Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Старец Горы Сергей Шведов Крестоносцы #2 Иерусалим пал под ударами христова воинства, однако о мире в Святой Земле приходится только мечтать. Велика добыча, доставшаяся крестоносцем, но еще более велики аппетиты их вождей. Богатая Антиохия становится яблоком раздора между Боэмундом Тарентским и Раймундом Тулузским. А из Европы уже катит вторая волна жадных до добычи рыцарей. Исламский мир просыпается перед лицом опасности и готовиться дать захватчикам нешуточный отпор. Увы, среди сельджуков и арабов нет согласия. Эмиры спорят о власти с султаном, и пришлые франки находят союзников там, где вроде бы их невозможно найти. И среди этого кровавого хаоса вдруг возникает новая сила, готовая урвать свой кусок от сладкого восточного пирога. Гассан ибн Сулейман, именуемый Старцем Горы, заявляет о себе в полный голос, претендуя на статус если не Бога, то, во всяком случае, его пророка. Сергей Шведов Старец Горы Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. Часть 1 Защитники Гроба Господня. Глава 1 Битва при Аскалоне. В Иерусалиме пахло гарью, железом и кровью. Саббах, чудом избежавший мечей и копий разъяренных провансальцев, в ужасе метался по гибнущему городу в надежде найти безопасное пристанище. Увы, смерть поджидала наместника халифа повсюду: на заваленных трупами улицах, в мечетях, оскверненных бесчинствами франков, в подворотнях мрачных каменных домов, где справляли свой чумной пир победители. На какое-то время Саббах затаился среди хранилищ Хлебного рынка, но его вспугнули крестоносцы, рыскающие по городу в поисках добычи. Наместник, наконец-то, осознал, что его доспехи, пусть и поврежденные безжалостными ударами, но обильно украшенные золотом и серебром, могут привлечь внимание обезумевших от жадности мародеров. Вслед за доспехами он сорвал с себя украшения и перстни, унизывающие длинные холеные пальцы. Саббаху сразу стало легче дышать, но, к сожалению, его положение нисколько не улучшилось. Одежда выдавала в нем араба, внешность тоже, а потому любая, даже нечаянная, встреча с франками грозила ему смертью. От безысходности наместник халифа бросился к собственному дворцу, в надежде обрести хотя бы одну родственную душу. Увы, дом, в котором он обитал несколько месяцев, уже был захвачен крестоносцами. Чужие люди распоряжались во дворе, в конюшне, в многочисленных подсобных помещениях так, словно прожили здесь долгие годы. Во дворец, построенный, по слухам, двести лет назад богатым византийцем, наместник войти не рискнул. Конечно, Саббах был вне себя от свалившихся на его голову несчастий, но капля разума в его голове все-таки сохранилась. Он обнаружил узкое отверстие у самой земли и нырнул в него с робкой надеждой обрести спасение. Саббаху повезло, он оказался в подвале, заставленном глиняными кувшинами и деревянными бочками. Возможно, здесь хранилось вино, к которому араб был равнодушен, возможно, масло. В подвале было прохладно, а главное – удивительно тихо. Очумевший от криков боли, звона стали и предсмертных хрипов наместник смог, наконец, перевести дух. Он опустился прямо на каменные плиты и то ли уснул, то ли впал в забытье, сраженный вдруг прихлынувшей слабостью. Саббах и сам не знал, сколько времени он провел в беспамятстве, зато чужой голос, вдруг загромыхавший над головой, заставил его содрогнуться всем телом и в испуге прикрыться рукой. Он не понял ни слова из того, что сказал стоящий рядом человек, но все-таки уловил, что в голосе незнакомца нет враждебности. Саббах открыл глаза и приподнял голову. Незнакомец присел на корточки и поднес к лицу наместника светильник. – Почтенный Саббах, если не ошибаюсь? – произнес он спокойно на чистейшем арабском языке. Чужак был молод, темноволос, темноглаз и похож скорее на византийца или армянина, чем на франка. Лицо крестоносца показалось Саббаху знакомым, и он напряг все свои силы, чтобы вспомнить человека, опознавшего его с первого взгляда. – Я родственник Хусейна Кахини, – пришел на помощь Саббаху молодой человек. – Руслан? – очень вовремя всплыло в голове наместника чужеродное имя. – Зови меня Роланом де Бове, почтенный. – Твой дядя тоже жив? – Увы, – развел руками человек, назвавший себя Роланом, – он погиб под руинами Аль-Аксы. Саббах вздохнул и тяжело поднялся с каменных плит. Выходит, даису Сирии повезло еще меньше, чем наместнику Палестины. Будем надеяться, что Аллах простил Хусейну все его вольные и невольные прегрешения и не изгонит из рая того, кто не покладая рук служил ему на земле. – Ты крестоносец? – покосился Саббах на знак чужого бога, нашитый на одежде родственника Кахини. – Такова была воля шейха Гассана и даиса Хусейна, – пожал плечами Ролан. – Понимаю, – мрачно изрек Саббах. – Надеюсь, ты поможешь мне выбраться из города? – Для начала тебе следует переодеться, – посоветовал Ролан. – На улицах Иерусалима сейчас небезопасно. Саббах вдруг осознал, что ему повезло. Повезло во второй раз за сегодняшний день. Ролан де Бове был единственным человеком в армии крестоносцев, который мог оказать Саббаху поддержку в трудный час, и именно его Аллах направил в этот подвал, дабы сердце, бившееся испуганной птицей в груди наместника Палестины, не остановилось в этот страшный для мусульман день. Саббах с опаской ступил на залитую лунным светом мостовую Иерусалима. Город не спал. Опьяневшие от крови и добычи победители бродили по его узким и когда-то тихим улочкам, воплями приветствуя друг друга. Отблески пожаров и костров на лицах франков повергали Саббаха в ужас. Ему на миг показалось, что город захвачен демонами, вырвавшимися из подземных глубин на погибель всего мусульманского мира. Наместник вышел из оцепенения только после того, как Ролан довольно грубо, но вовремя ткнул ему кулаком в бок. В доме почтенного Андроника Саббаху обрадовались как родному. Собственно, еще вчера этот дворец принадлежал даису Палестины, которого наместник хорошо знал. Но ныне Бузург-Умид держался скромнее скромного, в тени подручного Хусейна Кахини. Прежде Саббах встречался с Андроником раза два от силы, а до беседы и вовсе не снисходил, а потому восторги этого малорослого кругленького человека с приторным до неприличия лицом по поводу чудесного спасения любимца халифа показались ему чрезмерными. Да и любимцем аль-Мустали Саббах никогда не был. Его стремительному возвышению поспособствовал визирь халифа могущественный аль-Афдаль, но бывший наместник не оправдал его надежд, а значит, надеяться на благосклонность сильных мира сего впредь ему не придется. Саббах обессиленно рухнул в кресло, предложенное любезным Андроником, и тупо уставился на рыцаря с перевязанной головой, сидевшего от него в трех шагах. Крестоносец был то ли пьян, то ли еще не успел прийти в себя от полученного удара, во всяком случае, безумие на его лице было написано ярчайшими красками. – Рыцарь Гундомар фон Майнц, – негромко представил чужака Бузург-Умид. – Это его щит ты видел на воротах усадьбы. Хозяину щит не помог избежать тяжелой раны, зато для нас с Андроником он оказался спасительным. Раненного Гундомара к нам привел Руслан. Рыцарь чудом избежал грома небесного, который поразил его приятеля Вальтера фон Зальца и нашего дорого друга Хусейна Кахини. – Они прогневили Аллаха? – тупо спросил Саббах. – Очень может быть, – криво усмехнулся Бузург-Умид. – Разве Кахини не рассказывал тебе о чудесном камне, некогда принадлежавшем царю Соломону? – Так он охотился за Оком?! – вскричал потрясенный Саббах и тут же осекся под укоризненным взглядом верного сподвижника шейха Гассана. Бузург-Умид был прав. Не следовало кричать о тайных знаниях, тем более в нынешние тяжелые времена. Охота закончилась неудачей. Око Соломона не попало в руки пронырливого авантюриста, за спиной которого маячила грозная фигура Старца Горы. Саббах был слишком опытным и осведомленным человеком, чтобы не сообразить, зачем око Соломона понадобилось Гассану. Неугомонный сын Сулеймана, еще недавно называвший себя верным слугой каирского халифа, вознамерился стать Махди, Повелителем Времени, единственным наместником Аллаха на земле. Какое счастье, что предприятие, затеянное шейхом, закончилось неудачей, но об этом, пожалуй, не стоит говорить вслух. – Юноше можно верить? – тихо спросил Саббах у Бузург-Умида. – Если бы племянник Хусейна хотел нас погубить, то он давно бы это сделал, – пожал плечами ассасин. – Я Уруслану верю. А если он поможет мне выбраться из Иерусалима, я первым назову его честнейшим из людей. – Но он крестоносец! – Уруслан федави, – поправил наместника даис. – А в стан франков он послан волею шейха Гассана и Хусейна Кахини. Я познакомился с Урусланом здесь в Иерусалиме, но Андроник знает его с детских лет. Саббах не верил никому, в том числе и Андронику. У него почти не было сомнений в том, что шейх Гассан и его приверженцы предали халифа аль-Мустали, вот только поделиться своими мыслями ему было не с кем. Жизнь наместника Палестины зависела от этих людей, и вряд ли в его положении следовало разбрасываться пусть и ненадежными, но все-таки союзниками. – Войска и флот аль-Афдаля находятся в нескольких днях пути от Иерусалима, – произнес Саббах охрипшим от волнения голосом. – Я должен добраться до крепости Аскалон раньше, чем визирь ступит на землю Палестины. Андроник и Бузург-Умид переглянулись. Подручный Кахини сокрушенно всплеснул руками, а даис укоризненно покачал головой: – Неужели милосердный Аллах спас тебя, Саббах, только для того, чтобы твоя жизнь оборвалась под рукою палача. – Нет моей вины в том, что пал Иерусалим! – взвился было наместник Палестины и тут же обмяк под смущенное покашливание Андроника. – А какое дело аль-Афдалю до наших с тобой мук, почтенный, – поморщился Бузург-Умид, отчего его красивое лицо стало почти уродливым. – Визирю нужен виновник бед, обрушившихся на мусульман. До франков ему еще предстоит дотянуться, а ты окажешься под рукой. – У меня семья в Каире, – сказал дрогнувшим голосом Саббах. – Тем более, – веско произнес Бузург-Умид. – Если тебя казнят, то твоим сыновьям не поздоровится. А с близких человека, павшего в битве с неверными, никто спрашивать не будет. – По-твоему, я должен исчезнуть без следа? – в ужасе воскликнул Саббах. – Но почему же? – удивился Андроник. – Надо просто переждать, почтенный. Все в этом мире