраст мой не имеет значения. Мои родители произвели меня на свет в браке, от них я унаследовал весьма неплохой дом, в котором живу до сих пор, и состояние, которое приносит мне триста фунтов годовых. Мне кажется, что от них же мне досталась и страсть к веселому безрассудству, которому я предаюсь с величайшим наслаждением. Я получил хорошее образование. Владею скрипкой почти настолько, что мог бы этим зарабатывать в оркестре какого-нибудь варьете, хотя и не совсем. То же замечание относится к флейте и валторне. В вист я играю достаточно хорошо, чтобы проигрывать в эту ученую игру фунтов сто в год. Моих познаний во французском хватило на то, чтобы в Париже мне удавалось проматывать деньги с не меньшим успехом, чем в Лондоне. Короче говоря, я самый обычный мужчина. В моей жизни было множество самых разных приключений, в том числе дуэль из-за пустяка. Всего два месяца назад я познакомился с девушкой, которая полностью соответствовала моему вкусу, и умственно, и внешне. Сердце мое растаяло, я понял, что наконец встретил свою судьбу и полюбил. Но когда я стал подсчитывать, что осталось от моего капитала, оказалось, что в кармане у меня четыреста фунтов, даже немного меньше! Может ли, спрашиваю я вас, уважающий себя мужчина позволить себе любить, если за душой у него четыре сотни? Придя к выводу, что, конечно же, нет, я оставил предмет моих воздыханий и, немного увеличив свои обычные траты, сегодня утром свел свое состояние до восьмидесяти фунтов. Их я разделил на две равные части. Сорок фунтов я оставил для определенной цели, другие же сорок решил потратить сегодня до наступления вечера. День прошел очень интересно. Кроме этой выходки с пирожными, благодаря которой я имел честь познакомиться с вами, господа, я устроил еще несколько дурацких выходок, поскольку, как я уже говорил вам, хочу окончить свою глупейшим образом прожитую жизнь еще большей глупостью, и, когда вы видели, как я бросил на дорогу бумажник, он был пустым, сорок фунтов были истрачены. Теперь вы знаете меня не хуже меня самого: я – дурак, но последовательный в своей глупости; и, смею вас уверить, не нытик и не трус. Из того, каким тоном юноша рассказывал о себе, стало понятно, что его собственная персона вызывала у него горечь и даже пренебрежение, и слушателям его осталось лишь заключить, что дела сердечные в действительности были для него куда важнее, чем он пытался представить, и что молодой человек этот имел определенные планы на свою жизнь. Фарс с пирожными начинал превращаться в завуалированную трагедию. – Подумать только! – воскликнул тут Джеральдин, бросив взгляд на принца Флоризеля. – Разве не странно, что в такой громадной пустыне, как Лондон, благодаря совершеннейшей случайности, встретились три человека, находящиеся почти в одинаковом положении? – Как? – изумился молодой человек. – Вы тоже остались без гроша? Что, этот ужин такое же безрассудство, как и мои пирожные? Неужели дьявол свел нас троих для последнего кутежа? – Дьявол, можете мне поверить, порой бывает способен на весьма благородные поступки, – изрек принц Флоризель. – И меня настолько тронуло это совпадение, что, хоть мы находимся и не совсем в одинаковых обстоятельствах, я намерен положить конец этому неравенству. И пусть ваш героический поступок с пирожными послужит мне примером. С этими словами принц вынул бумажник и достал из него небольшую пачку банкнот. – Как видите, я отставал примерно на неделю, но хочу догнать вас и прийти к финишу ноздря в ноздрю с вами, – продолжил он. – Это, – он положил на стол одну банкноту, – плата за ужин. Ну а остальное… Он бросил деньги в камин, и те сгорели в один миг. Молодой человек попытался было перехватить его руку, но, поскольку сидели они на противоположных краях стола, не успел вмешаться. – Несчастный, что же вы натворили! – закричал он. – Нельзя было сжигать все. Вам нужно было оставить сорок фунтов. – Сорок фунтов? – повторил принц. – Но зачем же? Да и почему именно сорок? – Почему, скажем, не восемьдесят? – подхватил полковник. – Я точно знаю, в пачке было сто. – Ему было нужно только сорок, – уныло произнес молодой человек. – Но без них вас не примут. Правило соблюдается очень строго. Каждый должен внести сорок фунтов. Будь проклята эта жизнь, где человек даже умереть не может без денег! Принц и полковник переглянулись. – Объясните, пожалуйста, – сказал Джеральдин. – Мой бумажник еще не окончательно опустел, и незачем говорить, что я всегда готов поделиться с Годаллом. Но мне нужно знать для чего. Вы просто обязаны рассказать нам, что у вас на уме. Молодой человек словно пробудился ото сна; он с беспокойством перевел взгляд с одного собеседника на другого и вдруг покраснел. – А вы меня не обманываете? – спросил он. – Вы действительно разорены? – Я, со своей стороны, так точно, – ответил полковник. – А что касается меня, – сказал принц, – я уже представил вам доказательство. Мой поступок говорит сам за себя. Кто, кроме нищего, станет бросать деньги в огонь? – Разве что миллионер, – с подозрением ответил юноша. – Достаточно, сударь, – сказал принц. – Я сказал что сказал и не привык, чтобы мои слова ставили под сомнение. – Так вы говорите, что разорены? – протянул молодой человек. – Разорены так же, как я? Вы тоже, прожив жизнь, потворствуя своим желаниям, дошли до того, что вам осталась лишь одна последняя прихоть? И вы, – голос его становился все тише и тише, – и вы в самом деле намерены не отказать себе в этой прихоти? Вы действительно хотите избавиться от последствий вашего безрассудства единственным надежным и простым способом? Вы хотите ускользнуть от строгих стражей совести через единственную приоткрытую дверцу? Неожиданно он замолчал и через силу засмеялся. – Ваше здоровье! – воскликнул он и осушил стакан. – И спокойной ночи, веселые бедняки. Когда он хотел подняться, полковник схватил его за рукав. – Вы нам не доверяете и напрасно, – сказал он. – На все ваши вопросы я даю утвердительный ответ. Но я не настолько робок, чтобы ходить вокруг да около. Мы точно так же, как и вы, пресытились жизнью и намерены умереть. Рано или поздно, в одиночестве или вместе, мы будем искать смерти и готовы принять ее, когда настанет пора. Но поскольку мы повстречались с вами и ваш случай более неотложный, пусть это будет сегодня же… Немедленно! И если пожелаете, мы уйдем из жизни все втроем одновременно. Да такая троица нищих, как мы с вами, – вскричал он, – просто обязана войти в царство Плутона рука об руку, чтобы поддержать друг друга в мире теней! Джеральдин в совершенстве передал интонации и поведение того человека, которого изображал. Даже принц несколько встревожился и посмотрел на своего наперсника с сомнением. Что же касается молодого человека, щеки его загорелись с новой силой, а глаза точно выбросили лучи света. – Вы – именно те, кто мне нужен! – воскликнул он с каким-то жутковатым весельем. – Давайте же скрепим нашу сделку! – Он протянул руку (ладонь у него оказалась холодной и влажной). – Вам неведомо, с какими людьми вы отправитесь в путь! Вам неведомо, в какой счастливый для себя миг вы отведали моих пирожных. Я всего лишь единица, но я единица в армии мне подобных. Я знаю тайную дверь, ведущую к смерти! Я ее близкий друг, и я могу провести вас к вечности без лишних церемоний и без скандала. Они горячо попросили его объяснить. – У вас восемьдесят фунтов на двоих найдется? – спросил он. Полковник для виду порылся в своем бумажнике и ответил утвердительно. – Удача уже сопутствует нам! – воскликнул молодой человек. – Восемьдесят фунтов – это вступительный взнос в Клуб самоубийц. – Клуб самоубийц? – промолвил принц. – А это еще что такое? – Сейчас поясню, – отвечал молодой человек. – Мы с вами живем в век комфорта, и я поведаю вам о последнем достижении в этой области. Людям необходимо бывать в разных местах, поэтому были изобретены железные дороги. Железные дороги отдалили нас от друзей – и, чтобы мы могли быстрее общаться, находясь на больших расстояниях друг от друга, появился телеграф. Даже в гостиницах есть лифты, чтобы нам не нужно было утруждать себя подъемом по нескольким сотням ступенек. Мы знаем, что жизнь – это не более, чем сцена, на которой мы вольны валять дурака до тех пор, пока нас устраивает эта роль. В современном благоустроенном мире до сих пор не хватало лишь одного удобства: простого и достойного способа покинуть эту сцену, черного хода к свободе или, как я только что сказал, тайной двери смерти. Ее-то, дорогие мои бунтари-единомышленники, и предоставляет Клуб самоубийц. Но не думайте, что мы с вами одиноки или исключительны в своем в высшей степени благоразумном желании. Есть великое множество подобных нам, кому прискучила пьеса, в которой нужно лицедействовать изо дня в день, на протяжении всей жизни; кого в этом мире удерживает лишь одно-два соображения. Кто-то не хочет подвергать удару семью или боится, что его родственников начнут в чем-то обвинять, если дело получит огласку; кто-то просто слаб духом и страшится обстоятельств смерти. Это, в некоторой степени, относится и ко мне. Я не могу просто приставить к голове пистолет и спустить курок, от этого меня удерживает некая неподвластная мне сила; и хоть я презираю жизнь, я недостаточно силен, чтобы взять смерть в свои руки и покончить со всем разом. Для таких, как я, и для всех, кто желает развязать этот узел без посмертной шумихи, и был учрежден Клуб самоубийц. Кто и как занимается его управлением, какова его история и существуют ли у него филиалы в других странах, об этом мне неведомо, а о принятых в нем правилах я сообщить вам не имею права. Во всем же остальном я к вашим услугам. Если вы в самом деле устали от земного существования, сегодня вечером я проведу вас туда. И если не сегодня, то, по крайней мере, до конца недели вы легко расстанетесь с жизнью. Сейчас (если эти часы не врут) одиннадцать, значит, выходить нам нужно не позже чем через полчаса. Полчаса нужны вам для того, чтобы рассмотреть мое предложение. Это посерьезнее пирожных, – добавил он с улыбкой. – И я думаю, что аппетитнее. – Серьезнее, это точно, – согласился полковник. – И раз уж на то пошло, если вы не против, я бы хотел пять минут поговорить со своим другом мистером Годаллом с глазу на глаз. – Разумеется! – ответил молодой человек. – С вашего позволения, я вас покину. – Буду весьма обязан, – промолвил полковник. Когда они остались вдвоем, принц Флоризель спросил: – К чему это совещание, Джеральдин? Я вижу, вы слегка взволнованы, но мой разум совершенно спокоен. Я хочу узнать, чем это закончится. – Ваше высочество, – воскликнул полковник, бледнея, – позвольте напомнить вам о важности вашей жизни. Не только для ваших друзей, но и в интересах державы. «Если не сегодня», – сказал этот сумасшедший; но если предположить, что какое-то непоправимое несчастье случится с вашим высочеством, представьте, каково будет мое отчаяние и какой катастрофой это обернется для великой нации. – Я хочу узнать, чем это закончится, – без тени сомнения в голосе повторил принц. – И вы, полковник Джеральдин, будьте любезны, не забывать и уважать данное вами слово чести. И помните, ни при каких обстоятельствах без моего специального разрешения вы не должны раскрывать имени, под которым я путешествую за границей. Таково было мое указание, и сейчас вы вынуждаете меня повторять его. А теперь, – добавил он, – оплатите, пожалуйста, счет. Полковник Джеральдин покорно поклонился, но оставался очень бледен, когда звал молодого раздатчика пирожных и отдавал указания официанту. Принц же сохранил полнейшую невозмутимость и принялся увлеченно и с величайшим юмором описывать юному самоубийце последний фарс, идущий в Пале-Рояле. Он с самым невинным видом и совершенно естественно избегал умоляющего взгляда полковника и даже сигару выбирал чуть тщательнее обычного. Несомненно, что его высочество был единственным в небольшой компании, кто сохранил спокойствие духа. Когда был принесен счет, принц оставил огромные чаевые ошеломленному официанту и троица погрузилась в экипаж. После непродолжительной поездки кеб остановился у входа в довольно мрачного вида тупик. Здесь все трое высадились. После того как Джеральдин заплатил за поездку, молодой человек повернулся и обратился к принцу с такими словами: – У вас еще есть время вернуться в рабство, мистер Годалл. У вас тоже, майор Хаммерсмит. Подумайте хорошенько, прежде чем сделать следующий шаг, и, если ваше сердце скажет вам «нет», идите своей дорогой. – Ведите нас, сэр, – ответил принц. – Я не привык отказываться от своих слов. – Я восхищен вашим хладнокровием! – промолвил их проводник. – Еще никогда я не видел, чтобы кто-нибудь в таких обстоятельствах сохранял подобное спокойствие, а вы – не первые, кого я привожу в это место. Многие из моих друзей, опередив меня, отправились туда, куда (это мне точно известно) в скором времени последую и я. Впрочем, вам это неинтересно. Подождите меня здесь, я на секунду. Вернусь, как только договорюсь, чтобы вас приняли. И, махнув компаньонам, молодой человек нырнул в тупик и скрылся за дверью. – Из всех наших выходок, – вполголоса произнес полковник Джеральдин, – эта самая дикая и опасная. – Совершенно с вами согласен, – ответил принц. – У нас еще есть несколько секунд, пока нас никто не слышит, – взмолился полковник. – Позвольте мне просить ваше высочество воспользоваться этим шансом и удалиться. Последствия этого поступка могут быть такими ужасающими, что я чувствую себя вправе допустить немного большую вольность, чем ваше высочество позволяет мне в частной обстановке. – Вы испугались, полковник Джеральдин, я вас правильно понял? – Вынув изо рта сигару, его высочество пристально всмотрелся в лицо шталмейстера. Полковник гордо поднял голову. – Я боюсь не за себя. В этом ваше высочество может не сомневаться. – Я так и думал, – с непоколебимым спокойствием произнес принц. – Но я не хотел напоминать вам о разнице между нашими положениями. Не нужно, не нужно, – добавил он, видя, что Джеральдин собирается извиняться. – Считайте, что вы прощены. И он продолжил безмятежно курить, прислонившись к ограде, пока не вернулся молодой человек. – Ну что? – поинтересовался принц. – Нас примут? – Следуйте за мной, – был ответ. – Председатель поговорит с вами у себя в кабинете. И хочу вас предупредить: когда он будет что-то спрашивать, отвечайте только правду. Я за вас поручился, но по правилам клуба каждого новичка подвергают тщательному опросу, поскольку неосторожность одного члена может привести к тому, что все общество будет рассеяно навсегда. Принц и Джеральдин на минуту отошли в сторонку. «Вы подтвердите?..» – тихо молвил один из них. «А вы?..» – шепнул второй, и, поняв друг друга с полуслова, они решили изображать двух своих общих знакомых, характеры которых были хорошо известны обоим. После этого они были готовы следовать за своим поводырем в кабинет председателя. Никаких особенных преград на пути не встретилось. Дверь, ведущая с улицы в дом, была нараспашку, дверь в кабинет – тоже открыта. В этой небольшой комнатке с очень высокими потолками молодой человек снова их оставил. – Ждите, сейчас будет. – Кивнув на прощание, он исчез. Из-за двустворчатой двери в соседнюю комнату доносились голоса. Приглушенные звуки разговора то и дело прерывались хлопками открывающихся бутылок шампанского, за которыми следовали взрывы хохота. Высокое окно (единственное в кабинете председателя) выходило на реку и набережную, и по расположению огней принц и полковник пришли к выводу, что находятся они где-то неподалеку от вокзала Чаринг-Кросс. Обстановка помещения не отличалась пышностью: обивка мебели протерта почти до дыр, и, кроме ручного колокольчика посреди круглого стола да многочисленных шляп и плащей, развешанных на стенах, здесь ничего не было. – Что это за притон? – проронил Джеральдин. – Я здесь для того, чтобы узнать это, – сказал в свою очередь принц. – Если они тут держат живых демонов, дельце может оказаться интересным. И как только он это произнес, двустворчатая дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы пропустить человеческую фигуру, и в комнату, в сопровождении на секунду сделавшегося громче журчания разговоров, проник грозный председатель Клуба самоубийц. Это был крупный мужчина лет пятидесяти или больше, с развалистой походкой, кустистыми бакенбардами, лысиной на макушке и серыми, точно покрытыми пленкой глазами, в которых время от времени вспыхивали огоньки. Губы председателя, в которых была зажата большая сигара, находились в постоянном движении; холодно и проницательно глядя на незнакомцев, он то крутил ими, то перемещал с одной стороны лица на другую. Одет он был в светлый твидовый костюм; в расстегнутом воротнике полосатой рубашки виднелась шея; под мышкой он держал протокольную книгу. – Добрый вечер, – сказал он, закрыв за собой дверь. – Вы хотели меня видеть. – Сэр, мы желаем вступить в Клуб самоубийц. Председатель погонял во рту сигару. – О чем вы? – резко бросил он. – Прошу прощения, – ответил полковник, – но, я полагаю, вы – именно тот человек, который может просветить нас в этом вопросе. – Я? – воскликнул председатель. – Клуб самоубийц? Помилуйте! Сегодня же не первое апреля. Я понимаю, джентльмены, когда выпьют лишнего, могут и пошутить, но это, знаете ли, уж слишком. – Как бы вы ни называли свой клуб, – сказал полковник, – за этими дверями – веселая компания и мы хотим присоединиться к ней. – Сэр, – холодно произнес председатель. – Вы ошиблись. Это частный дом, и я попрошу вас покинуть его. Немедленно. Пока происходил этот небольшой диалог, принц сидел молча, но сейчас, когда полковник посмотрел на него с таким выражением, будто хотел сказать: «Ответьте же ему что-нибудь и давайте уйдем отсюда поскорее, бога ради», он вынул