Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Грозный эмир Сергей Шведов Крестоносцы #3 Уходят один за другим доблестные паладины, освободители Гроба Господня. А их дети далеко не всегда способны удержать завоевания отцов. Гордые бароны спорят о своих правах с королями, не считаясь ни с внешней опасностью, ни со здравым смыслом. Между тем судьба государств крестоносцев висит на волоске. Византия грезит о былом могуществе. Император Иоанн твердо намерен прибрать Антиохию к рукам, но у него появляется соперник – Иммамеддин Зенги, прозванный Грозным Эмиром. Дабы удержать Святую Землю под властью Рима, папа Гонорий идет на беспрецедентный шаг – благословляет деятельность ордена нищих рыцарей Храма, призванных с оружием в руках защищать христианскую веру. Сергей Шведов Грозный эмир Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. Часть 1. Борьба за Антиохию. Глава 1. Морской разбой. Во времена Римской империи население Антиохии достигало четырехсот тысяч человек. В год от Рождества Христова 1119 в городе проживало от силы пятьдесят тысяч обывателей. Оттого и зияли за величественной стеной огромные проплешины, украшением которых были разве что древние развалины. Впрочем, в Антиохии сохранилось несколько величественных зданий римской эпохи, да и сам город, несмотря на разорения последних лет, продолжал считаться в глазах многих людей жемчужиной Востока. Нотарий Никодим, человек далеко уже не молодой, повидавший за полвека земного существования множество городов, как в Азии, так и в Европе не спешил впадать в экстаз при виде столицы графства, коим правил ныне Рожер Анжерский, удачливый преемник воинственного Танкреда и, по мнению некоторых членов синклита, очень большой негодяй. После победы над атабеком Бурзуком четыре года тому назад благородный Рожер слыл едва ли не величайшим полководцем среди франкских правителей. Его позиции в Антиохии укрепились настолько, что он уже не нуждался ни в покровительстве басилевса, ни в поддержке Византии. Подобное поведение еще недавно преданного вассала империи не могло не беспокоить божественного Иоанна, сына и преемника Алексея Комнина, ушедшего в мир иной год тому назад. Новый император, едва не потерявший власть в самом начале своего правления в результате интриг родственников, жаждал доказать и ближним и дальним, что вознесен на вершину власти божьим провидением и вполне способен продолжить дело своего отца по укреплению вверенной его заботам Византии. Разумеется, у Иоанна нашлись преданные помощники в лице комита схолы агентов Андриана и протовестиария Михаила Тротаниота. Последний в припадке верноподданнического усердия не пожалел родного сына, втравив того в сомнительную авантюру, едва не стоившую жизни молодому человеку. Во всяком случае, Никодим, симпатизировавший Константину, очень надеялся, что сын протовестиария уцелел в аду, куда его ввергли сиятельный Михаил и друнгарий византийского флота Афраний, вздумавший проявить доблесть там, где следовало проявлять осторожность. Сам Никодим в морском сражении близ Латтакии уцелел чудом, а точнее расторопностью кормчего Никифора, оказавшегося мудрее своего начальника и развернувшего дромон раньше, чем на него обрушились всей своей мощью наглые варанги Венцелина фон Рюстова. Никодим даже не пытался попасть в городскую цитадель, где осторожный Рожер Анжерский обрел надежное пристанище и где обитали его самые преданные сановники, включая хитроумного Ги де Санлиса и отважного Ричарда Ле Гуина, а сразу же направился в далеко не самый престижный квартал города, где нашел приют его старый знакомый и далеко не самый надежный союзник, почтенный Андроник. Даис Сирии, несмотря на свое сомнительное прошлое и настоящее, пользовался доверием благородного Ги, а значит и правителя Антиохии. Нотарий схолы агентов нисколько не сомневался, что у истоков интриги, закончившейся столь сокрушительным провалом, стояли Санлис и Андроник. Следовательно, этим двоим предстояло разделить с Никодимом всю горечь неожиданного поражения. В неприметном доме, окруженном роскошным садом, нотарию уже доводилось бывать ни один раз. Именно здесь благородный Танкред осушил горькую чашу, ставшую последней в его жизни. Внезапная смерть воинственного нурмана обернулась для империи большой удачей, и Никодим до сих пор испытывал чувство гордости от сознания того, что приложил руку к одному из величайших деяний Алексея Комнина. Киликия пала к ногам императора не без усилий скромного нотария, коего знатные константинопольские мужи в своей непомерной спеси считали ничтожеством. Этим олухам даже в голову не приходило, что самые важные победы одерживаются не на поле брани, и отнюдь не великие полководцы творят историю. Скромный нотарий Никодим сделал для укрепления Византийской империи куда больше, чем облаченные в позолоченные панцири патрикии. Почтенный Андроник гостей на исходе дня не ждал, а потому появление Никодима на пороге тайного убежища нотария счел сюрпризом. Причем, как вскоре выяснилось, сюрприз оказался неприятным. Даису ассасинов и в голову не могло прийти, что его старый проверенный друг протовестиарий Михаил загубит на корню предприятие, сулившие большие барыши. – Под началом у друнгария Афрания было десять галер и дромонов, – обиделся Никодим. – По-твоему, этого мало? – И где сейчас эти суда? – вежливо спросил Андроник, жестом приглашая гостя к столу. – Три из них укрылись в порту Святого Симеона, – вздохнул Никодим, присаживаясь на лавку. – Я прошу тебя, даис, позаботиться о судьбе их экипажей. – А что случилось с остальными? – Два дромона сожжены, пять захвачены морскими разбойниками барона фон Рюстова. Андроник глухо выругался. Надо быть воистину бездарным флотоводцем, чтобы имея под рукой столько судов, доверху набитых вооруженными людьми, сдаться на милость победителя. Ну и кем, прикажете, считать друнгария Афрания как ни самым последним трусом? – Варанги появились внезапно, – попробовал защитить соотечественника Никодим. – Вынырнули из тумана, словно черти из преисподней. Венецианский неф был уже у нас в руках. Афраний отдал приказ абордажной команде. Андронику ничего другого не оставалось, как осушить залпом кубок, посыпать голову воображаемым пеплом и присесть к столу, чтобы подсчитать убытки. В этом скорбном состоянии его застал Ги де Санлис, маршал графства Антиохийского, правая рука Рожера Анжерского. Благородный барон уже успел узнать о византийском конфузе от своих соглядатаев в порту Святого Симеона и по этому случаю пребывал в прескверном настроении. Во всяком случае, он не нашел ничего лучше, как обрушить свой гнев на голову ни в чем не повинного Андроника. – Грядет война, портной! – вскричал он, потрясая увесистым кулаком. – Страшная усобица, способная погубить графство. Санлису уже перевалило за пятьдесят, половину из прожитых лет он провел на Востоке и мог бы, кажется, набраться здесь не только бранных слов, но и хороших манер. К сожалению, этот невежественный франк, облаченный в роскошный пелисон, отороченный мехом куницы, вел себя не лучше, чем кабацкий завсегдатай. С прискорбием приходится признавать, что удача и золото, нежданно приплывшее в руки, не делает людей, ни умнее, ни добрее, ни вежливее. – Я выполнил все, о чем ты меня просил, благородный Ги, – зло процедил сквозь зубы Андроник. – Я отправил от твоего имени письмо благородной Констанции. Я убедил графиню, что антиохийские бароны жаждут принести вассальную присягу ее одиннадцатилетнему сыну Боэмунду. Для этого мне пришлось задействовать десятки своих людей в Италии, подкупить шевалье из ее окружения и добиться благословения самого папы. По твоей просьбе, благородный Ги, я обратился за помощью к своему другу сиятельному Михаилу. Протовестиарий убедил басилевса Иоанна выслать флот на перехват венецианского нефа, дабы навсегда избавить тебя от забот. Так в чем же моя вина, барон? Даис ассасинов готов был разделить огорчение маршала Антиохийского графства, поскольку и сам рассчитывал погреть руки на этом не слишком благовидном деле. К сожалению, далеко не все тщательно задуманные предприятия заканчиваются большой прибылью. Бывают на избранном пути и провалы. А обиднее всего, когда эти провалы случаются не по твоей вине. Черт бы побрал этого дурака Афрания, а заодно и протовестиария Михаила, которому следовало выбить у басилевса не десять, а двадцать, тридцать, сорок боевых галер. Послать к Латтакии весь византийский флот, наконец! Ведь сын Боэмунда Тарентского и его мать Констанция нужны были именно Византии. Используя их, божественный Иоанн мог железной рукой держать за горло Рожера Анжерского и в конечном итоге прибрать к рукам графство Антиохийское вместе с ее столицей. К сожалению, басилевс упустил шанс, который предоставили ему судьба и почтенный Андроник. А в результате пострадала не только Византия, остались внакладе два достойных человека, рассчитывавший сорвать большой куш. Пятьдесят тысяч золотых денариев уплыли из рук даиса и маршала по вине расторопного Венцелина фон Рюстова. – Пострадали не только вы, – неожиданно вклинился в чужую перепалку Никодим. – Сиятельный Михаил потерял единственного сына. – Какого еще сына? – рассердился Андроник. – Константина. Тот попал в плен к морским разбойникам. Андроник неожиданно захохотал, чем поверг в смущение собеседников, решивших, видимо, что даис сошел с ума от неприятностей, выпавших на его долю. К счастью, тревога оказалась ложной. Старый интриган пережил на своем веку много взлетов и падений, а потому не собирался долго горевать над потерей. Конечно, ему придется отложить свой переезд в Константинополь на неопределенный срок, но это еще не повод, чтобы впадать в отчаяние. Андронику недавно исполнилось пятьдесят пять лет. Бурно прожитая жизнь давала о себе знать болью в ногах и пояснице. Казалось бы, самое время отправиться на покой, но судьба распорядилась по-иному. Любой другой на его месте умер бы от огорчения, но Андроник решил считать неудачу капризом провидения, не пожелавшего отпускать с полей невидимой глазу войны столь даровитого человека. – Об отце Константина лучше спросить его мать, сиятельную Зою, – объяснил Андроник причину своего неуместного веселья. Возможно, при других обстоятельствах благородный Ги попытался бы выяснить у всезнающего даиса подробности скандального происшествия, имевшего место быть более двадцати лет тому назад, но сейчас его волновали куда более насущные проблемы, чем предполагаемое отцовство Венцелина фон Рюстова. Санлис не только упустил куш по вине незадачливых византийцев, но и приобрел проблему, которую придется решать в ближайшее время. Конечно, большинство баронов поддержит, в конце концов, Рожера Анжерского, но эта поддержка дорого обойдется нынешнему правителю Антиохии. За верность придется платить не только землями, привилегиями, но и золотом. А казна графства не настолько богата, чтобы удовлетворить запросы баронов и рыцарей. Конечно, перед благородным Ги открываются неплохие перспективы, во всяком случае, посредничая между Рожером и его вассалами, он сможет возместить хотя бы частично убытки, понесенные в результате оплошности византийцев. – Как ты полагаешь, Андроник, эмир Халеба способен оказать нам серьезное сопротивление? – Бек Лулу – ничтожество! – неожиданно взъярился даис. – К власти его привел Ролан де Бове с помощью Бузург-Умида. – Видишь, как все удачно складывается, – усмехнулся Санлис, косо поглядывая на ассасина. – Ты о чем, благородный Ги? – насторожился Андроник. – Мы давно склоняем графа к войне с Халебом, но Рожер слишком осторожен, чтобы ввязываться в драку, не обеспечив свои тылы. Зато теперь у него не будет другого выхода. Дабы ублажить баронов и рыцарей, он бросится на эмира Лулу как коршун на заблудившуюся мышь. – А как же Констанция с сыном Боэмундом? – удивился Никодим. – О Констанции пусть хлопочет барон де Руси, – ощерился в сторону нотария Санлис. – Благо благородный Глеб вдовец и, надо полагать, сумеет удовлетворить потребности скучающей женщины. – Так ты считаешь, что вдова Боэмунда Тарентского укрылась вместе с сыном в замке Ульбаш? – нахмурился Андроник. – А где же ей еще быть? – пожал плечами Ги. – Или ты полагаешь, что Венцелин фон Рюстов действовал по своему почину? Почтенный Андроник грешил на своего старого врага Ролана де Бове, но в данном случае, видимо, напрасно. В ход чужой интриги вполне мог вмешаться барон де Руси, у которого наверняка есть соглядатаи в свите Рожера Анжерского. Санлису следует тщательно проверить своих людей, прежде чем пускаться в новое рискованное предприятие. Халеб крепкий орешек и для того, чтобы его раскусить, потребуются крепкие челюсти. – Ты что, отказываешься мне помочь? – нахмурился Санлис. – Речь идет о плате, дорогой друг, – ласково улыбнулся барону даис. – Не могу же я работать на тебя даром. Халеб стоит дорого. Благородный Ги, надо отдать ему должное, был редкостным мерзавцем. Андроник познакомился с ним более двадцати лет тому назад, когда нищий шевалье прислонился к Хусейну Кахини. А покойный даис умел разбираться в людях. Этот сухощавый и, на первый взгляд, вроде бы ничем не примечательный человек отличался умом, хитростью и железной хваткой. Благородный Ги прибыл на Восток, чтобы разбогатеть, и добился своего в короткий срок. Правда, для этого ему пришлось предать веру, сеньора, многих своих товарищей, чьи кости уже сгнили в земле, словом всех, кому к несчастью приходила в голову мысль, что на Ги де Санлиса можно положиться как на каменную стену. Странно, что Рожер Анжерский, человек вроде бы не глупый, почему-то не повесил своего вассала, хотя отлично знал ему цену. Похоже, государям, кем бы они себя не мнили, никак не обойтись без подлецов. – Ты получишь все, что пожелаешь, Андроник, – расплылся в улыбке барон. – Неужели ты сомневаешься в старом товарище? – Сомневаюсь, благородный Ги, – усмехнулся даис. – Ибо сомнение – мать успеха. Доверчивые в этом мире долго не живут. Благородная Констанция ужаснулась, увидев неприступную твердыню на вершине горы, но, попав внутрь замка, она изменила свое мнение о нем. Надо отдать должное арабам, они понимали толк в удобствах. Суровый по виду Ульбаш обладал всеми необходимыми качествами, чтобы понравиться самой привередливой женщине. То же самое можно было сказать о его владельце. Констанция помнила Глеба де Лузарша юным улыбчивым шевалье, о ловкости и хитрости которого в свите ее отца, короля Филиппа, ходили легенды. Барону де Руси уже перевалило за сорок. Это был рослый, широкоплечий человек с сильными руками и жестким взглядом синих глаз. Внешне благородный Глеб выглядел даже моложе своих лет, но улыбка, казалось, навсегда исчезла с его словно бы одеревеневшего лица. Констанция напомнила ему о давнем знакомстве, но барон, похоже, не признал в располневшей тридцатипятилетней женщине прежнюю хохотушку. Во всяком случае, на ее сердечное приветствие он отозвался сухим поклоном, после чего оставил свою гостью на попечение служанок. Возможно, Глеб полагал, что благородная Констанция нуждается в отдыхе после трудного путешествия, но графиня расценила его поведение как невежливое, о чем не замедлила поведать дамам своей свиты. Однако Франческа и Элоиза не нашли в поведении барона ничего предосудительного и в ответ на ворчание сеньоры обменялись недоуменными взглядами. Впрочем, обе девушки были слишком молоды, чтобы с первого взгляда оценить достоинства и недостатки мужчины. – По-моему, ты не права, благородная Констанция, – возразила Франческа графине, – Просто наше внимание привлек другой человек. Его мы оценили. Во всяком случае, за Элоизу я ручаюсь. Обе девушки принадлежали к благородным нурманским родам, но, к сожалению, не могли похвастаться богатым приданным. Констанция взяла на себя заботу о двух сиротах и теперь почти жалела о своем великодушии. В Италии графине казалось, что стоит только ступить на землю Антиохии, завоеванную ее доблестным мужем, как все благородные бароны и рыцари сочтут за честь преклонить перед нею колена. Действительность оказалась куда более суровой, чем это мнилось Констанции. Венецианский неф, на котором графиня и ее свита отправились покорять Восток, подвергся нападению византийского флота. Абордажные крючья уже впились в борт обреченного на заклание судна, когда в ход морской битвы, не сулившей нурманам ничего хорошего, вмешались какие-то люди. Констанция пережила несколько неприятных минут, и это еще очень мягко сказано. Византийцы перебили едва ли не всех ее шевалье и сержантов, пытавшихся защитить свою сеньору. На графине загорелась одежда. От ожогов ее спас незнакомый молодой человек, сорвавший с нее пелиссон и разодравший в клочья котту из шелка. Благородная Констанция, дочь короля Филиппа и вдова благородного графа Боэмунда оказалась практически голой среди впавших в неистовство мужчин, резавших друг друга с редкостным усердием. При одном только воспоминании об этом жутком событии графиню бросило в дрожь, и она не удержалась от новой реплики: – Этот шевалье де Гаст редкостный невежа! – Благородный Базиль спас тебе жизнь, сеньора, – заступилась за синеглазого руса Франческа. – Он мог просто облить меня водой! – Греческий огонь горит даже в море, благородная Констанция, – мягко пояснила расстроенной графине Элоиза. – Представьте, что стало бы с вашей прекрасной кожей, если бы ее опалил огонь. Констанцию передернуло. За время, когда Базиль переносил ее из горящего нефа на свое судно, она вдоволь насмотрелась на обгорелые трупы, плавающие вокруг. О белой коже Элоиза упомянула не случайно. Дамы воспользовались любезным приглашением сенешаля Алдара и посетили баню замка Ульбаш, дабы смыть с себя дорожную пыль. Огромные деревянные лохани, наполненные горячей водой, без труда вместили в себя прекрасных гостий. Служанки усердно принялись за дело, приятно удивив графиню своей расторопностью. В замке барона де Руси, похоже, тщательно следили за чистотой тел, что не было типично для Европы. – Хотела бы я знать, где находится ваш колодец? – В замке нет колодца, сеньора, – отозвалась служанка. – А где вы берете воду? – Она поступает по глиняным трубам прямо в баню, здесь мы ее кипятим в котле и добавляем в дубовые лохани по мере надобности. – Но где-то должен быть источник? – рассердилась Констанция. – Не знаю, сеньора, – смутилась служанка. – Об этом тебе следует спросить у благородного Алдара. Сенешаля замка Ульбаш Констанция приняла было за провансальца, но, как вскоре выяснилось, ошиблась на его счет. Этот смуглый, кареглазый, улыбчивый человек оказался на поверку печенегом. То бишь дикарем и варваром, по представлениям европейских дам. Однако благородный Алдар отличался столь изысканными манерами, что мог служить примером любому французскому шевалье. Он прекрасно говорил как по латыни, так и по-гречески. А в довершение ко всему выяснилось, что родился он в Константинополе и даже служил какое-то время императору Алексею Комнину. В кулинарии благородный Алдар тоже знал толк, во всяком случае, ужин, поданный гостье прямо в покои, поражал своей изысканностью. Разомлевшая после бани графиня охотно отдала должное как яствам, так и любезности, с которой они были поданы. Сенешаль присел к столу по приглашению Констанции, однако к еде практически не притронулся, сославшись на отсутствие аппетита. Зато он охотно ответил на все вопросы, интересующие графиню, проявив при этом редкостную осведомленность. – Ты, вероятно, заметила, сеньора, что замок Ульбаш окружен каменной кладкой только с трех сторон, а с севера его защищает гора. В