проходит, в том числе и гнев земных владык. – Уедем вместе, Саббах, – предложил Бузург-Умид. – Полководец шейха Гассана доблестный Абу-Али из Касвина захватил несколько крепостей и городков в Горной Сирии, в том числе и неприступную твердыню Дай-эль-Кебир. У тебя будет время подумать, почтенный, и принять единственно правильное решение. Предложение даиса Палестины показалось Саббаху заманчивым. Конечно, ассасины не станут помогать ему даром и за их гостеприимство рано или поздно придется заплатить. Зато Саббах сохранит главное – жизнь, а значит и возможность вернуть расположение визиря аль-Афдаля. Франки всего лишь непрошенные гости на этой земле, обильно политой арабской кровью, и недалек тот час, когда их звезда, взошедшая над Иерусалимом, рухнет в небытие под радостные вопли каирских мамелюков. Благородный Раймунд граф Тулузский проснулся рано утром в чужой постели в настроении далеком от праздничного. Иерусалим был взят по воле божьей, но это событие, потрясшее основы мирозданья, не только не избавило мудрого Сен-Жилля от забот, но скорее многократно их увеличило. Раймунд мнил себя едва ли не единственным вождем похода, способным не только взять, но и удержать Святую землю в своих руках. Того же мнения придерживались папа Урбан и его легат Адемар де Пюи. Увы, и Урбан, и Адемар не дожили до светлого дня, оставив графу Сен-Жиллю земные заботы. Благородный Раймунд еще в самом начале похода дал обет, не возвращаться в родную Тулузу. Возможно, он поступил опрометчиво, но теперь уже поздно было сожалеть о случившемся. Разграбленный и опозоренный Иерусалим лежал за стенами цитадели, и от графа Тулузского зависело, возродиться ли город во всем своем прежнем блеске, и зацветет ли райским садом политая кровью Христа земля Палестины. – Трупы с улиц уже убрали? – спросил Раймунд у шевалье де Сент-Омера, насупленным сычом сидевшего за столом. – Танкред распорядился, – откликнулся на вопрос сеньора Годемар де Картенель, опередивший чем-то расстроенного Годфруа. Благородный Раймунд никогда не садился за стол в одиночестве. Так повелось еще с юности, проведенной в родовом замке Сен-Жилль, и графу даже не приходило в голову, что с возрастом привычки можно поменять. Кроме Годемара и Годфруа завтрак Раймунда в это утро разделили шевалье Гуго де Пейн и граф Гильом Серданский. Последний доводился Сен-Жиллю родственником, хотя и не пользовался его особым расположением. – Как бы этот расторопный племянник Боэмунда Тарентского не пролез в Иерусалимские короли, – криво улыбнулся благородный Гильом. – К сожалению, не все племянники столь же расторопны, – сухо бросил Сен-Жилль, вызвав своими словами ехидную улыбочку на тонких губах Картенеля. Граф Серданский на выпад дяди даже бровью не повел. Зато шевалье де Пейн укоризненно покачал головой. И эта укоризна относилась именно к Сен-Жиллю, незаслуженно обидевшему доблестного рыцаря. Благородный Гильом одним из первых взошел на стены Иерусалима, и он же был среди тех, кто тараном разнес ворота башни Давида, где Раймунд сейчас принимал своих гостей. Другое дело, что графу Серданскому не везло по части добычи, но ведь и сам Сен-Жилль ничем существенным пока похвастаться не мог. Ну разве что портовым городом Латтакией, который благородный Раймунд с трудом сохранил за собой, да и то при помощи византийцев. – Не у всех же такие загребущие руки, как у нурманов, – примирительно заметил очнувшийся от дум Сент-Омер. – Да что нурманы, – воскликнул Годемар де Картенель. – Вы знаете, кто прибрал к рукам иерусалимскую казну, полную золота и драгоценных камней? – Неужели Бульонский? – вскинул бровь заинтересованный граф Тулузский. – Куда там лотарингцу, – пренебрежительно хмыкнул осведомленный шевалье. – В наших рядах есть куда более ловкие люди. – Тогда кто же? – нахмурился Раймунд. – Барон Глеб де Руси, – торжественно произнес Годемар и окинул собравшихся воспаленными как у поросенка глазами. Благородного Глеба знали все присутствующие. В битве при Никее он и его люди первыми достигли шатра султана Кылыч-Арслана. Не оплошал шевалье де Руси и в битве при Дорилее, оставшись в итоге с большим для себя прибыткам. А уж как он развернулся в Сирии, многим присутствующим за столом и вспоминать не хотелось. Первый барон Антиохии – как вам это понравится! Единственный, пожалуй, среди крестоносцев человек, которому удалось обвести вокруг пальца самого Боэмунда Тарентского, коварству которого завидовал византийский басилевс. Благородный Глеб увел из-под носа сына Роберта Гвискара два замка, по слухам лучших в Сирии. – Барон де Руси помог нам одержать победу над сельджуками под Антиохией, – напомнил собравшимся Гуго де Пейн. – А кто спорит? – пожал плечами Годемар. – Удачливый он человек, этот благородный Глеб. Но есть люди, полагающие, что от везения барона явственно пахнет серой. – И что это за люди? – нахмурился Раймунд. – Мой старый приятель Бернар де Сен-Валье намекнул мне в дружеском разговоре, что предком благородного Глеба был не то демон, не то оборотень. И теперь барону помогает не только Бог, но и дьявол. При одном только упоминании имени Сен-Валье благородного Раймунда передернуло. И дал же бог вассала! Большего болтуна, пьяницы, вруна, бабника и негодяя благословенная земля Прованса еще не рождала. Мало того, что он соблазнил племянницу супруги Раймунда, так он еще отказался вступать с ней брак, заявив, что дал обет, жениться только на девственнице. – Нашел, кому верить, – буркнул Гильом Серданский, разделявший мнение своего дяди по поводу благородного Бернара. – Я не поверил бы, – обиделся Картенель, – если бы он не показал мне кожаный мешок, доверху набитый золотом и драгоценными камнями. Завидовать чужой удаче, благородный Раймунд посчитал ниже своего достоинства. К тому же добычи, захваченной в Иерусалиме, было столь много, что ее хватило всем, и баронам, и простолюдинам. В конце концов, граф Тулузский отправился в Палестину не за золотом и даже не за славой. Гроб Господень вырван из рук сарацин, и теперь главной заботой каждого благочестивого человека является сохранение святынь, дорогих сердцу христианина. В Иерусалиме сейчас нет ни патриарха, ни епископа, который мог бы принять из рук крестоносцев бесценные сокровища, связанные с именем Спасителя. – А я полагал, что нам нужен король, способный отразить натиск сарацин, если они попытаются вернуть город, – пожал плечами простодушный Гильом Серданский. – И ты, дядя, вполне мог бы им стать. Сен-Жилль поморщился. Он уже трижды пытался возглавить крестоносное воинство, но неизменно терпел фиаско. Своенравные бороны отказывались видеть в благородном Раймунде своего вождя. Скорее всего, ими двигала зависть. Ибо Сен-Жилль слыл самым богатым, самым опытным и самым мудрым среди государей, участвующих в крестовом походе. А чужие достоинства гораздо чаще порождают злобу в сердцах людей, чем этого бы хотелось благочестивым пастырям. – Я считаю, что власть в Иерусалиме должна принадлежать патриарху, – веско произнес Раймунд, глядя на вассалов строгими глазами. – Только церковь с божьей и нашей помощью способна уберечь Святую Землю от грядущих бед. За столом Сен-Жилля в это утро собрались далеко не глупые люди, практически с полуслова уловившие мысль сюзерена. Благородный Раймунд не без оснований опасался, что бароны изберут иерусалимским королем Готфрида или Танкреда, а потому решил получить власть обходным путем. Поставив патриархом своего человека, граф Тулузский сможет без помех править Иерусалимом, опираясь на авторитет церкви. Проблема была только в том, что после смерти Адемара де Пюи среди клириков не было праведника, пользующегося популярностью среди крестоносцев. – Быть может, Раймунд Анжильский? – вопросительно глянул на графа шевалье де Пейн. Падре Раймунд был, безусловно, благочестивым человеком, хотя и не без странностей. Время от времени он слышал голоса, раздающиеся с неба, и охотно делился полученными сведениями с окружающими. Это благодаря Раймунду Анжильскому провансальцам удалось отыскать в одном из храмов Антиохии наконечник копья, которым римский легионер Лонгин пронзил плоть распятого Христа. Увы, далеко не все поверили в подлинность обретенной реликвии. Сомневающихся как среди клириков, так и среди мирян было столько, что пренебрегать их мнением становилось опасно. В последнее время Сен-Жилль отстранился от споров на эту тему, заявив, что судить о подлинности копья могут только служители церкви, а он со своей стороны примет любой вердикт, вынесенный ими по этому поводу. – Нет, – твердо произнес граф, закрыв тем самым своему тезке путь к патриаршему престолу. Благородные шевалье погрузились в благочестивые размышления. Армию крестоносцев сопровождали множество священнослужителей, но в основном это были люди невысокого ранга, сомнительной образованности и еще более сомнительных добродетелей. Все-таки походная жизнь не располагала к воздержанию, а уж тем более к святости. Да и потери среди клириков за время похода были не меньшими, чем среди мирян. – Я слышал, что Роберт Короткие Штаны собирается вернуться на родину, – заявил вдруг шевалье де Картенель. – Причем здесь герцог Нормандский? – удивился Сент-Омер. – Я не о благородном Роберте веду речь, а о его капеллане Арнульфе де Рооле, – пояснил свою мысль Картенель. – Конечно, отец Арнульф не ангел, но он образован, владеет греческим языком, а его познаниям в Священном писании завидует даже Петр Отшельник. К слову блаженный Петр тоже собирается вернуться во Францию. О падре Арнульфе ходили порочащие слухи, в частности многие намекали, что его любовь к людям порою выходит за рамки, предписываемые строгим церковным уставом. Тем не менее, Арнульф де Роол пользовался безграничным доверием Роберта Короткие Штаны, всегда бравшего под защиту своего капеллана. В данной ситуации герцог Нормандский мог оказаться весьма ценным союзником для Раймонда Тулузского, если, конечно, слухи о его возвращении на родину верны. – Если ты не возражаешь, благородный Раймунд, то я сегодня же вечером приведу падре Арнульфа во дворец, – предложил Картенель. Сен-Жилль обвел вопросительным взглядом шевалье, сидящих за столом. Возражений не последовало. В конце концов, дело было не в добродетелях и пороках почтенного капеллана, а в его умении проникнуться интересами сильных мира сего, в данном случае – графа Тулузского. – Приведи, – кивнул Сен-Жилль и решительно поднялся из-за стола. Шевалье де Картенель, выполнив свой долг вассала и получив с падре Арнульфа заранее оговоренную сумму, с легким сердцем отправился в гости к своему старому приятелю Бернару де Сен-Валье. К удивлению Годемара, город, взятый штурмом всего три дня назад, выказывал некоторые признаки оживления. Трупы с улиц Иерусалима уже убрали. Уцелевшие обыватели, коих осталась едва ли треть от прежнего числа, с большой опаской вылезали из щелей, куда их загнали опьяневшие от крови победители. Крестоносцы хоть и смотрели на них с подозрением, все-таки явных насилий в отношении несчастных иерусалимцев не чинили. Людям надо было как-то выживать в этом слетевшем с фундамента мире и чем-то питаться. Заработал Хлебный рынок, для охраны которого благородный Танкред выделил два десятка своих сержантов. Пока что торговые ряды на две трети пустовали, но не приходилось сомневаться, что рано или поздно они заполнятся говорливыми продавцами. Открывались трактиры, где разбогатевшие в одну страшную ночь крестоносцы могли не без пользы для себя спустить награбленные сокровища. Одно из таких веселых заведений расположилось под крылышком барона Глеба де Руси, не пожалевшего для благой цели обширного помещения прихваченного им по случаю дворца. – Меня Глеб должен благодарить, – хвастливо заметил Бернар, широким жестом приглашая друга садиться. – Это мы с шевалье Алдаром захватили усадьбу и несколько домов, прилегающих к ней. Впрочем, барон щедро оплатил наши труды, и на этом я считаю вопрос исчерпанным. Думаю, дядюшка Пьер оправдает доверие благородного Глеба и сумеет нажиться на пороках свойственных даже самым лучшим из людей. К лучшим из людей шевалье де Сен-Валье относил, естественно, в первую очередь себя. Картенель не рискнул бы оспаривать у Бернара первенство по части пороков, но все же не считал себя настолько добродетельным, чтобы вот так просто взять и отказаться от кружки, наполненной очень приличным, как вскоре выяснилось, вином. Тем более что пить ему пришлось не в одиночестве. Провансальца с охотою поддержал не только хмельной Бернар, но и почти трезвый шевалье де Водемон. Благородный Андре был лотарингцем, причем одним из самых близких к Готфриду Бульонскому. И уж конечно он объявился в этом трактире неспроста. Ибо положение Готфрида оказалось еще более незавидным, чем положение Раймунда. Отправляясь в поход, Бульонский продал свои владения королю Филиппу, так что возвращаться ему, в сущности, было некуда. А потому Картенель нисколько не сомневался, что сам Готфрид, его бароны и рыцари сделают все возможное, чтобы лакомый кусок, коим бесспорно следует считать Иерусалим и окружающие его земли, не уплыл бы в чужие руки. Конечно, Андре де Водемон пришел в этот недавно открывшийся трактир вовсе не для того, чтобы выслушивать пьяные откровения Бернара, зато он наверняка попытается заручиться поддержкой барона де Руси, человека богатого и влиятельного среди крестоносцев. – Между нами, Андре, – продолжил Бернар разговор, прерванный появлением нового гостя, – эта женщина колдунья. Она так заштопала мне руку, что я даже не почувствовал боли. – Можно подумать, шевалье, что ты живешь в окружении нечистой силы, – криво усмехнулся Картенель. – Я же в хорошем смысле, – обиделся на старого приятеля Бернар. Сен-Валье уже исполнилось двадцать пять лет, но прожитые годы если и оставили следы, то только на его теле. Во всяком случае, по мнению Картенеля, ума он точно не набрался. Это был все тот же пылкий, легкомысленный Бернар, от которого можно было ждать чего угодно, от подвига до гнусности. Обижаться на него не приходилось, его следовало либо принимать таким, как он есть, либо отвергать с порога. У этого красивого породистого малого хватало любовниц, но Картенель с большим трудом мог представить женщину, которая согласилась бы стать женой беспутного шевалье. – Она влюблена в Венцелина фон Рюстова как кошка, но вы бы видели ее надменный взгляд! А ведь рус один из самых доблестных мужей среди крестоносцев. – Я полагал, что благородный Венцелин саксонец, – задумчиво проговорил Водемон. – Рус – можешь не сомневаться. Я собственными ушами слышал это от Алдара, а печенег знает его с детских лет. – А о ком, собственно, идет речь? – полюбопытствовал Картенель. – О благородной даме по имени Марьица, – охотно пояснил провансальцу лотарингец Водемон. – Более красивой женщины мне видеть еще не доводилось. – Алдар мне сказал, что она правнучка византийского императора, вдова соперника Алексея Комнина в борьбе за трон и дочь герцога русов, едва ли не самого знатного и богатого в Северной стране. Одним словом – царская кровь. Картенель скосил глаза на шевалье де Водемона, но тот хранил на лице полное равнодушие, словно судьба северной красавицы его нисколько не волновала. Благородный Андрэ внешне являл собой полную противоположность пылкому провансальцу Сен-Валье. Это был рослый широкоплечий блондин с серыми насмешливыми глазами. Картенель, давно и хорошо его знавший, не мог припомнить случая, чтобы Водемон потерял самообладание. Благородный Андре сохранял спокойствие и в битве, и в кругу друзей, и на глазах у сильных мира сего. Говорят, что Готфрид Бульонский не только уважал, но и побаивался этого во всех отношениях примечательного человека. – Да что там Венцелин, – понизил голос почти до шепота Бернар, – к ней сватался сам император Генрих. – Это тебе тоже печенег сказал? – улыбнулся Картенель. – Нет, – покачал головой Сен-Валье. – Гундомар фон Майнц. Тогда он был еще в здравом уме и твердой памяти. – А сейчас? – После такого удара по голове трудно сохранить рассудительность, – развел руками Бернар. И тут Картенеля осенило. Мысль пришла настолько неожиданно, что он едва не захлебнулся вином и с благодарностью принял помощь шевалье де Водемона, заботливо похлопавшего его по спине. А догадка, в общем-то, была простая до заурядности. Дело в том, что Готфрид Бульонский был вдов. Детей у него не было. Самое время задуматься о браке и продолжении рода. Возможно, сам герцог в силу занятости или по иным причинам не стремился к новому браку, но шевалье из его свиты не могли не понимать, что бездетность короля сулит в будущем большие проблемы его вассалам. Конечно, Готфрид мог посвататься даже к самой знатной из европейских невест и, скорее всего, не встретил бы отказа. Но такой брак неизбежно ставил бы его в зависимость от родственников жены, которые жадной толпой потянулись бы в новое королевство, обильно политое кровью крестоносцев. А вассалы Готфрида Бульонского, судя по всему, не горели желанием делиться землями и положением с нахлебниками из Европы. Брак с правнучкой византийского императора мог укрепить позиции Готфрида в Палестине, Ливии, Сирии, Киликии и прочих землях, некогда принадлежащих империи. А там можно было бы замахнуться и на Константинополь. Почему бы нет? Ведь и Алексей Комнин захватил власть силой, низложив своего предшественника. Перед Картенелем встала дилемма: переметнуться на сторону Готфрида Бульонского или хранить верность своему сюзерену. Говоря по чести, Годемар не слишком верил в счастливую звезду Сен-Жилля. Граф Тулузский колебался там, где следовало действовать решительно, и проявлял ненужную торопливость в случаях, где требовались холодный расчет и терпение. Королем Иерусалима ему точно не быть – в этом Картенель был уверен. Годемар, правда, свел своего старого знакомца падре Арнульфа с Сен-Жиллем, но сильно сомневался, что из этого странного союза выйдет толк. Не крест нужен сейчас Иерусалиму, а меч, об этом он и сказал Андре де Водемону, когда благородные шевалье рука об руку покинули веселое заведение дядюшки Пьера. – А разве граф Тулузский будет настаивать именно на этом? – спросил Водемон, для которого этот вопрос был почему-то важен. – Я бедный человек, благородный Андре, – вздохнул Картенель. – По сути, мне некуда возвращаться. Здесь в чужих землях я хочу обрести свой дом. – Наши желания совпадают, – холодно бросил Водемон. – Надеюсь, все-таки не настолько, чтобы делить один замок на двоих. Благородный Андре засмеялся, шутка Картенеля показалась ему забавной: – У тебя будет свой замок, благородный Годемар, но только в том случае, если Готфрид Бульонский станет королем Иерусалима. – Согласен, – склонил голову Картенель. Избрание короля оказалось делом столь нелегким, что Роберт Фландрский, по простоте душевной ввязавшийся в процесс, уже не раз обругал себя последними словами за проявленную слабость. Герцог рвался домой, ибо обет, данный в приступе искреннего благочестия, он исполнил с блеском. Но будучи искренним поборником христианской веры, герцог Фландрский счел своим долгом сделать все от него зависящее, дабы не оставить Гроб Господень без церковного и мирского присмотра. Сам Роберт склонялся к мысли, что главой Иерусалима должен стать патриарх, но, к сожалению, подходящего человека, способного вести как церковные, так и мирские дела, среди клириков просто не было. Оставалось только положиться на волю божью да в который уже раз пожалеть о безвременной кончине папского легата Адемара де Пюи, грозного воителя и мудрого прелата. Однако герцог Нормандский и граф Тулузский почему-то полагали, что в лице капеллана Арнульфа де Роола Палестина обретет и духовного наставника и даровитого правителя. Герцог Фландрский к отцу Арнульфу относился без большого доверия. Смущал его холеный самодовольный вид будущего патриарха и дурные слухи, ходившие о нем среди крестоносцев. Однако благородный Роберт не мог вот так просто отмахнуться от мнения старых боевых товарищей, горой стоящих за капеллана. Дабы придать торжественность церемонии избрания патриарха, а возможно и короля, собрание благородных мужей решили провести в мечети Аль-Акса, хоть и пострадавшей во время штурма, зато способной вместить в себя не только баронов и клириков, но и рыцарей, справедливо считавших, что подобные вопросы не должны решаться без их участия. Герцог Фландрский сделал все от него зависящее, чтобы очистить от завалов грандиозное сооружение, уже успевшее побывать иудейским храмом, христианской церковью и мусульманской мечетью. Лавки для рыцарей и баронов пришлось собирать со всего города, но к назначенному часу, к большому удовлетворению благородного Роберта, практически