изо рта сигару и произнес: – Я пришел сюда по приглашению одного из ваших друзей. Несомненно, он сообщил вам о том, с какой целью я вторгаюсь в ваши владения. Позвольте напомнить вам, что находящийся в моем положении связан очень малым и не станет терпеть слишком грубое отношение. Я – очень спокойный человек (как правило), но, дорогой сэр, вы либо окажете мне услугу, о которой я вас прошу, либо горько пожалеете о том, что позволили мне перешагнуть порог вашего дома. Председатель громко рассмеялся. – Право слово, хорошо сказано! – воскликнул он. – Вот это настоящий мужчина! Ох, пришлись вы мне по душе, так что теперь я весь ваш – делайте со мной, что хотите. Не могли бы вы, – продолжил он, обращаясь к Джеральдину, – оставить нас на несколько минут? Сначала я бы хотел закончить с вашим товарищем, а кое-какие формальности для принятия в клуб требуют разговора без посторонних. С этими словами он открыл дверь в небольшой чуланчик и запер там полковника. – Вам-то я полностью доверяю, – сказал он Флоризелю, как только они остались одни, – но уверены ли вы в своем друге? – Не настолько, насколько я уверен в себе, хотя для того, чтобы прийти сюда, у него имеются еще более веские, чем у меня, причины, – ответил принц, – но я достаточно доверяю ему, чтобы безбоязненно рекомендовать его вам. Ему довелось пережить такое, что сломило бы и самого жизнелюбивого человека. На днях его уличили в подтасовке карт. – Да, это серьезная причина, – согласился председатель. – По крайней мере, среди нас уже есть один в таком же положении, и в нем я не сомневаюсь. А позвольте узнать, вы тоже служили? – Да, – последовал ответ. – Но я слишком ленив, поэтому служба моя продолжалась недолго. – А по какой причине вы считаете, что устали от жизни? – настойчиво поинтересовался председатель. – По той же, насколько мне видится, – отвечал принц. – Необоримая лень. Председатель вздрогнул от удивления. – Черт побери, у вас наверняка должны быть более веские основания! – Я остался без денег, что тоже, конечно же, неприятно, – добавил Флоризель. – От этого не покидающее меня ощущение тщетности своего существования достигло наивысшей точки. Председатель несколько секунд крутил сигарой во рту, нацелив острый взгляд прямо в глаза необычного неофита, но принц выдержал это испытание с непревзойденным спокойствием. – Будь у меня меньше опыта, – наконец произнес председатель, – я бы указал вам на дверь. Но я хорошо знаю этот мир. По крайней мере, настолько, чтобы понимать, насколько труднее всего противиться самым незначительным поводам для самоубийства, и, когда человек мне по душе – вот как вы, сэр, – я готов ради него на все. На все! Я скорее отступлюсь от определенных правил, чем отвечу ему отказом. После этого принц и полковник были по очереди подвергнуты долгому и тщательному допросу. С принцем председатель поговорил с глазу на глаз, но разговор с полковником происходил в присутствии принца, чтобы председатель мог наблюдать за выражением лица одного, пока второй отвечал на каверзные вопросы. Результат оказался удовлетворительным, и председатель, внеся в протокольную книгу кое-какие записи о каждом из новых членов клуба, представил им на подпись некое подобие присяги. Ничто не могло закабалить сильнее, чем обещаемое послушание; не существовало обета более строгого, чем тот, который соглашался соблюдать подписавший сей документ. Осмелившемуся нарушить столь ужасную клятву было уготовано полное бесчестие, и его не спасли бы даже те утешения, которые дарует религия. Флоризель не без содрогания подписал бумагу, полковник со страдальческим выражением лица последовал его примеру. После этого председатель взыскал вступительный взнос и без лишних церемоний провел друзей в курительную комнату Клуба самоубийц. Потолок курительной комнаты был таким же высоким, как в прилегающем к ней кабинете, но само помещение оказалось гораздо просторнее. Имитирующие дубовую обшивку обои покрывали все его стены сверху донизу, а скачущие языки пламени в камине и многочисленные газовые рожки ярко освещали компанию. Принц и его последователь довели количество собравшихся до восемнадцати человек. В комнате почти все курили или пили шампанское; здесь царило какое-то лихорадочное веселье, время от времени неожиданно прерываемое секундами зловещей тишины. – Сегодня все члены клуба в сборе? – спросил принц. – Почти, – ответил председатель. – Кстати, – добавил он, – если у вас есть деньги, здесь принято заказывать шампанское. Это поддерживает настроение, ну и мне дает небольшой доход. – Хаммерсмит, – промолвил Флоризель, – закажите шампанского. С этими словами он развернулся и стал прохаживаться между гостями. Привычный исполнять роль хозяина в самых высоких сферах, он без труда очаровывал и пленял каждого, к кому подходил. В том, как он держался, было что-то подкупающее и одновременно властное. Необычайное спокойствие принца еще сильнее выделяло его среди этого безумного собрания. Перемещаясь от одного собеседника к другому, он внимательно прислушивался и присматривался и вскоре начал понимать, что за люди окружают его. Как и в любом другом месте, где собираются для отдыха, здесь преобладал один тип: довольно молодые люди с умными и чуткими лицами, но без всякого намека на силу или те качества, которые позволяют добиться успеха. Кое-кому было далеко за тридцать, многим не исполнилось еще и двадцати. Они стояли, прислонясь к столам и нетерпеливо переминались с ноги на ногу; кто-то курил во всю, а кто-то держал во рту погасшую сигару; иногда слышались спокойные, размеренные голоса, а иногда их заглушали разговоры, явно вызванные нервозностью обстановки, впрочем, и те и другие были одинаково бессодержательны и лишены остроумия. Каждая новая открытая бутылка шампанского значительно улучшала всеобщее настроение. Сидели только двое: один в кресле у окна, подальше от остальных, бледный, весь покрытый испариной, с руками в карманах брюк, понурив голову и молча, – живое воплощение полного телесного и духовного упадка; другой расположился на диване рядом с камином. Этот привлекал к себе внимание своей бросающейся в глаза несхожестью с остальными. Ему, скорее всего, было за сорок, но выглядел он на все десять лет старше, и принц, заметив его, подумал, что еще не встречал человека более безобразного от природы. Вдобавок он был изуродован болезнями и излишествами: кожа да кости, частично парализованный, очки его были настолько сильными, что глаза за их мощными линзами казались огромными и искаженными. Кроме принца и полковника, он был единственным в этой комнате, кто сохранял спокойствие, как будто вокруг него не происходило ничего необычного. Разговоры членов клуба не были любезной светской болтовней. Одни похвалялись своими позорными поступками, последствия которых заставили их искать убежище в смерти, другие слушали, не выражая неодобрения. Собравшиеся здесь словно чувствовали себя выше законов морали, и каждый, перешагнувший порог клуба, как будто уже обладал неприкосновенностью, которую дает могила. Они пили за упокой друг друга или поминали великие самоубийства прошлого. Они сравнивали и обсуждали различные взгляды на смерть – кто-то утверждал, что их ждет не более чем вечный мрак и абсолютная пустота; другие были полны надежды, что уже этой ночью вознесутся к звездам, где их встретят великие мертвые. – За вечную память барона Тренка! Образцового самоубийцы! – воскликнул один. – Который покинул ничтожно малую камеру бытия и переместился в другую, еще меньшую, чтобы восстать свободным. – А я бы хотел, – молвил другой, – просто завязать себе глаза и заткнуть уши ватой. Да только во всем мире не насобирать столько ваты. Третий же предполагал, что в будущем воплощении ему откроются вселенские тайны, а четвертый заявлял, что никогда не вступил бы в Клуб самоубийц, если бы не уверовал в теорию господина Дарвина. – Для меня невыносимо осознавать, – признался этот удивительный самоубийца, – что я происхожу от обезьяны. В общем, принц был разочарован как самими членами клуба, так и их разговорами. «По-моему, все это совершенно не стоит такого волнения, – думал он. – Если уж решил наложить на себя руки – веди себя как джентльмен. Возня и громкие слова при этом совершенно неуместны». Полковника Джеральдина тем временем снедали самые недобрые предчувствия. Клуб и его правила по-прежнему оставались для него загадкой, и он осматривал комнату в поисках того, кто мог бы успокоить его растревоженный разум. Наконец, взор его остановился на паралитике в сильных очках. Видя его абсолютное спокойствие, Джеральдин попросил председателя, который, занимаясь делами, то исчезал куда-то, то снова появлялся с озабоченным видом, представить его джентльмену на диване. Функционер объяснил ему, что в стенах клуба любые формальности излишни, но все же представил мистера Хаммерсмита мистеру Мальтусу. С любопытством посмотрев на полковника, мистер Мальтус предложил ему сесть справа от себя. – Так вы новичок, – сказал он, – и хотите во всем разобраться? Вы обратились по адресу. Я состою в этом очаровательном клубе уже два года. Наконец-то полковник смог вздохнуть спокойно. Если мистер Мальтус посещает это заведение два года, принцу вряд ли что-то грозит в первый же вечер. Тем не менее полковник был порядком удивлен и стал подозревать, что его могли сделать жертвой розыгрыша. – Как?! – вскричал он. – Два года? Но я думал, что… Впрочем, я вижу, надо мной просто подшутили. – Ничего подобного, – преспокойно ответил мистер Мальтус. – Просто я – особый случай. Видите ли, дело в том, что я, собственно говоря, даже не самоубийца, а в некотором смысле почетный член. Я редко наведываюсь в клуб чаще двух раз в два месяца. Моя болезненность и доброе сердце председателя дали мне возможность пользоваться этой небольшой привилегией, за что я, правду сказать, доплачиваю определенную сумму. Вообще-то, в этом нет никакого смысла, потому что я невероятно везуч. – Боюсь, – сказал полковник, – что мне придется просить вас объяснить все подробнее. Вспомните, я же почти не знаю правил клуба. – Обычный член клуба, который, как и вы, ищет смерти, – отвечал паралитик, – обязан каждый вечер возвращаться сюда, пока ему не улыбнется удача. Если он совсем на мели, он даже может поселиться здесь. Тут, насколько мне известно, достаточно чисто и совсем недорого, хотя, конечно же, не хоромы. Ну так чего еще ожидать при столь ничтожных, если так можно выразиться, взносах! Хотя лично я считаю, что находиться в обществе председателя – это само по себе изысканное удовольствие. – В самом деле? – воскликнул Джеральдин. – Надо сказать, у меня не сложилось такого впечатления. – Ах, вы просто не знаете, какой он человек, – сказал мистер Мальтус. – Весельчак. А какой рассказчик! Как тонко умеет подшутить! Он знает жизнь вдоль и поперек, и, между нами, другого такого испорченного мерзавца не сыскать во всем христианском мире. – И он, как и вы, – спросил полковник, – постоянная величина, если мне будет позволено так выразиться? – Он – постоянная величина совсем в другом смысле, – ответил мистер Мальтус. – Я всего лишь жду своего часа, но рано или поздно настанет и мой черед. Он же никогда не играет. Председатель лишь сдает карты и все устраивает. Этот человек, мой дорогой мистер Хаммерсмит, воплощение находчивости. Он – настоящий мастер, я бы даже сказал, художник! Вот уже три года он занимается в Лондоне своим весьма полезным делом, а никому даже в голову не пришло что-то подозревать. Я считаю его настоящим гением. Вы наверняка помните тот нашумевший случай полгода назад, когда один господин случайно отравился в аптеке? И это было одним из самых незамысловатых, наименее эффектных его решений. Но как просто и в то же время безопасно! – Вы меня поражаете, – опешил полковник. – Неужели тот несчастный был одной из… – Он чуть не сказал «жертв», но вовремя спохватился и вместо этого произнес: – …одним из членов клуба? В ту же секунду ему вдруг подумалось, что сам мистер Мальтус не производит впечатления человека, жаждущего смерти, и он торопливо прибавил: – Но я по-прежнему в потемках. Вы упомянули о картах, какое это имеет отношение к клубу? К тому же, простите, но вы мне кажетесь скорее жизнелюбом, чем самоубийцей, и я никак не могу понять, зачем же вы вообще сюда приходите? – Это вы правильно сказали: «в потемках»! – ответил мистер Мальтус, чуть более оживленно, чем прежде. – Дорогой мой сэр, этот клуб – храм упоения. Если бы мое подорванное здоровье позволяло мне предаваться наслаждению чаще, можете не сомневаться, я бывал бы здесь гораздо чаще. Только чувство долга, выработанное постоянной борьбой за здоровье и строгим соблюдением режима, удерживает меня от того, чтобы целиком посвятить себя этому, если так можно выразиться, последнему из позволенных мне пороков. Я перепробовал их все, сэр, – продолжил он, положив ладонь на руку Джеральдина. – Все, без исключения, и поверьте (я клянусь честью), удовольствие, которое они приносят, значительно и совершенно безосновательно преувеличено. Потом, люди играют с любовью. А я отрицаю, что любовь – это сильное чувство. Страх – вот где настоящая страсть. О страхе нужно говорить, если хочешь попробовать на вкус наивысшие удовольствия, которые может дать жизнь. Завидуйте мне, завидуйте мне, сэр, – прибавил он, усмехнувшись, – ибо я – трус! Джеральдин с большим трудом заставил себя никак не проявить отвращения, которое вызвал в нем этот жалкий калека. Собравшись, он продолжил разговор. – А каким образом, сэр, – спросил он, – вам удается столь искусно продлевать удовольствие? И где здесь элемент неопределенности? – Сейчас я расскажу вам, каким образом каждый вечер выбирается жертва, – ответил мистер Мальтус. – И не только жертва, но и другой член, который становится орудием в руках клуба и в данном случае жрецом смерти. – Боже правый! – обомлел полковник. – Они что, убивают друг друга? – Таким образом решается главное затруднение для самоубийц, – кивнул Мальтус. – Милостивые Небеса! – воскликнул полковник. – Так значит, сегодня вечером вас могут… меня могут… могут даже самого… Я имел в виду своего друга… Кого-либо из нас могут назначить на роль убийцы тела и бессмертной души человека? Возможно ли подобное в роду людском? Какое чудовищное злодеяние! Преисполнившись ужаса, он готов был немедленно встать с дивана, но тут полковник заметил нацеленный на него из другого конца комнаты недовольный взгляд принца. Грозные глаза Флоризеля тут же привели его в чувство. – Хотя, с другой стороны, – добавил он, – почему бы и нет? Vogue la gal?re![1 - Была не была! (Фр.)] Я – в клубе! Мистер Мальтус с восторгом наблюдал за изумлением и отвращением полковника. Этот человек находил особую приятность в собственной порочности, и видеть душевные терзания другого ему доставляло искреннее тщеславное удовлетворение, поскольку сам он считал себя выше всяких чувств. – Теперь, когда ваше первое удивление прошло, – сказал он, – вы сможете вкусить тех изысканных наслаждений, которые дарует наше небольшое общество. Вам откроется, как могут воедино слиться упоение карточного стола, возбуждение дуэли и восторг римского амфитеатра. Язычники знали толк в удовольствиях, я искренне восхищаюсь утонченностью их вкусов, но лишь в христианской стране удалось достичь подобного совершенства, этой квинтэссенции, абсолютного пика остроты. Вы поймете, насколько скучными и пресными кажутся все другие развлечения тому, кто хоть раз вкусил этого. Правила игры, – продолжил он, – чрезвычайно просты. Берется полная колода карт… Но похоже, сейчас вы сами все увидите. Не подадите мне руку? Я, видите ли, парализован. И в самом деле, как только мистер Мальтус собрался начать рассказ, другие двустворчатые двери распахнулись и члены клуба, довольно торопливо, стали переходить в соседнюю комнату. Она ничем не отличалась от предыдущей, только обставлена была немного по-другому. Всю середину ее занимал длинный зеленый стол, за которым сидел, тщательно перемешивая колоду карт, председатель. Мистер Мальтус, хоть и опирался на трость и на руку полковника, шел с таким трудом, что все остальные успели занять места за столом, пока эта пара и принц, который задержался, дожидаясь их, вошли в комнату. Они уселись за дальним от председателя концом стола. – В колоде пятьдесят две карты, – шепнул мистер Мальтус. – Должен выпасть пиковый туз – это знак смерти, и трефовый – он укажет того, кто будет назначен исполнителем на эту ночь. Завидую я вам, молодым, – добавил он. – У вас хорошее зрение, и вы можете наблюдать за игрой. Я через стол – увы! – не отличу туза от двойки. И он принялся усаживать на нос вторую пару очков. – Я должен видеть хотя бы лица, – пояснил он. Полковник в двух словах сообщил своему другу, что он узнал от почетного члена клуба и о том ужасном выборе, который будет сделан сегодня. Принц почувствовал, как сердце его похолодело и сжалось. Он с трудом сглотнул и огляделся по сторонам, как припертый к стенке. – Неожиданный рывок, – шепотом предложил полковник, – и мы все еще можем спастись. Но это предложение вернуло принцу присутствие духа. – Перестаньте! – молвил он. – И будьте любезны играть, как подобает джентльмену, какими бы высокими ни были ставки. И Флоризель снова, на этот раз со спокойным видом, осмотрелся, хотя сердце его бешено колотилось и в животе он чувствовал неприятное жжение. Остальные члены клуба притихли и сидели в напряженных позах. Все были бледны, но мистер Мальтус сделался совершенно белым, как бумага. Глаза его выкатились из орбит, голова непроизвольно дергалась, руки, сначала одна, потом вторая, поднялись ко рту и начали судорожно сжиматься и разжиматься у посеревших дрожащих губ. Было очевидно, что удовольствие, которое испытывал почетный член, действительно