горе есть пещера с подземным озером. Откуда в озеро поступает вода, я судить не берусь, но его уровень остается неизменным на протяжении двадцати последних лет. – Следовательно, от жажды мы не умрем, – констатировала графиня. – И от голода тоже, – улыбнулся Алдар. – В замке продовольствия хватит на несколько лет. Можешь не волноваться, сеньора, Ульбаш практически невозможно взять ни штурмом, ни осадой. – А где мой сын? – спохватилась Констанция. – Спит, – спокойно ответил сенешаль. – Я поместил его в покоях Филиппа, младшего сына барона. Это самое безопасное место в замке. – А у тебя есть дети, благородный Алдар? – Дочь. Ей уже исполнилось четырнадцать лет, и я буду тебе очень благодарен, сеньора, если ты примешь ее в свою свиту. Есть у меня и пасынок, благородный Гуго де Сабаль, он сын графа Вермондуа и доводится тебе двоюродным братом. – Кажется, Сесилия писала мне о нем, – припомнила Констанция. – А как зовут твою дочь, шевалье? – Милавой. Я назвал ее в честь матери, умершей при родах. – Я позабочусь о твоей дочери, благородный Алдар. Ты можешь и впредь рассчитывать на мою благосклонность. – Всегда к твоим услугам, сеньора. – Мне действительно понадобиться твоя помощь, шевалье, – вздохнула Констанция. – Я ведь новичок на Востоке. А здешние обычаи, как я успела заметить, отличаются от европейских. – Я никогда не был в Европе, сеньора, но о Востоке я могу поведать тебе если не все, то очень многое. – Мне кажется, шевалье, что сегодня днем я совершила оплошность, назвав Константина сыном Венцелина? – пристально глянула в глаза собеседника Констанция. – Ведь они так похожи, немудрено было обмануться. Алдар засмеялся почти беззвучно. Щеки благородной Элоизы, разделявшей ужин с графиней, зарозовели. В глазах насмешницы Франчески зажегся огонек любопытства. Девушки не принимали участие в беседе, но это вовсе не означало, что разговор графини с любезным сенешалем был им не интересен. – Константин принадлежит к одному из самых знатных, богатых и влиятельных родов Византии. Его отец, сиятельный Михаил Тротаниот член синклита при императоре Иоанне. Более двадцати лет тому назад твой дядя, благородная Констанция, был гостем протовестиария. И довольно долго прожил в его дворце. – А при чем здесь барон фон Рюстов? – Благородные Венцелин и Глеб состояли в свите графа Вермондуа и тоже пользовались гостеприимством сиятельного Михаила. Это давнее знакомство и позволило комиту Константину избежать больших неприятностей после поражения византийского флота и даже спасти большую часть своих людей. Венцелин фон Рюстов человек суровый и вполне мог покарать византийцев, разбойничающих в наших прибрежных водах. А так он ограничился тем, что повесил друнгария Афрания на мачте его дромона. – Боже мой! – воскликнула Элоиза и всплеснула руками. – Константин холост, – поспешил сгладить возникшую неловкость Алдар. – Словом, завидный жених по всем статьям. – Спасибо, шевалье, – ласково улыбнулась сенешалю Констанция. – Ты удовлетворил мое любопытство. – У меня есть к тебе поручение, сеньора, – сказал Алдар, поднимаясь из-за стола. – Признаться, я испытываю некоторое смущение, приступая к его выполнению. – Ты разжег мое любопытство, шевалье, – засмеялась Констанция. – Я заранее прощаю тебя. – Вноси, – крикнул Алдар слуге, застывшему у входа. Более роскошного пелиссона Констанции видеть еще не доводилось. Он был сшит из алого щелка, стоившего, надо полагать, немалых денег. Но главным достоинством этого символа благородного сословия являлся, конечно, горностаевый мех такого высокого качества, что простодушная Элоиза даже вскрикнула от восторга. – Это не подарок, сеньора, – склонился в поклоне Алдар. – Это извинение. Шевалье де Гаст просит тебя о снисхождении. Он, правда, не сказал мне, в чем перед тобой провинился, но, зная Базиля как человека бесспорно благородного, я присоединяюсь к его мольбам. Франческа совершенно не к месту прыснула в кулак, едва не испортив торжественность момента. Положение спасла Элоиза, накинувшая на плечи графини воистину королевский дар. Констанции не оставалось ничего другого, как только развести руками: – Передай шевалье де Гасту, благородный Алдар, что я принимаю его извинение и отныне числю благородного Базиля среди своих самых преданных друзей. Констанция спала едва не до полудня. Сказалась, видимо, усталость после долгого и опасного путешествия. Ей пришлось голосом позвать служанку, не рискнувшую войти в спальню графини без приглашения. – Благородный Боэмунд проснулся? – Он во внутреннем дворе, сеньора, – пояснила служанка. – Там есть небольшой садик и фонтан, где водятся рыбы. Видимо, Филипп решил показать гостю все свои богатства. Служанке, скорее всего, уже перевалило за тридцать, но она сохранила фигуру и свежесть лица. В ее присутствии графиня испытывала неловкость. Такие редко бывают просто прислугой. Наверняка и эта женщина со смуглой кожей и большими карими глазами успела побывать на ложе благородного Глеба. Констанции осталось только пожалеть о своих девушках, павших жертвами чужого безумия. Обе они погибли во время абордажа от стрел, градом обрушившихся на обреченное судно. – Я была няней благородного Филиппа после гибели его матери, – пояснила служанка. – Но сейчас юный шевалье уже почти не нуждается в моих услугах. – И ты ублажаешь его отца, – дополнила Констанция. – Благородного Алдара с твоего позволения, сеньора. – А почему ты рассказываешь о своих прегрешениях? – Мне показалось, что для тебя это важно, сеньора. Констанция бросила на служанку гневный взгляд, но та лишь скромно потупила взор и отступила назад. Впрочем, графиня быстро овладела собой. Служанка оказалась неглупой и очень наблюдательной женщиной. Такая вполне могла быть полезной. – Ты христианка? – Я сирийка, синьора. Мы верим в Христа, но ваши обряды не во всем совпадают с нашими. Так же как и обычаи, впрочем. Если я огорчила тебя, то прошу меня простить. – Я довольно тобой, Зара, и рассчитываю на твою помощь впредь. – Ты очень добра, сеньора. Благородный Базиль стоял посреди усыпанного морским песком двора с мечом в руке. Болдуин пытался прорвать его защиту, но безуспешно. У Констанции екнуло сердце, но, к счастью, она разглядела, что мечи в руках непримиримых противников деревянные. Двор был довольно обширен и посреди него действительно располагался фонтан. За фонтаном росли деревья, неизвестной Констанции породы. А среди деревьев расхаживали большие птицы, с роскошными хвостами, чем-то похожие на знакомых графине кур. – Это павлины, сеньора, – пояснил, не оборачиваясь, барон де Руси, с интересом наблюдавший с обширной галереи за бойцами. – Твой сын ловок от природы, благородная Констанция, но ему не хватает выучки. Он неправильно ставит ноги, переходя из одной позиции в другую. – Экая важность, – зло фыркнула графиня. – В поединке такая оплошность может стоить ему головы, – спокойно отозвался Глеб. – Твоему сыну придется править на Востоке, сеньора, а здесь, как и в Европе, впрочем, власть – это война. – Если все здешние шевалье столь же искусны, как благородный Базиль, то я спокойна за жизнь сына. Барон де Руси, наконец, обернулся, и Констанция впервые увидела подобие улыбки на его красиво очерченных губах: – Базиль действительно редкостный боец. Я не знаю человека, который устоял бы против него в бою. – А мой сын еще ребенок, барон, – с укором напомнила Констанция. – Ему совсем недавно исполнилось одиннадцать лет. – И, тем не менее, в позиции «бычий хвост» тяжесть тела следует переносить на правую ногу, а «удар сокола» предполагает большую резвость в движении. – Я это учту, благородный Глеб, – холодно бросила Констанция. – Извини, сеньора, я увлекся, – барон неожиданно смутился и отвел глаза. – Для беседы с дамой следовало подыскать более подходящую тему. – И о чем ты хотел со мной поговорить, шевалье? – поинтересовалась графиня. – Мне не следовало бы огорчать гостью, но тебя ввели в заблуждение – Рожер Анжерский не уступит власть твоему сыну добровольно. – Я получила письмо от маршала Антиохии Ги де Санлиса, в котором тот уверял меня… – Санлис самый большой негодяй из всех людей, которых я знаю, – прервал графиню барон. – Это он сообщил византийцам о твоем прибытии. Если ты не веришь мне, то можешь спросить об этом у высокородного Константина. Галеры друнгария Афрания ждали близ Латтакии тебя и твоего сына. К счастью, мы успели вмешаться. – Иными словами, ты предлагаешь мне вернуться восвояси, шевалье? – спросила Констанция, почти с ненавистью глядя в лицо барона де Руси. – Решать тебе, сеньора, и за себя, и за сына, – спокойно ответил Глеб. – На меня ты можешь положиться в любом случае, но я не всесилен. – А почему бы тебе не продать нас византийцам, Лузарш, – зло выдохнула Констанция. – Надо полагать смазливый комит даст тебе за нас хорошую цену. – Я не дружу с византийцами, сеньора с тех самых пор, когда они убили мою жену. Тебе бы следовало это знать. Что же касается высокородного Константина… – О Константине я знаю, – мягко остановила рассерженного Глеба графиня. – Прости мне мою горячность. Я очень испугалась там, в море, и до сих пор не могу прийти в себя. Все мои шевалье убиты, а они так надеялись увидеть Гроб Господень. – Мир их праху, – вздохнул барон. – Не знаю, как жили твои нурманы, но умерли они достойно, как и подобает воинам. – Мой сын отомстит за их смерть! – Не взваливай на ребенка ношу, которая ему пока не по силам, – покачал головой Глеб и, обернувшись к Боэмунду, рассерженно крикнул: – Ноги ставь шире, шевалье! – Позаботься лучше о своих сыновьях, Лузарш! – в сердцах воскликнула Констанция. – И оставь в покое моего. – Без моей поддержки он пропадет здесь, в Сирии, а король Филипп не простит мне гибели своего внука. Я видел короля сегодня во сне. Впрочем, он мог бы и не напоминать мне о долге и чести. – Ты о чем, барон? – О союзниках. Без которых нам не одолеть Рожера. Один мой хороший знакомый собирался свернуть ему шею, да все ему как-то недосуг. – И как зовут твоего знакомого? – Ролан де Бове. Барон де Руси был столь любезен, что уступил Констанции свое место во главе пиршественного стола. Практически всех людей, собравшихся в парадном зале, графиня знала, но большей частью только в лицо. По правую руку от графини сидел хозяин, облачившийся по столь торжественному случаю в блио лазоревого цвета. Венцелин фон Рюстов, немолодой, но крепкий и хорошо сложенный мужчина, расположился слева от Констанции. Благородный Базиль, разгоряченный только что закончившимся уроком, продолжал выговаривать Боэмунду за допущенные ошибки. Юный наследник хоть и был огорчен собственными промахами, но слушал шевалье очень внимательно. Наверняка Базиль казался ему героем, да, впрочем, он и являлся им, если судить по жестокой сече на борту венецианского нефа. Шевалье де Гаст был белокур, недурен собой, немудрено, что Франческа не сводила с него восхищенных глаз. С приветственным словом к графине обратился Бернар де Сен-Валье, мужчина лет сорока пяти с насмешливыми синими глазами и заметным шрамом на лбу. Говорил он от имени благородных шевалье Святой Земли, хотя вряд ли у него для этого имелись веские основания. Тем не менее, Констанция вежливо поблагодарила красноречивого Бернара и заверила всех собравшихся в своей к ним благосклонности. По лицу византийца промелькнула улыбка. Впрочем, предназначалась она не графине, а Элоизе, которая слишком уж откровенно пялилась на понравившегося ей мужчину. Все-таки нурманки, в отличие от парижанок, не умеют скрывать свои чувства. На месте той же Элоизы благородная Констанция не стала бы выказывать знаки внимания мужчине, с которым знакома всего неделю. Впрочем, византийский патрикий, надо отдать ему должное, умел пускать пыль в глаза. Он даже за пиршественным столом сидел как император на троне. Вот у кого Боэмунду следовало бы поучиться благородству манер и умению вести себя как с ближними, так и с дальними. Констанции показалось странным, что комит время от времени посматривает на Венцелина, будто ждет от него то ли слов, то ли действий. И барон фон Рюстов действительно заговорил, правда уже после того, как пирующие отошли от стола. Констанция откровенно побаивалась благородного Венцелина, хотя в данную минуту он выглядел скорее смущенным, чем страшным. – Я хотел обратиться к тебе с просьбой, сеньора, но не знаю, как ты отнесешься к моим словам. Начало было многообещающим. Хотя Констанция никак не могла взять в толк, чем же несчастная вдова, потерявшая своих подданных, может помочь могущественному барону. – Речь идет о девушке, – вздохнул Венцелин. – Точнее, о свадьбе. – Ты решил женить сына? – улыбнулась графиня. – У меня их четверо, – задумчиво погладил чисто выбритый подбородок Венцелин. – Хотя нет – пятеро. Впрочем… – Речь идет о благородном Константине? – поспешила на помощь графиня запутавшемуся в сыновьях барону. – Да, – облегченно выдохнул фон Рюстов. – Константин богат, знатного рода, через несколько лет он займет высокое положение в свите басилевса Иоанна Комнина. Думаю, это хорошая партия для благородной Элоизы. Мы могли бы обвенчать их прямо здесь, в замке Ульбаш. – А не слишком ли поспешно патрикий Константин принял столь важное решение? – нахмурилась графиня. – К сожалению, я не могу дать за девушкой большого приданного, а это может не понравиться родителям жениха. Кроме того, отец Элоизы пал в битве с византийцами при Дураццо, и я не знаю, как она отнесется к этому сватовству. – О приданном для благородной Элоизы позаботимся мы с бароном де Руси, в память о ее отце-крестоносце. Если я не ошибаюсь, девушка находится в родстве с твоим сыном, и мы не можем допустить, чтобы кто-нибудь в Византии посмел упрекнуть ее в бедности. Это уже политика, сеньора. У нас с благородным Глебом свои счеты с Константинополем, но мы не хотим, чтобы наши беды и обиды ложились тяжким грузом на плечи детей. – Иными словами, этот брак станет жестом примирения, – нахмурилась Констанция. – Я тебя правильно поняла, барон? – Да, сеньора, – охотно подтвердил Венцелин. – Басилевс поступил с тобой неблагородно, чтобы не сказать гнусно. Но это вовсе не означает, что вы навек останетесь врагами. И в Константинополе это должны понять и оценить. – Ты надеешься на их поддержку? – удивилась графиня. – Нас вполне устроит их невмешательство в дела твоего сына. – Я еще не решила, стоит ли мне ввязываться в борьбу за власть, – неожиданно резко отозвалась Констанция. – В таком случае благородный Боэмунд никогда не станет графом Антиохийским, – пожал широкими плечами Венцелин. – Тебе не следовало приезжать в Сирию, сеньора. Во всяком случае сейчас. Но уж коли ты приехала сюда, то отступать уже поздно. Твой сын стал претендентом, и он не сможет далее спокойно жить в Таренте. Его устранят тем или иным способом. Рожер Анжерский никогда не стеснялся в выборе средств. – Это правда, что он отравил Танкреда? – Правду знает один Бог. Я же могу говорить только о факте. Благородный Танкред умер в расцвете лет, а графом Антиохийским стал его родственник Рожер. – Король Болдуин поддержит моего сына? – Во всяком случае, тебе следует обратиться к нему и Понсу Триполийскому за защитой. Думаю, что и патриарх может сказать свое веское слово. Я готов доставить письма в Иерусалим и употребить все свое влияние на то, чтобы твой призыв к сильным мира сего не остался без ответа. – Хорошо, – кивнула графиня, – передай патрикию, что я согласна благословить их с Элоизой брак. Глава 2. Лики прошлого. Андроник въехал в Халеб по старой дороге, построенной еще в эпоху римского владычества. Даис не стал обременять себя пышной свитой, памятуя о своих не слишком теплых отношениях с эмиром Лулу. Чем меньше людей будет знать о приезде влиятельного ассасина, тем лучше. Именно поэтому Андроник серой мышью проскользнул мимо торговых рядов, расположенных под аркой времен императора Тиберия, и благополучно достиг цели своего путешествия – довольно приличного дворца, расположенного неподалеку от цитадели. В этом квартале селились только влиятельные и богатые люди, отмеченные милостью не только Аллаха, но и эмира. Почтенный Саббах, успевший за свою долгую жизнь побывать и наместником Палестины и кади богатого города Триполи, в свите Лулу занимал далеко не последнее место. За последние годы бывший любимец визиря аль-Афдаля сильно раздобрел на халебских харчах и стал больше похож на придворного евнуха, чем на доблестного мужа, грозу и гордость Востока. Об этом Андроник заявил ему едва ли не с порога, однако Саббах только вяло махнул в его сторону рукой. Почтенному беку нездоровилось, а причиной тому были персики, поданные к столу оплошавшими рабами. Впрочем, не исключено, что Саббах маялся с похмелья, а персики стали лишь поводом для грома и молний, которые он метал в сторону нерадивых прислужников. Ибо какой же правоверный мусульманин признает, что нарушил заповедь пророка Мухаммеда и приложился к напитку, запрещенному к употреблению. Андроника Саббах угощал только щербетом, охая и стеная при этом о несовершенстве подлунного мира. Досталось при этом не только обоим халифам, Багдадскому и Каирскому, но и эмиру Лулу, прежде глубоко почитаемому привередливым беком. – Власть портит человека, почтенный Андроник, – открыл хозяин гостю истину, давным-давно ему известную. – А безделье превращает его в осла, – не остался в долгу даис. Саббах принял было эту вскольз брошенную фразу на свой счет, но для отпора зарвавшемуся гостю у него не хватило ни здоровья, ни сил. Зато Андроник не постеснялся напомнить беку о совершенной им ошибке несколько лет тому назад. – Твой Хусейн был зверем, – нахмурился Саббах. – И его смерть открыла для Халеба дорогу к благоденствию. – И что же помешало тебе, почтенный бек, пойти по этой дороге? – ехидно спросил Андроник. – Глупость, жадность и трусость эмира Лулу, – тяжело вздохнул Саббах. – Вам следовало поддержать атабека Бурзука четыре года тому назад! – И разделить с ним горечь поражения, – криво усмехнулся бек. – Нурманы стерли бы нас в порошок. А от благословенного Халеба остались бы одни развалины. Легко грозить франкам из Мосула, Медины или Багдада, куда их загребущим рукам трудно дотянуться. А что прикажешь делать Хомсу, Дамаску и Халебу, расположенным у них под боком. Конечно, Лулу ничтожество, но ведь об эмире Тугтекине Дамасском такого не скажешь. И, тем не менее, он вынужден платить дань королю Иерусалимскому, дабы спасти земли своего эмирата от окончательного разорения. – Он хотя бы их сохранил, – презрительно бросил Андроник, – а твой Лулу потерял практически все, что мог потерять. Не пройдет и года, как воинственный Рожер вышибет его из цитадели, и халебцы станут рабами крестоносцев. – А где я найду тебе достойного эмира?! – вскричал рассерженный Саббах. – Кругом одни пьяницы, трусы и развратники. – Если не можешь найти эмира, то хотя бы подскажи мне имя человека, которому не безразлична судьба родного города. Саббах откинулся на подушки и призадумался. Не исключено, правда, что просто переваривал пищу, ибо, несмотря на болезненное состояние, фрукты он поедал в огромных количествах. Недостатки каирского бека были хорошо известны Андронику, но, к сожалению, с годами эти недостатки стали затмевать достоинства некогда умного и деятельного мужчины. Саббах стремительно превращался в развалину, чьи телесные немощи брали верх над просвещенным разумом. А ведь когда-то этот человек поражал собеседников тонкостью суждений, а его познаниям завидовали ученые шейхи Каира. – Аль-Кашаб разве что? – задумчиво проговорил