все было готово для приема гостей. Почти две тысячи грозных воителей и христианских пастырей собрались под сводами бывшей мечети, чтобы на долгие годы определить судьбу многострадальной Палестины. Взоры всех присутствующих были направлены на вождей похода и прежде всего, конечно, на Раймунда Тулузского, Готфрида Бульонского и Танкреда, поскольку именно эти трое претендовали на трон, который еще предстояло воздвигнуть и укрепить стараниями очень многих людей. Вожди похода торжественно прошествовали через огромный зал и разместились в креслах, лицом к присутствующим. Рядом расположились священнослужители числом не более десятка. Среди клириков лицом и осанкой выделялся Арнульф де Роол, коего, по слухам, прочили в патриархи. Бароны заняли широкие лавки в первых рядах, рыцари разместились за их спинами, готовые поддержать сюзеренов криком, а если понадобится, то и кулаками. Среди баронов, облаченных в блеклые суконные пелиссоны, подбитые облезшим беличьим мехом, выделялся благородный Глеб де Руси. Его пелиссон из лазоревого шелка был расшит серебряной нитью и украшен великолепными соболями, от вида которых у многих присутствующих перехватило дух. Во всяком случае, за себя шевалье де Картенель ручался. Благородному Годемару еще не доводилось видеть мехов столь высокого качества. – Места надо знать, – усмехнулся Сен-Валье и поправил раззолоченную перевязь, поддерживающую тяжелый рыцарский меч. Благородный Бернар был одет скромнее барона, но разве что самую малость – его пелиссон украшал мех куницы. – А где находятся эти места? – не отставал от приятеля настырный Картенель. – В Биармии, – буркнул озабоченный Сен-Валье. – А Биармия где находится? – рассердился на скрытного друга Годемар. – В Гиперборее, – дал исчерпывающий ответ Бернар. Выругаться Картенель не успел. Роберт Фландрский предоставил слово старейшему среди вождей графу Тулузскому. Сен-Жилль говорил долго, напыщенно и столь витиевато, что до большинства присутствующих смысл его речи не дошел. Роберт Фландрский пояснил баронам и рыцарям, что благородный Раймунд считает бремя королевской власти слишком тяжелым для своих плеч и полагает, что Святой Землей должна управлять церковь в лице своего достойного представителя Арнульфа де Роола. Вздох разочарования пронесся по залу. Предложение графа Тулузского показалось баронам и рыцарям, по меньшей мере, странным, и их мнение не замедлил выразить Глеб де Руси, поднявшийся со своего места. – Если святые отцы считают Арнульфа де Роола достойным занять патриарший престол, то с моей стороны возражений не будет. Но благородный Раймунд, видимо, запамятовал, что большинство городов Палестины еще находятся в руках сарацин, да и халиф Каира вряд ли смириться с потерей Иерусалима. Бог поможет нам, благородные шевалье, но только в том случае если мы сами позаботимся о себе. И уж если граф Тулузский публично отказался возложить на свою голову королевский венец, то государем Иерусалимского королевства вполне может стать либо благородный Танкред, либо благородный Готфрид. Вам решать, шевалье, я же отдаю свой голос Танкреду. Он хоть и молод, но уже успел проявить себя на поле брани и в совете. Граф Гильом Серданский попытался спасти положение, он заявил, что его дядю просто не так поняли. Что благородный Раймунд безусловно согласится с любым решением Высокого Собрания, включая и избрание его Иерусалимским королем. Увы, рассерженные рыцари не стали слушать провансальцев, и голосование началось раньше, чем растерявшийся Роберт Фландрский успел вставить свое веское слово. Большинство баронов высказались в пользу Готфрида Бульонского, их поддержали дружным ором из задних рядов рыцари. И напрасно герцог Нормандский взывал к благоразумию и указывал дланью на Арнульфа де Роола, его голос просто утонул в поднявшемся шуме. Надо сказать, что противников у Готфрида Бульонского было немногим меньше, чем сторонников, а потому спор, вспыхнувший под сводами древнего храма, вполне мог обернуться кровавой сварой между победителями. Видимо, Бульонский это понял, а потому и поспешил утихомирить страсти: – Я не могу носить королевский венец там, где Христос носил венец терновый. Но если благородные шевалье настаивают, я готов взвалить на себя бремя Защитника Гроба Господня и возглавить крестоносное воинство в Палестине, дабы навсегда очистить Святую Землю от неверных. К удивлению многих, Готфрида поддержал Танкред, он первым преклонил колено перед новым государем и произнес слова присяги раньше, чем ему смогли помешать. Примеру нурмана тут же последовали лотарингские бароны, уже и без того связанные линьяжем с Бульонским. Раймунду Тулузскому не оставалось ничего другого, как признать собственное поражение. Впрочем, от принесения клятвы он уклонился, мотивируя это тем, что уже присягнул басилевсу Алексею, истинному сюзерену этой земли. Сен-Жиллю пришлось утешиться тем, что его выдвиженец Арнульф де Роол был утвержден местоблюстителем патриаршего престола до особого распоряжения папы Пасхалия Второго. Шевалье де Картенель не собирался упиваться горечью поражения вместе со своим бывшим сюзереном, благо успел принести оммаж сюзерену новому, а потому увязался вслед за Бернаром де Сен-Валье и его роскошными куницами. – Будет тебе мех, – крякнул рассерженным селезнем Бернар. – Дай только словом перемолвится с купцом Корчагой. Во дворце барона де Руси, который еще совсем недавно принадлежал то ли сельджукскому беку, то ли арабскому купцу, царила полная неразбериха. Собственно дворцом это нагромождение зданий, построенных в разное время и в разных стилях, можно было назвать только условно. Благородный Глеб, как успел выяснить Картенель, не собирался надолго задерживаться в Иерусалиме и готовился к возвращению в Антиохию, где под его началом уже находились несколько городков и полдесятка хорошо укрепленных замков. Благородный Бернар пока что пребывал в раздумьях – то ли ему последовать за бароном в Антиохию, то ли остаться здесь, в Иерусалиме, вместе с Венцелином фон Рюстовым, благо места в захваченной усадьбе хватило бы на десяток рыцарей вместе с их сержантами. – А конюшни ты видел? – поднял палец к потолку, расписанному яркими узорами, Бернар. – Говорят, их построили еще во времена императора Константина. Знать бы еще, кто это такой. К сожалению, благородный Годемар из всех византийских императоров знал только Алексея Комнина, да и пришел он в чужую усадьбу вовсе не за тем, чтобы любоваться конюшней. – Правильно, – вспомнил Бернар. – Я же обещал познакомить тебя с Корчагой. – И с благородной дамой тоже. Картенель в данном случае исходил из очень простого посыла: как бы там себя не называл Готфрид Бульонский, защитником или королем, ему очень скоро понадобится горностаевая мантия и жена, лучше всего царских кровей. – Здраво рассудил, – одобрил его мысль купец, одетый на византийский манер, но светловолосый и с голубыми глазами. Этот человек, уже перешагнувший, видимо, пятидесятилетний рубеж, но еще достаточно крепкий, чтобы мотаться по миру, и был тем самым Корчагой, о котором ему говорил Бернар. – Будут тебе горностаи. О благородной Марьице Картенель тоже худого слова не сказал бы, хотя видел ее всего мгновение, когда дочь северного дюка, чем-то, видимо, сильно расстроенная, прошла мимо благородных шевалье, сдвинув у переносья брови. На их поклон она ответила, чуть заметным кивком и даже ускорила шаги, дабы избежать вопроса, уже готового сорвать с уст Бернара. – Поссорились, – подтвердил подозрения Сен-Валье печенег Алдар. – Княгиня получила с родины худые вести. С благородным Алдаром Картенелю прежде сталкиваться не приходилось, но он с первого взгляда оценил стать печенега и ширину его плеч. Судя по всему, этот человек обладал немалой силой и незаурядным умом, недаром же барон де Руси назначил его сенешалем своего лучшего замка. Годемар собрался было уточнить, с кем поссорилась своенравная Марьица, но, взглянув на Венцелина фон Рюстова, с мрачным видом сидевшего за накрытым столом, счел свой вопрос неуместным. Благородный Глеб широким жестом пригласил гостя к ужину. Картенель приглашение принял охотно, расположившись на лавке между Бернаром и Этьеном де Гранье, с которым был знаком еще с начала похода. – Как здоровье твоей супруги, благородный Этьен? – полюбопытствовал вежливый Годемар. – Она поправилась, – добродушно улыбнулся соседу Гранье. – Мы решили вернуться во Францию, как только наш сын достаточно окрепнет для долгого путешествия. – Завидую, – кивнул Картенель. – А мне возвращаться некуда, придется устраиваться здесь. – Ты слышал, что Боэмунд Тарентский выгнал провансальцев из Антиохии, отобрав у них дворец и приворотную башню? – спросил Этьен. – Быть того не может! – ахнул Картенель. – Нурман – человек суровый, – усмехнулся Бернар. – Зачем ему чужаки в городе, который он считает своим. – Граф Тулузский ему этого не простит. – Сен-Жиллю раньше надо было думать, – с неожиданной для себя рассудительностью заметил Сен-Валье. – Мой тебе совет, Годемар, поменяй сюзерена, иначе так и будешь ходить в вечных неудачниках. Положим, Картенель это уже сделал, с выгодой для себя продав секреты благородного Раймунда, но вслух об этом он заявлять не стал, пообещал лишь Бернару хорошо подумать. – А когда барон де Руси собирается вернуться в Антиохию? – спросил Годемар у Этьена. – Сразу, как только мы разобьем армию визиря аль-Афдаля, – пояснил Гранье. – Какого еще визиря? – не понял Картенель. – Ты разве не слышал, шевалье? – удивился Этьен. – Сарацины подошли к Аскалону и вот-вот готовы двинуться на Иерусалим. Благородный Готфрид уже присылал к нам гонца. Защитник Гроба Господня собирает крестоносцев в Ромале. Да не отвернется от нас Спаситель в этот трудный час. Под началом Готфрида Бульонского осталось всего двести рыцарей и две тысячи сержантов. Арабы выставили более пятидесяти тысяч. Кроме того на помощь визирю выдвинулся египетский флот, уже обложивший Яффу со всех сторон. Защитнику Гроба Господня не оставалось ничего другого, как воззвать к совести соратников по крестовому походу. Первым на его зов откликнулись два Роберта, Нормандский и Фландрский. Барон де Руси, уже собравшийся было покидать Иерусалим, устами шевалье де Сен-Валье заверил Готфрида от своего имени, и от имени нурманов, вверенных ему Боэмундом Тарентским, что