носило весьма необычный характер. – Внимание, джентльмены, – произнес председатель. И он начал медленно раздавать карты справа налево, дожидаясь, пока каждый из членов клуба покажет, что ему выпало. Почти все переворачивали карту не сразу, и иногда было заметно, как тряслись пальцы игрока, когда он тянулся к роковому листку картона. По мере того как очередь приближалась к принцу, росло и его волнение. Однако нельзя сказать, что ему было неведомо чувство азарта, и он почти с удивлением поймал себя на том, что происходящее приятно щекочет ему нервы. Ему выпала трефовая девятка. Джеральдину попалась тройка пик. Червовая дама легла перед мистером Мальтусом, который не удержался и вскрикнул от облегчения. Молодой человек, который разносил пирожные, почти сразу после этого перевернул трефового туза да так и застыл от ужаса с картой в руке. Ведь он пришел сюда не для того, чтобы убивать, а для того, чтобы быть убитым. Принц, преисполнившись искреннего сочувствия к его положению, даже на время забыл об опасности, которая все еще висела над ним и его другом. После второй раздачи карта смерти по-прежнему не появилась. Игроки затаили дыхание. Были слышны лишь судорожные вздохи. Принцу снова выпала трефа, Джеральдин получил бубну, но, когда мистер Мальтус перевернул свою карту, жуткий звук, чем-то напоминающий треск, исторгся из его горла, и он поднялся и снова сел без всякого намека на паралич. Это был пиковый туз. Погоня за страхом все-таки сгубила почетного члена. Почти в ту же секунду все разом заговорили, игроки расслабились, начали вставать из-за стола и парами или по трое уходить в курительную. Председатель потянулся и зевнул, как человек, закончивший работу. Но мистер Мальтус остался неподвижно сидеть, уперев локти в стол и обхватив голову руками, – он был совершенно раздавлен. Принц и Джеральдин вышли из клуба, не задерживаясь ни на секунду. На прохладном ночном воздухе ужас того, свидетелями чего им довелось стать, усилился. – Как тяжело, – сокрушенно посетовал принц, – быть связанным клятвой в таком деле! Позволять этой ярмарке смерти продолжать безнаказанно приносить доходы! Если бы только я мог нарушить данное мною слово! – Это невозможно для вашего высочества, – твердо произнес Джеральдин. – Ведь ваша честь – это честь Богемии. Но я осмелюсь нарушить свое! И я уверен, что поступлю правильно. – Джеральдин, – сказал принц, – если в одном из наших приключений пострадает ваша честь, я не только не прощу вас, но (и я думаю, что для вас это гораздо важнее) никогда не прощу себя! – Приказание вашего высочества – закон, – ответил полковник. – Давайте покинем это проклятое место! – Да! – сказал принц. – Остановите же кеб, наконец! Может быть, сон избавит меня от воспоминаний об этой мерзости. Однако следует отметить, что, прежде чем покинуть страшный тупик, принц внимательно прочитал его название. На следующее утро, как только принц открыл глаза, полковник Джеральдин явился к нему со свежей газетой, в которой был очерчен следующий параграф: «ПЕЧАЛЬНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ Сегодня рано утром примерно в два часа мистер Бартоломью Мальтус, проживавший по адресу Уэстборн-Грув Чепстоу-плейс, 16, возвращаясь домой после дружеской вечеринки, упал с тротуара на Трафальгарской площади и разбил себе череп, а также сломал ногу и руку. Смерть наступила незамедлительно. Этот несчастный случай произошел, когда мистер Мальтус в сопровождении друга дожидался кеба. Поскольку мистер Мальтус страдал параличом, предполагается, что причиной его падения стал очередной приступ болезни. Потерпевший был широко известен в самых почтенных кругах, и его гибель вызовет глубокую скорбь». – Не сомневаюсь, что душа этого паралитика отлетела прямиком в ад, – мрачно заметил Джеральдин. Не произнеся ни слова, принц закрыл лицо руками. – Я почти даже рад, – продолжил полковник, – что он умер. Но когда я думаю о молодом человеке с пирожными, признаюсь, мое сердце обливается кровью. – Джеральдин, – промолвил принц, отняв от лица руки. – Этот несчастный парень еще только вчера был так же невинен, как вы и я, а сегодня утром на его душе уже лежит кровавая печать убийства. Когда я думаю о председателе, мое сердце наполняется отвращением. Не знаю, каким способом, но, клянусь Всевышним, я добьюсь того, чтобы этот негодяй оказался в моей власти. Однако какой случай! Какой поучительной оказалась эта игра в карты! – Случай, – добавил полковник, – который никогда не должен повториться. Принц не отвечал так долго, что Джеральдин встревожился. – Вы же не собираетесь туда возвращаться, – осторожно произнес он. – Вы и так уже увидели слишком много ужаса, довольно с вас мук. Учитывая ваше высочайшее положение и связанные с ним обязательства, вы просто не имеете права снова подвергать себя такой опасности. – Все правильно, полковник, – отвечал принц Флоризель. – И у меня вовсе не вызывают восторга собственные порывы. Но, увы! В одеяниях даже самого великого из владык скрывается всего лишь человек. Никогда еще я не ощущал собственную слабость так, как сейчас, Джеральдин, но это сильнее меня. Могу ли я заставить себя выбросить из сердца несчастного юношу, который всего несколько часов назад ужинал с нами? Могу ли я позволить председателю продолжать заниматься его гнусным делом? Могу ли я, начав приключение столь захватывающее, не пройти его до конца? Нет, Джеральдин, вы просите у принца больше, чем по силам простому человеку. Сегодня мы снова сядем за стол в Клубе самоубийц. Полковник Джеральдин бросился на колени. – Если вашему высочеству нужна моя жизнь, – взмолился он, – она ваша! Я готов отдать ее вам, не раздумывая. Но умоляю вас – умоляю! – не просите, чтобы я поддерживал вас в столь опасном предприятии! – Полковник Джеральдин, – отвечал принц с несколько надменным видом, – ваша жизнь не принадлежит никому, кроме вас. Я ждал всего лишь подчинения, но, если оно нежеланно, я перестану его ждать. Добавлю лишь одно слово: ваше упорство в этом деле исчерпало мое терпение. Шталмейстер поднялся на ноги. – Ваше высочество, – сказал он, – вы позволите мне сегодня не сопровождать вас? Я, как человек, пользующийся уважением, не могу позволить себе второй раз показаться в этом притоне смерти, пока не улажу своих дел. Ваше высочество больше не встретит противления от преданнейшего и благодарнейшего из слуг. – Мой дорогой Джеральдин, – ответствовал принц Флоризель, – мне всегда неприятно, когда вы заставляете меня вспоминать о моем положении. Располагайте своим временем так, как вам заблагорассудится, только будьте здесь до одиннадцати в том же гриме. На этот раз в клубе было не так людно, и, когда прибыли Джеральдин с принцем, в курительной они увидели не больше полудюжины гостей. Его высочество отвел председателя в сторонку и сердечно поздравил его с кончиной мистера Мальтуса. – Мне нравится видеть людей, которые любят свое дело и знают в нем толк. Вы, вне всякого сомнения, относитесь к их числу. Хоть занятие ваше, так сказать, весьма щепетильного свойства, вы достаточно хорошо подготовлены, чтобы справляться с ним так успешно, не выставляя при этом себя. Председатель был очень тронут, услышав подобные слова от человека настолько благородной внешности и изысканных манер, как принц. Он даже почти смутился. – Бедный Мальти, – вздохнул он. – Я даже не представляю себе клуба без него. Большинство моих завсегдатаев – мальчишки. Начитавшиеся поэзии романтичные юнцы, разговаривать с которыми мне неинтересно. Не то чтобы Мальти сам был начисто лишен романтики, но его чувства были мне понятны. – Сочувствую вашей утрате, – участливо промолвил принц. – Конечно же, мистера Мальтуса вам будет очень не хватать. Он показался мне личностью весьма своеобразного склада. Молодой человек, раздававший пирожные, тоже присутствовал, но он стоял молча и явно был угнетен. Его новые друзья тщетно пытались втянуть его в разговор. – Как же я жалею о том, – воскликнул он, – что привел вас в это проклятое место! Уходите отсюда, пока еще руки ваши чисты. Если бы вы слышали, как завопил этот старик, падая на мостовую… Звук, с которым ломались его кости… Пожелайте мне – если вы еще можете испытывать жалость к такому падшему существу, как я, – пожелайте, чтобы сегодня мне выпал туз пик! В течение вечера в клуб пришло еще несколько человек, и все равно за стол село не больше чертовой дюжины игроков. Принц снова ощутил определенное возбуждение от страха, но он был необычайно удивлен, увидев, что Джеральдин держится намного спокойнее и увереннее, чем накануне. «Просто поразительно, – размышлял принц, – как может повлиять на молодого человека составление завещания». – Внимание, джентльмены, – произнес председатель и начал сдавать карты. Было сделано три раздачи, а роковые тузы все не показывались. Напряжение достигло неимоверного накала, когда он приступил к очередной, четвертой раздаче. Карт в руках председателя оставалось ровно столько, сколько игроков сидело за столом. Принц, сидевший вторым по левую руку председателя, при том порядке раздачи, который был принят в клубе (справа налево), должен был получить предпоследнюю карту. Третий игрок перевернул черного туза – это был туз треф. Следующий за ним получил бубну, следующий – черву и так далее, но пиковый туз все еще оставался в руках сдающего. Наконец очередь дошла до Джеральдина, сидевшего слева от принца. Он перевернул свою карту. Это был туз, но туз червей. Когда принц Флоризель увидел перед собой на столе свою будущность, сердце его остановилось. Он был отважным человеком, но по лицу его градом катился пот. У него было ровно пятьдесят шансов из ста на то, что он обречен. Принц перевернул карту, и это оказался туз пик. Гулкий ропот наполнил его голову, стол поплыл у него перед глазами. Он услышал, как сидящий справа от него игрок разразился не то радостным, не то разочарованным смехом, увидел, как торопливо расходятся игроки, но в ту секунду у него были совсем другие мысли. Он понял, каким непростительно глупым, даже преступным было его поведение. Совершенно здоровый, в расцвете лет, наследник трона, он проиграл свое будущее, а вместе с ним и будущее мужественной и преданной ему державы. – Боже, – вскричал он. – Боже, прости меня! И вместе с этим криком смятение чувств оставило его, и почти сразу к нему вернулось самообладание. К его удивлению, Джеральдина рядом с ним не оказалось. В карточной комнате не было никого, кроме его будущего убийцы, слушавшего указания председателя, и молодого человека, раздававшего пирожные, который скользнул к принцу и зашептал ему на ухо: – Я бы отдал миллион (если бы он у меня был) за то, чтобы оказаться на вашем месте. Когда молодой человек ушел, его высочество не смог удержаться от мысли, что готов был уступить эту возможность и за гораздо меньшую сумму. Наконец негромкое совещание закончилось, человек, которому выпал трефовый туз, с многозначительным видом вышел из комнаты, а председатель подошел к несчастному принцу и с улыбкой протянул руку. – Было приятно познакомиться с вами, сэр, – сказал он. – Рад, что смог оказать вам эту незначительную услугу. По крайней мере, на задержку вы не можете жаловаться. Надо же, на вторую ночь!.. Вот так везение! Принц попытался произнести что-то в ответ, но в горле его пересохло, а язык точно одеревенел. – У вас слегка закружилась голова? – участливо поинтересовался председатель. – Ну, это почти со всеми происходит. Не хотите немного бренди? Принц молча выразил согласие, и тот мигом плеснул коричневатой жидкости в бокал. – Несчастный старина Мальти! – воскликнул председатель, когда принц влил в себя содержимое бокала. – Он выпивал почти пинту, но даже это ему не помогало. – Я более восприимчив к лечению, – сказал принц, заметно оживившись. – Как видите, я пришел в себя. Итак, что мне теперь нужно делать? – Вы пойдете по Странду по направлению к Сити по левой стороне, пока не встретите джентльмена, который только что покинул комнату. Он передаст вам остальные инструкции. Будьте любезны выполнить их в точности, поскольку сегодня вечером он наделен полномочиями представлять клуб. Ну а теперь, – добавил председатель, – приятной прогулки. Флоризель довольно нескладно ответил на пожелание и попрощался. Он прошел через курительную комнату, где почти все, кто сидел за игровым столом, все еще поглощали шампанское, часть которого он сам перед началом игры заказал и оплатил. Неожиданно принц заметил, что в душе проклинает этих людей. В прихожей он надел шляпу и пальто, потом выбрал свой зонтик из стоявших в углу. Привычность этих действий и мысль о том, что он совершает их в последний раз, отчего-то заставила его рассмеяться. Смех этот самому Флоризелю показался неестественным и неприятным. Он вдруг почувствовал нежелание выходить из прихожей и повернулся к окну. Вид фонарей и уличной тьмы привел его в себя. «Успокойся, – приказал он себе. – Будь мужчиной и выходи». На самом выходе из тупика трое мужчин навалились на принца Флоризеля и бесцеремонно затолкнули его в экипаж, который в ту же секунду рванулся с места. В салоне сидел человек. – Надеюсь, ваше высочество простит мое рвение? – произнес хорошо знакомый голос. Вскричав от облегчения, принц бросился на шею полковника. – Господи, как же мне благодарить вас? – воскликнул он. – Но как вам удалось это организовать? Несмотря на то что принц собирался решительно и достойно встретить свой удел, он был необыкновенно рад поддаться дружескому насилию и снова вернуться к жизни и надежде. – Если ваше высочество в будущем воздержится от таких рискованных затей, – ответил полковник, – это будет для меня лучшей благодарностью. Что же касается вашего второго вопроса, все очень просто. Сегодня днем я связался с одним известным сыщиком. За соблюдение тайны я ему заплатил. В деле участвовали только ваши собственные слуги. Клуб на Бокс-корт был окружен уже с вечера, и этот экипаж (тоже из ваших личных) около часа дожидался вашего выхода. – А то жалкое существо, которое должно было лишить меня жизни? Что с ним? – осведомился принц. – Его скрутили, как только он вышел из клуба, – ответил полковник. – Сейчас он дожидается вашего приговора во дворце, где вскоре к нему присоединятся его сообщники. – Джеральдин, – молвил принц. – Вы спасли меня, нарушив мои строжайшие указания, и поступили правильно. Я обязан вам не только жизнью. Вы преподали мне хороший урок, и я буду считать себя недостойным занимаемого мной положения, если не выражу благодарность своему учителю. Выберите сами, в какой форме мне это сделать. Какое-то время никто не говорил. Экипаж продолжал мчаться по улицам, а двое мужчин думали каждый о своем. Первым нарушил молчание полковник Джеральдин. – Ваше высочество, – сказал он, – в вашем распоряжении к этому времени уже находится большое число арестованных. И по крайней мере один из них требует справедливой кары. Данная нами клятва запрещает нам обращаться к официальным представителям закона, и осторожность высшего порядка не позволит этого сделать, если бы даже обещание было нарушено. Могу ли я поинтересоваться, как ваше высочество намерено поступить? – Решено, – ответил Флоризель. – Председатель должен пасть на дуэли. Остается только выбрать ему противника. – Мне было позволено самому назначить себе награду, – сказал полковник. – Не позволит ли мне ваше высочество просить назначить на это задание моего брата? Это почетная миссия, но я смею уверить ваше высочество, что парень оправдает возложенное на него доверие. – Вы просите меня о неслыханном снисхождении, – сказал принц, – но я обещал вам ни в чем не отказывать. Полковник горячо поцеловал его руку, и в тот же миг карета въехала в арку роскошной резиденции принца. Спустя час Флоризель, в официальном костюме, при всех орденах Богемии, принял у себя членов Клуба самоубийц. – Несчастные глупцы, – молвил он. – Те из вас, кого заставила ступить на эту порочную тропу нужда, получат работу и оклад. Те, кого мучает чувство вины, должны обратиться к властителю более могущественному и щедрому, чем я. Мне жаль всех вас намного больше, чем вы можете представить. Завтра каждый из вас расскажет мне о себе, и чем откровеннее будут ваши ответы на мои вопросы, тем проще мне будет избавить вас от ваших невзгод. А что касается вас, – добавил он, поворачиваясь к председателю. – С моей стороны было бы бестактно навязывать вам какую бы то ни было помощь. Но вместо этого я могу предложить вам развлечение. Вот, – он положил руку на плечо младшего брата полковника Джеральдина, – мой офицер, который желает отправиться в небольшое путешествие по Европе, и я прошу вас, в качестве одолжения, сопроводить его в поездке. Вы хорошо стреляете из пистолета? – продолжил он изменившимся голосом. – Я спрашиваю, потому что это умение вам может пригодиться. Когда двое мужчин путешествуют вместе, лучше ко всему быть готовым. Позвольте добавить, что, если случится так, что вы по дороге случайно потеряете юного мистера Джеральдина, я всегда найду человека, который заменит его. И хочу предупредить вас, господин председатель, что у меня очень длинные руки. Этими произнесенными самым суровым тоном словами принц закончил свое обращение. На следующее утро члены клуба были облагодетельствованы щедрой рукой принца, а председатель отправился в путешествие под присмотром мистера Джеральдина, а также пары сноровистых и преданных придворных слуг. Мало того, верные агенты принца заняли дом в тупичке Бокс-корт, и отныне все письма, приходившие в Клуб самоубийц, и все его посетители наравне с управляющими проверялись лично самим Флоризелем. На этом, говорит мой арабский рассказчик, заканчивается история молодого человека с пирожными, который сейчас живет, не зная нужды, на Вигмор-стрит неподалеку от Кэвендиш-сквер. Номер