Саббах. Аль-Кашаб был кади шиитской общины города Халеба. Краем уха Андроник слышал, что кроме дел судейских этот энергичный сорокалетний араб занимался и торговлей. И даже, кажется, преуспел на этом поприще. – Один из самых богатых людей в Халебе, – охотно подтвердил Саббах. – Но учти, аль-Кашаб терпеть не может ассасинов. И тебе вряд ли удастся привлечь его на свою сторону. – А в эмире Лулу твой кади души не чает? – насмешливо спросил Андроник. – Или его устроит Рожер Анжерский в качестве правителя Халеба? – Не устроит, – задумчиво покачал головой обленившийся бек. – Аль-Кашаб фанатик веры, и крестоносцев он ненавидит даже больше, чем ассасинов. – Так зови его в свой дом, – рассердился даис. – Я хочу, наконец, собственными глазами увидеть мусульманина, не утратившего мужества и готового идти по пути, предначертанном пророком Мухаммедом. Аль-Кашаб являл собой тип истинного араба. Он был худ, жилист и надменен, как халиф. Андроника кади презирал по двум причинам: во-первых, тот был ассасином, во-вторых, – сирийцем, отрекшимся от веры своих отцов. Тем не менее, он пришел на встречу с даисом, подтвердив тем самым, что надменность вполне способна сочетаться с острым умом. Гости почтенного Саббаха довольно долго стригли друг друга глазами, пытаясь постичь тайные мысли возможного союзника, а сам хозяин тем временем возлежал на мягких подушках, наслаждаясь если не покоем, то, во всяком случае, тишиной. Впрочем, буря не заставила себя ждать. Аль-Кашаб обвинил Андроника в измене делу ислама и тайных сношениях с франками. – Увы, кади, – вздохнул даис, – союз шейха Гассана ибн Сулеймана с крестоносцами уже не является тайной для умных людей. К сожалению, у Повелителя Времени очень плохие советники, и я не вхожу в их число. Я не готов, почтенный аль-Кашаб вести с тобой спор по вопросам веры, но меня, как и тебя, я полагаю, волнует судьба города Халеба, падение которого уже не за горами. – У тебя есть важные сведения, даис? – Да, кади, – кивнул Андроник. – У графа Рожера появился соперник, сын известного тебе Боэмунда Тарентского. Теперь у грозного нурмана нет выбора – либо он возьмет Халеб и забьет глотки своих рыцарей вашим золотом, либо потеряет власть, а с нею и жизнь. – До сих пор эмиру Лулу удавалось ублажать крестоносца бесконечными уступками… – Я же сказал тебе, почтенный аль-Кашаб, для Рожера это вопрос жизни и смерти. Он не станет церемониться. Халеб будет не просто взят, город будет подвергнут разграблению, а его жителей продадут в рабство. Если ты полагаешь, что эмир Лулу способен отразить нападение жестоких варваров, то я сегодня же покину город, ибо не хочу умирать на его развалинах. – Эмир Лулу трус и предатель, – скрипнул зубами кади. – Он сдаст город крестоносцам в обмен на свою никчемную жизнь. – Я рад, почтенный аль-Кашаб, что в данном случае наши мысли совпадают, – ласково улыбнулся суровому гостю Андроник. – Я помогу тебе устранить эмира Лулу, но прежде мне бы хотелось услышать имя его преемника. С преемником вышла заминка. Кади шиитов морщил благородный лоб, добросовестно перебирая в памяти имена прославленных эмиров и беков, но подходящего кандидата так и не нашел. – Быть может Бурзук, – неуверенно предложил Саббах. – Все-таки он из рода Сельджуков. Опытный полководец. – Этот опытный полководец положил цвет ислама в битве у реки Оронт четыре года тому назад, – напомнил забывчивому беку Андроник. – Ну тогда эмир Мардина почтенный Ильгази сын Артука брат Сакмана Хазанкейфского, – вошел в раж каирский бек. – Я хорошо помню его отца, который стал правителем Иерусалима по воле султана Мухаммада. Нашим мамелюкам потребовался месяц, чтобы выбить упрямого сельджукида из города. – Ильгази вкупе с Тугтекином сделали все, чтобы победоносный поход атабека Бурзука закончился оглушительным провалом. – Эмиры боялись усиления султанской власти, – пожал плечами Саббах. – Никому не хочется ходить под ярмом. – Мардинский эмират расположен не так уж далеко от Халеба, а в долине Джазира туркменские племена пасут свои многочисленные стада, – напомнил Саббах. – Ильгази не составит труда собрать многочисленную армию. – Сын Артука – горький пьяница, – вздохнул аль-Кашаб. – Порою он теряет разум, и тогда его бояться собственные нукеры. – А где я вам возьму эмира-трезвенника, – развел руками Саббах. – Все они пьют. – В любом случае Ильгази Мардинский лучше Бадр ад-Дина Лулу, – вздохнул Андроник. – Лучшего правителя для Халеба тебе, почтенный аль-Кашаб, пожалуй, не найти. Эмир Халеба считал себя опытным и осторожным человеком. Неблагодарные подданные называли его трусом. Что было не совсем верно в отношении правителя, отстоявшего с оружием в руках город, вверенный его заботам Аллахом и султаном. Бадру ад-Дину Лулу пришлось уступить крестоносцам, озверевшим после победы над Бурзуком, большую часть земель эмирата. Злые языки даже утверждали, что почтенному Лулу скоро негде будет предаваться любимой забаве, и он начнет охотиться на ворон в цитадели. Слава Аллаху, недруги были неправы. И эмир решил лично опровергнуть нелепые слухи, гуляющие по городу, выехав ранним солнечным утром за стены Халеба, в сопровождении сокольничих, телохранителей-мамелюков и знатных беков. Последним особенно полезно было растрясти телеса и проветрить мозги на свежем, пахнущем степными травами воздухе. Иные из этих воинственных мужей уже с трудом держались в седле по причине беспробудного пьянства, под тяжестью других, разжиревших от лени, приседали смирные кобылы. И с кем же, скажите на милость, отважный Лулу должен идти на крестоносцев? С беком Юсуфом, беспрерывно икающим от самых ворот цитадели, или с почтенным Саббахом, елозящим толстым задом по крупу коня? Если бы не поддержка кади ассасинов Бузург-Умида, за дружбу с которым халебцы так часто упрекают своего эмира, то почтенный Лулу остался бы в прискорбном одиночестве на виду у головорезов Рожера Анжерского. А тут еще, вдобавок ко всем неприятностям, умер султан Мухаммад, и теперь в Багдаде началась грызня между его наследниками. Эта страшная междоусобица могла затянуться на годы, ввергнув исламский мир в пучину жуткого кровопролития. На сообщение о смерти султана эмир Лулу отреагировал именно так, как и должен был реагировать мудрый правитель – повысил налоги. Что, конечно же, не понравилось мастеровым и торговцам Халеба, разбогатевшим в последние годы. А то, что разбогатели они благодаря мудрой политике Бадр ад-Дина этим олухам невдомек. Что же касается земель, отданных крестоносцам, то вряд ли жадные нурманы унесут их с собой. Придет срок и доблестный Лулу вернет утерянные городки и села под свою руку. Твердую руку, способную не только держать поводья коня, но и снести при случае голову, закружившуюся от спеси. Сокол парил в небе, выцеливая добычу, а эмир Лулу, несмотря на одолевавшие его мысли, следил за ним с нарастающим азартом. Бадр ад-Дин был страстным охотником, а халебские соколы славились своей выучкой не только в Сирии, но по всему Востоку. Правда, сегодня удача, похоже, отвернулась и от хищной птицы, и от доблестного эмира. Лулу уже пожалел, что взял с собой столь пышную свиту. Неповоротливые беки способны распугать своей болтовней всю дичь на сотню миль в округе. Злой взгляд эмира остановился на пыхтевшем поодаль Саббахе. Лицо каирца блестело от пота, и он то и дела смахивал крупные капли рукавом кафтана. В отличие от Бадр ад-Дина, старый бек не был охотником и крайне редко выезжал за стены Халеба. Но именно он вдруг вскинул руку и закричал: – Заяц! Заяц! Вот ведь идиот! Если бы шустрый зверек появился в поле зрения, то первым бы его заметил сокол, паривший высоко в небесах. Лулу уже собрался сделать выговор подслеповатому беку, но не успел. Крик Саббаха подхватили мамелюки: – Заяц! Заяц! Три стрелы почти одновременно впились в грудь Бадр ад-Дина, прикрытую только материей. Эмир покачнулся, но удержался в седле. Он еще успел сообразить, что стреляют в него собственные телохранители, когда четвертая стрела угодила ему точно в глаз, выбросив из седла и из жизни. Почтенный Саббах первым оказался у тела, густо утыканного стрелами. Лулу был уже мертв. И беку ничего другого не оставалось, как крикнуть во всю мощь своих легких: – Да продляться дни почтенного Ильгази ибн Артука нового правителя славного города Халеба! Пятнадцать дней, проведенных Констанцией, за стенами замка Ульбаш, практически ничем не отличались друг от друга. Свадьба византийского патрикия и благородной Элоизы прошла скромно, в присутствии немногочисленных гостей. Что, однако, нисколько не огорчило жениха и невесту, обретших друг друга при весьма трагических обстоятельствах. Графине ничего другого не оставалось, как благословить новобрачных на долгую жизнь и пожелать им счастливого пути в Константинополь. Сумма приданного, выделенного Элоизе, баронами удивила Констанцию. Десять тысяч денариев – это щедрый дар для девушки, не имевшей до недавнего времени даже серебряного су за душой. – Не волнуйся, сеньора, – засмеялся сенешал Алдар. – Для Венцелина это сущие пустяки. Он продаст захваченные византийские галеры и легко возместит понесенные убытки. Для него приданное это только предлог, чтобы поддержать Константина в начале жизненного пути. Рус, надо отдать ему должное, очень заботливый отец. Место Элоизы в немногочисленной свите графини заняла дочь сенешаля Милава, темноволосая девушка с большими карими глазами, точеной фигуркой и легким веселым нравом. Не прошло и двух дней, как они стали с Франческой добрыми подругами и уже на пару приняли самое активное участие в проказах неугомонного Филиппа, младшего сына барона де Руси. Этот светловолосый мальчишка не мог усидеть на месте даже минуты и попросту загонял несчастного Боэмунда, никогда не отличавшегося резвостью. На пару они облазили весь замок и едва не утонули в подземном озере, о котором Констанция уже была наслышана. Терпению графини пришел конец, и она тут же воззвала к барону де Руси, пребывающего все эти дни в меланхолической задумчивости. – Филипп плавает как рыба, – пожал плечами благородный Глеб. – Чего нельзя сказать о Боэмунде, – не на шутку рассердилась Констанция, хлопотавшая о своем сыне, как наседка о цыпленке. – Шевалье должен уметь плавать не только в одежде, но и в кольчуге, – наставительно заметил мудрый Лузарш. – Да и благородной даме эта наука пошла бы на пользу. Шесть лет назад твоя сестра Сесилия не только сама вплавь выбралась из осажденного замка, но и спасла своего нынешнего мужа Понса. – Но в подземном озере вода холодна как лед! – обиделась на чужое равнодушие графиня. – Мальчик мог простудиться! – Хорошо, – кивнул барон. – Филипп и Боэмунд больше не будут ходить в пещеру. После сурового выговора, полученного от отца, юный де Руси наконец притих. И у Боэмунда появилось время для общения с матерью. Именно от сына Констанция узнала о подземном храме с величественными каменными изваяниями. Разумеется, графиня не поверила Боэмунду, но все-таки сочла необходимым расспросить о странных ликах сенешаля Алдара. К ее немалому удивлению, печенег смутился и даже затруднился с ответом, чего с ним никогда прежде не бывало. – Тебе следует обратиться с этим вопросом к благородному Глебу, сеньора. В данном случае я ничем не могу помочь. Разве что надрать уши Филиппу, дабы он не в водил гостя в смущение. Филипп, безусловно, заслуживал наказания, но заинтересованная графиня только рукой махнула на предложение любезного Алдара. Зато она не замедлила воспользоваться его советом и направила свои стопы к хозяину замка. – Эта древняя земля хранит множество тайн, – спокойно отозвался барон на вопрос, заданный встревоженной гостей. – Благородный Венцелин полагает, что этот храм был создан задолго до пришествия Христа и посвящен Великой Матери богов и людей. Русы называют ее Ладой, кельты – Доной. – Я хочу увидеть ее лик, – негромко, но твердо сказала Констанция. – В чужой храм не ходят без приглашения, – покачал головой Глеб. – Но Филипп и Боэмунд там были! – Они дети, а потому и спрос с них не велик. А ты женщина. Великая Мать вправе потребовать с тебя если не жертвы, то службы. – Какой еще службы? – удивилась Констанция. – Мне неловко говорить тебе об этом, сеньора, но наши далекие предки были очень непосредственными людьми. Многое из того, что мы совершаем тайно, они делали открыто, если не на виду у людей, то, во всяком случае, перед ликами своих богов. Если ты пойдешь по их пути, то тебя, чего доброго, сочтут еретичкой. – Но ведь ты был в чужом храме, благородный Глеб? – Я мужчина, – на всякий случай напомнил барон. – А Великой Матери служили женщины. И, кажется, служат ей до сих пор. – Здесь, в замке Ульбаш? – И здесь тоже, – сухо ответил Глеб. – Я вынужден был пойти на это, дабы не возбуждать страсти среди местного населения. Осквернения храма не простили бы ни мне, ни моим детям. – Но ведь здешние сирийцы – христиане? – Это правда, но их обряды отличаются от наших. Они почитают Христа и деву Марию, причем не только христиане, но и мусульмане. Однако они не забывают и Великую Мать, чей образ у них почти сливается с образом девы Марии. – Я, кажется, знаю, кто в твоем замке оберегает древний храм от святотатства, – пристально глянула на барона Констанция. – Мне остается только восхититься твоей проницательностью, сеньора. – Иными словами, ты отказываешься проводить меня в пещеру, Лузарш? – Я готов пойти с тобой хоть на край света, благородная Констанция, но не хочу, чтобы ты шла куда-то с завязанными глазами. Этот странный разговор и рассердил графиню и одновременно раззадорил. Разумеется, она считала себя истинной христианкой, но полагала, что дочери короля дозволено гораздо больше, чем простым смертным. А вот барон де Руси, похоже, просто боялся каменных идолов, полагая, видимо, что имеет дело если не с демонами, то с чем-то чуждым и опасным для души. Не исключено, правда, что Констанции он боялся даже больше, чем демонов и не хотел оставаться с ней наедине. – У барона были любовницы после смерти жены? Констанция задала этот вопрос неожиданно даже для себя, но Зару он, похоже, не застал врасплох. – Были, – спокойно отозвалась она. – И он всем показывал древний храм? – спросила графиня словно бы мимоходом, с интересом разглядывая причудливый узор на гобелене, висевшем у окна. – Нет, – спокойно отозвалась служанка. – Почему? – А зачем барону связывать себя священными узами с наложницами? – с усмешкой спросила служанка. – Я знаю кто ты и почему живешь в этом замке, – произнесла графиня, искоса наблюдая за служанкой. Зара не смутилась под ее взглядом и продолжала, как ни в чем не бывало, перебирать одежду в сундуке. – Я унаследовала свои обязанности от матери. Наши священники не видят в этом ничего дурного. Они полагают, что нельзя оставлять древние храмы без присмотра. А Великую Мать – без служения и поклонения. Даже в Константинополе ее почитают как святую Софию или Мудрость, хотя никогда не называют настоящим именем. А наши проповедники полагают, что Великая Мать воплотилась в деву Марию, породившую Христа. – Но это ересь! – Я простая женщина, сеньора, и не берусь судить, что хорошо в этом мире, а что плохо. В древнем храме я обрела свое счастье и благодарна Великой Матери за это. – Ты ходила туда с благородным Алдаром? – Да. – А почему вы просто не обвенчались в церкви? – Те узы древнее, а потому крепче. Констанция боялась греха, что, однако, не мешало ей вступать в любовные связи с благородными шевалье. Ее вряд ли можно было считать распутницей, поскольку она никогда не изменяла мужу. Но, став вдовой, она посчитала возможным для себя некоторые вольности. И если бы благородный Глеб выказал к ней интерес, она бы охотно откликнулась на его зов. – Бывают случаи, когда именно женщина должна сделать первый шаг, – понизила голос почти до шепота Зара. Констанция поморщилась. Еретичка читала ее мысли словно раскрытую книгу. Между прочим, Франческа тоже как-то обронила вроде бы невзначай, что иные дамы обвиняют других в легкомыслии в то время, когда сами не в силах скрыть просыпающиеся чувства. Неужели внезапно вспыхнувшая страсть графини к Лузаршу замечена окружающими? Но ведь Констанция даже самой себе в этом не признавалась. Барон де Руси старше ее на десять лет, оба они уже далеко не молоды. Легкую интрижку им бы простили, но глубокое чувство может завести их очень далеко. Не исключено так же, что благородный Глеб хочет просто использовать гостью для собственного возвышения. Но этого проще всего добиться, вступив с ней в законный брак. Однако ни сам барон, ни шевалье из его окружения ни разу даже не заикнулись об этом. Приезд благородной Сесилии вывел графиню из задумчивого состояния, в котором она пребывала все последние дни. Констанция не видела сестру десять лет и была просто ошеломлена произошедшими в ней переменами. Отправляла она Сесилию в Антиохию глупой девчонкой, а теперь ее обнимала за плечи замужняя дама двадцати с лишком лет, уверенная в своей победительной красоте. Графиню Триполийскую сопровождала немногочисленная свита из двадцати сержантов, трех служанок и двух шевалье, один из которых был, кажется, оруженосцем. Но почему-то именно этого смазливого юнца лет пятнадцати встречали в замке Ульбаш особенно бурно. Филипп буквально повис на шее у гостя, словно признал в нем родного брата. – Это Венсан де Лузарш, – небрежно махнула ручкой Сесилия. – Мой паж. Хотя нет, я сама упросила Понса произвести его в оруженосцы накануне отъезда. – Лузарш? – удивленно вскинула бровь Констанция. – Венсан средний сын барона де Руси, – улыбнулась супруга благородного Понса. – А у тебя такой вид словно ты увидела приведение. – Просто он очень похож на своего отца, – поспешила пояснить графиня. – Тогдашнего, двадцатитрехлетней давности. – Так ты была в него влюблена! – догадалась Сесилия. – В ту пору мне едва исполнилось двенадцать лет. – Для бурной страсти маловато, а для романтических мечтаний в самый раз, – быстро подсчитала Сесилия. – Я сама влюбилась в одиннадцать лет. – В своего первого мужа? – Нет, – отмахнулась Сесилия. – Я влюбилась в двух юных шалопаев, с которыми голой купалась в бассейне замка Русильон. Не волнуйся, они были еще моложе меня, и мне приходилось буквально силой добиваться от них поцелуя. – Ты меня поражаешь, сестра, – засмеялась Констанция. – О, дорогая, это – Восток, здесь можно обрести власть только напором и силой. Будешь сидеть сложа руки – останешься приживалкой. Сесилию можно было назвать легкомысленной, но ее суждения о людях оказались поразительно точны, выдавая незаурядный ум и природную наблюдательность. С бароном де Руси она обнималась так долго, словно встретила родного отца. Филиппа и вовсе расцеловала в обе щеки, вогнав того в краску. – Не удивляйся, сестра, – бросила Сесилия мимоходом. – И не осуждай. С этими людьми меня так много связывает, что они стали мне ближе, чем кровные родственники. Видимо, борон де Руси знал о скором приезде благородной Сесилии, во всяком случае, он успел накрыть роскошный стол, дабы от души попотчевать свою гостью. Впрочем, свита супруги графа Триполийского была столь невелика, что благородный Глеб не понес больших расходов. Хотя по местным обычаям за стол посадили не только шевалье, но и провансальских сержантов. – Извини, – спохватилась Сесилия. – Я забыла представить тебе своего спутника, более того родственника. Сабаль сын нашего дяди графа Вермондуа. Незаконнорожденный сын, кстати говоря. Однако здесь на Востоке на подобные мелочи не обращают внимание. Благородный Танкред, мой первый муж, сделал