не покинет защитников Иерусалима в трудный час. Следом за благородным Глебом прислал своего гонца и Раймунд Тулузский. Сен-Жилль сумел-таки пересилить обиду, но заявил во всеуслышанье, что идет сражаться не за Готфрида, а за Христа. После нескольких суток неустанных трудов Бульонскому все-таки удалось собрать в Ромале двадцать тысяч хорошо снаряженных и получивших огромный боевой опыт бойцов. С этой армией он двинулся на юг, имея налево от себя горы Иудейские, а направо – горы песка, покрывающие морской берег. Аскалонская равнина с востока окаймлена холмами, с запада – плоскогорьем, где располагается мощная крепость, с многочисленным мамелюкским гарнизоном. Если бы не крайняя нужда, то крестоносцы вряд ли сунулись бы сюда из опасения заблудиться в песчаной пустыне, прикрывающей Аскалон с юго-запада. Именно здесь на краю барханов визирь аль-Афдаль и сосредоточил свою армию, почти втрое превосходящую крестоносцев по численности. Бульонский дал роздых коням, дабы атаковать арабов на рассвете. Надменный визирь был настолько уверен в своей победе, что даже не счел нужным беспокоить уставших франков ночью. Правда, дозорные арабов на быстрых как ветер конях несколько раз появлялись в поле зрения часовых, но тут же исчезали в ночи, омываемые призрачным лунным светом. Рано утром герольды возвестили, что сражение начинается. Крестоносцы, выстроившись тупым клином и выставив в навершье самых стойких и хорошо снаряженных бойцов, медленно двинулись в сторону неприятеля. Похоже, для арабов такое построение оказалось в диковинку. Во всяком случае, какое-то время они просто наблюдали, как в их сторону движется плотная масса, отдаленно напоминающая своими очертаниями столь нелюбимое арабами животное, а именно – свинью. Наконец, аль-Афдаль опомнился и бросил на франков легкую конницу. Курды на резвых скакунах охватили клин с двух сторон и осыпали крестоносцев градом стрел. Увлекшись этой на первый взгляд почти безопасной охотой, они упустили момент, когда клин вдруг стал разворачиваться в железную стену, сметающую все со своего пути. Почти не имевшие защитного снаряжения сарацины испуганными пташками порхнули в спасительные пески, освобождая поле битвы для тяжелой конницы. Арабы, верные своей старой тактике, обычно выдвигали вперед легковооруженных бойцов, в чью задачу входило смешать строй неприятеля и с честью погибнуть в неравном бою. И только потом в сражение вступали хорошо обученные и закованные в броню всадники, решавшие исход противоборства в свою пользу. Увы, в этот раз привычная тактика не сработала. Мамелюки, облаченные в кольчуги, не успели разогнать коней. Арабские ряды оказались смяты в первые же минуты боя, визирь аль-Афдаль вынужден был покинуть невысокий холм, дабы спастись от своих же убегающих лучников. Его маневр был неправильно истолкован беками, командовавшими гвардией халифа. А вслед за гвардией ударилась в бегство и пехота, открывая франкам широкий простор для маневра. Фланги железной стены крестоносцев стали загибаться, охватывая лучших бойцов ислама удушающей петлей. Мамелюки, одержавшие во славу аллаха множество побед, дрогнули и стали осаживать коней. Почтенный аль-Афдаль понял, что битва проиграна за несколько мгновений до того, как арабская тяжелая кавалерия поворотила коней вспять. Жизнь свою визирь спас, но на его репутации победоносного полководца отныне легло несмываемое пятно. Глава 2 Осада Латтакии. Для благородного Боэмунда появление пизанского флота в бухте Святого Симеона явилось воистину даром небес. Вот уже более месяца он пытался выбить византийцев и провансальцев из Латтакии, одного из самых удобных портов на сирийском побережье, расположенном к тому же недалеко от Антиохии. К сожалению, император Алексей Комнин не хуже графа Антиохийского понимал важность Латтакии, как будущего плацдарма для завоевания Сирии. Именно поэтому басилевс отдал приказ пельтастам ни в коем случае не сдавать город и порт, ибо спор между византийцами и нурманами шел не столько о Латтакии, сколько о власти над цветущими землями. Боэмунд последними словами проклинал Раймунда Тулузского, который пошел на сделку с византийцами и пустил их в город, завоеванный крестоносцами. Увы, Сен-Жилль был далеко и, по слухам, метил в Иерусалимские короли, а доблестному нурману в одиночку приходилось расхлебывать заваренную им крутую кашу. Попытка ограничить подвоз продовольствия в город провалилась. Нурманам нечего было противопоставить византийскому флоту под командованием примикария Татикия, хозяйничавшему в окрестных водах. Боэмунд очень хорошо знал Татикия и однажды уже обвел его вокруг пальца. Надо полагать, даровитый полководец затаил обиду на хитроумного нурмана и наверняка сделает все от него зависящее, чтобы помешать тому утвердится в Северной Сирии. Пизанским флотом командовал папский легат, архиепископ Даимберт, полноватый человек лет сорока пяти с пухлыми словно у женщины губами, холеными руками и надменным взглядом темных больших глаз. Боэмунду он поглянулся с первого взгляда. И к счастью, для нурмана симпатия оказалась взаимной. Пизанцы на пути к Сирии уже успели разграбить несколько византийских городов, чем вызвали гнев не только великого примикария Татикия, но и самого императора Алексея. Впрочем, захваченная во время пиратских налетов добыча стоило того, чтобы ссорится из-за нее с византийцами. Целью архиепископа Даимберта был патриарший престол города Иерусалима. Боэмунд мог предложить ему только пустующее место патриарха Антиохийского, но Даимберт в ответ лишь пожал плечами. – Я получил строгие указания от папы, – сообщил он по секрету Боэмунду. – Иерусалим должен стать церковной вотчиной. – Так ведь Иерусалим еще не взят, – удивился чужой прыти сын Роберта Гвискара и жестом пригласил гостей к накрытому столу. Архиепископ принял предложение с большим достоинством, но за столом выказал завидный аппетит и пристрастие к горячительным напиткам. Судя по всему, папский легат ценил жизнь во всех ее проявлениях, а потому Боэмунд окончательно утвердился в мысли, что с ним можно поладить. – Ты ошибаешься, сын мой, – почти пропел Даимберт. – По моим сведениям, Иерусалим уже пал, чтобы вновь возродится под дланью Христа и его церкви. Мы перехватили византийское судно, везшее письмо Алексею Комнину. У басилевса, судя по всему, есть агенты во всех здешних крупных городах. Весть об освобождении Гроба Господня порадовала графа Антиохийского, но и озаботила не на шутку. Если вечному неудачнику графу Тулузскому не удастся закрепиться в Палестине, то он непременно вернется в Сирию, дабы вставлять палки в колеса набирающей ход нурманской колеснице. Архиепископ Даимберт очень высоко оценивал вклад благородного Боэмунда в богоугодное дело освобождения Гроба Господня. Конечно, граф Антиохийский не участвовал в штурме Иерусалима, зато он надежно прикрывал тылы крестоносного войска. Именно поэтому усилия Боэмунда никогда не будут забыты христианской церковью. И папа Пасхалий Второй, а вместе с ним и архиепископ Даимберт очень рассчитывают, что рвение графа Антиохийского со временем не угаснет, и он продолжит свою благородную деятельность во благо христианского мира. В общем, хитроумный папский легат предлагал сыну Роберта Гвискара сделку – патриарший престол в обмен на город и порт Латтакию. А Боэмунд был не настолько глуп, чтобы отказаться от многообещающего союза. Поднаторевший в грабежах пизанский флот, усиленный нурманскими головорезами, столь стремительно атаковал порт Латтакии, что византийцы, засевшие в городской цитадели, не успели прийти на помощь своим товарищам. Несколько десятков византийских дромонов как военных, так и торговых были захвачены союзниками. Город оказался блокированным сразу и с суши, и с моря, а потому положение осажденных провансальцев и византийцев сразу же стало отчаянным. Теперь падение Латтакии было лишь вопросом времени, и Боэмунд молил Бога, чтобы вечный смутьян граф Тулузский не помешал внезапным появлением осуществлению его грандиозных планов. К сожалению, Бог либо не услышал молитв доблестного нурмана, либо посчитал его претензии чрезмерными. Сен-Жилль возвращался в Сирию, о чем Боэмунду сообщил барон де Руси. Именно от благородного Глеба граф Антиохийский и архиепископ Пизанский узнали подробности взятия Иерусалима и сражения под Аскалоном, последовавшего почти сразу же после избрания короля. Разговор этот происходил в одном из дворцов Латтакии, построенном на византийский лад и приспособленном Боэмундом под свои нужды. Почти весь город был уже в руках нурманов и пизанцев, за исключением цитадели, а потому граф Антиохийский чувствовал себя здесь хозяином положения и уходить из Латтакии не собирался. – По договору, Латтакия была передана провансальцам, – напомнил рассеянному сюзерену памятливый вассал. – Я воюю с византийцами, – рассердился Боэмунд. – И мне нет дела до графа Тулузского. – Дело не только в Сен-Жилле, – нахмурился Глеб. – Крестоносцы не дадут в обиду боевых товарищей, с которыми бок о бок шли на приступ иерусалимских стен. Воля твоя, граф, но если ты прольешь кровь освободителей Гроба Господня, то тебя осудят даже твои нурманы. Боэмунд скрипнул зубами. В создавшейся ситуации ссора, а тем более война с Сен-Жиллем была попросту невозможной. От клятвопреступника отвернутся все, включая и архиепископа Даимберта, в глубокой задумчивости сидящего сейчас за столом. Какая досада, что арабы не смогли продержаться еще хотя бы месяц. За это время благородный Боэмунд успел бы взять Латтакию, и никакой Сен-Жилль не смог бы вырвать ее из загребущих нурманских рук. – Спасибо за обед, граф, – сказал Глеб, поднимаясь с лавки, – но мне следует поторопиться. Я слишком долго не был в своих замках и, боюсь, как бы там не объявились новые хозяева. – Всего хорошего, Лузарш, – одарил ослепительной улыбкой Боэмунд уходящего барона. – Надеюсь на скорую встречу. Папский легат не выказал доблести, которой, впрочем, граф Антиохийский от него и не ждал. В сущности Даимберту не было дела до Латтакии, пизанцы уже успели разграбить город и теперь лишь выжидали удобный момент, дабы убраться отсюда подобру-поздорову. – Очень разумный молодой человек, – одобрительно высказался вслед ушедшему Глебу архиепископ. – Этот разумный, как ты выразился, человек, умыкнул чужую жену и живет с ней во