его дома я по понятным причинам не назову. Те, кому интересно узнать продолжение приключений принца Флоризеля и председателя Клуба самоубийц, могут прочитать «РАССКАЗ О ДОКТОРЕ И ДОРОЖНОМ СУНДУКЕ». Рассказ о докторе и дорожном сундуке Молодой американец мистер Сайлас Кью Скэддемор был простодушен и совершенно незлобив, что делало ему тем больше чести, что родом он был из Новой Англии, той части Нового Света, которая славилась отнюдь не этими качествами. Обладая довольно крупным состоянием, он, тем не менее, записывал все свои расходы в карманную записную книжку, а Париж предпочитал познавать из окна своего номера с высоты седьмого этажа недорогой гостиницы, расположенной в Латинском квартале. Бережливость его во многом объяснялась привычкой, а добродетели, столь ценимые его товарищами, были следствием неуверенности в себе и молодости. По соседству с ним жила леди, привлекшая его внимание своей красотой и элегантностью туалетов. Когда мистер Скэддемор первый раз увидел свою соседку, он принял ее за какую-нибудь графиню. Со временем он узнал, что известна она была под именем мадам Зефирин, и, каким бы ни было ее положение в жизни, к дворянскому сословию оно не имело никакого отношения. Мадам Зефирин, быть может, в надежде очаровать юного американца, встречаясь с ним на лестнице, каждый раз замедляла шаг, вежливо кивала и произносила два-три слова приветствия, неизменно сопровождавшиеся проникновенным взглядом черных глаз, после чего исчезала в шуршании шелка, приоткрыв напоследок изящную стопу и лодыжку. Однако сии авансы не только не подталкивали мистера Скэддемора к каким-либо решительным действиям, но даже, напротив, ввергали его в глубины уныния и застенчивости. Она несколько раз наведывалась к нему за огнем или для того, чтобы извиниться за вымышленные шалости своего пуделя, но в присутствии существа столь возвышенного рот его утрачивал способность открываться, все известные ему французские слова в один миг вылетали у него из головы, и он мог только стоять и, не сводя с нее глаз, мямлить что-то невразумительное до тех пор, пока она не уходила. Эфемерность их отношений никоим образом не мешала ему выставлять себя в самом выгодном и даже неожиданном свете, когда он оставался в безопасной мужской компании. Комнату с другой стороны (а в гостинице на каждом этаже было всего три номера) занимал пожилой доктор – англичанин, пользовавшийся довольно сомнительной репутацией. Доктору Ноэлю – именно так его звали – некогда пришлось покинуть Лондон, где он имел весьма солидную и постоянно растущую практику. Поговаривали, что инициатором этой смены декораций выступила лондонская полиция. По крайней мере, теперь жизнь этого господина, в свое время занимавшего достаточно высокое положение в обществе, была очень простой и одинокой. Большую часть своего времени он посвящал изучению наук. Мистер Скэддемор познакомился с ним, и эту пару можно было частенько видеть в ресторане напротив гостиницы за скромным обедом. За Сайласом Кью Скэддемором водились кое-какие грешки, и скромность его не мешала им проявляться в самых разных, порой весьма сомнительных формах. Главным из них было любопытство. Он собирал все сплетни и пересуды; его интерес к жизни, в особенности к тем ее сторонам, в которых он не имел собственного опыта, граничил со страстью. Разговор с ним порой напоминал допрос, и расспросы его были столь же настойчивы, сколь и бестактны. Несколько раз видели, как он, относя по чьей-то просьбе письмо на почту, взвешивал его на ладони, крутил туда-сюда и внимательнейшим образом изучал адрес, а когда ему случилось заметить трещину в стене между его номером и комнатой мадам Зефирин, он, вместо того чтобы заделать прореху, увеличил ее и придал ей более удобную форму, чтобы иметь возможность подсматривать за соседкой. Однажды, в конце марта, поддавшись очередному приступу любопытства, он расширил дыру еще больше, чтобы видеть другой угол комнаты. В тот вечер, когда Сайлас, как обычно, припал к отверстию, чтобы понаблюдать за передвижениями мадам Зефирин, он, к величайшему изумлению, увидел, что оно чем-то перекрыто с другой стороны, и пришел в еще большее смятение, когда преграда неожиданно была отдернута и до его слуха донеслось сдавленное хихиканье. Наверняка в соседней комнате отвалился какой-нибудь кусок штукатурки, выдав ее обитательнице расположение тайного смотрового отверстия, и та решила отплатить ему той же монетой. Мистер Скэддемор пришел в сильнейшее раздражение. Он немилосердно осудил поступок мадам Зефирин, даже в чем-то обвинил себя, но, обнаружив на следующий день, что соседка его не предприняла ничего, чтобы лишить его излюбленного времяпрепровождения, он воспользовался ее беспечностью и продолжил наблюдение. На следующий день к мадам Зефирин зашел какой-то высокий развязный мужчина лет пятидесяти или больше, которого Сайлас раньше не видел. Твидовый костюм и цветная рубашка не меньше, чем косматые бакенбарды, выдавали в нем англичанина. Тускло-серые глаза британца удивили Сайласа своей холодностью. Во время всего разговора, который велся шепотом, его губы не знали покоя: они вытягивались в трубочку, крутились или складывались то в одну сторону, то в другую. Несколько раз юному уроженцу Новой Англии даже показалось, что незнакомец показывает ими в сторону его комнаты; и все же, как он ни прислушивался, как ни напрягал внимание, единственным, что ему удалось расслышать наверняка, было следующее замечание, произнесенное англичанином чуть более громким голосом, как будто в ответ на какое-то несогласие или отказ: – Я его вкус уже до тонкостей изучил. Повторяю вам еще раз, вы – единственная, кто мне подходит. В ответ мадам Зефирин отрешенно взмахнула рукой, сопроводив этот жест вздохом, обозначающим покорность грубой власти. В тот же вечер обзор был перекрыт: с другой стороны к отверстию подтащили шкаф, и, пока Сайлас сожалел об этом несчастье, которое он приписывал досадному вмешательству англичанина, консьерж принес ему письмо, написанное женским почерком. Анонимное послание было на свободном французском языке, не стесненном слишком строгой приверженностью правилам орфографии, и в нем юного американца в недвусмысленной форме приглашали на свидание в «Бал-Булье» в одиннадцать часов вечера. В душе его началась долгая битва между любопытством и робостью. Порой он был сама добродетель, порой вспыхивал и терял голову, и закончилось это тем, что задолго до десяти часов мистер Сайлас Кью Скэддемор в безукоризненном костюме появился у дверей «Бала-Булье» и заплатил за вход с не лишенным приятности чувством лихой бесшабашности. По случаю Масленицы в зале царило шумное столпотворение. Яркие огни и большое количество людей привели нашего искателя приключений в сильное замешательство, а потом точно опьянили его, преисполнив совершенно несвойственным ему мужеством. Он почувствовал, что готов встретиться лицом к лицу хоть с самим чертом и вошел в танцевальный зал разнузданной походкой бывалого светского льва. Прохаживаясь подобным образом среди отдыхающих, он заприметил мадам Зефирин с давешним англичанином, которые о чем-то переговаривались за одной из колонн. Желание подслушать их разговор тут же по-кошачьи незаметно вкралось в его сердце, и он стал осторожно подходить к паре со спины все ближе и ближе, пока ему не стало слышно, о чем они говорят. – Это он, – произнес англичанин. – Вон там. С длинными светлыми волосами. Что-то говорит девушке в зеленом платье. Сайлас без труда опознал молодого человека невысокого роста с очень красивыми чертами лица, о котором шла речь. – Хорошо, – сказала мадам Зефирин. – Я постараюсь. Но помните, это такое дело, что даже у лучших из нас может ничего не получиться. Ее компаньон нетерпеливо хмыкнул. – Я отвечаю за результат. Не зря же я из тридцати выбрал именно вас. Ну, ступайте. Только за принцем не забывайте присматривать. Черт его надоумил именно сегодня явиться! Можно подумать, в Париже других балов нету! Надо ж было ему выбрать именно это сборище студентов и приказчиков. Смотрите, как он сидит, а? Ну прямо император на троне, а не какой-то принц на отдыхе! И снова Сайласу повезло. Ему удалось увидеть человека довольно плотного сложения, с необычайно красивым лицом и статной осанкой, сидевшего за одним столиком с другим красивым молодым человеком, который обращался к нему с бросающимся в глаза почтением. Душа молодого республиканца не смогла устоять перед очарованием слова «принц», да и вид человека, этим титулом названного, произвел свое обычное обворожительное воздействие. Оставив мадам Зефирин с ее англичанином, он прошел через весь зал и остановился недалеко от столика, который удостоили выбором принц и его наперсник. – Говорю вам, Джеральдин, – говорил первый из них, – это совершенное безумие. Вы сами, напомню я вам, выбрали своего брата для этого небезопасного предприятия, поэтому на вас ложится ответственность за его поведение. Он согласился задержаться на столько дней в Париже, и одно это, принимая во внимание личность человека, с которым ему приходится иметь дело, уже говорит о его неосторожности. А теперь, за двое суток до отъезда, когда до решающего испытания остаются считанные дни, я спрашиваю вас, разве в таком месте ему нужно проводить время? Он должен не выходить из тира, хорошо спать и совершать пешие прогулки. Он должен придерживаться строгой диеты, не пить белых вин и бренди. Ему кажется, что это игры? Все это чрезвычайно серьезно и смертельно опасно, Джеральдин. – Я слишком хорошо знаю парня, чтобы вмешиваться, – ответил полковник Джеральдин. – И достаточно хорошо, чтобы не волноваться. Он намного внимательнее, чем вы думаете, и у него железный характер. Если бы речь шла о женщине, я бы так не говорил, но, поручая ему и двум слугам председателя, я не колебался ни секунды. – Рад это слышать, – сказал принц, – и все же на душе у меня неспокойно. Мои слуги – опытные шпионы, но этому злодею уже трижды удалось ускользать от них и несколько часов провести одному ему известно где. Наверняка он не потратил это время впустую. Какие-нибудь дилетанты могли и случайно потерять его, но, если Рудольф и Джером сбились со следа, это было сделано целенаправленно, и способным на это мог быть лишь человек, наделенный острым умом и исключительной сноровкой. – Полагаю, мне будет позволено самому решить этот вопрос с братом? – с оттенком обиды в голосе произнес Джеральдин. – Считайте, что получили мое разрешение, полковник Джеральдин, – ответил принц Флоризель. – Но это означает, что вы должны еще внимательнее прислушиваться к моим советам. Впрочем, хватит об этом. А смотрите, вон та девица в желтом неплохо танцует. После этого разговор свернул на обычные для парижского бала темы. Тут Сайлас вспомнил, где находится и что уже близок тот час, когда ему надлежало быть в назначенном месте. Однако чем больше он об этом думал, тем меньше ему этого хотелось, и, поскольку в этот миг его подхватила толпа и начала относить в сторону двери, он поддался общему движению и не стал противиться. Движением людской массы его занесло в угол под галерею, где обостренный слух его сразу уловил голос мадам Зефирин. Она разговаривала по-французски с молодым блондином, на которого полчаса назад указывал странный англичанин. – Я рискую своим добрым именем, – произнесла она, – иначе не стала бы говорить о каких-то условиях, кроме тех, которые диктует мое сердце. Но вам достаточно будет лишь сказать это швейцару, и он без лишних расспросов вас тут же пропустит. – Но к чему все эти разговоры о каком-то долге? – возразил ее компаньон. – Боже! – промолвила она. – Неужели вы полагаете, что я еще не знаю, как вести себя в собственной гостинице? И она прошла дальше, нежно опираясь на руку своего спутника. Это заставило Сайласа вспомнить и о своем свидании. «Через десять минут, – подумал он, – я, может, тоже буду идти рядом с такой же красивой женщиной, даже еще лучше одетой… Возможно даже, с настоящей леди… Какой-нибудь дворянкой». Он вспомнил об орфографии приглашения и немного приуныл, но тут в голову ему пришла спасительная мысль: «Письмо могла писать под диктовку ее горничная», – и он снова воспрял духом. Стрелки часов были уже в нескольких минутах от назначенного часа, сердце его забилось с удвоенной скоростью, и он вдруг подумал, что вовсе не обязан был являться на встречу. Благонравие соединилось с трусостью, и он снова направился к двери, но на этот раз по собственной воле и против движения толпы. Возможно, борьба с людским потоком утомила его либо же он просто находился в том расположении духа, когда преследование какой-то цели дольше нескольких минут вызывает желание обратное изначальному, как бы то ни было, но он в третий раз развернулся и остановился только тогда, когда нашел укромное местечко в нескольких ярдах от назначенного места встречи. Здесь Сайлас пережил настоящую душевную агонию и, будучи человеком набожным, даже несколько раз в мыслях обращался за помощью к Всевышнему. В конце концов у него вообще не осталось никакого желания с кем-либо встречаться; от побега его удерживал лишь глупый страх того, что его могут посчитать нерешительным или безвольным человеком. Но чувство это было настолько мощным, что взяло верх над всеми остальными его побуждениями и, хоть и не смогло заставить его покинуть свой тайник, все же удержало его от того, чтобы незамедлительно броситься наутек. Впрочем, часы показывали уже десять минут двенадцатого. Юный Скэддемор оживился, осторожно выглянул из-за угла – на условленном месте никого не было. Несомненно, его неизвестная корреспондентка устала ждать и ушла. Сайлас тут же приободрился. Он прибыл на свидание, пусть даже с опозданием, и это снимало с него любые обвинения в трусости, думал он. Вероятно, он стал жертвой розыгрыша и даже поздравил себя с тем, что сумел раскусить и перехитрить своих мистификаторов. Как же легко происходят такие перемены в голове молодого человека! Вооруженный этими соображениями, Сайлас храбро шагнул из своего укрытия, но не успел пройти и двух шагов, как его под локоть взяла женская рука. Он развернулся и увидел рядом с собой рослую даму весьма внушительных форм, с горделивым лицом, но добрыми глазами. – А вы, я вижу, настоящий сердцеед, – сказала она, – раз заставляете себя ждать. Но я все равно дождалась бы вас. Если женщина решается первой сделать шаг, она давно уже переступила через мелочную гордость. Сайлас был ошеломлен размерами и красотой своей корреспондентки и тем, как неожиданно она свалилась на него. Но очень быстро она сумела успокоить его. Леди вела себя очень приветливо и, воркуя вкрадчивым, мягким голоском, добилась от него комплиментов и восторженно захлопала в ответ. В очень короткое время льстивыми речами и обильным возлиянием подогретого бренди она не только сумела убедить молодого человека, что он влюблен, но и заставила его признаться в своей страсти в самых горячих выражениях. – Увы! – сказала она. – Как ни велико удовольствие, которое доставляют мне ваши слова, в этот миг мне бы стоило скорбеть! До сих пор я страдала в одиночестве, но теперь, бедный мой мальчик, нас будет двое. Я не свободна. И я не решусь предложить вам встречу у меня дома, потому что знаю: за мной установлена ревностная слежка… А впрочем, – добавила она, немного поразмыслив: – Я старше вас, хоть и гораздо слабее. И несмотря на то что я верю в вашу отвагу и решительность, я, зная этот мир чуточку лучше вашего, для нашей обоюдной выгоды должна сама придумать выход… Где вы живете? Он сказал, что живет в отеле, и назвал улицу и номер дома. На несколько минут леди задумалась. – Хорошо! – промолвила она наконец с видом человека, решившегося на смелый поступок. – Обещаете быть послушным и преданным? Сайлас горячо заверил ее в полнейшей покорности. – Тогда завтра, – продолжила она с ободряющей улыбкой, – вы должны весь вечер не выходить из своего номера и, если к вам наведается кто-нибудь из друзей, отделайтесь от него как можно скорее под любым предлогом. Двери у вас, наверное, закрывают в десять? – В одиннадцать, – уточнил Сайлас. – В четверть двенадцатого, – продолжила леди, – выйдите из дому. Сделайте все, чтобы вам открыли. Умоляйте портье, только ничего ему не рассказывайте, потому что это может все испортить. Потом идите прямиком на угол Люксембургского сада и Бульваров. Там я и буду ждать вас. Надеюсь, вы в точности выполните мои указания и помните, что, нарушив хоть один пункт, вы накличете беду на женщину, которая виновата лишь в том, что увидела и полюбила вас. – Я не совсем понимаю, для чего нужны такие предосторожности, – сказал Сайлас. – А вы уже разговариваете со мной так, будто я принадлежу вам, – игриво воскликнула она и слегка ударила его веером по руке. – Но терпение, терпение! Всему свое время. Женщины любят, чтобы сначала подчинялись им, хотя потом находят удовольствие в подчинении мужчине. Ради всего святого, сделайте так, как я прошу, или я ни за что не отвечаю. А знаете что, – добавила она с озабоченным видом человека, который вдруг подумал о том, какие еще могут возникнуть затруднения, – я начинаю думать, что лучше, наверное, будет, чтобы к вам вовсе никто не приходил. Скажите портье, чтобы он к вам никого не пропускал, кроме человека, который придет забрать у вас долг. И говорите с ним так, будто побаиваетесь прихода этого должника, – так он вам скорее поверит. – Можете поверить, я сумею сделать так, чтобы ко мне никто не пришел, – несколько уязвленно произнес Сайлас. – Мне бы хотелось, чтобы все было именно так, как говорю я, – довольно холодно ответила она. – Знаю я вас, мужчин. Вы совершенно не думаете о репутации женщины. Сайлас вспыхнул и немного повесил голову, потому что уже представлял себе, как будет делиться впечатлениями