Гуго бароном и даровал ему обширные земли, отобранные у халебцев. Однако Рожер Анжерский лишил мятежного барона удела, объявив действия своего предшественника незаконными. С тех пор Гуго спит и видит, как бы посчитаться с Рожером за нанесенную обиду. Ты вполне можешь на него рассчитывать. – Спасибо за подарок, – надменно поджала губы Констанция. Рыжеватый Гуго не произвел на графиню благоприятного впечатления. Это был молодой человек, едва достигший двадцати лет, с насмешливыми зелеными глазами, шумный и плохо воспитанный. Во всяком случае, он подошел с приветствием к графине в последнюю очередь, после того поздоровался едва ли не со всеми шевалье и сержантами замка Ульбаш. – Ты недооцениваешь Гуго, – усмехнулась Сесилия. – У Сабаля есть немало сторонников здесь в Антиохии, не говоря уже о высоких покровителях в Иерусалиме. К тому же он баснословно богат, и владеет имуществом и землями не только в Сирии и Палестине, но и в Византии. Его дед по матери оставил своему внуку солидное наследство. Учти это. – По-моему, ты поступила опрометчиво, отправившись в столь далекое путешествие в сопровождение всего одного шевалье, – покачала головой Констанция. – Во-первых, мой друг Гуго один стоит десятерых, – уверенно отпарировала выпад сестры Сесилия. – А во-вторых, до замка Ульбаш меня сопровождали нищие рыцари Христа во главе с сенешалем Роланом де Бове. Думаю, благородный Ролан объявится в замке, когда уладит все свои дела. – А кто они такие, эти рыцари Христа? – Год назад благородные шевалье де Пейн и де Сент-Омер предложили королю Болдуину де Бурку, который только что взошел на трон после смерти своего двоюродного брата, создать орден для защиты пилигримов, направляющихся к Гробу Господню. Королю эта идея понравилась, и он охотно выделил шевалье часть помещений мечети Аль-Акса, которую чаше называют храмом Соломона. Сначала рыцарей, давших обет безбрачия, было всего девять. За год их число выросло до сотни. Это не считая сержантов. Словом, орден тамплиеров, как их теперь называют, превращается потихоньку в весьма серьезную силу. Во всяком случае, мой муж Понс уже выразил по этому случаю беспокойство. – Кому выразил? – Мне, разумеется, – сказала Сесилия. – С кем же еще граф Триполийский может поделиться сомнениями, как ни с собственной женой. – И что ты ему ответила? – Орден может стать серьезной силой здесь на Востоке только в том случае, если его признает папа. Но для этого магистру Гуго де Пейну и сенешалю Ролану де Бове придется очень постараться. Сесилии отвели покои по соседству с покоями ее старшей сестры в правой башне донжона, почти примыкающей к горе. Сержанты разместились в башне левой, вдали от своей госпожи, но графиня не выразила по этому поводу ни малейшего беспокойства. Видимо, она полностью доверяла барону де Руси и его людям. Едва успев смыть дорожную пыль, Сесилия явилась с вечерним визитом к сестре в роскошном блио из голубого щелка, зауженного в талии, и белоснежной котте из материи столь прозрачной, что сквозь него просвечивало обнаженное тело. Наряд Сесилии Констанцию поразил и даже поверг в смущение. – Здесь слишком жарко, чтобы носить нательное белье, – небрежно пояснила красавица. – А шоссы мы надеваем только зимой. – И в таком виде ты ходишь по замку? – спросила Констанция. – Тебе не нравиться моя котта? – удивилась Сесилия. – Между прочим, она стоит бешеных денег. – А зачем такой глубокий вырез? – покраснела Констанция. – И зачем так высоко приподнимать груди – это же неприлично. – Зато нравится мужчинам, – засмеялась Сесилия, распуская длинные черные волосы. – Ты на Востоке, сестра. И чем быстрее привыкнешь к местным нравам, тем лучше будет для тебя. Надеюсь, ты уже успела подружиться с бароном де Руси? – Что ты имеешь в виду? – нахмурилась графиня. – Я буду с тобой откровенна, Констанция, – вздохнула Сесилия. – Надеюсь, ты не обидишься на меня. Ты старше годами, зато я дольше живу здесь, а потому знаю больше. – Согласна, – развела руками старшая сестра. – В моем положении было бы глупо спорить. – У тебя нет ни армии, ни денег, твой сын всего лишь красивый мальчик, которому еще только предстоит лет через десять стать мужчиной. И ты приехала на край света, чтобы прибрать к рукам жемчужину Востока, за обладание которой уже пролиты реки крови. О чем ты думала, отправляясь сюда? – Меня обманули, – глухо промолвила Констанция. – И обманут еще не раз, – отказала ей в утешении Сесилия. – Власть просто так не отдают даже в Европе, а уж здесь на Востоке тем более. Я поняла это в Триполи, когда сотни фанатиков ворвались во дворец, где мы с Понсом предавались любовному угару, а защищали нас только головорезы Ролана де Бове, числом не более двух десятков. К счастью, к нам на помощь подоспели русы Венцелина фон Рюстова. Барон собственноручно зарубил насильника, который уже срывал с меня одежду. Потом я с трудом отмыла липкую кровь этого негодяя со своего тела. – Какой ужас! – только и сумела вымолвить Констанция. – Это жизнь, дорогая моя сестра. До сих пор ты жила сначала под надежной дланью отца, потом – мужа. После смерти благородного Боэмунда тебе покровительствовал папа Пасхалий. Но здесь, в Сирии, тебе придется принимать решение самой, а это очень трудно, смею тебя уверить. – Может, мне выйти замуж за барона де Руси, чтобы заручится его поддержкой? – рассердилась скорее на себя, чем на Сесилию графиня. – Он что, предлагал тебе это? – Нет, – спохватилась Констанция. – Вот и хорошо, – вздохнула с облегчением Сесилия. – Благородный Глеб человек разумный, он хорошо понимает, чем может закончиться этот брак. – И чем же? – удивилась графиня. – Борьбой его сыновей с Боэмундом за власть над Антиохией после вашей смерти. – Но ведь у моего сына все права на эти земли! – воскликнула Констанция. – Он наследует своему отцу. – Боэмунд Тарентский был великим воином, и его заслуги никто не станет отрицать, но если бы Рожер Анжерский четыре года назад не разгромил атабека Бурзука, то Антиохия оказалась бы в руках мусульман. – Гийом Серданский тоже был великим воином, тем не менее, он уступил графство Триполийское законному наследнику Раймунду Тулузскому! – Уступил, – усмехнулась Сесилия. – Но только после того, как мой тесть заручился поддержкой императора Византии, короля Иерусалимского и баронов своего отца. Кроме того, за спиной благородного Раймунда стеной стояла тысяча рыцарей и четыре тысячи сержантов. Не говоря уже о том, что смерть настигла благородного Гийома раньше, чем он предполагал. А как мой муж наследовал своему отцу, я тебе уже рассказывала. – И что ты мне предлагаешь? – нахмурилась Констанция. – Прежде всего, подружиться с бароном де Руси, но для этого вовсе не обязательно выходить за него замуж. Достаточно будет затащить его к себе в постель и пообещать должность коннетабля. Лучше всего наследственную. Ибо у благородного Глеба есть старший сын, шевалье Влад де Русильон, мой очень хороший друг. Он человек честолюбивый и крайне опасный. – Не слишком ли много у тебя друзей, дорогая Сесилия? – не удержалось от сарказма Констанция. – Мало, сестра, – усмехнулась графиня Триполийская. – Зато они очень надежны, ибо привязаны ко мне с детства. Благородных шевалье следует приручать с юных лет, и не только с помощью плоти. Хотя последнее никогда не бывает лишним. – Они что же, все были твоими любовниками?! – ужаснулась Констанция. – Я не настолько распутна, дорогая, – засмеялась Сесилия. – Гуго мой близкий родственник. А Влад де Русильон слишком благороден, чтобы покушаться на честь жены своего друга Понса Триполийского. Даже если я голая явлюсь к нему в спальню, этот паладин, чего доброго, отведет меня к мужу, несмотря на буйство собственной плоти. Научись разбираться в мужчинах, благородная Констанция, эта наука самая полезная из всех наук. – Твой муж поддержит меня? – прямо спросила графиня. – Только в том случае, если король Иерусалимский скажет свое слово в защиту твоего сына. Понса тоже можно понять, ибо наши бароны и рыцари не хотят войны с Рожером Анжерским. Междоусобица на виду у мусульманских эмиров может погубить нас всех. – Тогда зачем ты подталкиваешь меня к Глебу де Руси? – Во-первых, король Иерусалимский еще не сказал своего слова, во-вторых, чтобы спасти своего племянника Боэмунда, оказавшегося на чужой земле без всякой защиты, и в-третьих, благородный Глеб тебе нравится как мужчина. Ты весь вечер не сводила с него глаз, игнорируя всех остальных шевалье, сидевших за столом. Воля твоя, Констанция, но тебе следует более умело скрывать свои чувства. – А тебе, Сесилия? – рассердилась графиня на неуместное поучение. – Ты намекаешь на Венсана? – обворожительно улыбнулась Сесилия. – Я обожаю его вот уже семь лет, сначала почти как сына, теперь почти как мужа. Ты не представляешь себе, какая у него нежная кожа. Я скорее умру, чем уступлю его другой. – А если он полюбит кого-то? – поразилась Констанция страсти, вдруг зазвучавшей в голосе сестры. – Я ее отравлю, – сверкнула глазами Сесилия. – Но ведь у тебя есть муж! – Причем любимый муж, которому я родила здорового сына. Я очень хорошо отношусь к своему Понсу, он очень порядочный и честный человек. Но Венсан, это не любовь, сестра, это рок, это сладкая мука, от которой я не откажусь никогда. Не скрою, я приехала сюда не только повидаться с тобою, но и насладиться своим Венсаном. Надеюсь, ты не будешь мне мешать? А я в свою очередь закрою глаза на твои шашни с бароном де Руси. – Сесилия! – возвысила голос графиня. – Перестань сестра, – махнула в ее сторону рукой красавица. – Ты же зрелая женщина и хорошо понимаешь что и почему. В глазах окружающих ты уже давно стала любовницей Глеба, а приговор людской порою выше приговора неба. После ухода сестры Констанция не смогла уснуть. Половину ночи она ужасалась распущенности сестры и ее безумной страсти к юному оруженосцу, не успевшему даже отрастить усы. Сама графиня в молодые годы предпочитала мужчин зрелых. И, наверное, поэтому влюбилась в своего мужа графа Тарентского едва ли не с первого взгляда. Их брак был счастливым, но не продолжительным. Благородный Боэмунд покинул ее слишком рано, и если бы не покровительство брата Людовика Французского и папы Пасхалия Второго, ей вряд ли удалось бы удержать за собой Тарент. Там, в Италии, у нее были мудрые наставники, к советам которых она прислушивалась всегда. Здесь, в Сирии, ей впервые в жизни приходилось самой принимать решения. Очень трудные решения, от которых зависела не только ее дальнейшая судьба, но и благополучие сына. Констанция вдруг поняла, что может лишиться Боэмунда раньше, чем успеет поставить на ноги. И гибель сына ляжет тяжким грузом на ее совесть и в этом мире, и в том. Это она привезла его сюда, поверив в лживые посулы подлых людей, и это по ее глупости Боэмунд оказался в капкане, смертельно опасном для жизни и души. Сына графа Тарентского могли убить еще в море, но Господь не допустил его гибели. Дав тем самым Констанции возможность, исправить допущенную ошибку. И для этого он привел ее в замок Ульбаш, о существовании которого она даже не подозревала. Именно здесь она встретила человека, в которого была влюблена в далекой юности. Не может быть, чтобы эта встреча оказалось простой случайностью, а ни волей провидения. Сесилия права, Констанции нужен барон де Руси, чтобы спасти сына. Возможно, она совершит грех, но грех простительный. Тем более для дочери короля, которой самим Богом предназначено вершить дела, недоступные разумению простых смертных. Первое, что увидела Констанция, едва открыв глаза, было спокойное лицо Зары, склонившееся над ее ложем: – Ты плохо спала, сеньора? – Да, – сказала графиня. – Хуже некуда. Передай барону де Руси, что я согласна пойти с ним на край света. – Когда? – тихо спросила Зара, опуская глаза. – Сегодня ночью, – также тихо отозвалась Констанция. – Да поможет тебе Великая Мать, сеньора. – Пусть поможет, – со стоном согласилась графиня. Глава 3. Кровавое поле. Смерть Бадр ад-Дина Лулу порадовала почтенного Андроника, но не разрешила всех его проблем. О чем он без обиняков сказал каирцу, впавшему после совершенного накануне подвига в обычное свое полусонное состояние. Даис почти не сомневался, что Саббах пьянствовал всю ночь, однако осуждать его за это не собирался. Надо полагать, Аллах простит беку это прегрешение, поскольку помыслы почтенного исмаилита были чисты как слеза младенца, а совершенное им деяние принесет пользу всему исламскому миру. Или не принесет. Но это уже не вина Саббаха. – Ты напрасно полагаешь, Андроник, что смерть эмира Лулу уронит Уруслана в глазах шейха Гассана и кади Бузург-Умида. Даис Палестины тебе не по зубам. – Это еще почему? – ощерился на хозяина гость. – А потому что Ролан де Бове восстановил оборванные после смерти Хусейна Кахини связи в Европе, и теперь деньги в казну ассасинов поступают через его руки. Большие деньги, смею тебя уверить, почтенный Андроник. На твоем месте я бы съездил в Дай-эль-Кебир и объяснил Бузург-Умиду, зачем понадобилось устранять Бадр ад-Дина Лулу, поставленного эмиром Халеба не без помощи почтенного кади. Конечно, Саббах хлопотал в первую очередь о себе и пытался всеми доступными средствами избавиться от докучливого гостя, мешавшего ему прожигать жизнь. Точнее, ее жалкие остатки. Долго этот разжиревший пьяница на этом свете не задержится. Зато сам Андроник рассчитывал прожить в разумном достатке еще лет двадцать, благо хорошее здоровье ему это позволяло. Увы, далеко не все в этом мире зависело от даиса. Если туповатый Бузург-Умид вообразит, что смерть Лулу большая утрата для Повелителя Времени, то он, чего доброго, расправится с излишне ретивым соратником. – Аль-Кашаб уже отправил посланцев к эмиру Мардина? – спросил Андроник у Саббаха. – Отправил, – кивнул бек. – Правда я не уверен, что эта миссия завершится успешно. Никто не знает, что взбредет в голову своенравному Ильгази. – Тебе придется за ним присматривать, Саббах. – Можешь на меня положиться, почтенный даис. Андронику следовало поторопиться. В крепость Дай-эль-Кебир он должен был попасть раньше Ролана де Бове. В последнее время среди ассасинов ходили слухи о нездоровье шейха Гассана, и власть в ордене потихоньку переходила в руки Бузург-Умида, который был поумнее и порасторопнее бербера Абу-Али. Следовало во что бы то ни стало доказать свою полезность именно персу, который являлся естественным преемником нынешнего Повелителя Времени. Шейху Гассану ибн Сулейману не повезло с сыновьями. Старший погряз в пьянстве и умер раньше, чем достиг возраста зрелости. У младшего слишком рано зачесались руки, в предвкушении власти, и он был задушен по приказу своего отца. Что же касается Бузург-Умида, то перс никогда не торопил события и сохранял верность шейху в любых ситуациях, не столько даже из религиозного фанатизма, сколько из врожденной осторожности. Однако и у Бузург-Умида имелась маленькая слабость, о которой знали немногие. Кади мечтал о возрождении Персии, но для этого следовало сначала ослабить, а потом и уничтожить весь многочисленный род Сельджукидов. На этой слабости скрытного перса Андроник и собирался сыграть. Бузург-Умид пребывал в скверном настроении, но все-таки согласился принять и выслушать даиса Сирии. Абу-Али, питавший к умному даису некоторую симпатию, честно предупредил, что этот визит может закончится скверно для гостя. Ибо кади ассасинов подозревает Андроника в измене, со всеми вытекающими для оплошавшего миссионера последствиями. Впрочем, тот и сам понимал, что ходит по лезвию ножа. Бузург-Умид уже достиг пятидесятилетнего возраста, однако сохранил при этом стройную фигуру и стремительность в движениях. Его черную прежде бороду тронула седина, но большие карие глаза сверкали молодо и грозно. Не приходилось сомневаться, что бывший федави сумеет не только перехватить власть, падающую из слабеющих рук Старца Горы, но и удержать ее на долгие годы. – Говори, – коротко бросил кади Андронику, склонившемуся в подобострастном поклоне. – Я устранил правителя Халеба Бадр ад-Дина Лулу, изменившему долгу и Повелителю Времени. – Об измене эмира я слышу в первый раз, – холодно бросил Бузург-Умид, отрываясь от подушек. Прежде кади принимал гостей стоя или сидя, ныне же он возлежал на невысоком помосте, застеленном персидским ковром. Конечно, поза была выбрана не случайно, и Андроник это оценил. – Лулу собирался сдать Халеб франкам, а усиление Рожера Анжерского вряд ли принесет пользу ассасинам. Мы получим в его лице нового Танкреда, угрозу для всего мусульманского мира. – До сих пор Рожер соблюдал все заключенные между нами договоренности, – задумчиво проговорил Бузург-Умид. – Ситуация изменилась, – напомнил Андроник. – Раньше у нас был общий враг, султан Мухаммад, но после его смерти турки утратили былое единство. Рожер Анжерский решил воспользоваться благоприятным моментом. Тем более что иного выхода у него нет. – Почему? – У благородного Рожера появился соперник – сын Боэмунда Тарентского. Мальчишка еще мал и глуп, но у него есть преданные сторонники. Междоусобица среди франков пойдет нам на пользу. – А ты уверен, что она вспыхнет? – прищурился на расторопного даиса Бузург-Умид. – Во всяком случае, я сделаю все, что в моих силах, дабы испортить настроение нынешнему правителю Антиохии. И очень рассчитываю, что новый эмир Халеба Ильгази не будет сидеть, сложа руки. – И в результате мы получим вместо дружески расположенного к нам нурмана грозного сельджука у себя под боком. – Не думаю, что Ильгази удастся одолеть Рожера, но пустить крестоносцам кровь он сможет. К тому же эмир Мардина горький пьяница. Рано или поздно, Аллах покарает его за этот порок. А если ты, почтенный Бузург-Умид сумеешь заручиться поддержкой багдадского халифа, то мы сможем прибрать к рукам не только Халеб, но и Мардин. – С какой же стати халиф суннитов станет поддерживать ассасинов? – Арабы спят и видят, как бы им избавиться от турецкого владычества, они пойдут на любой союз только бы скинуть чужое ярмо со своей шеи. Бек Омар, ныне очень близкий к халифу человек, намекает в письме ко мне на такую возможность. Если мы сумеем избавиться от Сельджукидов, почтенный Бузург-Умид, это приведет к возрождению не только Ирака, но и Персии. А это подвиг, достойный истинного Махди. – Ты уверен, почтенный Андроник, что нам хватит сил для столь великого деяния? – Мы не можем сидеть, сложа руки, кади. Правителем Востока станет тот, кто сумеет освободить наши земли от пришельцев, как сельджуков, так и франков. – Хорошо, даис, меня ты убедил. Остается убедить шейха Гассана. Но это уже не твоя забота. Получив письмо от короля Болдуина Иерусалимского, привезенное сенешалем Роланом де Бове, Рожер Анжерский пришел в ярость. Санлису и Ле Гуину пришлось затратить немало усилий, чтобы удержать взбешенного графа в рамках приличий. Ссориться с королем и его влиятельным посланцем в любом случае не стоило. Тем более что Болдуин де Бурк ничего от правителя Антиохии не требовал, он лишь в мягкой форме советовал ему уладить возникший конфликт и не доводить дело до кровопролития. – Почему бы тебе не признать юного Болдуина своим наследником? – осторожно посоветовал Рожеру благородный Ричард, когда за Роланом де Бове закрылась дверь. – И жить в ожидании удара в спину? – повернулся в его сторону Анжерский. – Сыну графа Тарентского всего одиннадцать лет, – пожал плечами коннетабль. – До его совершеннолетия ты можешь спать совершенно спокойно. Ситуация складывалась щекотливая, а Ле Гуин был слишком старым и опытным лисом, чтобы этого не понимать. В последний