грехе, что, по-моему, всегда осуждалось церковью, – криво усмехнулся Боэмунд. – Грех ему уже отпущен, – равнодушно пожал плечами архиепископ, – как это и было обещано покойным папой Урбаном. И если барон не будет упорствовать в своих заблуждениях, церковь не станет взыскивать ни с него, ни с его дамы за совершенное прелюбодеяние. – А если он будет упорствовать? – спросил Боэмунд. – Тогда его отлучат от церкви. – Кто отлучит? – Патриарх Иерусалимский. Барон Глеб де Руси прибрал к рукам десятую часть земель графства Антиохийского и теперь занозой торчал под сердцем у благородного Боэмунда. Лузарш был своенравен и ни в грош не ставил нурманское единство. Что, впрочем, не удивительно, среди баронов и рыцарей, окружающих Боэмунда он считался чужаком. Зато замки, которыми он владел, являлись ключами к графству, которое сын Роберта Гвискара собирался создать на землях Сирии. Будь этот Лузарш хоть ангелом, Боэмунд сделал бы все от него зависящее, чтобы избавиться от докучливого вассала. К счастью, барон де Руси оказался грешником, и это давало графу Антиохийскому шанс, устранить его, не прибегая к насилию. Святая церковь считала прелюбодеяние смертным грехом и не прощала его даже королям, так с какой же стати она будет церемониться с бароном. Какая жалость, что Леон де Менг сбежал из Сирии, бросив жену и товарищей, его присутствие пришлось бы сейчас как нельзя кстати. – Я попытаюсь уладить ваши разногласия с графом Тулузским, – негромко произнес архиепископ Даимберт. – А ты благородный Боэмунд тем временем выводи своих людей из Латтакии. Граф Антиохийский вспыхнул, сжал огромные кулаки и раненным зверем глянул на собеседника. Однако папский легат его гнева не испугался, лицо его продолжало сохранять благостное выражение, а большие карие глаза прямо-таки лучились добротой. – Все еще только начинается, сын мой. Тебе следует для начала исполнить взятый на себя обет и преклонить колени перед Гробом Господним. Возможно, там, в Иерусалиме, ты найдешь союзников в лице патриарха и короля, точнее Защитника Гроба Господня. – Вряд ли Готфрид Бульонский станет мне помогать, – поморщился Боэмунд. – Наши личные отношения всегда оставляли желать много лучшего. – Хочешь сказать, что благородный Готфрид готов передать Иерусалим басилевсу Византии? – нахмурился Даимберт. – С какой же стати?! – возмутился Боэмунд. – Вот и я так думаю, сын мой. Не говоря уже о папе Пасхалии. Мы проливали кровь и свою, и чужую вовсе не для того, чтобы плодами наших побед воспользовался Констнтинополь. – Понимаю, – задумчиво произнес Боэмунд. – Конечно, вы все принесли оммаж императору Алексею, но еще раньше вы дали клятву Богу, и освободить от этого обета вас не может ни государь, ни даже святая матерь церковь. – Значит, я могу рассчитывать на твою поддержку, Даимберт? – прямо спросил. – Архиепископ может многое, но патриарх Иерусалимский – еще больше, надеюсь, что ты это понимаешь, Боэмунд. – Я сделаю все от меня зависящее, чтобы Иерусалим обрел, наконец, достойного патриарха, способного оберегать не только Гроб Господень, но и интересы его доблестных защитников. – Мы думаем с тобой сходно, Боэмунд, – ласково улыбнулся собеседнику Даимберт. – И это вселяет в мое сердце надежду. Благородный Раймунд с трудом сдерживал рвущийся из груди гнев, ибо пролиться этому гневу пришлось бы на повинную голову Даимберта, который был не только архиепископом города Пизы, но еще и папским легатом. Ссориться с Пасхалием, совсем недавно сменившим на многотрудном поприще ушедшего в мир иной Урбана, Сен-Жиллю не хотелось. По слухам, новый папа обладал твердым характером и намеревался продолжать политику своего предшественника в отношениях с государями. Граф Тулузский, безусловно, готов был поддержать святую церковь, когда она боролась с королем Филиппом или императором Генрихом, ущемлявших права не только святого престола, но и своих вассалов, но он полагал, что чрезмерное вмешательство клириков в мирские дела не сулит ничего хорошего христианскому миру. Богу богово, а кесарю кесарево. Не нами это сказано, не нам этот принцип менять. Архиепископ Даимберт охотно признал свою вину. При этом он ссылался на благородного Боэмунда якобы введшего его в заблуждение. Граф Антиохийский утверждал, что византийцы лютые враги христианского воинства и тайные пособники их врагов сельджуков. О том, что Латтакия принадлежит графу Тулузскому, архиепископ узнал только вчера и тут же поспешил увести пизанский флот из гавани. Флот Даимберта действительно ушел из Латтакии в порт Святого Симеона, но рассеянные пизанцы почему-то забыли вернуть имущество и ценности, награбленные у местных обывателей, хотя устами своего вождя признали, что сделали это не по злобе, не из жадности, а исключительно по ошибке. – Могло быть и хуже, – попробовал утешить Раймунда шевалье де Сент-Омер, но понимания не встретил. Положение графа Тулузского в чужой земле становилось все более шатким, и он не мог этого не понимать. К сожалению, об этом стали догадываться и вассалы. И не только догадываться, но и делать выводы. Первым от благородного Раймунда сбежал Бернар де Сен-Валье, о чем граф, к слову, нисколько не жалел. А вот переход на сторону Готфрида Бульонского шевалье де Картенеля Сен-Жилль воспринял крайне болезненно. Благородного Годемара он числил едва ли не самым преданным из своих вассалов. Но неудачи, сыплющиеся на голову сюзерена, способны поколебать даже самые верные сердца. – По слухам, Боэмунд собирается в Иерусалим вместе с архиепископом, дабы поклониться Гробу Господню, – заметил словно бы между прочим шевалье де Пейн. – Думаю, что в ближайшие месяцы мы сможем спать спокойно. – Вот именно – спать! – Раймунд с такой силой трахнул кулаком по столу, что кубок итальянской работы, забытый во дворце слугами Боэмунда, подпрыгнул и опрокинулся. К счастью, кубок был пуст, и ни капли вина не пролилось на шерстяные шоссы расстроенного неудачами Сен-Жилля. – Мне понравился Ливан, – произнес спокойно Сент-Омер, словно бы не заметивший вспышки графа. – А Триполи считается самым богатым городом побережья, богаче Антиохии, не говоря уже об Иерусалиме. – И укреплена она не хуже, – дополнил умного шевалье граф Серданский. – Вот я и говорю, – продолжил свою мысль Годфруа, – нам нужен могущественный союзник, обладающий флотом и армией. – Ты каирского халифа имеешь в виду? – засмеялся легкомысленный Гильом. – Нет, – покачал головой Сент-Омер. – Алексея Комнина. В конце концов, Боэмунд Тарентский, Готфрид Бульонский, не говоря уже о молодом Болдуине, затаившемся в Эдессе, – самозванцы. А местные христиане считают своим законным государем Алексея Комнина. Они помогали нам только потому, что считали нас его вассалами, как только сирийцы, греки и армяне поймут, что это не так, их отношение к крестоносцам изменится. – Хочешь сказать, что нас ждет война не только с сарацинами, но и с Византией? – нахмурился граф Серданский. – Ты читаешь мои мысли, благородный Гильом, – горько усмехнулся Сент-Омер. – Или ты думаешь, что басилевс уступит нам без боя земли, которые он считает своими? И не без оснований, между прочим. Благородный Раймунд, поначалу с раздражением слушавший рассудительного шевалье, постепенно успокаивался. Ход мыслей благородного Годфруа показался ему интересным. Война крестоносцев с Византией в нынешней ситуации обернулась бы катастрофой для всего христианского мира. Это понимают если не все, то многие. Но, пожалуй, только один человек способен ее предотвратить, и этот человек – граф Тулузский. В конце концов, почему бы благородному Раймунду не стать легатом Алексея Комнина на землях, отвоеванных у сельджуков и арабов? Подобный статус сразу же возвысит его над Готфридом и Боэмундом, а поддержка византийского флота не будет лишней при завоевании Триполи. – Я отправляюсь в Константинополь, – возвестил своим соратникам Сен-Жилль. – Сент-Омер поедет со мной. Латтакию я поручаю тебе, граф Серданский. Надеюсь, ты сумеешь удержать ее до моего возвращения. Я еще не сказал своего последнего слова, шевалье. Годемар де Картенель чувствовал себя не слишком уютно в окружении лотарингских баронов и рыцарей. И хотя ему грех было жаловаться на Готфрида Бульонского, все же в свите правителя Иерусалима шевалье был чужаком. Именно в силу этой причины Годемар решил добиться расположения Венцелина фон Рюстова, и с его помощью войти в доверие к воинственному нурману Танкреду, уже успевшему прибрать к рукам город Наблус и объявившего себя при полном попустительстве Готфрида Бульонского графом Галилейским. Земли вокруг города Иерусалима имелось с избытком, богатых городов тоже хватало, но, к сожалению, в них стояли арабские гарнизоны, не желавшие уходить из Палестины без драки. Положение осложнялось еще и тем, что Защитник Гроба Господня имел под рукой очень ограниченные силы. Двести рыцарей и две тысячи сержантов – этого было слишком мало для того, чтобы чувствовать себя хозяином окрестных земель. Без поддержки благородного Танкреда Готфрид Бульонский не рискнул бы нос высунуть из завоеванного города. Впрочем, силы нурманов тоже были невелики. Многие рыцари и сержанты вернулись в Антиохию, казавшуюся им куда более лакомым куском, чем пропеченная солнцем Палестина. С отъездом же герцогов Фландрского и Нормандского на родину и уходом из Иерусалима провансальцев, положение оставшихся в чужом краю крестоносцев становилось все более незавидным. В Аскалоне находился очень сильный арабский гарнизон. Но главной угрозой для нарождающегося королевства являлась Хайфа, богатый портовый город, ставший базой для фатимидского флота. Взятие Хайфы обезопасило бы морские пути и облегчило подвоз продовольствия в Иерусалим. Но для того, чтобы овладеть этим крупным центром средиземноморской торговли, требовался флот, способный на море противостоять Фатимидам. К сожалению, ни у Готфрида Бульонского, ни у Танкреда не было галер, как не было и мастеров, способных их построить в короткие сроки. Конечно, в Яффу прорывались отчаянные торговцы вроде Корчаги, но их оказалось слишком мало, чтобы удовлетворить нужды крестоносцев. Господство на море становилось для Защитника Гроба Господня не менее важной задачей, чем господство на суше. Палестина многое могла дать миру, но и сама нуждалась в притоке товаров. Взять хотя бы горностаевый мех, который Корчага обещал