со знакомыми. – Но самое главное, – добавил она, – ни в коем случае не разговаривайте с портье, когда будете выходить. – Но почему? – отозвался он. – Изо всех ваших инструкций эта, по-моему, самая незначительная. – Вы сначала сомневались и в других моих советах, а сейчас они вам кажутся важными и необходимыми, – ответила она. – Прошу, верьте мне, в этом тоже есть смысл, и со временем вы поймете это. И к тому же, что мне думать о ваших чувствах, если вы отказываете мне даже в таких мелочах уже при первой нашей встрече? Сайлас со смущенным видом стал бормотать какие-то объяснения и извиняться, но, взглянув на часы, она всплеснула руками и даже слегка вскрикнула. – Боже! – прервала она его на полуслове. – Уже так поздно? Я не могу терять ни секунды. Увы, мы, бедные женщины, настоящие рабыни! Подумайте, как я рискую ради вас! И, повторив указания, которые она искусно перемежала ласковыми словами и самыми многообещающими взглядами, леди попрощалась и растворилась в толпе. Весь следующий день Сайласа распирало от ощущения того, что в его жизни происходит что-то важное. Теперь он уже не сомневался, что его знакомая была какой-нибудь графиней, и, когда настал вечер, он в точности исполнил ее указания и в назначенный час прибыл к обозначенному углу Люксембургского сада. Там никого не было. Он прождал почти полчаса, всматриваясь в лицо каждого, кто проходил мимо или прогуливался поблизости. Он даже сходил к другим углам на Бульваре и обошел весь сад вдоль ограды, но так и не встретил готовой броситься в его объятия прекрасной графини. Наконец он с очень большой неохотой пошел обратно в отель. По дороге ему вспомнились несколько слов из разговора мадам Зефирин и светловолосого молодого человека, которые ему удалось подслушать на балу, отчего им овладело какое-то неопределенное беспокойство. «Похоже, – подумал он, – нашему портье вообще никто не говорит правду». Дойдя до отеля, он позвонил, дверь открылась, и к нему вышел портье в ночной рубашке. В руке он нес лампу. – Он уже ушел? – поинтересовался портье. – Он? О ком вы? – спросил Сайлас несколько грубовато, потому что был раздосадован своей неудачей. – Я не видел, чтобы он уходил, – продолжил портье, – но, надеюсь, вы заплатили ему. В нашем отеле мы не приветствуем постояльцев, которые не расплачиваются с долгами. – Что вы несете? – грубо отозвался Сайлас. – Ничего не понимаю. – Я о том невысоком молодом человеке со светлыми волосами, который приходил за долгом, – пояснил тот. – О ком же еще я могу говорить, если вы сами велели мне никого, кроме него, к вам не пускать? – Боже правый, вы что, хотите сказать, что он приходил? – Я хочу сказать то, что сказал, – насмешливо произнес портье и вдобавок жуликовато ухмыльнулся. – Да как вы смеете! – рассердился Сайлас, и, чувствуя, что его резкость выглядела довольно смешно, и одновременно ощущая непонятную тревогу на сердце, он развернулся и бросился вверх по лестнице. – Так вам свет не нужен? – крикнул ему вдогонку портье. Но тот лишь помчался еще быстрее. Остановился он, только оказавшись на седьмом этаже перед собственной дверью. Тут он на миг задержался, чтобы перевести дыхание. Охваченный самыми худшими предчувствиями, он какое-то время не решался войти. В конце концов это свершилось, и у Сайласа отлегло от сердца, когда он увидел, что внутри темно и, судя по всему, никого нет. Он глубоко вздохнул. Наконец-то он дома, в безопасности! Первый и последний раз он позволил себе подобную глупость. «Больше такого не произойдет», – твердо решил он. Спички лежали на небольшом столике у кровати, туда он и направился, пробираясь на ощупь. Однако после первого же шага мрачные предчувствия вновь накатили на него, и, когда нога его встретила препятствие, он испытал истинное облегчение, сообразив, что это всего лишь стул. Наконец пальцы его нащупали занавеску. Рядом с окном, которое слабо прорисовывалось в общей темноте, должно было находиться изножье кровати. Теперь ему оставалось лишь, ведя рукой по постели, добраться до искомого столика. Он опустил руку, но то, на что легли его пальцы, было не просто покрывалом, а покрывалом, под которым прощупывалось нечто очень напоминающее человеческую ногу. Сайлас отдернул руку и на какой-то миг окаменел. «Это что? – подумал он. – Что это такое?» Он внимательно прислушался, но не уловил звука человеческого дыхания. Превозмогая себя, он снова протянул дрожащие пальцы к тому месту, к которому только что прикоснулся. На этот раз он не окаменел, а отскочил назад на пол-ярда и задрожал всем телом от ужаса. В его кровати что-то лежало. Что это было, он не знал, но там точно что-то было! Прошло несколько секунд, прежде чем он снова смог пошевелиться. Потом, ни к чему не прикасаясь и прислушиваясь лишь к инстинкту, он шагнул к столику и, стоя спиной к кровати, зажег свечку. Как только загорелся маленький огонек, он медленно повернулся к тому, что больше всего боялся увидеть. Худшие его опасения подтвердились. Покрывало было натянуто на подушку, но под ним явно прорисовывалось лежащее неподвижно человеческое тело. Когда же Сайлас, сделав рывок вперед, откинул покрывало, взору его предстал давешний светлокудрый молодой человек, которого он видел в «Булье». Остекленевшие глаза его были открыты и неподвижны, лицо распухло и почернело, из ноздрей вытекали две тонкие струйки крови. Сайлас издал долгий дрожащий вопль, выронил свечку и упал на колени рядом с кроватью. Из долгого оцепенения, в который его ввергла страшная находка, Сайласа вывел продолжительный, но осторожный стук в дверь. Несколько секунд у него ушло на то, чтобы прийти в себя и вспомнить, где он находится. Он хотел броситься к двери, чтобы не дать никому войти, но было поздно. Доктор Ноэль в высоком ночном колпаке, с лампой в руках, которая выхватывала из тьмы его вытянутое бледное лицо, наклонив набок голову и присматриваясь, как какая-то гигантская птица, медленно приоткрыл дверь, ступая бочком, вошел и остановился посередине комнаты. – Простите меня за вторжение, – сказал доктор, – но я услышал крик и подумал, что с вами что-то случилось. Щеки Сайласа пылали, сердце бешено колотилось, он встал между доктором и кроватью, не в силах произнести ни слова в ответ. – В комнате у вас темно, – продолжил доктор, – но вы еще не собирались ложиться. Не пытайтесь меня обмануть. Я доверяю своим глазам, и по вашему лицу видно, что вам сейчас просто необходимо общество друга или медика. Кем же мне выступить?.. Дайте-ка я измерю ваш пульс, часто это самый точный показатель состояния сердца. Он шагнул к Сайласу, который невольно попятился, и попытался поймать его запястье, но тут нервы юного американца не выдержали, и он, неестественно дернувшись, уклонился от руки доктора, бухнулся на пол и стал рыдать. Как только доктор увидел лежащее на кровати бездыханное тело, лицо его омрачилось. Он сразу же вернулся к двери, которую оставил открытой, захлопнул ее и запер на два поворота замка. – Встаньте! – воскликнул он твердым голосом, обращаясь к Сайласу. – Сейчас не время лить слезы. Что вы наделали? Как это тело попало в вашу комнату? Говорите со мной откровенно, кто знает, быть может, я смогу помочь вам. Вы подумали, что я могу вас погубить? Думаете, эта мертвая плоть на вашей кровати может поколебать мое расположение к вам? Доверчивый юноша, неужели вы полагаете, что ужас, с которым слепое и несправедливое правосудие взирает на убийство, может хоть немного изменить отношение к вам тех, кто вас любит? Да если мой сердечный друг будет возвращаться ко мне, даже бредя по колено в крови, моя любовь не станет меньше ни на йоту! Подымитесь! – приказал он. – Добро и зло – это химера. В жизни все решает рок, и, что бы с вами ни происходило, знайте, рядом с вами всегда есть тот, кто не оставит вас в трудную минуту. Ободренный этими увещеваниями, Сайлас взял себя в руки и прерывающимся голосом, при помощи наводящих вопросов доктора, наконец сообщил ему факты. Не упомянул он лишь разговора принца с Джеральдином, потому что ничего в нем не понял и посчитал, что он не имеет никакого отношения к его несчастью. – Увы! – воскликнул доктор Ноэль. – Либо я ничего не понимаю, либо вы угодили в лапы самого опасного человека во всей Европе. Бедный мальчик, вы не представляете, какую хитроумную ловушку устроили вам. К какой смертельной опасности привело вас ваше простодушие! Вы можете описать этого человека, – сказал он, – этого англичанина, которого вы дважды видели и который, как я полагаю, стоит за этой хитроумной затеей? Какой он? Молодой или старый? Высокий или низкий? Однако Сайлас при всем своем любопытстве не был наблюдательным человеком и смог дать лишь самое общее описание, по которому опознать кого-либо было решительно невозможно. – Будь моя воля, я бы наблюдательность ввел как специальный предмет во всех школах, – не скрывая раздражения, воскликнул доктор. – Какой смысл иметь глаза и язык, если человек не может рассмотреть и описать своего врага? Я знаю все банды в Европе. И если бы узнал его, возможно, нашел бы способ вас защитить. В будущем, мой друг, попытайтесь развить в себе это чувство. Оно может вам здорово пригодиться. – В будущем! – повторил Сайлас. – Какое может быть будущее, если меня ждет виселица! – Молодость – пора малодушия, – возразил доктор. – В таком возрасте любые неприятности кажутся страшнее, чем они есть на самом деле. Я стар, но, как видите, не отчаиваюсь. – Разве могу я с таким рассказом явиться в полицию? Кто мне там поверит? – в отчаянии воскликнул Сайлас. – Разумеется, никто, – ответил ему доктор. – Судя по тому, что я успел понять об этой махинации, в которую вас втянули, ваши дела плохи. В близоруких глазах закона вы преступник – в этом можно не сомневаться. К тому же нам известна только часть преступного замысла. Заговорщики наверняка оставили множество других улик против вас, которые несомненно будут обнаружены полицией во время следствия и укажут именно на вас. – Значит, я в самом деле пропал! – вскричал Сайлас. – Я этого не говорил, – ответил доктор. – А не говорил я этого, потому что я – человек осмотрительный и осторожный. – Но посудите сами! – возразил Сайлас, указывая на мертвое тело. – Эта улика лежит в моей кровати! Ее не объяснишь, от нее не избавишься, на нее даже смотреть нельзя без содрогания! Доктор удивленно поднял брови. – Содрогания? Ну нет. Когда машина, называемая человеческим телом, выходит из строя, мне она представляется не более чем хитроумным механизмом, который нужно исследовать при помощи хирургического ножа. Когда кровь охлаждается и застывает, это уже не человеческая кровь. Когда умирает плоть, это уже не та плоть, которую вожделеет любовник или уважает друг. Красота, привлекательность, страх – все исчезает, когда живой дух покидает тело. Приучите себя смотреть на это без содрогания, потому что, если мой план сработает, вам придется несколько дней прожить рядом с тем, что сейчас так страшит вас. – Ваш план? – изумился Сайлас. – Так у вас есть какой-то план? Расскажите же скорее, доктор, потому что мне не хватит смелости жить дальше с этим. Ничего не ответив, доктор Ноэль развернулся к кровати и принялся изучать труп. – Мертв, – бормотал он, осматривая тело. – Как я и думал, карманы пусты. И ярлычок с именем портного срезан с рубашки. Чисто сработано! Они обо всем позаботились. Хорошо, что он не большого роста. Сайлас прислушивался к его словам с величайшим вниманием. Наконец, покончив с осмотром, доктор сел на стул и с улыбкой обратился к американцу. – Как только я вошел в вашу комнату, – сказал он, – мои уши и язык были все время заняты, но глаза мои тоже не бездействовали. Я заметил, что у вас вон там, в углу, стоит одна из тех жутких конструкций, которые ваши соотечественники таскают с собой во все уголки света. Короче говоря, дорожный сундук. До сих пор я не понимал выгоды этих сооружений, но потом на меня снизошло озарение. Уж не знаю, то ли они использовались при работорговле, то ли должны были скрывать последствия слишком вольного обращения с охотничьим ножом, но одно я могу сказать точно: такой ящик предназначен для того, чтобы прятать в нем человеческое тело. – Сейчас не время шутить! – вскричал Сайлас. – Возможно, я и позволил себе говорить с определенной долей юмора, – ответил доктор, – но смысл моих слов совершенно серьезен. Первое, что мы должны сделать, – это опорожнить сундук. Не в силах ослушаться властного доктора Ноэля, Сайлас решил отдаться его воле. В считанные секунды содержимое сундука было извлечено и свалено в большую кучу на полу. Потом с кровати в него перенесли тело убитого (Сайлас взял его за ноги, а доктор подхватил под плечи), кое-как сложили его пополам и запихнули в пустой ящик. С трудом им общими усилиями удалось закрыть крышку над столь необычным содержимым, после чего доктор собственноручно закрыл сундук на ключ и обмотал ремнями. Сайлас тем временем разложил сваленные на пол вещи в шкаф и комод. – Итак, – сказал доктор, – первый шаг на пути к вашему спасению сделан. Завтра, а точнее, уже сегодня вам нужно будет усыпить подозрения портье. Для этого вы заплатите ему все, что должны за комнату. Остальное предоставьте мне. Теперь же давайте пройдем ко мне в комнату, я дам вам безопасное сильнодействующее снотворное – отдых вам сейчас нужнее всего. Следующий день был самым долгим днем в жизни Сайласа. Ему казалось, что он никогда не закончится. Он отказался от встреч с друзьями и сидел неподвижно в углу, угрюмо уставившись на сундук. Ему аукнулись и его бывшие неосмотрительные поступки: смотровое отверстие снова было открыто и теперь из номера мадам Зефирин следили за ним. В конце концов, не в силах больше терпеть этого, он перегородил отверстие со своей стороны. Укрывшись таким образом от посторонних глаз, остаток времени он провел в слезах раскаяния и молитвах. Позже вечером в комнату вошел доктор Ноэль с двумя запечатанными неподписанными конвертами в руках, один из которых был туго набит, а второй казался совершенно пустым. – Сайлас, – сказал доктор, усаживаясь за стол. – Настало время посвятить вас в мой план вашего спасения. Принц Флоризель Богемский провел несколько дней Масленицы в Париже, и завтра рано утром он возвращается в Лондон. Когда-то – это было довольно давно – мне посчастливилось оказать его шталмейстеру полковнику Джеральдину одну услугу, из тех, которые так часты в нашей профессии и которые не забываются ни одной из сторон. Нет нужды объяснять вам суть связавших нас обязательств, достаточно будет просто сказать, что он готов выполнить любую мою просьбу. Итак, вам необходимо попасть в Лондон так, чтобы ваш сундук не был вскрыт. Таможня, таким образом, представляется непреодолимым препятствием. Но! Я подумал о том, что багаж таких значительных персон, как принц, в порядке любезности не подвергается досмотру при пересечении границы. Я обратился к полковнику Джеральдину и получил его согласие. Если завтра до шести часов вы сходите в гостиницу, в которой остановился принц, ваш сундук будет включен в его багаж и вы сами поедете с ним как член его свиты. – Я, кажется, уже видел и принца, и полковника Джеральдина. Я даже слышал часть их разговора вечером на балу в «Булье». – Вполне вероятно. Принц любит проводить время в разных обществах, – ответил доктор. – Прибыть в Лондон – ваша главная задача, – продолжил он. – Потом останутся мелочи. В этом толстом конверте, который я не решился подписать, письмо, но в другом указан адрес, по которому вы должны доставить его вместе с сундуком. Там сундук у вас заберут и больше не потревожат. – Увы! – отозвался Сайлас. – Мне очень хочется довериться вам. Но, посудите сами, возможно ли такое? Вы даете мне надежду, но ответьте, может ли мой несчастный мозг воспринять и постичь столь невероятное решение? Будьте снисходительны, объясните подробнее. В лице доктора проступило недовольство. – Мальчик, – ответил он. – Вы не представляете, насколько сложно выполнить вашу просьбу. Но будь по-вашему. Мне это унизительно, но было бы странно, если бы я отказал вам в этом после того, как сообщил уже столь многое. Так знайте же, что, несмотря на то что сейчас я выгляжу совершенно безобидно (эдакий скромный, одинокий, преданный науке ученый), в юности имя мое славилось среди самых дерзких и опасных злодеев Лондона. В обществе меня уважали, с моим мнением считались, но истинная моя власть лежала в самых тайных, самых ужасных преступных кругах. К одному из тех, кто когда-то повиновался мне, я и обращаюсь с просьбой помочь вам. То была шайка связанных страшной клятвой выходцев со всего света, владели эти люди самыми разнообразными злодейскими ремеслами, но промышляли они одним – убийством. Я же, человек, который сейчас разговаривает с вами и кажется таким безобидным, был главарем этой грозной организации. – Что? – ужаснулся Сайлас. – Убийство? Вы промышляли убийством? И вы думаете, я подам вам руку? Считаете, что я могу принять от вас помощь? Страшный старик, вы хотите воспользоваться моей юностью и моим горем, чтобы превратить меня в подельника? Доктор горько рассмеялся. – Вам трудно угодить, мистер Скэддемор, – сказал он. – Впрочем, сами выбирайте, чье общество вам больше по душе – убитого или убийцы. Если совесть ваша настолько деликатна, чтобы не принять мою помощь, скажите лишь слово, и я тотчас оставлю вас. После этого вы будете вольны поступать со своим сундуком и его содержимым, как вам заблагорассудится. – Признаю, я не прав, – понурив голову, промолвил Сайлас. – Мне бы следовало помнить, как благородно вы поспешили мне на помощь еще до того, как убедились в моей невиновности. Поверьте, я вам искренне благодарен и готов слушать ваши дальнейшие указания. – Хорошо, – кивнул доктор. – Похоже, вы начинаете кое-что понимать в