год Рожер хлопотал о разводе с благородной Терезой перед папским престолом. Он почти добился своего, но Геласий Второй, избранный папой всего год назад, неожиданно скончался, к величайшей досаде правителя Антиохии, уже подыскавшего себе невесту. Теперь все приходилось начинать сначала. И еще не факт, что вновь избранный Калист Второй отнесется к просьбе графа столь же благосклонно, как покойный Геласий. В любом случае для благополучного разрешения потребуется год-два, а сторонники юного Боэмунда, коих с каждым днем становится все больше, ждать не будут. – Ну, это положим, – запротестовал Санлис. – Пока что Боэмунда подержали только барон де Руси и Гуго де Сабаль, которые и прежде не числились в друзьях благородного Рожера. – Воля твоя, граф, – пожал плечами Ле Гуин, – но нам все равно придется решать эту проблему в ближайшие месяцы. В этот раз промолчал даже обычно красноречивый Санлис. Хитроумный Ги очень опасался, как бы до графа не дошли сведения о человеке, направившем роковое письмо к благородной Констанции с любезным приглашением, прибыть в Антиохию. А такое вполне может случиться, если Рожер вступит в переговоры с матерью юного наследника. Конечно, у Санлиса был под рукою некий Жак Фуше, ловкий писаришка, умевший подделывать любой почерк, но вряд ли Рожер поверит, что приглашение графини тот написал по собственному почину, а значит, подозрение в любом случае падет на благородного Ги. Сближения Констанции и Рожера нельзя было допустить, но, к сожалению, преданный союзник благородного Ги почтенный Андроник застрял в Халебе и от него до сих пор не было вестей. – А почему бы тебе, благородный Рожер не вступить в брак с Констанцией? – продолжал гнуть свое Ле Гуин. – Граф Антиохийский пока еще женат, – поспешил вмешаться в разговор Санлис, отлично понимавший, чем может закончиться этот брак для него лично. – И его предложение будет воспринято как оскорбление. – Я могу просто намекнуть Констанции на возможность такого развития событий, – не сдавался Ле Гуин. – Она может и подождать. В конце концов, графиня не девица на выданье, а вдова. Думаю, папа Климент поймет всю сложность создавшегося положения и не станет затягивать с разводом. Рожер Анжерский перестал метаться по комнате и впал в глубокую задумчивость. Санлис с досадою вынужден был признать, что в предложении Ле Гуина есть свой резон. Брак с Констанцией не только не ослаблял позиции Рожера, но, скорее, укреплял их. В этом случае он мог на равных разговаривать с государями Европы, опираясь на поддержку своего шурина французского короля. Препятствием к браку могла послужить неприязнь, которую жених и невеста издавна испытывали друг к другу, но в данном случае ею можно было пренебречь, учитывая все выгоды от предстоящего союза. – Хорошо, благородный Ричард, – кивнул Рожер, отрываясь, наконец, от распахнутого окна, – отправляйся в замок Ульбаш и переговори с благородной Констанцией. Никаких обещаний ты ей пока не давай, но обязательно намекни на возможное разрешение конфликта, выгодное нам обоим. Санлис нисколько не сомневался, что такой опытный и ловкий дипломат, как Ричард Ле Гуин сумеет очаровать благородную Констанцию. Для тридцатипятилетней вдовы, едва не угодившей в хорошо расставленную ловушку, этот брак станет спасением, а для Санлиса – концом блестящей карьеры. И это в лучшем случае. В худшем его ждет изгнание, а то и виселица. Благородный Ги запаниковал, что с ним случалось крайне редко. К сожалению, нотарий Никодим, навестивший старого знакомого, не смог утешить перетрусившего маршала, а только подсыпал соли на его свежие раны. От Никодима благородный Ги узнал о браке племянницы графини с комитом Константином, родным сыном весьма влиятельного при дворе Иоанна человека. Этим жестом дочь Филиппа Французского явно давала понять басилевсу, что не держит на него зла и готова к сближению с Византией. – За невестой дали приданное в десять тысяч денариев, – продолжал свой невеселый рассказ Никодим. – Все захваченные в плен византийские моряки и пельтасты отпущены на свободу. Надо полагать, божественный Иоанн сумеет оценить ловкость молодого Константина, сумевшего с достоинством выйти из крайне неприятной ситуации. – Я не думал, что Констанция так богата, – прошипел Санлис, давясь холодной телятиной. – А при чем здесь графиня, – усмехнулся осведомленный нотарий. – Благородную Элоизу облагодетельствовали бароны Венцелин фон Рюстов и Глеб де Руси. – Щедрость благородного Глеба воистину не знает границ, – ехидно бросил Ги. – Быть может, речь следует вести не о щедрости, а о расчетливости, – прищурился на хозяина гость. – Почему бы не предположить, что барон имеет свои виды на знатную вдову. Предположение было интересным, но, к сожалению, не избавляло Санлиса от хлопот. Если Рожер сочтет выгодным брак с Констанцией, то он просто махнет рукой на ее шашни с Глебом де Руси. В конце концов, он трезвый политик, а не влюбленный юнец, ревнующий свою подругу к первому встречному. – Куда пропал Андроник?! – почти простонал Санлис. – Он обещал мне голову эмира Халеба. – Насколько я знаю, даис сдержал слово, – удивленно покосился на хозяина Никодим. – Во всяком случае, Бадр ад-Дин Лулу убит десять дней тому назад. А что касается почтенного Андроника, то он назначил мне здесь встречу. Я жду его с минуты на минуту. Санлис коротко хохотнул и провел ладонью по взмокшему лицу. Спасение пришло именно тогда, когда он уже начал терять надежду. Смерть эмира Лулу приключилась как нельзя кстати. У благородного Ги появился отличный шанс, выскочить сухим из воды, несмотря на происки своего недруга Ле Гуина. И все-таки он счел нужным переспросить византийского нотария: – А ты уверен, что Лулу мертв? – Думаю, Андроник развеет все твои сомнения. Я слышу его голос в прихожей. И даис Сирии оправдал все надежды благородного Санлиса. Эмир Халеба был подстрелен собственными мамелюками во время соколиной охоты, что позволило заговорщикам списать его смерть на несчастный случай, от которого не застрахованы ни высокородные правители, ни простые смертные. Почтенный Андроник был полон оптимизма и самодовольно потирал руки в предвкушении большого куша. – Вина гостю, – рявкнул на замешкавшихся слуг Санлис. Холодную телятину мгновенно сменила баранина в чесночном соусе, к которой почтенный Андроник питал слабость. Даис набросился на нее с такой жадностью, словно голодал, по меньшей мере, неделю. – Разве ты не получал моего письма? – спросил он у хозяина, старательно работая челюстями. – Я отправил голубя сразу же, как только мне сообщили о смерти Лулу. – Нет, – досадливо крякнул Санлис. – Значит, армия не готова к походу? – даже привстал со своего места Андроник. – Рожер собрал людей, как только узнал о появлении Констанции в Сирии, – усмехнулся Ги. – Они с Ле Гуином вообразили, что графиня явилась к нам с многотысячным войском. Я не стал их разочаровывать до поры. – Как же ты меня напугал! – облегченно перевел дух Андроник. – В Халебе царит паника. Никто не знает, какому эмиру кланяться. Сейчас самое время благородному Рожеру напомнить о себе. – А где ты пропадал все это время? – Договаривался с Бузург-Умидом, – хитренько усмехнулся даис. – Ассасины не будут мешать нурманам, если те уступят им две крепости на юге эмирата. – Берите, – великодушно махнул рукой барон. – И да поможет нам твой Аллах во всех наших начинаниях. Как и предполагал Ги де Санлис, известие о смерти эмира Лулу произвело очень благоприятное впечатление на Рожера. Правитель Антиохии был человеком желчным, часто упрямым, но в чем ему никто не мог отказать, так это в умении оборачивать чужие несчастья себе на пользу. Сильно ослабевший в последние годы Халебский эмират манил нурманских и французских баронов, составлявших ближайшее окружение графа Анжерского. Особенно усердствовал по этому поводу барон де Крийон, чьи владения примыкали к границам эмирата. Благородный Мишель полагал, что Халеб можно взять без больших потерь, напугав его жителей долгой осадой. Озабоченные смертью эмира обыватели сами откроют ворота города перед доблестными крестоносцами. Мнение Крийона по поводу Халеба разделяли почти все бароны и шевалье, собравшиеся на совет в цитадели Антиохии. Спор вышел по поводу предполагаемого брака Рожера с Констанцией. Ле Гуин, вернувшийся из замка Ульбаш, не привез четкого ответа на вопрос, который, кстати говоря, не был задан. Правда, Констанция готова была признать Рожера правителем Антиохии до совершеннолетия Боэмунда, но только в том случае если граф Анжерский и все бароны принесут вассальную присягу ее сыну, что уже, между прочим, сделали бароны де Руси и де Сабаль. – Не знаю я никакого барона де Сабаля! – взревел раненным зверем Крийон, потрясая над головами собравшихся огромными волосатыми кулаками. Благородный Мишель обладал воистину бычьей силой. Он был коренаст, высок ростом, и его бешеного нрава побаивались не только враги, но и союзники. Разумеется, барон очень хорошо знал Сабаля, поскольку именно к нему отошел город аль-Атреб, дарованный когда-то юному Гуго самим Танкредом. – По моим сведениям, бароны де Руси и де Сабаль вступили в сговор с эмиром Мардина Ильгази и готовятся к совместному выступлению против графа Рожера, – подлил масла в огонь Санлис. Конечно, шевалье, собравшиеся в парадном зале графского дворца, благородному Ги не поверили, во всяком случае, сомневающихся было более чем достаточно, однако никому кроме Ле Гуина в голову не пришло вступиться за честь отсутствующих баронов. Впрочем, речь Ричарда тоже показалась многим неубедительной. Глеб де Руси всегда отличался надменным и воинственным нравом, и если уж он взялся помогать щенку Боэмунду, то наверняка пойдет в своих притязаниях до конца. О Гуго де Сабале и говорить нечего, этот авантюрист никогда не согласится с опалой и до конца своей жизни будет бороться за утерянные земли. – Мы в любом случае не можем оставить замок Ульбаш у себя за спиной, – выразил общее мнение осторожный Луи де Лоррен, никогда прежде не замеченный в излишней резкости суждений. Благородный Луи был далеко не молод, ему уже перевалило за пятьдесят, имел трех дочерей на выданье, и к его мнению прислушивались многие. – В Ульбаше сейчас находятся не менее тридцати рыцарей и около пятисот сержантов, – попробовал охладить разгорающиеся страсти Ле Гуин. – Вчера туда прибыл Ролан де Бове со своими людьми. Вы что же, собираетесь поссориться еще и с королем Иерусалимским? – Шевалье де Бове предатель, он связан с мусульманами, это известно всем, – выкрикнул Санлис. – Нам всем приходится вступать в переговоры с мусульманами и даже заключать с ними договоры, – пожал плечами Ле Гуин, – но это вовсе не означает, что мы изменяем христианской вере. – Я бы предложил графине Констанции и ее сыну покинуть Сирию и вернуться в Тарент, – сказал Луи де Лоррен. – В случае если она примет наши условия, никто из ее сторонников в Антиохии не пострадает. – А если не примет? – набычился Крийон. – В таком случае пусть пеняет на себя, – нахмурился барон. – Мы не можем допустить разлада в своих рядах. Изменники должны быть наказаны. Благородному Луи никто не возразил, промолчал даже красноречивый Ле Гуин. Взоры всех присутствующих обратились к Рожеру Анжерскому, и граф не обманул надежд своих преданных баронов: – Мы возьмем замок Ульбаш, если в этом возникнет необходимость, но целью нашего похода остается Халеб. Седлайте коней, благородные шевалье. Почтенный Саббах еще не успел отойти от прежнего визита Андроника, закончившегося преждевременной смертью эмира Лулу, как неугомонный даис вновь посетил его в печальной обители. Каирскому беку нездоровилось, сказывались, видимо, годы проведенные вдали от семьи и родного Каира. Даже прекрасные женщины, похожие на гурий из рая, перестали волновать его кровь, о чем он с прискорбием и сообщил своему гостю. – Пить меньше надо, – укорил его Андроник. – И рад бы, да не могу, – вздохнул Саббах. – Новый эмир косо смотрит на трезвенников, видя в них потенциальных предателей. – Тебе обвинение в измене не грозит, – усмехнулся Андроник, глядя на опухшее лицо хозяина. – Почтенный Ильгази вступил в брак с дочерью покойного эмира Ридвана и закатил по этому случаю хмельной пир. Я не посмел уклониться от приглашения. – Невеста хороша собой? – Не сказал бы, – поморщился Саббах, – но разве это имеет значение, когда дело идет о власти. Ильгази решил укорениться в Халебе, и этот брак позволил ему без больших усилий добиться симпатий, как местных беков, так и простонародья. – Разумный шаг, – одобрил действия нового эмира Андроник. – Аль-Кашаб считает почтенного Ильгази самым умным из сельджукских эмиров, и если бы этот человек умел справляться со своими страстями, то наверняка стал бы величайшим полководцем и правителем Востока. Я придерживаюсь того же мнения. – У нового эмира много людей? – Две тысячи гвардейцев, пять тысяч мамелюков и десять тысяч туркменов, которых пока разместили вне стен города. – Немало, – задумчиво проговорил Андроник. – Халеб, если верить аль-Кашабу, готов выделить Ильгази еще пять тысяч хорошо снаряженных конников. – С такой силой долго за стенами не усидишь, – задумчиво проговорил даис. – Туркмены жаждут добычи, – согласился с гостем хозяин. – Кочевникам в пределах эмирата будет тесно. Но Ильгази, как я успел заметить, человек скрытный, он даже аль-Кашабу не говорит о своих намерений. А ведь это кади шиитов открыл ему ворота города. Среди суннитских беков и купцов согласия не было. – Я должен поговорить с эмиром. – Думаю, аль-Кашаб сумеет устроить эту встречу, памятуя о твоих заслугах, но я бы на твоем месте, даис, держался настороже, Ильгази ненавидит ассасинов и вполне способен посчитаться с одним из них. – Спасибо за предупреждение, почтенный Саббах. Халебская цитадель своими размерами и толщиной стен производила очень сильное впечатление на любого даже малосведущего в воинском деле человека. Она была построена на высоком холме, отчасти искусственном, еще во времена римских императоров. Через ров, окружающий цитадель, был переброшен ажурный арочный мост, ведущий прямо к огромной приворотной башне. Внутри башни имелся ход, закрывающийся тремя железными воротами, который несколько раз поворачивал на девяносто градусов, дабы сделать невозможным применение тарана. Через многочисленные отверстия в потолке нападающих можно было поливать кипящим маслом и смолой. К счастью, почтенный Андроник приехал в цитадель с намерениями сугубо мирными, а потому никакого ущерба на входе не понес. Эмир Ильгази принял гостя по-домашнему, в своих личных покоях, сидя на низенькой тахте перед небольшим столиком, инкрустированном словной костью и заставленном золотыми блюдами с виноградом и сочными грушами. Почтенному Ильгази давно уже перевалило за сорок, и морщин на его круглом припухшем лице было больше чем волос в жиденькой бородке. Тем не менее, он произвел на Андроника сильное впечатление прежде всего цепкими жесткими глазами степного коршуна. Голос у эмира был хриплым, но достаточно громким, чтобы гость, застывший на почтительном расстоянии, мог услышать каждое его слово. Два чернокожих мамелюка с обнаженными кривыми мечами стыли по обеим сторонам тахты, готовые в любое мгновение обрушиться на чужака. – Я слышал о твоих заслугах, ассасин, но решил составить о тебе собственное впечатление. Это ведь ты подставил под удары воинов атабека Даншименда Мосульского крестоносцев Раймунда Тулузского? – Я принял посильное участие в отражении агрессии франков, – скромно потупился Андроник. – Твое поведение достойно похвалы, даром что ты исмаилит, – ухмыльнулся Ильгази в усы, неожиданно пышные по сравнению с бородой. – Аллах велик, – вскинул руки к потолку даис. – И его милостей хватает всем правоверным, как суннитам, так и шиитам. – Не стану с тобой спорить, ассасин, ибо в главном ты прав – Аллах действительно велик. Но нет числа глупостям, которые совершают правоверные на радость нашим врагам. – Как мудро сказано, почтенный эмир! – восхитился почти искренне Андроник. – С чем пришел? – внезапно насупился Ильгази. – Войско Рожера Анжерского осадило замок Ульбаш. – Зачем? – удивленно вскинул бровь эмир. – Мне удалось убедить крестоносцев, что владелец этого замка, барон де Руси вступил с тобой в переговоры, почтенный Ильгази. Среди франков наметился раскол, связанный с приездом вдовы и сына покойного Боэмунда Тарентского – грех было не воспользоваться этим даром небес. – Какими силами располагает Рожер? – У него под рукой две тысячи рыцарей, шесть тысяч конных сержантов, пять тысяч арбалетчиков и пикинеров и почти семь тысяч туркополов, набранных по преимуществу из сирийцев, греков и армян. – Не слишком ли много для одного замка? – Целью Рожера является не Ульбаш, а Халеб, почтенный Ильгази. Франки полагают, что халебцы, увидев такую силу под стенами города, сами откроют перед ними ворота. – В Халебе есть эмир, – холодно бросил Ильгази. – Франки об этом еще не знают, – вздохнул Андроник. – Что же касается халебцев, то они утратили былую доблесть и привыкли к поражениям и уступкам. Прости, что говорю тебе об этом эмир, но далеко не все в этом городе приняли тебя с открытым сердцем. А иные даже будут рады твоему поражению. Если осада Халеба затянется, и в городе начнутся проблемы с продовольствием, эти люди, рано или поздно, себя проявят. – Иными словами, ты предлагаешь мне встретить франков в открытом поле? – Решать тебе, почтенный эмир, – склонился в поклоне Андроник. – Но многие халебцы будут недовольны, если ты впустишь в их город туркменов. Не в обиду тебе будет сказано – кочевники плохо понимают, где свое и где чужое, норовя ограбить не только дальних, но и ближних. – Хорошо, даис, можешь идти, – равнодушно махнул рукой Ильгази. – Я подумаю над твоими словами. Андроник почти не сомневался, что эмир последует его совету и постарается встретить Рожера Анжерского в чистом поле. Халебцы хоть и впустили Ильгази в город стараниями аль-Кашаба, но отнюдь не прониклись к нему доверием, а эмир слишком умный человек, чтобы этого не понимать. Признание халебцев он может завоевать только одним способом – одержав победу над христианами. Задача, безусловно, трудная. Зато столь громкий успех сразу же сделает Ильгази едва ли не самым могущественным правителем Востока. В его руках окажутся не только Мардин с Халебом, но и Антиохия, которую, в случае поражения Рожера, просто некому будет защищать. – И ты веришь в победу Ильгази? – удивленно спросил призадумавшегося даиса Саббах. – Разумеется, нет, – пожал плечами Андроник. – Но у эмира достаточно сил, чтобы потрепать крестоносцев и отбить у них охоту соваться в дела благословенного Халеба. Именно тогда мы скажем свое веское слово, бек. Надо полагать, у Бузург-Умида хватит ума, чтобы подобрать добычу, которую я бросаю к его ногам. Что же касается Антиохии, то у нурманов не останется иного выбора, как переметнуться под руку басилевса Иоанна. Ты по-прежнему не желаешь ехать в Константинополь, друг мой? – Нет, почтенный Андроник, я предпочту умереть здесь, в Халебе, среди своих братьев-мусульман. – Живи долго, почтенный Саббах. И да пребудет с тобой милость Аллаха. Осада замка Ульбаш грозила затянуться на месяцы, а то и на годы. Благородный Рожер не рискнул бросить своих рыцарей на стены неприступной твердыни. И, по мнению Ле Гуина, правильно сделал. Потери при штурме могли быть столь велики, что даже падение замка не смогло бы их оправдать. А ведь замок защищали опытные воины, хорошо известные собравшимся в узком ущелье благородным шевалье. Назывались