доставить в Иерусалим. Бернар де Сен-Валье, взявший на себя функции посредника, клялся и божился, что рус сдержит слово, но время шло, а мех для королевской мантии так оставался голубой мечтой благородного Годемара. А между тем в Иерусалим пришла зима, куда более мягкая, чем в Европе, но, тем не менее, принесшая с собой массу неудобств. Сложенные из камня дома плохо держали тепло, а дров в окрестностях Иерусалима не хватало. Шевалье Картенель и сам готов был отдать любые деньги за мех пушного зверя, только бы избавиться от озноба, преследующего его и ночью и днем. Благородный Бернар старому приятелю сочувствовал и даже разжег к его приходу жаровню, но расставаться со своим пелиссоном, подбитым мехом куницы, в угоду шевалье де Картенелю не собирался. Годемару оставалось только завидовать домочадцам Венцелина, у которого даже сержанты щеголяли в мехах, к великой зависти благородных мужей. Картенель вынужден был ходить в гамбезоне, поскольку его пелиссон за время похода пришел в полную негодность, что, конечно же, не могло не отразиться на настроении шевалье. – Как здоровье благородного Этьена? – спросил Годемар у Бернара, протягивая озябшие руки к огню. Гранье был тяжело ранен в битве при Аскалоне и, наверное, давно бы отдал богу душу, если бы не искусство Марьицы, буквально вытащившей Этьена с того света. – Шевалье тоскует о жене, – вздохнул Бернар. – Венцелин ищет подходящее судно, чтобы морем перевезти Гранье в Антиохию, ибо путешествия по суши тот, скорее всего, не переживет. – А что вообще удерживает твоего руса в Иерусалиме? – нахмурился Годемар. – Золота у него, по слухам, столько, что хватит на всю оставшуюся жизнь. – Скорее всего – Марьица, ей путь домой заказан. – Почему? – удивился Картенель. – Откуда же мне знать, – развел руками Бернар и тут же одарил гостя ослепительной улыбкой: – А ведь у меня для тебя есть сюрприз, Годемар. И не успел Картенель глазом моргнуть, как на пороге возник сержант с целым ворохом драгоценных соболиных и горностаевых шкурок. От их вида у шевалье даже дух перехватило. – Сам выбирал, – усмехнулся Бернар. – Мех качественный, можешь не сомневаться. Аж из самой Мангазеи. Я буквально ноги отбил, уговаривая Синягу, уступить мне товар подешевле. Сам понимаешь, у биармца недостатка в покупателях не будет. А Венцелин выторговал у него коч за очень большие деньги. – Какой еще коч? – не понял Картенель, не отводивший глаз от драгоценных шкурок. – Галера, способная плавать даже во льдах, – пояснил словоохотливый Бернар. – Этот Синяга истинный гипербореец. – А зачем Венцелину понадобилась галера? – Я же тебе сказал, рус хочет переправить Этьена к жене, а кочи биармцев самые быстроходные суда в мире, они легко оставляют за кормой даже боевые нурманские кнорры. Картенель не без оснований считал Бернара полным профаном в морском деле, себя в знатоках он тоже не числил, а вот что касается Венцелина фон Рюстова, то, вероятно, этот человек знал, что и у кого он покупает. Рус успел прославиться среди крестоносцев не только доблестью, но и расчетливостью. В отличие от многих своих соратников по походу он не бросал деньги на ветер. Его дружина насчитывала уже более сотни хорошо вооруженных и обученных людей. Какие цели преследует этот человек, Годемар мог только догадываться, ибо обычно говорливый Бернар сразу же умолкал, как дело заходило о планах Венцелина. – Есть у меня на примете один мастер, – сказал Сен-Валье, – его Андроником зовут. Он то ли армянин, то ли сириец. Пелиссон он тебе сошьет всем на загляденье. Его дом в ста шагах отсюда. Расторопный Андроник, круглый и жирный как головка сыра, встретил благородных шевалье в дверях собственного дома. Судя по насмешливым глазам, этот человек отличался не только расторопностью, но и умом. А также умением угождать сильным мира сего. – Это правда, – подтвердил догадку Картенеля Бернар. – Андроник сумел войти в доверие ко многим влиятельным людям, включая даже патриарха Арнульфа. Дом портного Андроника был куда как хорош, и вероятно сирийцу пришлось приложить немало усилий, чтобы сохранить его за собой. Причем Андроник, к удивлению Картенеля, не скрывал своего богатства, наоборот выставлял его напоказ, вводя в соблазн людей, склонных к насилию. – Формально домом владеет Гундомар фон Майнц, – пояснил Бернар, – но несчастный рыцарь нуждается в уходе, и Андроник взвалил заботы о нем на свои плечи. Сириец так долго расхваливал меха, принесенные Картенелем, словно собирался их продать благородным гостям. – Какую материю выберет, шевалье, – сукно, лен, бархат или шелк? – Шелк, – не очень любезно буркнул Годемар. – В таком случае, прелагаю каирский, – склонился в поклоне Андроник. У Картенеля разбежались глаза. Шелка таких ярких расцветок ему видеть не доводилось. А эти расшитые золотой нитью куски материи слепили непривычные к подобной роскоши глаза. Пелиссон считался парадной одеждой, благородные рыцари носили его по торжественным случаям, а потому всегда предпочитали облачаться в цвета собственного стяга. Картенелю приглянулся кусок зеленого шелка, расшитый золотыми птицами и причудливыми узорами, которые Андроник назвал арабскими буквами. – У тебя хороший вкус, шевалье, – похвалил его портной. – Не изволь сомневаться, пелиссон будет готов в ближайшие дни. Во всяком случае, тебе будет чем удивить нурманов Боэмунда и пизанцев архиепископа Даимберта. – А причем здесь Боэмунд? – удивился Картенель. – Разве шевалье не знает, что папский легат и князь Антиохии с многочисленной свитой прибудут в Иерусалим через несколько дней? – Зачем? – тупо удивился ошалевший от впечатлений Годемар. – Дабы поклониться Гробу Господню. Для королевской мантии Картенель выбрал бархат благородного багрового цвета. Причем сразу же предупредил осведомленного портного, что простит ему задержку с пелиссоном, но снимет с него три шкуры, если он опоздает с королевской мантией. – Я выполню оба заказа точно в срок, шевалье. Для этого у меня хватит и сил и помощников. – Хотел бы я знать, кто поставляет этому проходимцу столь ценные сведения, – задумчиво проговорил Картенель, выходя из гостеприимного дома. – В окружении Готфрида о приезде Болдуина еще не знают. – Почтенный Андроник оказывает людям услуги разного рода, – криво усмехнулся Бернар. – В том числе и те, о которых не принято распространятся вслух. – А что, благородные шевалье не могут сами добыть себе девок? – удивился Картенель. – Речь идет не о рыцарях и сержантах, – пояснил Сен-Валье, – а о клириках самого высокого ранга. У высоких особ, принявших монашеский обет, бывают весьма своеобразные вкусы. – Ты кого, собственно, имеешь в виду? – Картенель даже остановился, потрясенный откровениями старого приятеля. – А ты не догадываешься? До сих пор Годемар считал шевалье де Сен-Валье человеком легкомысленным и недалеким, но то ли он ошибся на его счет, то ли за Бернаром стояли очень умные и расчетливые люди, которые решили использовать Картенеля в своих целях. – Тебе ведь нужен замок, благородный Годемар? – Мне его уже обещали, – буркнул почти зло Картенель. – А мне нужно и того меньше, – вздохнул благородный Бернар. – Часть пристани в порту Яффы и несколько домов в придачу. От такой ничем не прикрытой наглости Годемар даже икнул. Вот вам и простодушный Сен-Валье. Пристань в порту Яффы – это же золотое дно, не говоря уже о хранилищах для товаров. Через год-два византийские и европейские купцы будут платить бешеные деньги, чтобы пристать к благословенной земле. А паломники! Они уже сейчас потянулись в Иерусалим, готовые щедро отблагодарить за гостеприимство. – Замок проси между Яффой и Иерусалимом, – продолжал наставлять ошеломленного друга Сен-Валье. – Паломникам и купцам потребуется защита от местных разбойников. – А если Готфрид мне откажет? – Даимберт даст, – неожиданно жестко произнес Бернар. – В обмен на патриарший престол, который мы с тобой поднесем ему на блюдечке. Картенеля даже пот прошиб от перспектив, открывшихся его взору. Конечно, архиепископ Пизы приезжает в Иерусалим неспроста. Видимо, он уже успел заручиться поддержкой папы Пасхалия и графа Боэмунда. Что, между прочим, отнюдь не гарантирует ему успех. У Арнульфа де Роола среди крестоносцев немало сторонников. Кроме того, Роола почти наверняка поддержит Готфрид Бульонский, которому не нужен сильный человек на патриаршем престоле. А с Арнульфом Защитник Гроба Господня уже нашел общий язык. Если лотарингцы узнают, что шевалье де Картенель предал их интересы, Годемару не поздоровится. Убьют еще, пожалуй. Речь-то идет не о замке, а о королевстве, пусть и существующем пока что в зачаточном состоянии, но вокруг которого уже развернулась нешуточная борьба. – Сколько я тебе должен за меха, – спросил Картенель севшим от волнения голосом. – Это подарок от меня и моих щедрых друзей, – усмехнулся Бернар. – Бери, Годемар, – не прогадаешь! – А имена этих друзей ты можешь назвать, шевалье? – Одного, пожалуй, назову, – неуверенно отозвался Бернар. – Неужели Венцелин? – опередил его новым вопросом Картенель. – Ролан де Бове. Благородный Годемар удивился. Он видел благородного Ролана несколько раз в доме фон Рюстова. Шевалье де Бове слыл среди крестоносцев искусным бойцом, но это, пожалуй, и все, что Картенель о нем знал. Неужели этот юнец, которому еще и двадцати пяти лет не исполнилось, держит в своих руках нить интриги, способной на долгие годы определить судьбу Иерусалимского королевства? Или за ним стоит кто-то еще, неизвестный не только Картенелю, но и Бернару де Сен-Валье? В любом случае следует крепко подумать, прежде чем пускаться в авантюру, чреватую большими неприятностями, а возможно и смертью. Горностаевая мантия, поднесенная благородным Годемаром Защитнику Гроба Господня, вызвала большой переполох среди лотарингцев. Растерялся даже Готфрид Бульонский, никогда не питавший склонности к роскоши ни в одежде, ни в быту. Ел он обычно то, что готовили его не слишком даровитые повара, спал в походной постели, и если кольчугу он время от времени снимал, то гамбезон, одевавшийся под нее, практически никогда. Словом, выглядел благородный Готфрид совсем не по-королевски, чем отличался в невыгодную сторону даже от своих баронов. Не говоря уже о красавчике Танкреде, не упускавшего случая пустить пыль в глаза и ближним и дальним. Конечно, три года войны не могли