жизни. – Хотя, с другой стороны, – вновь взялся за свое уроженец Новой Англии, – если вы признались, что для вас это дело привычное и люди, к которым вы меня отсылаете, являются вашими бывшими сообщниками и друзьями, может быть, вы сами могли бы перевезти сундук и избавить меня от этого отвратительного соседства? – Нет, вы меня восхищаете! – всплеснул руками доктор. – Если вы думаете, что я еще недостаточно озаботился вашими делами, то поверьте, у меня противоположное мнение. Хотите, принимайте мою помощь в том виде, который я предлагаю, хотите – нет, мне ваша благодарность не нужна, поскольку ваше мнение я ценю даже меньше, чем ваш разум. Настанет время, когда вы – если вам будет суждено дожить до этого дня в добром умственном здравии – посмотрите на все это другими глазами, и тогда вам станет стыдно за свое сегодняшнее поведение. С этими словами доктор встал, коротко повторил свои указания и вышел из комнаты, не дав Сайласу времени на ответ. На следующее утро Сайлас прибыл в указанную гостиницу, где был вежливо принят полковником Джеральдином и тут же освобожден от забот о своем сундуке и его жутком содержимом. Путешествие прошло без особых приключений, хотя молодой человек каждый раз чуть не умирал от страха, когда слышал, как матросы и грузчики на вокзале, переговариваясь, жаловались друг другу на то, какой на этот раз тяжелый у принца багаж. Сайлас ехал в вагоне вместе со слугами, потому что принц Флоризель решил путешествовать наедине со своим шталмейстером. Но на борту парохода Сайлас привлек к себе внимание его высочества своим грустным видом, когда стоял и молчаливо взирал на сложенные кучей чемоданы и сундуки, все еще не уверенный в своем будущем. – Вот юноша, – заметил принц, – у которого есть причина для печали. – Это, – ответил Джеральдин, – тот самый американец, которому я просил позволить путешествовать с вашей свитой. – Вы напомнили мне о долге вежливости, – сказал принц Флоризель и, подойдя к Сайласу, в самой снисходительной манере обратился к нему с такими словами: – Я был счастлив удовлетворить просьбу, которую вы передали мне через полковника Джеральдина. Прошу вас помнить, юноша, что в будущем вы в любое время можете обращаться ко мне. Буду рад обязать вас и более серьезной помощью. И после этого он задал несколько вопросов о политическом положении в Америке, на которые Сайлас отвечал с толком и чувством. – Вы еще очень молоды, – сказал принц, – но я вижу, что вы очень серьезны для своих лет. Должно быть, вы слишком увлечены вашими учеными занятиями. Хотя, с другой стороны, может быть, я слишком несдержан и касаюсь неприятной для вас темы. – О, я самый несчастный в мире человек! И у меня есть на то причины, – молвил Сайлас. – Никогда еще невинность не была так грубо попрана злыми происками… – Не стану вторгаться в ваше доверие, – сказал принц Флоризель. – Но помните, что рекомендация полковника Джеральдина – надежный пропуск и что я не только готов, но и, возможно, больше, чем кто-либо, способен оказать вам ту или иную услугу. Сайласа простота в общении и дружественный настрой такого большого человека поразили, но вскоре разум его вернулся к мрачным мыслям, ибо даже благосклонность принца к республиканцу не в силах снять заботы с объятой тревогой души. Наконец поезд прибыл на Чаринг-кросс, где служащие таможни, как обычно, отнеслись к багажу принца с особым почтением. Их ждал роскошный экипаж, на котором Сайласа вместе со слугами доставили в резиденцию принца. Там его нашел полковник Джеральдин, чтобы сказать, как он был рад оказать помощь кому-то из друзей медика, к которому он питал глубочайшее расположение. – Надеюсь, – добавил он, – ваш фарфор не пострадал. На всем пути были отданы приказания обращаться с вещами принца особенно осторожно. После этого, велев слугам отдать один из экипажей в распоряжение молодого джентльмена и приказав погрузить его сундук на задок, полковник пожал ему руку и попрощался, сославшись на придворные обязанности. Когда он ушел, Сайлас сломал печать на конверте с адресом и велел величественному груму везти себя на Бокс-корт, что выходит на Странд. Похоже, место это было знакомо кучеру, потому что он удивился и попросил повторить адрес. На сердце у Сайласа было тревожно, когда он садился в роскошный экипаж и ехал к месту назначения. Въезд в Бокс-корт оказался слишком узким для кареты, это была даже не улица, а скорее проход в ограде между двумя невысокими тумбами. На одной из них сидел человек, который сразу спрыгнул и махнул кучеру, как будто они были знакомы. Грум тем временем открыл дверь и спросил Сайласа, снимать ли сундук и к какому дому его отнести. – К номеру три, пожалуйста, – сказал Сайлас. Лакею и человеку, сидевшему на тумбе, несмотря на помощь Сайласа, пришлось попотеть, прежде чем им удалось внести сундук, и еще до того, как этот предмет оказался у двери обозначенного дома, Сайлас с ужасом увидел, что на них смотрят десятка два зевак. И все же, собравшись с мужеством, он постучал в дверь и отдал второй конверт открывшему. – Его нет дома, – произнес тот. – Но если вы оставите ваше письмо и зайдете завтра утром, я смогу сообщить вам, где и в какое время он сможет принять вас. Желаете оставить сундук здесь? – добавил он. – С удовольствием! – воскликнул Сайлас, но тут же пожалел о своей торопливости и с не меньшим пылом заявил, что, пожалуй, лучше заберет сундук с собой в гостиницу. Толпа ответила глумливым смехом на его нерешительность, забросав несчастного молодого человека едкими замечаниями, пока он возвращался к карете. Опозоренный и испуганный, Сайлас стал умолять слуг отвезти его в какую-нибудь сносную и тихую гостиницу поблизости. Экипаж принца доставил Сайласа в гостиницу «Крейвен» на Крейвен-стрит и незамедлительно уехал, оставив его во власти слуг гостиницы. Как оказалось, единственным свободным номером была комнатушка на четвертом этаже с окном, выходящим во двор. Двое дюжих носильщиков, с огромным трудом и беспрестанно жалуясь, втащили сундук в это прибежище. Незачем и говорить, что Сайлас всю дорогу крутился рядом с ними и на каждом повороте душа его уходила в пятки. «Единственный неверный шаг, – думал он, – и сундук свалится через перила, вывалив на всеобщее обозрение свое роковое содержимое прямо посреди вестибюля». Добравшись наконец до своей комнаты, он присел на край кровати, чтобы прийти в себя от пережитого потрясения, но не успел даже отдышаться, когда сердце его снова сжалось от страха. На этот раз виной тому стал гостиничный чистильщик обуви, который опустился на колени рядом с сундуком и стал бесцеремонно возиться с его застежками. – Оставьте! – воскликнул Сайлас. – Мне оттуда ничего не понадобится, пока я буду здесь. – Зачем тогда было тащить эту домину наверх? – проворчал человек. – Оставили бы в вестибюле. И что только такое тяжеленное можно возить с собой, ума не приложу. Если там ваши денежки, то вы богаче меня. – Денежки? – вскинулся Сайлас. – Какие еще денежки? Нет у меня никаких денег! И хватит глупости молоть! – Как скажете, капитан, – подмигнув, ответил чистильщик. – Никто тут не притронется к богатствам вашей светлости. У меня все надежно, как в банке, – добавил он. – Но ящик-то тяжеленный, а я бы не прочь выпить чего-нибудь за здоровье вашей светлости. Сайлас протянул слуге два наполеондора, извиняясь за то, что платит иностранной валютой, и пояснил, что только что приехал в Англию. Человек, ворча пуще прежнего, перевел презрительный взгляд с монет у себя в руке на сундук, потом обратно и наконец покинул комнату. Почти уже два дня в сундуке Сайласа лежало мертвое тело, и, как только он остался один, несчастный уроженец Новой Англии самым тщательным образом обнюхал все щели и отверстия. Впрочем, погода стояла прохладная и сундук продолжал хранить свою ужасную тайну. Он подтянул к сундуку стул, сел и, обхватив голову руками, погрузился в глубочайшие раздумья. Если ему в ближайшее время не удастся избавиться от сундука, нет сомнения, что очень скоро он будет разоблачен. Один в чужом городе, без друзей или помощников, если рекомендация доктора не поможет, его можно считать пропащим человеком. Сердце его защемило, когда он вспомнил о своих грандиозных планах на будущее. Никогда ему теперь не стать героем, не быть делегатом от своего родного города Бангор, что в штате Мэн, не переезжать, как ему когда-то мечталось, из кабинета в кабинет, продвигаясь по служебной лестнице. Можно было распрощаться с надеждой стать всенародно любимым президентом Соединенных Штатов, и его безвкуснейший памятник никогда не будет украшать собой вашингтонский Капитолий. Вот его судьба – быть прикованным к мертвому англичанину, согнутому пополам в сундуке, и теперь ему предстоит либо избавиться от него, либо быть навсегда вычеркнутым из летописей его великой родины. Я побоюсь передавать те слова, которыми этот молодой человек отзывался о докторе, об убитом, о мадам Зефирин, о гостиничном чистильщике обуви, о слугах принца, – короче говоря, обо всех, кто имел хоть какое-то отношение к его страшной беде. Вечером, часов в семь, он вышел из своего номера и прокрался вниз, чтобы пообедать. Но гостиничный ресторан своими желтыми стенами вызвал у него отвращение. Ему казалось, что все обедающие взирали на него с подозрением, и мысли его опять вернулись к оставшемуся наверху сундуку. Когда к нему подошел официант, чтобы посоветовать отведать сыр, он уже был до того взвинчен, что буквально подпрыгнул на стуле, разлив на скатерть остатки эля. Когда он покончил с обедом, официант предложил проводить его в курительную, и, хоть Сайлас предпочел бы поскорее вернуться к своему опасному «сокровищу», у него не хватило смелости отказаться, и его провели вниз, в какой-то черный подвал, освещенный газовыми лампами, который служил (а возможно, и до сих пор служит) курительной комнатой гостиницы «Крейвен». Двое печального вида мужчин играли на бильярде, прислуживал им тощий маркер, весь в чахоточной испарине. Сперва Сайласу показалось, что, кроме них, в этом мрачном помещении никого не было, но потом, когда он еще раз обвел взглядом помещение, взор его упал на какого-то господина, который курил в дальнем углу, опустив глаза с важным и в то же время смиренным видом. Американец сразу же понял, что уже видел это лицо раньше, и, хоть мужчина теперь был одет по-другому, он узнал в нем того человека, который сидел на каменной тумбе у входа в Бокс-корт и потом помогал тащить сундук из кареты и обратно. Уроженец Новой Англии поступил просто: он развернулся и побежал прочь. Не останавливался он до тех пор, пока не закрылся на ключ и задвижку в своей спальне. Там он всю ночь, не смыкая глаз, преследуемый самыми жуткими фантазиями, таращился на наполненный мертвой плотью сундук. Предположение чистильщика обуви, что его кофр набит золотом, породило в нем целый рой новых страхов, которые оживали, стоило ему закрыть глаза. Присутствие в курительной переодетого зеваки с Бокс-корт еще раз убедило его, что он стал мишенью каких-то тайных махинаций. Уже после того, как часы пробили полночь, подстегиваемый тревожными подозрениями, Сайлас приоткрыл дверь своего номера и выглянул в коридор. Единственный газовый рожок освещал проход, но это не помешало ему рассмотреть в его дальнем конце человека в костюме гостиничного слуги, который спал прямо на полу. Сайлас подкрался на цыпочках к мужчине. Слуга лежал на боку, прикрыв лицо правым локтем, чтобы его невозможно было узнать. Когда американец склонился над спящим, тот неожиданно убрал руку и открыл глаза, и Сайлас снова узнал зеваку с Бокс-корт. – Покойной вам ночи, сэр, – с приятной улыбкой произнес мужчина. Но потрясенный Сайлас не нашелся что ответить и молча вернулся к себе. Ближе к утру, совершенно измотанный мрачными помыслами, он забылся сном на стуле, положив голову на крышку сундука. Несмотря на неестественную позу и столь жуткую подушку, сон его был крепким и продолжительным. Разбудил его настойчивый стук в дверь. Поспешив открыть, он увидел чистильщика обуви. – Вы тот джентльмен, который вчера приезжал в Бокс-корт? – спросил он. С дрожью в голосе Сайлас признался, что был там вчера. – Значит, это вам, – сказал слуга и протянул запечатанный конверт. Сайлас разорвал конверт и обнаружил внутри короткую записку: «В двенадцать часов». Он был пунктуален. Несколько рослых слуг внесли сундук в дом, а потом и самого его провели в комнату, где у горящего камина спиной к нему сидел в кресле какой-то человек. Ни топот входящих и выходящих слуг, ни скрип голых половиц под тяжестью сундука, похоже, не привлекли внимания человека в кресле, и скованный страхом Сайлас замер, дожидаясь, пока тот соблаговолит заметить его присутствие. Прошло, наверное, пять минут, прежде чем человек неторопливо повернулся, явив его взору лик принца Флоризеля. – Так-то вы, сэр, отблагодарили меня за любезность, – сурово произнес он. – Вы втерлись в доверие к людям высокого положения с единственной целью – избегнуть последствий своих преступлений. Теперь мне совершенно ясна причина вашего замешательства вчера, когда я обратился к вам. – Поверьте, – вскричал Сайлас, – я виновен лишь в том, что злой рок выбрал жертвой именно меня. И он с бесхитростным видом, сбивчиво и торопливо пересказал принцу все свои беды. – Вижу, я ошибся, – молвил его высочество, выслушав историю до конца. – Вы не более чем жертва, и, поскольку моя карающая десница не опустится на вас, можете быть уверены, что она протянется к вам рукой помощи. А теперь, – продолжил он, – к делу. Откройте сундук и покажите, что находится внутри. Сайлас изменился в лице. – Я не решусь увидеть это! – воскликнул он. – Почему же? – ответил принц. – Разве вы не видели этого раньше? От такой сентиментальности нужно избавляться. Больной, которому еще можно помочь, должен взывать к чувствам, но никак не труп, которому нельзя ни помочь, ни навредить, которого нельзя ни любить, ни ненавидеть. Возьмите себя в руки, мистер Скэддемор. – Потом, видя, что Сайлас все еще колеблется, он добавил: – Я не намерен повторять свою просьбу. Юный американец вздрогнул, словно пробудился ото сна, и, дрожа всем телом от отвращения, начал расстегивать ремни и открывать сундук. Принц в это время стоял рядом, заложив руки за спину, и со сдержанным видом наблюдал за его действиями. Тело мертвеца окоченело, и Сайласу стоило огромных усилий, как физических, так и моральных, разогнуть его, чтобы открыть лицо. Принц Флоризель, вскрикнув от неприятного изумления, попятился назад. – Увы! – промолвил он. – Вы даже не догадываетесь, мистер Скэддемор, какой жестокий подарок преподнесли мне. Этот молодой человек из моей свиты, он брат моего верного друга, и он пал от рук безжалостных и коварных людей, выполняя мое поручение. Бедный Джеральдин, – продолжил он, словно обращаясь к самому себе. – Какими словами поведать мне вам о судьбе вашего брата? Как мне искупить вину в ваших глазах и в глазах самого Всевышнего за те самонадеянные интриги, которые привели к этой кровавой насильственной смерти? Ах, Флоризель, Флоризель! Когда же ты научишься смирению простого смертного? Когда перестанешь считать, будто наделен какой-то властью? Власть! – воскликнул тут он. – Есть ли в этом мире человек более бессильный? Мистер Скэддемор, я взираю на этого юношу, которого сам принес в жертву, и понимаю, до чего ничтожное существо – принц. Сайлас был тронут его горем. Он попытался произнести какие-то слова утешения и вдруг расплакался. Принц, понимая его состояние, подошел к нему и взял за руку. – Держитесь, – промолвил он. – Сегодняшняя встреча пошла нам обоим на пользу, но нам обоим еще многому предстоит научиться. Сайлас молча поблагодарил его преданным взглядом. – Напишите на этом листе бумаги адрес доктора Ноэля, – продолжил принц, подведя его к столу. – И позвольте дать вам совет: когда в следующий раз окажетесь в Париже, избегайте общества этого опасного человека. На этот раз он действовал исходя из добрых побуждений – в этом нет сомнения. Если бы он был хоть как-то причастен к смерти младшего Джеральдина, он бы никогда не стал посылать его тело настоящему преступнику. – Настоящему преступнику! – ошеломленно повторил Сайлас. – Совершенно верно, – ответил принц. – Это письмо, которое, благодаря вмешательству Всемогущего Провидения, столь странным образом попало ко мне в руки, было адресовано самому убийце, пресловутому председателю Клуба самоубийц. Не пытайтесь вникать в эти опасные сферы, довольствуйтесь своим чудесным спасением и покиньте этот дом как можно скорее. У меня есть неотложные дела, и мне нужно позаботиться об этом несчастном прахе, который еще совсем недавно был жизнерадостным и красивым молодым человеком. Сайлас смиренно и с благодарностью попрощался с принцем Флоризелем, однако не покинул Бокс-корт, пока не увидел, как тот направился в своем роскошном экипаже с визитом к полковнику Хендерсону в полицейское управление. Глядя вслед удаляющейся карете, молодой американец, этот республиканец до мозга костей, почти благоговейно снял шляпу. В тот же вечер он сел на поезд и отправился в обратный путь. На этом, замечает мой арабский рассказчик, заканчивается «РАССКАЗ О ДОКТОРЕ И ДОРОЖНОМ СУНДУКЕ». Опуская некоторые замечания относительно силы Провидения, чрезвычайно уместные в устах рассказчика, но мало привлекательные на наш западный вкус, я лишь добавлю, что мистер Скэддемор уже начал подъем к политическим вершинам и, по последним сведениям, был избран шерифом своего родного города. Приключения лондонского хэнсома Лейтенант Брекенбери Рич заслужил славу во время одной из незначительных войн в индийских горах. Это он был тем самым храбрецом, который в одиночку взял в плен вожака непокорных повстанцев. Его отвага заслужила повсеместную славу, и, когда