имена Гвидо де Шамбли, Драгана де Муши, Матье ле Блана, Ролана де Бове, Томаса де Марля, участников первого крестового похода, штурмовавших стены Антиохии и Иерусалима. Их гибель легла бы тяжким бременем на души товарищей, деливших с ними тяготы прежних дней. Барон де Лоррен первым высказал мысль, что осада Ульбаша не принесет ее участникам ни славы, ни чести, ни богатства. Конечно, Рожер Анжерский мог бы напомнить благородному Луи его слова, сказанные на совете в Антиохии месяц тому назад, но граф промолчал, не желая ссориться с влиятельным человеком. – И что ты предлагаешь, барон? – спросил Ле Гуин. – До меня дошли слухи, что в Халебе объявился новый эмир. Правитель Мардина Ильгази решил воспользоваться нашей нерасторопностью и прибрать к рукам богатейший город. Если мы задержимся под стенами Ульбаша еще хотя бы на месяц, то хитрый сельджук закрепиться в городе, нам на беду. Халеб надо брать именно сейчас, потом будет поздно. Разумные речи благородного Луи встретили горячее одобрение заскучавших в бесплодной осаде баронов и рыцарей. И в самом деле – ну что такое Ульбаш по сравнению с Халебом и что, собственно, могут высидеть под его стенами благородные нурманы и франки? Разве что пару ощипанных куриц, недоеденных осажденными. – Замок набит золотом, награбленным Глебом де Руси! – попробовал было соблазнить товарищей по походу барон де Крийон. – Если здесь и было золото, – вздохнул шевалье де Сен-Клер, – то Глеб уже давно перепрятал его в более надежное место. Говорят, что барон де Руси колдун и может предсказывать будущее на много дней вперед. Ветераны первого крестового похода только посмеялись над наивностью юного Сен-Клера – благородный Глеб, конечно, хват, но не до такой степени, чтобы держать дьявола за бороду. – Я предлагаю оставить под стенами Ульбаша пятьсот рыцарей и две тысячи сержантов, на случай внезапной вылазки, – предложил Ле Гуин. – А все остальные могут спокойно двигаться к Халебу. И да поможет нам Бог. Рожер Анжерский был слишком опытным полководцем, чтобы бросаться в воду, не измерив брода. Его дозорные рыскали по долине в поисках неприятеля и без труда обнаружили армию Ильгази, уже выступившую за стены Халеба. По словам сержантов, численность конницы эмира Мардина вряд ли насчитывала более десяти тысяч человек. В основном это были туркмены, отличные лучники, но никуда не годные бойцы, когда дело доходило до лобовых столкновений. Серьезную опасность для облаченных в кольчуги франков могли представлять лишь сельджуки личной гвардии, оберегавшие в битве эмира, и мамелюки, воины-рабы, вооруженные длинными копьями и кривыми мечами. Однако сельджуки и мамелюки составляли едва ли четвертую часть войска Ильгази. Конечно, эмир Мардина поступил опрометчиво, покинув хорошо укрепленный город во главе столь незначительных сил. Скорее всего, он узнал об осаде Ульбаша и решил захватить крестоносцев врасплох. Для этой цели юркие туркмены на легконогих конях подходили как нельзя более. – Вовремя мы спохватились, – усмехнулся Луи де Лоррен, косо поглядывая на Крийона. – Если бы Ильгази атаковал нас в узком ущелье близ Ульбаша, нам бы пришлось отступать до самой Антиохии. Рожер Анжерский промолчал, косвенно подтверждая тем самым правоту старого барона. Конечно, армия крестоносцев почти вдвое превосходила силы Ильгази, но большую ее часть составляли пехотинцы и туркополы, терявшиеся в сложных ситуациях. Внезапный удар легко мог обратить их в бегство, с весьма печальными для крестоносцев последствиями. Дозоры турок тоже не оставляли вниманием нурманов, всадники на резвых конях то и дело появлялись на ближайших холмах, сея панику среди необученных туркополов. Сирийцы неплохо ездили верхом, но их снаряжение оставляло желать много лучшего. Едва ли каждый десятый из них имел кольчугу, все прочие обходились куртками из буйволовой кожи. В маневренности они уступали туркменам, так же, впрочем, как и в стрельбе из луков. Греки и армяне в основном жили в городах, ездить верхом практически не умели, их набирали в пикинеры, усиливая пешую фалангу, которая в тактических построениях крестоносцев выполняла лишь вспомогательные функции. Основу армии Рожера Анжерского составляли полторы тысячи рыцарей и пять тысяч сержантов, ломивших железной стеной на врагов и практически всегда сметавших их со своего пути. Уцелевших после такой атаки добивали пикинеры и арбалетчики, в обязанности которых входила и защита тылов рыцарской конницы. Рожер опасался, что Ильгази, при виде армии крестоносцев, укроется за мощными стенами Халеба. Но то ли дозорные эмира не сумели правильно оценить силы крестоносцев, то ли правитель Мардина хватил лишку перед началом похода, однако отступать он явно не собирался. – По-моему, этот Ильгази просто безумец, – покачал седой головой барон де Лоррен. – Их кони резвее наших, – возразил ему Крийон. – В любое мгновение они могут развернуться и удариться в бега. Увы, благородный Мишель ошибся, турки не собирались сворачивать с избранного пути. Причем на крестоносцев надвигались мамелюки на тяжелых неповоротливых конях. А туркмены всего лишь прикрывали фланги закованной в броню лавы. Все это было настолько не похоже на привычную для турок тактику, что Рожер Анжерский поначалу растерялся и не сразу отдал команду. Впрочем, благородные шевалье в понукании не нуждались, они уже разворачивались в стену за спиной замешкавшегося полководца, дабы достойно встретить врага. Железная стена дрогнула и, повинуясь взмаху руки благородного Рожера поначалу медленно, а потом, все ускоряя ход, двинулась на врага. Мамелюки уступали крестоносцам в численности, это сразу же бросалась в глаза, тем не менее, они продолжили свою безумную атаку, обреченную на провал. Конные туркмены осыпали нурманов градом стрел с флангов, но благородные шевалье остались безучастными к их жалким усилиям. Крестоносцы на полном скаку врезались в плотные ряды мамелюков и первым же ударом повергли наземь едва ли не тысячу своих врагов. Во всяком случае, потери турок были огромны, и уцелевшие в первой сшибке мамелюки стали поворачивать вспять. Обычно крестоносцы после первого удара давали роздых коням, но ныне соблазн был слишком велик – спины убегающих мамелюков маячили перед глазами, а потому Рожер Анжерский первым ринулся за ними в погоню с обнаженным мечом в руке. Пикинеры остались далеко позади, но их судьба не волновала ни рыцарей, ни сержантов, не пожелавших остановиться в шаге от победы. Крестоносцы уже видели роскошный шатер на возвышенности и кучку явно растерянных всадников вокруг него. Железная стена стала разворачиваться в сторону шатра, дабы не дать Ильгази и его нукерам уйти от заслуженной расплаты. Нурманы настолько были уверены в своей победе, что далеко не сразу заметили свежую лаву, выкатывающую из-за холма. Удар закованных в броню сельджуков пришелся в правый фланг крестоносцев и смял его в мгновение ока. Дабы сдержать врага, нурманы вынуждены были смешать ряды, дабы перестроиться для отпора. И в этот момент их атаковали с тыла расторопные туркмены. Град стрел обрушился на сержантов, потерявших плечо друг друга. А с холма уже летели нукеры эмира Ильгази с копьями наперевес. Благородный Рожер не успел уклониться от удара, направленного ему прямо в лицо, и вылетел из седла прямо под ноги чужих коней. Последнее, что он услышал в этой жизни, были торжествующий вой сельджуков и полные боли и ярости крики своих гибнущих людей. Глава 4. Траур. Эмир Ильгази упустил победу. Почтенный аль-Кашаб впал по этому случаю в такую ярость, что Андроник всерьез испугался за его здоровье и жизнь. Заботливому Саббаху с трудом удалось привести в чувство брызжущего слюной кади шиитов. Осушив огромную чашу, до краев наполненную щербетом, аль-Кашаб икнул, дернул кадыком и обрел, наконец, утерянный дар членораздельной речи. От него Андроник узнал, что армия крестоносцев была не просто разбита, а истреблена практически подчистую. В это не мог поверить даис, но, к несчастью для всего мусульманского мира, в это не поверил сам Ильгази. Он не рискнул сразу же войти в ущелье, по которому бежали уцелевшие крестоносцы, опасаясь удара в спину от гарнизона замка Ульбаш, где, по слухам, скопилось несколько тысяч нурманов. Эмир решил отыскать более безопасный путь в долину Оронта. Разумеется, такие пути были, но, увы, болезнь настигла победоносного полководца раньше, чем он успел ступить на тропу торжества. – Какая еще болезнь? – удивленно спросил Саббах. – Эмир впал в беспамятство, после пира в честь одержанной победы, – почти простонал аль-Кашаб. – Нукеры привезли его в Халеб, но, по мнению лекарей, Ильгази если и выйдет из болезненного состояния, то не ранее, чем через двадцать дней. – Это что же за болезнь такая? – развел руками Саббах. – Запой, – бросил ему в сердцах Андроник. – Та же участь ждет и тебя почтенный бек, если ты и дальше будешь нарушать запреты пророка. – Какое несчастье! – только и сумел вымолвить потрясенный каирец. В отличие от Саббаха, Андроник ужасался мысленно, не желая делиться своими страхами с умным аль-Кашабом. Тщательно разработанный замысел даиса Сирии мог пойти прахом в течение всего нескольких дней. Для этого Ильгази достаточно было миновать ущелье, охраняемое горсткой людей и вломиться в открытые ворота Антиохии. К счастью, эмир не поверил в благосклонность Аллаха и обратился за советом к глиняному кувшину с вином. Результат не заставил себя ждать, Антиохия ускользала из рук впавшего в горячку Ильгази, и теперь ее участь во многом зависела от расторопности почтенного Андроника. Увы, судьба, зло посмеявшаяся над Ильгази, решила подшутить и над даисом. Когда он, наконец, добрался до обреченного на заклание города, там царила полная неразбериха. Ладно бы она царила на улицах, так ведь нет, она господствовала в головах людей, которых Андроник еще недавно считал умными. Ги де Санлис, которому покойный Рожер доверил управление городом на время своего отсутствия, узнав о чудовищном разгроме, отдал приказ своим сержантам разоружить горожан, причем как мусульман (что еще можно было как-то объяснить), так и христиан, сыновья и братья которых полегли на Кровавом поле вместе с нурманами и франками. Разумеется, сирийцы, греки и армяне возмутились. Санлис со своими сержантами укрылся в цитадели. Возмущение неизбежно бы переросло в бунт, если бы не Ле Гуин, вернувшийся в город с остатками разбитого войска. Первым делом коннетабль отменил безумный приказ маршала и освободил от налогов семьи, потерявших своих кормильцев. Эти действия благородного Ричарда обыватели Антиохии сочли разумным. Так же как и заявление патриарха Рикульфа, приказавшего впредь не чинить препятствий местным христианам в отправлении их обрядов. Бунт удалось предотвратить, но спокойнее в городе от этого не стало. Все ждали появления у стен Антиохии армии Ильгази – христиане с сердечным трепетом, мусульмане с надеждой. – Эмир не придет, – огорошил внимавших ему друзей почтенный Андроник. – Во всяком случае, в ближайший месяц. – Быть того не может! – ахнул потрясенный Санлис. – Ты сообщил о поражении крестоносцев сиятельному Федустию? – спросил даис у Никодима. – В первый же день, – кивнул нотарий. – Голубь уже вернулся с ответом. Эпарх Киликии испугался победоносного Ильгази и не рискнул двинуть пельтастов в Сирию. Он ждет указаний из Константинополя. – Какой идиот! – даже крякнул с досады даис. – Кто же знал, что с эмиром случится несчастье, – развел руками Никодим. – Я знал, – рявкнул Андроник. – И сообщал Федустию, что Ильгази горький пьяница. Пошли еще одного голубя с письмом, а следом – гонца с посланием от благородного Ги де Санлиса к басилевсу Иоанну со слезной просьбой, взять под свою могучую длань город Антиохию и прилегающие земли. – Ты толкаешь меня к измене, даис! – возмутился благородный Ги. – Кому? – холодно полюбопытствовал Андроник. – Рожер убит, а притязания юного Боэмунда совет баронов отверг с порога. Ты ничем не рискуешь, друг мой, впуская византийских пельтастов в город. Зато промедление может стоить тебе головы. Если Ле Гуин договорится с Констанцией и бароном де Руси, а это, ввиду сложившихся обстоятельств, более чем вероятно, тебе повесят раньше, чем ты успеешь сказать хотя бы слово в свое оправдание. Горькое пророчество Андроника стало сбываться даже раньше, чем он ожидал. Не прошло и двух дней, как в Антиохию вступил наследник Боэмунд, сопровождаемый матерью, баронами де Руси и де Сабалем, сотней благородных шевалье и тысячью сержантов. Если учесть, что гарнизон Антиохии насчитывал не более двух тысяч человек, деморализованных недавним поражением, то решение коннетабля не препятствовать своим недавним противникам, многим показалось более чем разумным. – Где я тебе найду другого претендента на власть! – рявкнул на взбешенного Санлиса благородный Ричард. – А Тереза, вдова Рожера, чем тебе не претендентка? – не уступал Ги. – Не лишено, – задумчиво произнес барон де Крийон, чудом уцелевший в последней битве, но потерявший едва ли не всех своих вассалов и сержантов. – Если вокруг Терезы сплотятся благородные шевалье, и если мы найдем подходящего кандидата ей в мужья, то многое можно будет исправить. – Шевалье уже сплачиваются, – горько усмехнулся Ле Гуин, – вокруг Констанции, родной сестры короля Людовика. Ты единственный из французов, благородный Мишель, который еще не склонил перед ней голову. А что касается нурманов, то весь цвет нашего рыцарства полег на Кровавом поле. Во всей Антиохии сейчас нет недостатка только во вдовах да безусых мальчишках, не способных поднять отцовский меч. На совете баронов мы неизбежно проиграем юному Боэмунду по одной простой причине – нас будет меньше. – Шевалье де Сен-Клер, – резко обернулся к юноше, скромно стоящему у дверей Крийон, – ты женат? – Не успел, – слегка порозовел рыцарь. – Благородный Ричард и я предлагаем тебе руку старшей дочери барона де Лоррена вместе с титулом ее отца, павшего на поле брани. – Я согласен, – отозвался слегка ошалевший от грядущих перемен Сен-Клер. – Вот тебе еще один барон, Ле Гуин, преданный благородной Терезе душой и телом, – криво усмехнулся Мишель. – Там в прихожей я видел трех оруженосцев, – задумчиво проговорил Санлис. – Нурманы? Зови! Оруженосцы были настолько молоды, что у них еще усы не отрасли. Поход к замку Ульбаш был для них первым и уцелели они только потому, что остались в осаде, когда их менее везучие сверстники отправились вместе с рыцарями Рожера Анжерского осаждать Халеб. – Шевалье де Бари, де Вилье и де Саллюст, преклоните колена, – распорядился Крийон, обнажая тяжелый меч. Этим мечом он взмахнул трижды. И три свежеиспеченных рыцаря почти одновременно вскочили на ноги. – Божье благословение вы получите от патриарха Рикульфа. Сен-Клер, сделай милость, проводи к нему благородных мужей. Ле Гуин смотрел на барона де Крийона с изумлением, Санлис – с обожанием. Оба ждали от расторопного Мишеля объяснений, и тот не замедлил их дать. – Антиохия не может оставаться без благородного сословия, – спокойно заметил Крийон. – Мы потеряли более тысячи рыцарей. Почти все замки остались без хозяев. Надо даровать золотые шпоры сыновьям благородных шевалье и переженить их на богатых вдовах. – Боюсь, что на всех вдов оруженосцев не хватит, – с сомнением покачал головой Ле Гуин. – Тогда отбери достойных и храбрых сержантов и жени их на благородных дамах, Ричард, – посоветовал Крийон. – В их лице ты обретешь преданных и надежных союзников. Пример нурманов оказался заразительным. Французы не замедлили пополнить ряды своих приверженцев. В городе стало тесно от новоиспеченных рыцарей. А браков было заключено в эти дни столько, сколько в более счастливые времена не заключалось и за год. Клирики из окружения патриарха Антиохийского выразили было свой протест по поводу столь вопиющих нарушений всех христианских обрядов. Ибо посылать под венец вдов, едва успевших похоронить своих мужей, многим казалось кощунством, однако патриарх Рикульф заявил, что берет сей невольный грех благородных дам на себя, после чего ропот немедленно смолк, а торжественные церемонии продолжились. Замки стремительно обретали новых хозяев, а безутешные вдовы – мужей, годившихся им в сыновья. Сотни антиохских обывателей сбегались к дверям храма, дабы поглазеть, как безусые отроки ведут к алтарю располневших с годами матрон, коим следовало скорее думать о своей душе, чем о свадьбе. Однако ропота не было, все, включая благородных дам, отлично понимали, в каком положении оказалась Антиохия, и как тонка нить, связывающая их с прежними благополучными временами. По городу метались панические слухи о приближении то эмира Ильгази, то византийцев во главе с сиятельным Федустием. Отношения между французами наследника Болдуина и нурманами Ле Гуина портились с каждым днем, грозя перерасти в кровавую и губительную для всех свару. Воистину для Антиохии наступали последние дни. В довершение всех бед эпарх Киликии Федустий оказался дураком и трусом. Он так и не двинул свои войска на помощь ослабевшему и раздираемому враждой графству. Зато в город прибыл сенешаль де Бове с горсткой рыцарей и сержантов. Благородный Ролан тут же объявил себя посланцем короля Болдуина и взял от его имени под опеку юного Боэмунда. Андроник обругал последними словами ни в чем не повинного Никодима и отправился вместе с Санлисом к вдове Рожера Анжерского. Именно на благородную Терезу заговорщики отныне возлагали все свои надежды. К сожалению, безутешная вдова, прожившая последние шесть лет в одиночестве и забвении, еще не успела забыть, какую роль в ее горестной судьбе сыграл хитроумный Ги, а потому и не спешила заключать его в дружеские объятия. Андроник окинул взглядом унылую обстановку, окружающую претендентку на величие, и пришел к выводу, что Рожер Анжерский, царство ему небесное, был человеком мстительным и ревнивым. Он так и не смог простить жене измену и содержал ее все эти годы в черном теле, лишив не только привычной роскоши, но и всего необходимого. Дом, выделенный Терезе для проживания, больше напоминал тюрьму, ее окружали люди грубые и злобные, способные отравить существование даже самой терпеливой женщине. Похоже, за шесть минувших лет благородная дама ни разу не обновляла свой гардероб, во всяком случае, человека с изысканным вкусом ее поношенный пелисон мог бы привести в ужас. Грубый дубовый стол, заставленный глиняными горшками, узенькое ложе, вполне годное для благочестивого монаха, истязающего плоть – вот и все чем могла похвастаться женщина, слывшая когда-то едва ли не первой красавицей Сирии. Санлис попытался было с порога поставить благородной Терезе свои условия, но встретил столь холодный прием, что посулы и угрозы мгновенно застряли у него в горле. Заточение хоть и подточило силы женщины, но отнюдь не сломило ее гордого нрава. Андроник, в отличие от торопливого Санлиса никаких условий Терезе не ставил, зато предложил ей перебраться во дворец, более приличествующей положению вдовы Рожера Анжерского. – А разве мой муж умер? – удивилась дама, не имевшая, судя по всему, ни малейшего представления о том, что происходит в Антиохии. Андроник уже готовился произнести «увы», но во время спохватился. Было бы нелепо требовать от несчастной женщины скорби по поводу смерти мужа-тюремщика. Впору было ее поздравлять с окончанием скорбного существования. – Да, – кивнул Андроник. – Благородный Рожер пал на поле брани. Тереза перекрестилась и прошептала короткую молитву, что, безусловно, делало ей честь. После чего позволила любезному сирийцу проводить