он, повергнутый жестоким ударом сабли и затянувшейся тропической лихорадкой, собрался вернуться домой, общество было готово принять лейтенанта как знаменитость малого калибра. Однако он обладал настоящей врожденной скромностью: приключения были милы его сердцу, но восхищение своей персоной претило ему, и он переждал на заграничных курортах и в столичном городе Алжире положенные девять дней, пока слава о его подвигах оставалась на слуху. Когда же о нем начали забывать, он наконец вернулся в Лондон. Случилось это в самом начале светского сезона, и, как ему и хотелось, возвращение его осталось почти незамеченным. Поскольку был он сиротой и имел только дальних родственников, да и те жили в провинции, в столице страны, за которую он пролил свою кровь, лейтенант обосновался почти как иностранец. На следующий день после приезда он отобедал в одиночестве в военном клубе. Встретив там нескольких старых товарищей и услышав от них горячие поздравления, он в конце концов оказался целиком предоставлен самому себе, потому что у всех у них в тот вечер были свои дела. На лейтенанте Риче был вечерний костюм, так как, выходя из дому, он собирался сходить в театр. Однако большой город для него был чем-то новым. Проведя детство в провинции, он после школы сразу поступил в военное училище, а оттуда был направлен прямиком в восточные владения империи. Теперь, попав в этот новый, неизведанный мир, он, в предвкушении многочисленных и разнообразных удовольствий, покручивая тростью, отправился в западную часть Лондона. Вечер выдался тихий. Смеркалось, и кое-где накрапывал дождик. Бесконечное мелькание лиц в желтом свете уличных фонарей поразило воображение лейтенанта. Ему показалось, что он мог бы бесконечно вот так брести по беспокойным улицам деловитого города в окружении четырех миллионов чужих жизней и судеб. Он смотрел на дома и думал о том, что могло происходить за их горящими теплым желтым светом окнами, он переводил взгляд с одного лица на другое и видел, что каждое из них погружено в свои неведомые заботы, то ли злые, то ли добрые. «Они говорят о войне, – думал он, – но великое поле битвы человечества находится здесь». А потом он начал думать о том, что уже довольно долго бродит по этому лабиринту и до сих пор не увидел даже намека на какое-нибудь приключение. «Всему свое время, – решил он. – Для этого города я все еще чужак, и, наверное, люди видят во мне что-то необычное. Но ничего. Наверняка я скоро попаду в какую-нибудь переделку». Ночь уже почти вступила в свои владения, когда темное небо неожиданно исторгло из себя холодный поток воды. Брекенбери юркнул под дерево, но вдруг увидел стоящий неподалеку хэнсом. Кучер двухколесного экипажа, заметив, что на него смотрят, подал знак, что свободен. Это обстоятельство пришлось настолько кстати, что лейтенант Рич тут же в ответ поднял трость и через каких-нибудь пару секунд уже устраивался поудобнее в салоне этой лондонской гондолы. – Куда прикажете, сэр? – раздался голос сидевшего сзади извозчика. – Куда-нибудь, – ответил Брекенбери. И в ту же секунду на удивление быстро хэнсом покатил через дождь по лабиринту вилл. Здания, мимо которых проезжал экипаж, почти не отличались друг от друга, у каждого был свой сад, отделявший его от дороги, и пустынные, слабо освещенные улицы и перекрестки, по которым летел хэнсом, были настолько однолики, что Брекенбери скоро потерял всякую ориентацию. У него чуть было не возникло подозрение, что кучер возит его кругами по одному и тому же небольшому кварталу, но в скорости, с которой ехал экипаж, чувствовалась деловитость, убедившая его в обратном. Возница имел на примете какую-то цель, он спешил к какому-то определенному месту. Брекенбери с первых же минут не только проникся уважением к его поразительному мастерству, позволявшему не заблудиться в таком лабиринте, но и подивился, что могло быть причиной подобной спешки. Он слышал страшные рассказы о том, что порой случалось с теми, кто впервые попадал в Лондон. Неужели его возница был членом одной из таких неуловимых кровавых шаек? Могло ли быть, чтобы и его самого везли на расправу? Как только в голове его возникла эта мысль, экипаж резко свернул за угол и, выехав на широкую прямую дорогу, вдруг остановился у калитки какого-то сада. Вилла в его глубине была ярко освещена. За несколько секунд до них от этого места отъехал другой хэнсом, и Брекенбери успел заметить входящего в дом джентльмена, которого в дверях встретили несколько слуг в ливреях. Он несколько удивился, что кучер остановил экипаж у дома, где проходил какой-то прием, но решил, что это произошло случайно, поэтому остался на своем месте и продолжал курить, пока не услышал, как над головой у него открылся люк и голос кучера произнес: – Приехали, сэр. – Приехали? – изумленно повторил Брекенбери. – Куда? – Вы сказали отвезти вас куда-нибудь, вот я и привез, – со смешком ответил голос. Брекенбери вдруг заметил, что голос был на удивление мягким и любезным для простого извозчика. Тут же он вспомнил скорость, с которой его везли, и сразу же заметил, что хэнсом выглядел слишком уж ухоженным и даже роскошным по сравнению с обычными городскими средствами перевозки пассажиров. – Я вынужден просить вас объясниться, – сказал он. – Вы хотите высадить меня в дождь? Но, уважаемый, я полагаю, мне решать, где выходить. – Разумеется, решать вам, – промолвил в ответ возница. – Но я уверен, что знаю, какой даст ответ господин такого вида, как вы, когда я все расскажу. В этом доме проходит вечеринка для джентльменов. Мне неизвестно, то ли хозяин этого дома недавно прибыл в Лондон и, не имея здесь никаких связей, ищет новых знакомств, то ли он просто человек со странностями, но меня наняли для того, чтобы я привез сюда как можно больше одиноких джентльменов в вечерних костюмах, предпочтительно военных офицеров. Вам нужно просто войти и сказать, что вас пригласил мистер Моррис. – Мистер Моррис это вы? – осведомился лейтенант. – Что вы, нет! – откликнулся извозчик. – Мистер Моррис – это хозяин дома. – Довольно необычный способ собирать гостей, – заметил Брекенбери. – Впрочем, почему бы нет? Эксцентричному человеку вполне могла прийти в голову подобная блажь, тут нет ничего страшного. А что, если я откажусь от приглашения мистера Морриса, – продолжил он. – Что тогда? – Мне дано указание везти вас обратно на то место, откуда я вас привез, – ответил кучер. – И отправляться на поиски других. И так до полуночи. Те, кому такое приключение не по душе, сказал мистер Моррис, ему самому не интересны. Эти слова тут же убедили лейтенанта. – Не так уж долго, – размышлял он вслух, выходя из хэнсома, – пришлось мне ждать приключения. Едва он ступил на мокрый тротуар и опустил руку в карман, чтобы заплатить за поездку, хэнсом рванул с места, резко развернулся и с прежней головокружительной скоростью помчался в обратном направлении. Брекенбери крикнул что-то вдогонку, но возница не обратил внимания на его слова и уехал, не оборачиваясь. Однако его голос был услышан в доме, ибо дверь снова открылась, выбросив поток яркого света в сад, по ступенькам сбежал слуга с зонтиком в руке и поспешил к нему. – Извозчику уже уплачено, – очень учтивым голосом сообщил слуга и проводил Брекенбери по садовой дорожке до самой двери. В прихожей еще несколько слуг приняли у него шляпу, трость и плащ, выдали билетик с номером и вежливо проводили в бельэтаж по лестнице, украшенной кадками с тропическими цветами. Там его встретил строгий дворецкий, который спросил у него имя, провел через небольшую комнатку и, громко объявив: «Лейтенант Брекенбери Рич», пропустил его в парадную гостиную. Стройный и необычайно красивый молодой человек вышел навстречу лейтенанту и приветствовал его с самым благожелательным и радушным видом. Сотни свечей лучшего воска освещали комнату, которую, как и лестницу, наполняло благоухание прекрасных и редкостных растений. Стоявший в углу стол ломился от изысканных и соблазнительных яств. Несколько слуг деловито сновали по комнате с фруктами и бокалами шампанского. Компания насчитывала человек шестнадцать, одни мужчины, почти все во цвете лет, и каждое лицо здесь говорило об уме и отваге. Они были разделены на две группы. Одна собралась у рулетки, вторая обступила стол, за которым играли в баккара. «Ах, вот оно что, – подумал Брекенбери. – Это частный игральный салон, а возница просто находит клиентов». Взгляд его подметил все эти детали, а мозг сделал выводы, пока хозяин салона жал ему руку. После беглого осмотра взор лейтенанта Рича снова пал на стоящего перед ним молодого человека. Когда он присмотрелся к мистеру Моррису повнимательнее, удивление его еще больше возросло. Легкая элегантность его манер, благородство и отвага, написанные на его лице, никак не сочетались с представлением лейтенанта о том, как должен выглядеть хозяин игорного притона, да и речь выдавала в нем человека, пользующегося уважением и занимающего определенное положение в обществе. Брекенбери почувствовал к нему инстинктивное расположение, и, как лейтенант ни досадовал на себя за эту слабость, он не мог противиться дружественному влечению, которое вызывала особа мистера Морриса. – Я слышал о вас, лейтенант Рич, – сказал, понизив голос, мистер Моррис, – и поверьте, счастлив познакомиться с вами. Молва о ваших подвигах опередила вас по дороге из Индии, но вид ваш всецело подтверждает ее. И если вы простите некоторую вольность, благодаря которой вы оказались у меня в гостях, я не только почту за честь, но и буду безгранично рад принять вас у себя. К тому же, – добавил он, рассмеявшись, – человек, который может одной левой разделаться с отрядом дикарей кавалеристов, вряд ли будет смущен нарушением этикета, каким бы серьезным оно ни было. И он провел его к столу, где предложил освежиться. «Черт возьми, – подумал лейтенант, – до чего славный малый! Наверняка здесь собралось самое приятное общество в Лондоне». Он выпил шампанского, которое нашел превосходным, потом, заметив, что многие из гостей уже курят, раскурил манильскую сигару, подошел к столу с рулеткой и стал следить за игрой, радуясь чужим победам и время от времени делая свои ставки. Проводя время подобным образом, он начал замечать, что за всеми гостями постоянно наблюдают. Мистер Моррис, не зная покоя, появлялся то там, то здесь, делая вид, что занят хозяйскими хлопотами. Однако взгляд его неизменно был остр, и каждый из гостей подвергался неожиданному и внимательнейшему осмотру; он следил за тем, как ведут себя проигравшие, и подсчитывал размеры ставок; он как бы случайно задерживался у погруженных в разговор пар. Казалось, ни у кого из присутствующих не осталось такой особенности, которая не была бы им подмечена и взята на заметку. Брекенбери уже начал подумывать о том, что все это больше похоже не на игорный притон, а на какое-то тайное следствие. Он стал наблюдать за передвижениями мистера Морриса и обратил внимание на то, что, хоть с лица их хозяина не сходила радушная улыбка, из-под нее, как из-под маски, проступала уставшая, измученная, поглощенная заботами душа. Все вокруг смеялись и продолжали играть, но Брекенбери утратил интерес к гостям. «Этот Моррис, – думал он, – здесь не просто так. Он явно преследует какую-то цель. Что ж, тогда и у меня будет своя цель – понять, что ему нужно». Время от времени мистер Моррис отзывал одного из гостей в сторонку и после недолгого разговора в средней между гостиной и передней комнате возвращался один. Те, на кого падал его выбор, больше не появлялись. После того как это повторилось несколько раз, любопытство Брекенбери возросло необычайно. Вознамерившись немедленно разгадать хотя бы эту, меньшую из тайн, он вышел в соседнюю комнату и, обнаружив там глубокую нишу с окном, скрытую шторами модного зеленого цвета, тут же юркнул за них и притаился. Ждать пришлось недолго. Через пару минут он услышал голоса и шаги, приблизившиеся из главного помещения. Сквозь щель между шторами он увидел мистера Морриса, сопровождавшего какого-то жирного, раскрасневшегося господина, по виду коммивояжера, который еще раньше обратил на себя внимание Брекенбери несдержанным смехом и грубоватыми манерами. Пара остановилась у самих штор, поэтому Брекенбери не пропустил ни слова из следующего разговора: – Тысяча извинений! – начал мистер Моррис примирительным тоном. – Если я позволил себе бестактность, наверняка вы простите меня. В таком муравейнике, как Лондон, недоразумения случаются постоянно, и лучшее, что мы можем сделать, – это пытаться исправить их как можно скорее. Не стану скрывать, я боюсь, что вы почтили мой скромный дом по ошибке, поскольку, если говорить откровенно, я не могу вспомнить, чтобы видел вас раньше. Позвольте спросить вас прямо, без обиняков (между джентльменами слова чести будет достаточно)… По вашему мнению, в чьем доме вы сейчас находитесь? – В доме мистера Морриса, – ответил толстяк, беспокойство которого заметно усиливалось, пока он слушал хозяина. – Мистера Джона или мистера Джеймса Морриса? – продолжил допрос хозяин. – Право, не могу сказать, – признался несчастный гость. – Сам-то я не знаком с этим господином так же, как с вами. – Понятно, – произнес мистер Моррис. – Дальше по улице живет другой человек с такой же фамилией. Не сомневаюсь, полицейский подскажет вам номер его дома. Поверьте, я безмерно счастлив, что эта ошибка дала мне возможность познакомиться с вами и наслаждаться вашим обществом так долго, и я искренне надеюсь, что в будущем мы еще не раз встретимся как старые друзья. Но не смею вас больше задерживать. Наверняка ваши друзья уже заждались вас. Джон, – добавил он, повысив голос. – Проследите, пожалуйста, чтобы этот джентльмен нашел свое пальто. И с самым приветливым видом он провел его дальше, к двери, где препоручил заботам дворецкого. Когда мистер Моррис, возвращаясь в гостиную, прошел мимо окна, Брекенбери услышал, как он тяжко вздохнул, будто человек, пребывающий в великой тревоге, нервы которого уже не выдерживают взваленной на него задачи. Еще примерно час экипажи продолжали прибывать к дому с такой частотой, что мистеру Моррису приходилось принимать нового гостя взамен каждого старого, которого он выпроваживал, из-за чего общее количество присутствующих не изменялось. Но к концу этого времени новые лица в гостиной стали появляться все реже, а потом и вовсе перестали, хотя выпроваживания продолжались так же активно. Гостиная постепенно пустела. В баккара уже не играли из-за того, что не из кого было выбрать банкомета, многие сами ушли, и их не уговаривали задержаться. Мистер Моррис тем временем удвоил любезность по отношению к тем, кто остался. Он переходил от группы к группе, от одного человека к другому с самой радушной улыбкой, всегда находил нужные и приятные слова. Вел он себя скорее как хозяйка, чем как хозяин, и в поведении его чувствовалось даже какое-то женское кокетство и заботливость, что очаровывало всех. Когда гостей стало заметно меньше, лейтенант Рич решил выйти на минуту из гостиной, чтобы освежиться, но не успел он переступить порог соседней комнаты, как его заставило остановиться поразительное открытие. Кадки с цветами исчезли с лестницы, три большие подводы для перевозки мебели стояли у садовой калитки, слуги снимали со стен дома нарядное убранство, и некоторые из них уже надевали пальто, собираясь уходить. Все это напоминало завершение какого-нибудь деревенского бала, где все берется напрокат. Брекенбери действительно было над чем задуматься. Сначала спровадили гостей, которые, кстати сказать, оказались не настоящими гостями, а теперь начали расходиться и слуги, которые тоже, скорее всего, были ряжеными. «Неужели все это всего лишь декорации? – спросил он самого себя. – Гриб, выросший за ночь, который к утру исчезнет?» Улучив минуту, когда на него никто не смотрел, Брекенбери бегом поднялся на самый верх. Там все выглядело так, как он и ожидал. Весь этаж оказался совершенно пуст: ни в одной из комнат – а он обошел их все – не только отсутствовала мебель, но даже картины на стене не висело. Хоть здание было окрашено, а комнаты оклеены обоями, дом был необитаем, даже более того, в нем явно никто вообще никогда не жил. Молодой офицер с изумлением вспомнил дух уюта и гостеприимства, который поразил его по прибытии. Однако махинация такого масштаба наверняка стоила огромных денег. Так кто же он такой, этот мистер Моррис? Зачем ему понадобилась эта игра в радушного хозяина в пустом доме на западной окраине Лондона? И для чего он свозил к себе с улиц случайных гостей? Тут Брекенбери подумал о том, что его долгое отсутствие может быть замечено, и поспешил обратно. Пока его не было, компания поредела еще больше, так что теперь, включая самого лейтенанта и их хозяина, не более пяти человек осталось в гостиной, еще совсем недавно такой людной. Когда он вошел, мистер Моррис приветствовал его улыбкой, сразу встав с кресла. – Господа, настало время, – сказал он, – объяснить цель, с которой я оторвал вас от ваших занятий. Я надеюсь, что проведенный здесь вечер не показался вам скучным, однако моей целью было, не скрою, не помочь вам весело скоротать вечер. Горькая необходимость заставила меня собрать вас здесь сегодня. Все вы – джентльмены, – продолжил он. – Об этом говорит ваш вид, и для меня это лучшая гарантия безопасности. Поэтому, говорю об этом сразу и напрямую, я прошу вас оказать мне услугу, опасную и деликатную. Опасную – потому, что тем из вас, кто согласится участвовать в этой затее, возможно, придется рискнуть жизнью. А деликатную – потому, что я должен просить вас о соблюдении строжайшей тайны. Вы не должны никому рассказывать о том, что вам придется увидеть или услышать. Подобная просьба из уст совершенно незнакомого человека звучит странно и даже нелепо, я прекрасно осознаю это, поэтому хочу сразу добавить: если здесь есть человек, который считает, что для него это слишком; если кто-либо из вас не готов довериться незнакомцу в грозящем опасностью деле или проявить бескорыстную донкихотскую преданность, – вот моя рука! Я попрощаюсь с этим человеком и искренне пожелаю успехов. На это воззвание немедленно откликнулся очень высокий и чрезвычайно сутулый брюнет. – Благодарю за откровенность, сэр, – сказал он, – но лично я не хочу в этом участвовать. У меня нет никаких задних мыслей, но скажу прямо: мне все это кажется подозрительным. Как я уже сказал, я ухожу, и вы, скорее всего, не захотите, чтобы я стал советовать следовать своему примеру. – Напротив, – ответил мистер Моррис. – Вы меня очень обяжете, если скажете все, что хотите сказать, ибо нельзя преувеличить серьезность моего предложения. – Что ж, хорошо. Итак, джентльмены, что вы скажете? – произнес брюнет, обращаясь к остальным. – Мы славно повеселились этим вечером, – может быть, теперь разойдемся с богом по домам? Я думаю, вы мне еще скажете спасибо, когда утром проснетесь с чистой совестью и в безопасности. Последние слова он выделил интонацией, при этом лицо его сделалось строгим и очень серьезным. Тут же торопливо поднялся еще один человек и с несколько неуверенным видом приготовился уходить. После этого лишь двое остались на своих местах: Брекенбери и старый майор кавалерии с красным носом. Эти двое, совершенно невозмутимые, лишь обменялись быстрым взглядом, по которому можно было бы решить, что этот разговор их вовсе не касался. Мистер Моррис провел дезертиров до двери, как только они вышли, плотно закрыл ее, быстро повернулся (теперь лицо его светилось от радости и облегчения) и обратился к офицерам с такими словами: – Итак, подобно Иисусу Навину, я сделал свой выбор. И теперь я остался один на один с лучшими людьми Лондона. Сперва ваша внешность привлекла к себе моих кучеров, потом обратила на себя мое внимание. Я наблюдал за тем, как вы держитесь, оказавшись при весьма сомнительных обстоятельствах в незнакомом месте в окружении людей, с которыми никогда раньше не встречались. Я следил за вами, когда вы делали ставки, и как вели себя, когда в конечном итоге проиграли. Потом я подверг вас последнему испытанию – обратился к вам с ошеломляющим предложением, но вы восприняли его как приглашение на обед. Не зря, – воскликнул он, – я столько лет был спутником и верным учеником отважнейшего и мудрейшего владыки в Европе! – В заварухе под Бундерчангом, – вставил майор, – мне нужны были двенадцать добровольцев, и все солдаты из моего отряда, как один, отозвались на мой призыв. Но собравшаяся за игровым столом компания – это совсем не то, что полк солдат под огнем противника. Я думаю, вы должны радоваться, что нашлись хотя бы двое, на кого вы можете положиться. А что до тех двух, которые сбежали, поджав хвосты, я вам скажу: таких жалких шакалов, как они, я еще в жизни не встречал. Лейтенант Рич, – добавил он, обращаясь к Брекенбери, – в последнее время о вас только и говорят, но я уверен, вы обо мне тоже слышали. Я – майор О’Рук. И он протянул дрожащую руку, всю в красных старческих прожилках, молодому лейтенанту. – Кто же о вас не слышал? – промолвил Брекенбери. – Когда с этим небольшим делом будет покончено, – сказал мистер Моррис, – вы почувствуете себя вознагражденными за участие в нем хотя бы тем, что я познакомил вас. – Но к делу, – сказал майор О’Рук. – Дуэль? – Если угодно, дуэль, – ответил мистер Моррис. – Дуэль с неизвестными и опасными противниками, и боюсь, что бой предстоит не на живот, а на смерть. Я должен просить вас, – продолжил он, – не называть меня более мистером Моррисом. Пожалуйста, зовите меня Хаммерсмитом. Я буду вам весьма признателен, если вы не станете требовать от меня, чтобы я открыл вам свое подлинное имя. Не могу я и открыть вам имя того человека, которому собираюсь представить вас в ближайшее время, и надеюсь, что вы не станете пытаться разведать его самостоятельно. Три дня назад тот, о ком я говорю, неожиданно исчез из дома, и до сегодняшнего утра мне не было известно, где он и что с ним. Думаю, вы поймете мое беспокойство, если я скажу, что он решал вопрос частного правосудия. Связанный брошенным беспечно обещанием, он решился освободить этот мир от коварного и кровожадного преступника. От рук этого мерзавца уже погибли двое наших друзей, один из них – мой родной брат. Теперь же и он может попасть в смертельно опасную ловушку. К счастью, мне хотя бы известно, что он все еще жив и его не покидает надежда довести начатое до конца. Об этом свидетельствует вот это указание. И полковник Джеральдин (а это был именно он) протянул своим новым товарищам следующее письмо: «Майор Хаммерсмит! В ночь со среды на четверг, ровно в 3 часа у садовой калитки Рочестер-Хауса в Риджентс-Парк вас будет ждать человек, которому я полностью доверяю. Должен просить вас не опаздывать ни на секунду. Привезите с собой мои рапиры в футляре и, если таковых получится найти, одного или двух ответственных и благоразумных джентльменов, которым моя личность неизвестна. Мое имя в этом деле фигурировать не должно. Т. Годалл». – Мой друг настолько мудрый человек, что, даже не имей он определенного титула, я бы не осмелился отойти от его указаний ни на йоту, – продолжил полковник Джеральдин, когда его собеседники по очереди удовлетворили свое любопытство. – Поэтому мне не нужно говорить вам, что я даже не посмел заранее съездить к Рочестер-Хаусу и что мне не более, чем вам, известна природа затруднения моего друга. Едва получив это письмо, я сразу же обратился к подрядчику, и через пару часов здание, в котором мы с вами сейчас находимся, приобрело свой недавний праздничный вид. Согласитесь, довольно необычная идея. И я вовсе не сожалею о своем решении, благодаря которому мне посчастливилось заручиться помощью майора О’Рука и лейтенанта Брекенбери Рича. Думаю, что слуг из соседних домов утром, когда они проснутся, ждет небольшой сюрприз: дом, который вечером сверкал огнями и принимал гостей, будет совершенно пустым и необитаемым. Как видите, даже в самом, казалось бы, серьезном деле, – добавил полковник, – всегда есть место забавному. – Давайте же приведем его к счастливому завершению, – воскликнул Брекенбери. Полковник достал из кармана часы. – Уже почти два, – сказал он. – До назначенного времени еще час, и у двери ждет быстрый экипаж. Итак, господа, я могу рассчитывать на вашу помощь? – Я давно уже живу на этой земле, – ответил майор О’Рук, – и ни разу еще не нарушал своего слова, даже если речь шла о простом пари. Брекенбери вежливо и с большим достоинством сообщил о своем согласии, и, после того как они выпили еще по стакану или два вина, полковник выдал им заряженные револьверы, троица села в дожидавшийся их кеб и отправились по обозначенному адресу. Рочестер-Хаус оказался крупным красивым зданием на берегу канала, которое пряталось от городского шума в глубине собственного необычайно большого сада. Резиденция эта походила на parc aux cerfs[2 - Олений парк (фр.) – особняк в окрестностях Версаля, в котором французский король Людовик XV встречался со своими фаворитками. Здесь это название употребляется как имя нарицательное.] какого-нибудь аристократа или миллионера. Насколько было видно с улицы, ни в одном из многочисленных окон свет не горел, и место это в целом производило впечатление немного запущенного, словно хозяин его давно уехал, оставив дом без присмотра. Отпустив кеб, трое джентльменов отыскали небольшую калитку – это был один из боковых входов в каменной ограде парка. До назначенного времени все еще оставалось десять-пятнадцать минут, шел проливной дождь, поэтому искатели приключений укрылись под нависающим плющом и стали негромко делиться мыслями о том, что их ожидает. Неожиданно Джеральдин предостерегающе поднес к губам палец, и все трое прислушались. С другой стороны стены сквозь шум дождя послышались шаги и голоса двух человек. Когда они приблизились, Брекенбери, обладавший отличным слухом, даже расслышал обрывки их разговора. – Могила готова? – спросил один. – Готова, – ответил другой. – За лавровым кустом. Когда закончим, можно будет забросать ее ветками. Первый из говоривших рассмеялся, и его веселье поразило притаившихся с другой стороны стены слушателей. – Через час, – произнес он. И по звуку шагов можно было судить, что двое разошлись в разных направлениях. Почти сразу после этого осторожно приоткрылась калитка, из нее показалось бледное лицо, и рука поманила их жестом. В полной тишине мужчины прошли через калитку, которая тут же закрылась, и устремились по лабиринту садовых дорожек следом за своим провожатым к кухонной двери. Пройдя по каменным плитам огромной, но почти пустой кухни, освещенной одинокой свечой, вся компания, продолжая хранить гробовое молчание, подошла к винтовой лестнице и начала подъем. В пустом ветхом доме загадочная возня крыс в стенах слышалась особенно отчетливо. Впереди со свечой в руке шел проводник, тощий мужчина, в летах, очень сутулый, но все еще довольно подвижный. Время от времени он оборачивался и жестами призывал сохранять молчание и быть начеку. За ним следовал полковник Джеральдин, который под одной рукой нес футляр с рапирами, а в другой держал наготове пистолет. Брекенбери, ощущая тревожный трепет сердца, думал о том, что, хоть они и прибыли вовремя, судя по тому, как торопился их провожатый, то, ради чего они оказались здесь, должно было произойти совсем скоро. Обстоятельства этого приключения были настолько таинственными и зловещими, место казалось до того подходящим для самых темных и неблаговидных дел, что старшему из ветеранов, замыкавшему небольшую, поднимавшуюся по винтовой лестнице процессию, можно было простить некоторую долю волнения. Дойдя до конца лестницы, проводник, открыв дверь, пропустил трех офицеров в небольшую комнатку, тускло освещенную закоптелой лампой и тлеющим камином. В углу у камина сидел молодой мужчина в расцвете сил, немного полноватый, но исполненный достоинства и величия, весь вид которого указывал на невозмутимое спокойствие. С видимым удовольствием и даже увлеченно он курил сигару. На небольшом столе рядом с ним стоял высокий стакан с какой-то пузырящейся жидкостью, которая наполняла комнату довольно приятным запахом. – Добро пожаловать, – промолвил он, протягивая руку полковнику Джеральдину. – Я знал, что могу положиться на вашу пунктуальность. – Это честь для меня, – с поклоном ответил полковник. – Представьте меня своим друзьям, – велел первый и, когда эта формальность была соблюдена, продолжил с изысканной учтивостью: – Господа, мне бы хотелось предложить вам более приятное времяпрепровождение – невежливо совмещать знакомство с другими серьезными занятиями, – но обстоятельства вынуждают меня отойти от правил приличия. Я надеюсь и не сомневаюсь, что вы простите мне эту неприятную ночь. К тому же людям вашего склада будет достаточно знать, что вы оказываете значительную услугу. – Ваше высочество, – произнес тут майор, – вы уж простите меня за прямодушие, но я не могу не сказать то, что у меня на уме. Какое-то время назад у меня возникли кое-какие сомнения по поводу майора Хаммерсмита, но не узнать мистера Годалла невозможно. Вряд ли в Лондоне сыщется человек, который не знал бы принца Богемии Флоризеля. – Принц Флоризель! – изумленно воскликнул Брекенбери и с величайшим интересом стал рассматривать лицо знаменитости. – Я не жалею о том, что мое инкогнито раскрыто, – заметил принц, – поскольку это дает мне возможность отблагодарить вас по достоинству. Я не сомневаюсь, что для мистера Годалла вы сделали бы столько же, сколько для принца Богемского, разница в том, что последний может сделать куда больше для вас. Так что в выигрыше остаюсь я, – прибавил он с величественным жестом и безо всякого перехода заговорил с двумя офицерами об индийской армии и туземных войсках – о предмете, в котором он (как, впрочем, и в любых других) великолепно разбирался и о котором имел собственное взвешенное мнение. В минуту смертельной опасности от этого человека веяло таким благородным спокойствием, что Брекенбери преисполнился почтительным восхищением. Не мог он не почувствовать и мягкого обаяния его разговора или удивительной приятности обхождения. Каждый жест, каждая интонация не только излучали благородство сами по себе, но и, казалось, облагораживали того простого смертного, к которому они относились. Брекенбери признался себе, что перед ним суверен, ради которого любой герой не пожалеет жизни. Так прошло несколько минут, а затем встретивший их у калитки господин, который сидел все это время в углу с часами в руках, встал и что-то шепнул на ухо принцу. – Хорошо, доктор Ноэль, – громко ответил Флоризель, а потом обратился к остальным: – Простите меня, господа, но я должен оставить вас в темноте. Час близок. Доктор Ноэль погасил лампу. Тусклый серый свет, предвестник скорого рассвета, осветил окно, но его было недостаточно, чтобы осветить комнату, и, когда принц встал на ноги, было невозможно различить его лицо или определить природу чувств, которые явно охватили его в тот миг. Он подошел к двери и замер возле нее в напряженной позе, указывающей на то, что он очень внимательно прислушивается. – Благоволите соблюдать полную тишину, – прошептал он. – И спрячьтесь где-нибудь в тени, там, где потемнее. Трое офицеров и медик поспешили выполнить его указание, и последующие почти десять минут единственным слышимым звуком в Рочестер-Хаусе была крысиная возня за деревянной обшивкой стен. Наконец раздался громкий скрип дверной петли, прозвучавший на удивление отчетливо в гробовой тишине. А вскоре после этого послышались медленные крадущиеся шаги, приближающиеся к винтовой лестнице. Тот, кто проник в дом, похоже, останавливался и прислушивался после каждого второго шага. И в эти промежутки, казавшиеся бесконечными, огромное волнение сжимало сердца притаившихся наверху слушателей. Доктор Ноэль, уж насколько был привычен к опасности, казалось, испытывал настоящую муку: дыхание вырывалось из его легких со свистом, зубы стучали, суставы громко хрустели, когда он нервно менял позу. Наконец с наружной стороны на дверь легла рука и раздался негромкий щелчок затвора. Последовала очередная минута тишины, и Брекенбери увидел, как принц весь бесшумно собрался, как будто перед каким-то резким движением. Потом дверь приоткрылась, впустив в комнату еще немного утреннего света, и на пороге показалась фигура стоявшего неподвижно мужчины. Он был высок ростом и сжимал в руке нож. Даже в полутьме было видно, как поблескивают его верхние зубы, ибо рот его был открыт, точно у пса, готовящегося сделать прыжок. Человек явно только что побывал в воде – с его одежды стекали и громко падали на пол капли. В следующий миг он переступил порог. Мгновенно последовал прыжок, сдавленный вскрик, звуки борьбы, и, прежде чем полковник Джеральдин успел броситься на помощь, принц уже обезоружил и надежно держал пришельца за плечи. – Доктор Ноэль, – громко произнес он, – зажгите, пожалуйста, лампу. И передав пленника в руки Джеральдина и Брекенбери, он пересек комнату и прислонился спиной к камину. Как только зажглась лампа, вся компания смогла увидеть, какими необычайно строгими сделались черты лица принца. Это уже был не Флоризель, беспечный джентльмен, то был принц Богемии, разгневанный и полный непоколебимой решимости. Он величественно поднял голову и обратился к плененному председателю Клуба самоубийц. – Председатель, – промолвил он, – вы устроили мне последнюю ловушку, но сами угодили в нее. Сейчас настанет утро, и это будет ваше последнее утро. Вы только что переплыли Риджентс-канал, и это было ваше последнее купание в этом мире. Ваш старый сообщник, доктор Ноэль, вместо того чтобы предать меня, передал вас в мои руки для справедливого суда. И могила, которую вы выкопали для меня этой ночью, сегодня волей Божественного Провидения послужит для того, чтобы навсегда скрыть от глаз любопытного человечества справедливое возмездие, которое сегодня падет на вас. Преклоните колени и помолитесь, если вам угодно, ибо ваше время истекает и судье верховному уже прискучили ваши беззакония. Председатель не отвечал ни словом, ни жестом, он стоял с поникшей головой, угрюмо вперив взгляд в пол, словно не в силах вынести долгого, беспощадного взгляда принца. – Господа, – продолжил Флоризель своим обычным голосом, – перед вами человек, которому долго удавалось ускользать от меня. Теперь же, благодаря доктору Ноэлю, он находится в моей власти. Чтобы перечислить его злодеяния, не хватит имеющегося у нас времени, но, если бы можно было наполнить канал, который только что переплыл этот негодяй, кровью его жертв, он вышел бы из берегов. И все же даже сейчас я намерен поступить с ним так, как велят правила чести. Но я призываю вас в судьи, господа. Это больше казнь, нежели дуэль, поэтому предоставить преступнику право выбора оружия было бы нарушением этикета. Я не могу позволить себе погибнуть в подобном деле, – продолжил он, открывая замки на футляре с рапирами. – Пуля слишком часто летит на крыльях случая, и даже опытный и бесстрашный стрелок может пасть от выстрела дрожащего новичка, поэтому я решил остановить свой выбор на рапирах. Надеюсь, вы одобрите мое решение. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/robert-stivenson/klub-samoubiyc-chernaya-strela/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Сноски 1 Была не была! (Фр.) 2 Олений парк (фр.) – особняк в окрестностях Версаля, в котором французский король Людовик XV встречался со своими фаворитками. Здесь это название употребляется как имя нарицательное.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 284.00 руб.