себя до паланкина, уносившего ее из обители скорби в роскошный дворец, окруженный фруктовым садом. Этот дворец принадлежал когда-то Раймунду Тулузскому, но позднее его внук Понс Триполийский продал усадьбу барону де Вийяру, не оставившему после своей героической гибели ни вдовы, ни наследника. Слуги, еще не успевшие разбежаться после смерти барона, встретили появление новой хозяйки с ликованием. – Чей это дом? – спросила Тереза, оглядывая отделанные ливанским кедром стены. – Он будет твоим, графиня, если ты решишься принять наследство своего погибшего мужа, – склонился в поклоне Андроник. – На наследство Рожера нашлись другие претенденты?! – догадалась Тереза, не утратившая за годы заточения способность быстро соображать. – Речь идет не столько о юном Боэмунде, не достигшем еще двенадцатилетнего возраста, сколько о его матушке благородной Констанции, сумевшей очаровать одного из самых могущественных баронов Антиохии. – Она стала его любовницей! – сверкнула глазами Тереза. – Увы, сеньора, – развел руками почтенный Андроник. – Вольность нынешних нравов достойна сожаления. – Ты всегда так лицемерен, купец, или только в разговоре со мной? – спросила с усмешкой Тереза. – Я портной, сеньора, – поправил ее Андроник. – То есть человек, который нужен тебе сейчас более всего. – У меня нет денег. – Пустяки, – махнул рукой любезный сириец. – В этом городе хватает людей, готовых снабдить тебя всем необходимым. К тому же казна Антиохии очень скоро окажется в твоих руках. – А если я откажусь? – В таком случае блистать нарядами будет благородная Констанция, не испытывающая недостаток в средствах в силу своего легкого покладистого нрава. – Она хороша собой? – Благородная Констанция старше тебя на десять лет, сеньора, но выглядит значительно моложе. – Я провела в заточении шесть лет, – бросила Тереза бешеный взгляд на притихшего Санлиса. – Ты можешь это понять, портной! – Все еще можно поправить, сеньора, – ласково улыбнулся ей Андроник. – А начать следует уже сейчас. Я бы рекомендовал тебе для начала котту темно-синего цвета, расшитую серебряной нитью, и пелиссон из зеленого каирского щелка, отделанный горностаевым мехом. Все-таки ты сейчас в трауре, благородная Тереза, – с людским мнением приходится считаться. – Когда будет готова моя новая одежда? – К завтрашнему утру, сеньора. – Вот тогда и поговорим, – отрезала Тереза. Андроник отвесил благородной даме поклон и подтолкнул к двери рассерженного Санлиса. Благородный Ги не удержался от ругательства в спину даиса, спускающегося по мраморной лестнице: – Ее следовало брать за горло сразу, Андроник. Не давая опомниться. – Ты плохо знаешь женщин, друг мой, – вздохнул печально Андроник. – Благородная Тереза провела в заточении шесть лет. Она потеряла вкус к жизни. Ты что, собираешься вздернуть ее на дыбу? Подвергнуть пыткам? Запугать до смерти? И ты думаешь, что патриарх Рикульф, не говоря уже о благородной Констанции, будут спокойно на это взирать? Это Рожер мог держать свою жену взаперти, а у нас с тобой такого права нет. Ты, конечно, можешь убить ее из-за угла, вот только какой в этом смысл? – Она меня ненавидит, – скрипнул зубами Санлис. – И будет мстить. – С какой стати? – засмеялся Андроник. – Женщины, подобные Терезе, мстят только неверным любовникам. Иногда мужьям. А ты для нее пустое место, Санлис. Пока ты служил Рожеру, она тебя ненавидела, но граф Анжерский мертв, и у тебя есть шанс стать орудием в ее руках. – Спасибо на добром слове, портной, – прошипел благородный Ги, давясь от злобы. – Я не собираюсь унижаться перед потаскухой. – Ты меня удивляешь, барон, – пожал плечами Андроник. – Несчастья лишили тебя разума. Что нужно женщине, проведшей годы взаперти? – Откуда мне знать? – огрызнулся Санлис. – Ей нужна любовь, как духовная, так и плотская. У тебя всего несколько дней, благородный Ги, чтобы найти красивого, полного сил шевалье, способного растопить любую печаль и удовлетворить страсть молодой женщины. Разумеется, этот человек должен быть предан нашему делу. Ты понял, о чем я говорю? – Молодые шевалье остались лежать на Кровавом поле, – вздохнул Санлис. – Вокруг меня только старцы да мальчишки. – Ищи, благородный Ги, у нас не так много времени. Как только Тереза скажет «да», мы должны покончить и с Констанцией, и с ее щенком. – Но это невозможно, Андроник! – Один раз, в Триполи, мне почти удался мятеж, – усмехнулся даис. – Толпа разъяренных фанатиков уже готова была растерзать благородного Понса, но, к сожалению, в дело вмешался Ролан де Бове, и мне не удалось прибрать к рукам богатый город. Неудачи бывают у всех, благородный Ги. Нельзя отчаиваться, а уж тем более сидеть, сложа руки. – Но дворец Констанции хорошо охраняется, – с сомнением покачал головой Санлис. – Мы пустим слух, что армия Ильгази подходит к Антиохии, и пригласим Констанцию с благородным Боэмундом на совет. До цитадели они не доедут. Ты должен сделать все, дорогой Ги, чтобы наши проблемы разрешились в один миг. После ухода портного и маршала Тереза впервые почувствовала себя хозяйкой. Сначала робко, а потом все более уверенно она принялась командовать прислугой, испытывая при этом почти болезненное наслаждение. Вийяр, надо отдать ему должное, умел поддерживать дисциплину в доме. Вот только пристрастия у покойного барона были весьма сомнительные с точки зрения христианской нравственности. Этот человек слыл редкостным развратником, и чтобы понять это, Терезе достаточно оказалось взглянуть на стены его купальни, украшенные рисунками столь предосудительного содержания, что они могли вогнать в краску даже законченную потаскуху. Вийяр, судя по всему, не чурался ни мужских, ни женских ласк, и окружение себе он подобрал соответствующее. Во всяком случае, Тереза почувствовала неловкость, раздеваясь на виду у двух хорошеньких служанок, вызвавшихся ей помочь. Она, пожалуй, покинула бы это срамное во всех отношениях место, если бы не настоятельная потребность смыть грязь шестилетнего заточения. К счастью, во дворце хватало одежды, и Терезе удалось подобрать себе новую котту по размеру и приспособить шитое золотом блио хозяина для собственных нужд. В этом наряде ей пришлось принимать гостя, явившегося во дворец незваным и в довольно поздний час. Визит удивил Терезу, тем более что шевалье де Бове она видела первый раз в жизни. – Какой еще орден? – вскинула она глаза на немолодого, но еще очень красивого мужчину лет сорока. – Речь идет об ордене рыцарей Христа Иерусалимского храма, – вежливо сообщил незнакомец. – Он возник чуть больше года назад стараниями благородных шевалье. – Так ты монах? – Я рыцарь, давший обет Богу, защищать всех обездоленных и несчастных. – Боюсь, что ты опоздал с визитом, шевалье де Бове, – усмехнулась Тереза. – Тебе следовало навестить меня хотя бы два дня тому назад. – А мне кажется, что я пришел вовремя, – усмехнулся благородный Ролан, хлопая в ладоши. Тереза с интересом наблюдала, как люди, облаченные в белые сюрко, вносят в зал ворохи одежды, серебряную посуду и меха. Кем бы там ни был этот самоуверенный сенешаль, но его щедрость заслуживала восхищения. Последней внесли вместительную шкатулку, наполненную драгоценными каменьями. – Неплохо для нищего рыцаря Иерусалимского храма, – не удержалась от насмешки Тереза. – Это свадебный подарок, – пояснил любезный шевалье. – И кто невеста? – Ты, благородная Тереза. Графиня засмеялась и невольно огляделась по сторонам. К сожалению, вышколенные слуги барона де Вийяра, испугались гостя настолько, что поспешили исчезнуть с его глаз раньше, чем получили приказ от своей новой госпожи. – Ты решил посвататься ко мне, шевалье? – Все братья нашего ордена дают обет безбрачия, – вежливо пояснил гость, присаживаясь на лавку. – К тому же я слишком стар для столь молодой и цветущей женщины. – Тогда зачем ты пришел сюда? – Чтобы предостеречь одну прекрасную даму от опрометчивого шага, – вздохнул Ролан. – Тебя, благородная Тереза, хотят использовать для того, чтобы развязать усобицу на земле графства и без того обескровленного тяжелым поражением. Ты, вероятно, слышала, что почти полторы тысячи рыцарей и четыре тысячи сержантов, не считая множества туркополов пали вместе с Рожером Анжерским на поле битвы, которое уже называют Кровавым. – Мне об этом никто не сказал, – отшатнулась, бледнея, Тереза. – Антиохии не устоять без поддержки короля Иерусалимского, – продолжал шевалье. – Но благородный Болдуин не станет помогать убийцам, и твоя участь будет незавидной, сеньора. – Но я не собираюсь никого убивать! – в ужасе воскликнула Тереза. – Это сделают твои сторонники, но вина за пролитую кровь падет на тебя. – У меня нет сторонников, – нахмурилась женщина. – Тебя пытаются использовать люди из окружения твоего покойного мужа. Те самые, что держали тебя в неволе все эти годы. Они боятся расплаты за содеянное зло и готовы на любое самое страшное преступление. – По-твоему, я должна сказать им «нет» и выпить яд, который они поднесут мне в кубке. Я не хочу умирать, шевалье! Слышишь, не хочу! – Слово «нет» им скажет твой новый муж, – спокойно произнес Ролан, беря за руку вскочившую на ноги женщину. – Какой еще муж? Ты в своем уме?! – Он ждет тебя в спальне, – ласково улыбнулся испуганной Терезе гость. – Завтра поутру патриарх Рикульф вас обвенчает. В приданное ты получишь Латтакию и титул баронессы. Это лучше, чем ничего, не правда ли, сеньора? – А если я откажусь? – В таком случае тебе придется выпить яд, но уже из моих рук, – холодно бросил шевалье. – Мы не можем допустить кровавой усобицы в Антиохии. Потеря графства обернется трагедией для всего христианского мира, и ты должна это понимать. Тереза заглянула в глаза своего будущего палача и ужаснулась. В этих глазах не было ненависти, но не было и сострадания. Разве что интерес игрока, обдумывающего очередной неожиданный для противника ход. – Ты играешь в шахматы, шевалье? – Я люблю на досуге побаловаться забавными фигурками, – подтвердил Ролан де Бове. – Эта игра дисциплинирует ум. – Хорошо, я согласна. – Рад, что мы договорились, сеньора, – сказал гость, поднимаясь с лавки. – Желаю тебе хорошо провести ночь и радостно встретить утро нового дня. Первым желанием Терезы было бежать из роскошного дворца, ставшего для нее ловушкой. Но она сумела сдержать свой порыв. Шевалье де Бове мало походил на доверчивого чудака, легко выпускающего из рук пойманную добычу. Наверняка здесь во дворце остались его люди, следящие за каждым шагом несчастной вдовы. Тереза позвала служанок, но на ее зов никто не откликнулся. Дворец словно вымер после того, как сюда наведался сенешаль таинственного ордена рыцарей Иерусалимского храма. Несчастной вдове ничего другого не оставалось, как присесть на лавку и запустить пальцы в роскошно отделанный ларец из красного дерева. Толк в драгоценностях она знала. Этот вместительный ящичек хранил в себе богатство ценою в пять тысяч денариев, по меньшей мере. Если жених, обещанный Терезе, делает своей невесте такие подарки, то человек он явно не бедный. Она почувствовала, что краснеет. Шесть лет графиня Анжерская жила без мужских ласк. Тереза дошла до того, что готова была соблазнить простолюдина, но ее охраняли евнухи, равнодушные к женской красоте. Граф Рожер оказался даже большей свиньей, чем она о нем думала. А ведь ради него Тереза пошла на преступление и отравила человека, которого безумно любила. Точнее, ее вынудили к этому под страхом пыток и смерти. А теперь ей самой угрожают ядом. Ей, которая так хочет жить. Правда, у нее есть выбор: отказаться от призрака власти, витающего где-то там вдали, и удовлетвориться Латтакией, чудесным приморским городом, где она провела много счастливых дней. Терезе оставалась только надеется, что ее новый муж не окажется расслабленным уродом, не способным удовлетворить страсть женщины. Претендент на руку вдовы графа Анжерского оказался редкостным наглецом. Это Тереза поняла сразу же, как только вошла в спальню. На ее ложе лежал рыжеватый мужчина лет двадцати, уже успевший избавиться от одежды и пребывающий по этому случаю в очень хорошем настроении. На Терезу он взглянул с интересом и даже изрек, чмокая пухлыми губами: – А ты гораздо красивее, чем я полагал. Тереза сначала испугалась при виде незнакомца, потом взяла себя в руки и даже устыдилась собственного страха. В конце концов, с какой стати она, зрелая женщина, должна бояться какого-то мальчишки с зелеными насмешливыми глазами и на удивление чувственным ртом. – Назови свое имя, шевалье, – спокойно произнесла она, присаживаясь на край ложа. – Гуго де Сабаль, – отозвался рыжий. – Твой будущий супруг и господин, сеньора. – Ты сын графа Вермондуа? – припомнила юного пажа Тереза. – Боже, как ты изменился за эти шесть лет. – Надеюсь, в лучшую сторону? – насторожился шевалье. – Я тоже на это надеюсь, благородный Гуго. К утру Тереза поняла, что приобрела гораздо больше, чем потеряла. И мысленно поблагодарила шевалье де Бове за удачный выбор. Благодарить Бога за нынешнюю ночь она посчитала неуместным, но поклялась про себя, что искупит этот грех будущим благонравным поведением. Ибо от такого юного и полного сил мужа умные женщины не ищут удовольствий на стороне. Весть о том, что патриарх Рикульф обвенчал вдову Рожера Анжерского с бароном де Сабалем, поразила почтенного Андроника в самое сердце. Не приходилось сомневаться, что за этим браком стоит Ролан де Бове, вечный соперник даиса Сирии. Только Ролан мог уговорить беспутного мальчишку Гуго обвенчаться с женщиной, к которой тот не питал никаких чувств. А для разъяренного Санлиса этот нелепый союз обернулся крушением всех надежд. Немудрено, что благородный Ги потерял голову и едва не задушил своего старого надежного друга. Почтенному Андронику все же удалось привести барона в чувство с помощью нотария Никодима и юного Сен-Клера, очень вовремя оказавшегося на месте происшествия. – Я же тебе сказал, что ее нужно брать за горло! – продолжал рычать укрощенный Санлис. – Так это ее, а не меня, – нашел в себе силы для шутки Андроник. – По-моему, я не слишком похож на благородную даму. – Совсем не похож, – охотно подтвердил конопатый Сен-Клер, успевший, к слову стать бароном де Лорреном. Новоиспеченный барон был послан к маршалу графства Антиохийского коннетаблем Ричардом Ле Гуином, но благородный Симон никак не предполагал, что привезенные им вести вызовут такую бурю. – Король Болдуин не стал возражать против решения благородного Боэмунда, передать вдове Рожера Анжерского город Латтакию, но при условии, что Гуго де Сабаль не будет претендовать на аль-Акр, который остается за благородным Мишелем де Крийоном. – А разве Болдуин де Бурк в Антиохии? – нахмурился Андроник. – Прибыл вчера поздно вечером в сопровождении двух тысяч рыцарей и пяти тысяч сержантов, – охотно пояснил Симон. Андронику ничего другого не оставалось, как развести руками. Ссориться с королем в нынешней ситуации было бы безумием, немудрено, что Ле Гуин и Крийон сразу же поджали хвосты и легко согласились с переходом Терезы в лагерь недавних врагов. Король Болдуин, по мнению недоброжелателей, умом не блистал, но в чем нельзя было отказать этому растолстевшему под уклон годов человеку, так это в бычьем упорстве и умении настоять на своем. – Ты меня удивляешь, благородный Ги, – вздохнул Андроник. – Проспать приезд короля – это же уму непостижимо. Болдуина ждали в лучшем случае через неделю, но король проявил несвойственную ему прыть и своим внезапным появлением расстроил все планы заговорщиков. Андроник, в отличие от озлобленного Санлиса, не осуждал ни Ле Гуина, ни Крийона, пошедших на сговор не столько даже с королем, сколько с графиней Констанцией и Глебом де Руси. Оба хлопотали в первую очередь о своих интересах и, скорее всего, вполне успешно. Что же касается Санлиса, то ему следовало бы меньше полагаться на союзников, а бдеть денно и нощно, дабы не остаться в дураках. – Они спорили всю ночь, – продолжал сыпать сон на раны благородного Ги неугомонный Симон Сен-Клер. – В конце концов, сошлись на том, что бароны принесут вассальную присягу графу Боэмунду Второму, но регентом Антиохии до его совершеннолетия будет король Болдуин. Ричард Ле Гуин уступил звание коннетабля Глебу де Руси в обмен на маршальский жезл и право замещать короля Болдуина во время его отсутствия в графстве. Правда, свои решения Ле Гуин должен будет согласовывать с благородной Констанцией. В принципе, по мнению Андроника, могло быть много хуже. Но в окружении короля, видимо, полагали, что усиление французской партии в ущерб нурманской не принесет пользы ни Антиохии, ни Иерусалиму. Решение было принято воистину Соломоново, что, безусловно, делало честь Болдуину де Бурку. – Благородный Ричард настоял на забвении прежних обид, и благородная Констанция с ним согласилась, – покосился Сен-Клер в сторону Санлиса, поскольку эти слова предназначались в первую очередь ему. – Никого из оплошавших баронов и рыцарей преследовать не будут. Тем более на виду у неприятеля. – Какого неприятеля? – полюбопытствовал молчавший Никодим. – Ильгази оправился от болезни и двинул свою армию к Хомсу, – пояснил Симон. – Король Болдуин очень обеспокоен маневрами эмира Мардина, нацелившегося то ли на Иерусалим, то ли на Антиохию. Через два дня мы выступаем. Понс Триполийский присоединиться к нам на марше. Ле Гуин полагает, что ты благородный Ги не останешься в стороне от общего дела и присоединишься со своими сержантами к объединенной армии крестоносцев. Барон Симон де Сен-Клер де Лоррен раскланялся с бароном Ги де Санлисом и торжественно покинул его дом. Хозяин прошипел вслед гордому юнцу несколько забористых ругательств, которые, впрочем, услышали только Андроник с Никодимом. – Ну что же, – подвел итог событиям минувшей ночи даис Сирии, – мы понесли большой урон, но я бы не стал впадать в отчаяние. Нам удалось сохранить головы на плечах, а это по нынешним скорбным временам уже немало. Почтенный Ильгази был несказанно удивлен, когда перед ним, на подходе к городу Хомсу, вдруг выросла стена всадников с длинными копьями наперевес. Саббах, вынужденный сопровождать эмира в этом запоздалом походе, даже крякнул от досады. Бек Балак, родной племянник победоносного Ильгази, человек еще достаточно молодой, а потому воинственный, оскалил по-волчьи зубы. Юный Тимурташ, сын эмира, зябко передернул плечами и испуганно покосился на отца. Беки свиты встревожено загудели. И только привычные ко всему нукеры-телохранители холодно помалкивали. Армия короля Болдуина, по прикидкам дозорных, насчитывала никак не менее двадцати пяти тысяч человек. Полтора месяца назад под началом Рожера Антиохийского насчитывалось людей не многим меньше. Но в ней преобладали туркополы. Под Хомсом королю Болдуину удалось собрать едва ли не всех рыцарей и сержантов, имевших за плечами огромный опыт победоносных войн против мусульман. Франки, похоже, отлично понимали, что их ждет в случае поражения, а потому готовились стоять насмерть. Ильгази привел под стены большого города тридцать тысяч туркмен и десять тысяч мардинских и халебских сельджуков. Числом его армия превосходила армию крестоносцев, но сильно уступала франкам в вооружении и опыте. И, тем не менее, эмир начал сражение, привычно бросив вперед мамелюков, уже однажды решивших исход битвы в пользу мусульман. Саббаху на миг показалось, что удача вновь повернулась к Ильгази лицом. Железная стена крестоносцев стала распадаться прямо на глазах, еще до соприкосновения с мамелюками. Каирский бек не сразу сообразил, что место рыцарской конницы заняла закованная в сталь пехота. Этот маневр оказался неожиданным и для мамелюков, которые почему-то стали придерживать коней, а иные, самые ретивые, и вовсе вылетали из седел. – Колья! – первым догадался бек Балак. – Какая неудача. Часть мамелюков все-таки прорвались к пехоте по телам своих товарищей, но ощетинившейся копьями стальной еж без труда отразил их лихой натиск. Конные рыцари и сержанты, разделившись на две группы, атаковали мамелюков с флангов. Бек Балак умолял дядю бросить на помощь гибнущим мусульманам конных туркменов, но Ильгази в ответ даже бровью не повел. Опытный полководец уже понял, что проиграл битву и не хотел напрасно губить своих людей. Туркмены всего лишь обстреляли франков с почтительного расстояния, чем замедлили их ход. Воспользовавшись заминкой, треть мамелюков все-таки успели выскочить из хорошо расставленной ловушки. Удовлетворенный таким развитием событий Ильгази приказал трубить отступление. – Придется договариваться, – усмехнулся эмир в седеющие усы. – Надеюсь, требования франков не будут чрезмерными. Неожиданное миролюбие Ильгази, прервавшего войну в самом разгаре, удивило многих беков, как мардинских, так и халебских. К сожалению, у эмира на это имелись очень веские причины. Грузины вторглись в Восточную Персию и нанесли сельджукам тяжкое поражение. Султан Махмуд умолял Ильгази о поддержке, и эмир Мардина не мог не откликнуться на его зов. Поражение в Персии грозило Сельджукидам потерей огромных территорий, которые не смогли бы возместить земельные приобретения в Сирии и Ливане. Именно поэтому Ильгази заключил договор с королем Болдуином, вернув ему большинство городов и сел захваченных после победы над Рожером Анжерским. На протесты вспыльчивого Балака эмир Ильгази лишь равнодушно пожал плечами: – Я оставляю тебя наместником Мардина, бек, ты должен удержать его до моего возвращения. Кроме того тебе придется присматривать за Тимурташем, который слишком юн, чтобы разумно управлять Халебом. – Я сделаю все, что в моих силах, дядя, – склонил голову перед эмиром Балак. – Возвращайся с победой. Да поможет тебе Аллах. Глава 5. Охота на королей. Трудно сказать, зачем эмир Мардина Балак отправился в город Харапут. Но еще труднее уяснить, почему правитель Эдессы граф Жослен де Куртене вздумал за ним поохотиться. Сельджуки заманили лотарингцев в болото, где их лошади увязли по самые бабки, а потом частью перебили стрелами, а частью захватили в плен. Почтенный Балак, ставший правителем Мардина после смерти своего дяди эмира Ильгази, мог торжествовать победу. Зато королю Болдуину, приехавшему в Антиохию по делам, ничего другого не оставалось, как ругать последними словами своего старого друга Жослена да беспокоиться о судьбе Эдесского графства, оставшегося без головы. Ги де Санлис полагал, что Эдесса немного потеряла по случаю то ли смерти, то ли пленения графа де Куртене, поскольку старый нурман, сподвижник Боэмунда Тарентского, никогда не блистал умом. Между прочим, Жослен вместе с Болдуином де Бурком, нынешним королем Иерусалимским, уже успели побывать в лапах у сельджукских эмиров, а вытащил их из унизительного плена никто иной как Ролан де Бове. Немудрено, что король Болдуин так благоволит этому негодяю. – Скорее всего, именно сенешалю ордена храмовников Болдуин поручит хлопоты по освобождению Жослена, если, конечно, правитель Эдессы еще жив. Благородный Ги, обладавший при Рожере Анжерском огромной властью, последние три года пребывал в забвении. И вынужден был, исходя желчью, наблюдать, как торжествуют его враги. Бывшие союзники давно уже махнули на Санлиса рукой, не желая связывать себя обязательствами с опальным бароном. Благородная Констанция, подпираемая с одной стороны Глебом де Руси, а с другой Ричардом Ле Гуином, все увереннее брала в свои руки управление графством. Король Болдуин, по прежнему числившийся регентом при малолетнем Боэмунде, появлялся в Антиохии лишь изредка, не желая надолго оставлять беспокойный Иерусалим. Справедливости ради надо сказать, что особой необходимости в присутствии регента в столице графства не было. Султан Махмуд, никак не мог отбиться от своих жаждущих власти родственников и, по слухам всерьез опасался удара от нового халифа аль-Мустаршида Биляха, мечтавшего возродить Арабский халифат во всем его прежнем величии и славе. Мир в Сирии и Месопотамии был выгоден всем и именно поэтому никто не рвался его нарушить. Нынешний приезд короля Болдуина в Антиохию был связан не с войной, а с чисто семейными проблемами. Речь шла о браке его младшей дочери Алисы с юным графом Боэмундом. Этот грядущий брачный союз, бесспорно выгодный как королю, так и благородной Констанции, поверг стареющего Санлиса в полное отчаяние. К сожалению, кроме почтенного Андроника, прижившегося в Антиохии, посочувствовать ему было некому. Впрочем, даис Сирии, занятый своими мыслями, отнюдь не рвался к благородному Ги со словами утешения. – Болдуин, если мне не изменяет память, много лет был правителем Эдессы, – задумчиво проговорил Андроник. – Он даже женился на армянке. – А для кого это секрет? – хмыкнул Санлис. – Я это к тому, что король не останется безучастным в создавшейся ситуации. – Болдуин собирается в Эдессу, – подтвердил Ги. – И конечно он захочет посмотреть на то место, где погиб или был пленен его родственник и друг. – Зачем? – удивился Санлис. – Болдуин к старости становится сентиментальным. А ты ведь, благородный Ги, прожил в графстве Эдесском несколько лет. И, наверное, без труда найдешь то место на берегу Евфрата, где совершил, возможно, последнюю в жизни оплошность граф Жослен де Куртене. – Знаю я это место, – махнул рукой Санлис. – Охотился там на журавлей. В то время забавы с соколами были для нас еще в новинку. – Вот видишь, дорогой Ги, – усмехнулся Андроник. – Лучшего проводника чем ты, королю Болдуину, пожалуй, не найти. Голову только не потеряй ненароком. – Это ты к чему? – даже привстал со своего места Санлис. – Король Болдуин тоже питает слабость к охоте. Как и эмир Балак, впрочем. Вот только одни охотятся на журавлей, а другие – на королей. Ты понял, о чем я, благородный Ги? Потрясенный Санлис ответил на вопрос старого сирийца далеко не сразу. Следовало для начала подсчитать выгоды и убытки от реализации этого нетривиального замысла. Пленение короля могло привести либо к усилению Констанции, либо к ее падению. В первом случае благородный Ги мог потерять все, включая жизнь, во втором, стать почти полным хозяином Антиохии. Соперников в рядах нурманской партии у Санлиса практически не было. Ричард Ле Гуин дряхлел прямо на глазах, теряя вкус не только к власти, но и к жизни. Барон де Крийон был слишком туп и прямолинеен, чтобы воспользоваться создавшейся ситуацией. Все остальные благородные шевалье хоть успели отрастить усы за минувшие три года, но спорить о власти с опытным Санлисом не могли. В сущности, благородный Ги боялся не Констанции, а Глеба де Руси. Коннетабль был главным препятствием на его пути к власти. Этот человек и без помощи Болдуина мог удержать графство. – Боюсь, дорогой друг, ты недооцениваешь степень опасности, нависшей над твоей головой, – сочувственно вздохнул Андроник. – Как только Констанция женит своего сына на дочери короля, у нее будут развязаны руки. А старый Ле Гуин вряд ли станет хлопотать за Ги де Санлиса, дабы не навлечь на себя немилость сеньоры. Ты потеряешь земли, дарованные тебе Рожером, а заодно с ними и жизнь. – Констанция показала мое письмо Болдуину, – поделился своим горем Санлис. – Вчера у меня состоялся неприятный разговор с королем. Разумеется, я все отрицал. Болдуин сделал вид, что поверил мне – вот только надолго ли? – Женщины бывают порой гораздо мстительнее мужчин, – констатировал Андроник. – И гораздо дольше помнят нанесенные им обиды. Десять тысяч денариев тебя устроят, благородный Ги? – Это безумные деньги! – насторожился Санлис. – Они в любом случае тебе понадобятся: решишь ты бежать из Антиохии или бороться за власть. – И где ты возьмешь такую сумму? – Неужели ты думаешь, что я отдам короля Болдуина эмиру Балаку даром? – удивился даис. – Такие услуги дорого стоят. – Я принимаю твое предложение, Андроник. И очень надеюсь, что удача не отвернется от нас. Почтенный Саббах последние три года прожил как в раю. Грозный эмир Ильгази сгинул где-то в Персии, его преемником в Мардине стал племянник Балак, которому пришлось приложить немало усилий, дабы удержать богатый эмират за собой. О Халебе на время забыли и сельджуки, и франки. А сын Ильгази юный Тимурташ, если и проявлял прыть, то только на поприще любви, передоверив ведение всех дел визирю аль-Кашабу и преданным бекам. Саббах к власти не рвался, но и затирать себя не давал. Его положение в свите юного эмира было если и не блестящим, то весьма прочным. К сожалению, все хорошее в этом мире рано или поздно кончается, и напомнил каирскому беку об этом никто иной как эмир Балак. Правитель Мардина стал героем в глазах мусульман после того, как пленил графа Эдесского. Деяние бесспорно похвальное, но все-таки, по мнению халебских почтенных мужей, не дающее ему право вмешиваться в дела чужого эмирата. Балак же, ссылаясь на волю своего дяди Ильгази, якобы поручившего ему опеку над Тимурташем, решил прибрать к рукам Халеб, как с помощью грубой силы, так и подкупа. Войдя в чужой город, он первым делом вспомнил о дочери эмира Ридвана, уже успевшей стать вдовой после смерти Ильгази, и женился на ней, под недоуменные возгласы халебцев. Впрочем, недоумение длилось недолго. Первым на сторону почтенного Балака переметнулся визирь аль-Кашаб, его примеру последовали многие беки, огорчив своей непоследовательностью Саббаха. Каирец, если уж говорить совсем откровенно, проспал бескровный переворот, и вынужден подобно многим обывателям лишь разводить руками да качать головой по поводу чужой неуемной прыти. Эмир Тимурташ на удивление легко перенес отстранение от власти и с готовностью переложил бремя забот на плечи двоюродного брата, не усмотрев в его действиях ущемления своих прав. Видимо, эта покладистость и спасла ему жизнь. Балак был старше Тимурташа более чем вдвое, ему уже исполнилось сорок лет и многие беки как Сирии, так Месопотамии именно в нем видели нового вождя, способного противостоять христианам. И, очень может быть, они не ошибались в своих расчетах. Эмир Мардина был умен, храбр и очень расчетлив. Вино он если и употреблял, то в меру, чем отличался в выгодную сторону от своего дяди покойного Ильгази. Саббах был готов отдать должное почтенному Балаку, но, к сожалению, запоздал с выражением преданности. В результате он остался в незавидной должности первого бека при пустоголовом Тимурташе, которого хотя и продолжали называть эмиром, но скорее в насмешку, чем всерьез. Даис Сирии Андроник, неожиданно объявившийся в Халебе, безоговорочно осудил Саббаха за лень, пьянство и бездеятельность. По его мнению, почтенный возраст никак не может оправдать глупость и нерасторопность рафика ассасинов, у которого под рукой было достаточно сил и средств, чтобы занять достойное место при особе нового эмира. Почтенный Андроник даже намекнул расстроенному Саббаху на возможность досрочного ухода в мир иной по воле кади Бузург-Умида, не склонного прощать свои подчиненным даже малейшей оплошки. – Я привез эмиру Балаку голову короля Болдуина, – заявил даис Сирии. – И что мне прикажешь теперь с ней делать? – Неужели голову? – ахнул Саббах, с испугом глядя на гостя. – Пьянство все-таки отразилось на твоих умственных способностях, дорогой друг, – печально вздохнул Андроник. – Честь отрубить голову христианскому государю я предоставляю истинному Сельджукиду, герою мусульманского мира, любимцу Аллаха, почтенному Балаку. – Понял, – сообразил, наконец, Саббах. – Но с этим предложением тебе лучше обратиться к нашему другу аль-Кашабу. – Спасибо за мудрый совет, бек, – криво усмехнулся Андроник. – Сам бы я никогда не догадался о столь простом разрешении все своих проблем. Не успел почтенный бек проводить одного гостя, как на его голову свалилась новая напасть в лице благородного Томаса де Марля шателена ордена Храма, переодетого скромным торговцем, но отнюдь не утратившего спеси благородного шевалье. К счастью, у него хватило ума не демонстрировать эту спесь на улицах Халеба. Однако в доме Саббаха он решил не стеснять себя в выражении чувств и уже с порога дал понять хозяину, что грозный сенешаль Ролан де Бове недоволен каирским беком, проморгавшим заговор у себя под боком, что привело к потери славного города Халеба, перешедшего под власть Балака. – А что же я, по-твоему, должен был сделать? – всплеснул руками Саббах. – Поднять мятеж против эмира? Он бы раздавил меня как клопа. – Если ты, бек, полагаешь, что у благородного Ролана рука легче, то напрасно. Саббаху ничего другого не оставалось, как проклясть тот день, когда он связался с ассасинами вообще и с даисом Палестины в частности. Почтенный Уруслан, похоже, сам путался, какому богу он служит, и вводил в смущение окружающих его людей. А в довершение всех бед Саббаху приходилось все время маневрировать между двумя даисами, не ладившими между собой, когда дело касалось ордена асассинов, но удивительно солидарных в наказании нерадивых. Огорченный Саббах не сразу заметил, что благородный Томас явился к нему в дом не один, а со спутницей, закутанной по самые глаза в каирские шелка. Поначалу он принял женщину за мусульманку, но очень быстро осознал свою ошибку. Вряд ли эту красавицу можно было назвать юной, но обольстительной она была, это точно. Даже почтенный Саббах, давно уже потерявший интерес к женщинам, почувствовал, что кровь сильнее заструилась по его жилам от взгляда больших зеленых глаз. – Мне нужны две служанки и вода для омовения, – холодно бросила красавица, без стеснения снимая остатки одежды. Почтенный Саббах не рискнул определить возраст незнакомки, ей могло быть и двадцать и тридцать лет, но в любом случае ее пленительное способно покорить сердце любого мужчины, будь он хоть султаном, хоть эмиром. Саббаху достаточно было лишь соединить ладони, как целых хоровод рабынь закружился вокруг прекрасной гостьи. – Ты сведешь Жозефину с эмиром Тимурташем, – распорядился Томас де Марль. – Остальное – ее забота. Все распоряжения благородной Жозефины следует выполнять беспрекословно. Такова воля сенешаля. Ты понял меня, почтенный Саббах? – Понял, благородный шевалье, – охотно подтвердил бек. – Думаю, эта женщина сумеет завладеть сердцем юного эмира. – Есть новости? – строго спросил Томас. Саббаха так подмывало рассказать посланцу почтенного Уруслана о планах даиса Сирии, но старый бек сумел справиться с соблазном. Андроник никогда бы не простил старому другу этого предательства, и тому пришлось бы расплачиваться головой за чрезмерную болтливость. Кроме того, Саббах полагал, что пленение или смерть короля Болдуина пойдет на пользу всему исламскому миру, частью которого он себя ощущал. – Почти ничего, – развел руками бек. – Правитель Дамаска Тугтекин прислал послов к почтенному Балаку. Но о союзе речи пока не было. Старый атабек присматривается к новому вождю, не желая связывать себя обязательствами. Но я не исключаю, что в будущем этот союз будет заключен. В частности разговор шел о поддержке города Тира, едва ли не последнего оплота мусульман на побережье Средиземного моря. По словам дамасских беков, Понс Триполийский жаждет присоединить этот город к своим владениям, а король Иерусалимский готов ему поспособствовать в этом. По моим сведениям, эмир Балак обещал помочь Тиру людьми, деньгами и оружием. – Я передам твои сведения сенешалю, – кивнул Томас, поднимаясь с места. – Береги Жозефину, почтенный Саббах, это теперь главное твое сокровище. Благородный Этьен де Гранье приехал в Иерусалим всего полгода тому назад, оставив отцовский замок на попечение аббата Сегюра Сен-Жерменского. В Святой Земле еще помнили его отца, а потому новоиспеченному крестоносцу не пришлось обивать пороги влиятельных лиц. Он почти сразу же попал в свиту короля Болдуина и получил во владение замок неподалеку от портового города Яффы. Такое быстрое возвышение молодого шевалье не могло не породить завистливых взглядов, но благородный Этьен умел за себя постоять не только в словесном поединке. К тому же очень быстро выяснилось, что Гранье покровительствуют весьма влиятельные в Святой Земле люди, такие как барон Венцелин фон Рюстов и сенешаль Ролан де Бове. Здесь даже самые завзятые иерусалимские задиры поумерили пыл. Венцелина фон Рюстова лотарингцы из свиты короля уважали, а Ролана де Бове откровенно боялись. Сам Гранье с просьбами к этим людям не обращался, а слухами об их участии в своей судьбе откровенно тяготился. Этьен действительно наведался в Джебайл, но только затем, чтобы повидаться со своей сестрой Кристиной, родившейся пятнадцать лет назад и сразу же ставшей причиной для сплетен как при королевском дворе, так и в окрестных замках. После смерти благородной Эмилии Ролан де Бове забрал девочку с собой, несмотря на протесты юного Этьена. Шевалье не видел Кристину пять лет и нашел ее не только изрядно повзрослевшей, но и повеселевшей. Похоже, в семье барона фон Рюстова ее любили, как родную дочь, благо у Венцелина и Марьицы рождались только сыновья, и Кристина сразу же стала всеобщей любимицей. Пожалуй только одно задело Этьена во время этого недолгого визита: Кристину прочили замуж за Владислава де Русильона, сына коннетабля Антиохии Глеба де Руси, брак по здешним меркам весьма выгодный, но Гранье остался недоволен тем, что судьба сестры решалась без его участия. У Этьена хватило ума и такта, чтобы не высказывать претензий опекунам юной Кристины, но вопросы к Ролану де Бове у него появились. Именно этот человек, в который уже раз посягнул на права шевалье де Гранье, и Этьен не собирался спускать ему очередной наглости. Ролана Гранье ненавидел и даже не пытался скрывать этого ни от себя, ни от других. Он прекрасно знал, кому обязан возвращением родового замка, но не мог забыть и другого – какую цену пришлось заплатить его матери этому негодяю за помощь и поддержку. И напрасно добрый аббат Сегюр пытался убедить юного Гранье, что его матерью двигало чувство, когда она вступила в связь с благородным Роланом, у Этьена на этот счет было свое мнение. Рано или поздно он посчитается с этим человек, надо только найти повод, который не бросил бы тень на его честь и честь покойной матери и без того много натерпевшейся при жизни. Ролана де Бове не было в Иерусалиме, он отправился в Антиохию, чтобы уладить там важные дела. Что это за дела, Этьен узнал у шевалье Рауля де Музона, человека уже немолодого, но так до сих пор и не избавившегося от недостатка, свойственного ему с молодости – излишней болтливости. Король получил сенешалю выяснить отношение благородной Констанции к браку ее сына Боэмунда с благородной Алисой. Этьен уже успел познакомиться с обеими дочерьми короля Иерусалимского и пришел к выводу, что у благородного Болдуина будет еще много хлопот с этими по виду благонравными девицами. Обе они, и Мелисинда, и Алиса, удались в мать-армянку, как внешностью, так и темпераментом. Обе обладали сильными характерами и уже сейчас, несмотря на нежный возраст, претендовали на то, чтобы командовать мужчинами. За короткий срок Этьен успел подружиться с Алисой и поссориться с Мелисиндой, вздумавшей в его присутствии расточать похвалы сенешалю де Бове. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/sergey-shvedov/groznyy-emir/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 69.90 руб.