не наложить своего отпечатка на многих крестоносцев, и Готфрид не был в этом ряду исключением, но война подходила к концу, и правителю Иерусалима следовало подумать о впечатлении, которое он производит на окружающих. Так, во всяком случае, полагал шевалье де Водемон, и этим своим мнением он не замедлил поделиться с сюзереном. – Завтра в Иерусалим приезжают Боэмунд Антиохийский и архиепископ Даимберт, – напомнил присутствующим благородный Андре. – Думаю, нам следует сразу же дать понять этим бесспорно влиятельным людям, что в Палестине уже есть власть, как светская, так и духовная. Водемона тут же поддержали молодой барон Рауль де Музон и старый граф Рено де Туле, к мнению которых Готфрид прислушивался. Благородный Андре собственноручно набросил на широкие плечи Бульонского горностаевую мантию. Эффект превзошел все ожидания. Готфрид хоть слыл доблестным воителем, представительной внешностью не отличался. Он был невысок ростом, сутуловат, длиннорук и коротконог. Но мантия скрыла его недостатки, и перед изумленными лотарингцами вдруг предстал истинный государь, поражающий взгляд неподдельным величием. – Хоть сейчас под венец! – усмехнулся Картенель, довольный произведенным эффектом. Готфрид слегка смутился и вяло махнул рукой в сторону любезного шевалье. Этот жест можно было расценивать по-разному – и как протест, и как знак согласия. Водемона больше устроил второй вариант, о чем он и сообщил Картенелю. – Я рассчитываю на твою помощь, благородный Годемар. – Больно уж дама попалась капризная, – поморщился провансалец. – Но я делаю все, что могу. Рано или поздно, мы сломим ее упрямство. Время терпит, благородный Андре. Водемон был настроен куда менее оптимистично. Приезд папского легата мог многое изменить в Иерусалиме, и в окружении Готфрида Бульонского это хорошо понимали. Хотя сама встреча высоких особ прошла в обстановке теплой и дружеской. Защитник Гроба Господня, облаченный в горностаевую мантию, смотрелся истинным королем. Да и патриарх Арнульф тоже не ударил в грязь лицом, и встретил посланца папы Пасхалия во всем блеске обретенной патриаршей славы. Даимберту и Боэмунду уже при первой встрече указали место, которое впредь им надлежит занимать в Иерусалиме, а пизанец и нурман были слишком искушенными людьми, чтобы этого не понять. Впрочем, холодный прием отнюдь не отрезвил опьяненного призраком власти Даимберта, о чем он не замедлил сообщить своему неискреннему союзнику. Благородный Боэмунд оказался в довольно сложном положении, поскольку в его планы не входила ссора с Готфридом Бульонским. И уж тем более ему не хотелось огорчать своего племянника Танкреда, который наотрез отказался поддерживать Даимберта. Граф Галилейский не без оснований считал себя вторым человеком в Палестине, а потому намерение Даимберта, превратить Иерусалим и прилегающие к нему земли в церковную вотчину, не вызвали в нем ни малейшего энтузиазма. – Готфрид уже показал себя опытным полководцем, за него горой встанут все бароны и рыцари, прошедшие с ним кровавый путь от Константинополя до Иерусалима. Воля твоя дядя, но затевать междоусобную войну в нынешней ситуации – чистое безумие. – О войне никто даже не помышляет, – упокоил племянника граф Антиохийский, с интересом разглядывая стены дворца украшенные причудливой арабской вязью. – Это письмена? – Строки из «Корана», – подтвердил Танкред, – священной книги мусульман. – Ты читаешь по-арабски? – удивился Боэмунд. – Мне их перевел Венцелин фон Рюстов, ты его должен помнить, дядя. – Даровитый человек, – задумчиво проговорил Боэмунд. В сущности, графу Антиохийскому было все равно, кто будет править Иерусалимом. Пусть Годфрид и Даимберт сами решают вопрос о власти. Однако он обещал архиепископу патриарший престол в обмен на еще не оказанную услугу и не собирался отказываться от своих намерений. – Мне мешает не Готфрид, а Арнульф, – сказал он племяннику. – Надеюсь, ты не собираешься вставлять мне палки в колеса? – Старый развратник, – процедил сквозь зубы Танкред. Именно Танкред свел благородного Боэмунда с шевалье де Картенелем, ловким малым лет тридцати, с холодными синими глазами и худым лицом аскета. Впрочем, внешность очень часто бывает обманчивой. Благородный Годемар оказался человеком охочим до почестей и материальных благ. Во всяком случае, плату с графа Антиохийского он запросил немалую. – Замок, положим, ты заслужил своею доблестью, благородный Годемар, но пристань в Яффе, это уж слишком, – осудил жадного провансальца прижимистый нурман. – Так ведь я прошу не всю пристань, а только ее часть, – резонно возразил Картенель. – Благородный Танкред вполне мог бы поделиться с товарищами по походу захваченной добычей. Пойми меня правильно, граф, я ведь не один, а мои союзники не склонны работать на чужой интерес даром. – И как ты собираешься устранить Арнульфа? – нахмурился Боэмунд. – Мне не хотелось бы прибегать к насилию. – Никто не собирается убивать патриарха, – ухмыльнулся Годемар. – Зачем же нам брать лишний грех на душу. Арнульф добровольно откажется от сана и уйдет в монастырь, дабы там, вдали от мирской суеты, выпросить у Бога прощение за все свои многочисленные прегрешения. – Ты прямо маг и волшебник, шевалье, – покачал головой недоверчивый Боэмунд. – В данном случае волшебник не я, а почтенный Андроник. Это он расставил для Арнульфа де Роола ловушку. – Ну что же, благородный Годемар, я согласен с твоими условиями, – веско произнес князь Антиохийский. – Познакомь меня с даровитым магом. Пухленький человечек с хитрыми как у лисенка глазками произвел на Боэмунда благоприятное впечатление. Ему даже показалось, что он видел этого пройдоху, но, к сожалению, память в этот раз подвела нурмана. Однако почтенный Андроник напомнил графу о не такой уж давней встрече: – Это я принес тебе письмо от кузнеца Фируза, благородный Боэмунд. – Ты служишь Самвелу! – хлопнул ладонью по колену нурман. – Служил, – вздохнул печально Андроник. – Почтенный Самвел погиб в мечети Аль-Акса во время штурма. Мир его праху, это был истинный христианин. Его смерть сделала меня сиротой. Андроник даже уронил слезу в кубок, поднесенный ему слугой. Боэмунд в его скорбь не поверил, но оценил умение лицемера пускать пыль в глаза. Такой действительно может быть полезен и своими знаниями, и абсолютной беспринципностью. – А кому ты служишь сейчас, портной? – Тебе, благородный Боэмунд, – склонился в поклоне Андроник. – Мне кажется, я могу быть тебе полезен не только здесь в Иерусалиме, но и в Антиохии. Этот человек уже однажды помог Боэмунду овладеть богатым городом, и со стороны графа было бы не по-хозяйски отказываться от расторопного и осведомленного слуги. А иного хитроумный Самвел не стал бы держать в подручных. – Я возьму тебя с собой, Андроник, если ты выполнишь взятые на себя обязательства. – Можешь не сомневаться в моей преданности, благородный Боэмунд, – прижал ладонь к груди армянин. – Твой успех – это мой успех. – Ты взял с меня большую плату, портной, – строго произнес граф. – И я очень надеюсь, что сшитое тобой патриаршее облачение придется впору моему другу Даимберту. – На тебя, благородный Боэмунд, я готов работать почти даром, но мои союзники куда более корыстолюбивы, а я слишком мелкая сошка, чтобы перечить благородным шевалье. Сумма, названная графом Антиохийским, показалась папскому легату чрезмерной. Как успел заметить Боэмунд, пизанцы вообще жадноваты, и Даимберт не был в ряду своих земляков исключением. – Воля твоя, архиепископ, – пожал плечами нурман. – Видимо, не каждый клирик способен стать патриархом. – А если Арнульф заупрямится, – поморщился Даимберт. – Ты отлучишь его от церкви. Ибо содомия один из самых страшных грехов, порицаемых Создателем. – Но ведь нужны свидетели? – Если тебе мало меня, благородных Танкреда, Картенеля, Бове и Музона, то мы можем пригласить на ночную прогулку Готфрида Бульонского. – Обойдемся без Защитника Гроба Господня, – криво усмехнулся Даимберт. – Ты получишь деньги благородный Боэмунд после того, как я отслужу первую службу в качестве патриарха Иерусалимского. Арнульфа де Роола сгубила страсть к юному монаху и излишняя доверчивость. Люди оказались подлее, чем это мог себе представить бывший капеллан Роберта Нормандского, заплативший портному Андронику за скромность и молчание умопомрачительную сумму. Арнульф это понял в тот самый миг, когда открылась дверь в убежище, которое он считал надежным, и шесть пар глаз с интересом уставились на священнослужителя застывшего в позе малопочтенной и не оставляющий никаких сомнений в его греховности. Монашек что-то испуганно пискнул, пытаясь выразить протест, но сам Арнульф даже в этом неловком положении сохранил самообладание. Он не сразу опознал Даимберта и поначалу решил, что с него потребуют отступные. Увы, свидетелям его позора деньги были не нужны. Оправданий Арнульфа тоже никто слушать не стал. Да и какие могут быть в такой ситуации оправдания. – Ваши условия? – выдохнул грешник, присаживаясь на край ложа, которое еще недавно сулило ему блаженство, а ныне жгло как раскаленная сковорода. – Ты ведь человек разумный, Арнульф, – неожиданно мягко произнес Боэмунд, – а потому поймешь, что лучше быть аббатом в отдаленном монастыре, чем грешником, отлученным от церкви за деяние, противное человеческой природе. Де Роол понял, что сопротивление бесполезно. Шесть свидетелей благородных кровей, это слишком много даже для патриарха. Арнульф вздохнул и вопросительно глянул на Даимберта: – Будем считать, что меня подвело здоровье? – Климат Палестины не для тебя, падре, – с готовностью подтвердил архиепископ. – Прискорбно, но это так. Глава 3 Ловушка для нурмана. Боэмунд сдержал слово и прихватил расторопного портного с собой. У графа Антиохийского были на армянина свои виды, и он не замедлил их обнародовать, бросив мимоходом, что не позволит столь даровитому человеку зарывать в землю свой талант. – В конце концов, что такое барон для хитреца недавно спихнувшего с престола патриарха. – Ты себя имеешь в виду, благородный Боэмунд? – Нет, Андроник, – тебя, – усмехнулся граф. – Мне кажется, что прелюбодеяние грех не менее тяжелый, чем содомия. – Найдется немало людей, благородный Боэмунд, которые оспорят твои слова, но среди них не будет скромного портного Андроника. Моя недостойная супруга сбежала с византийским лохагом десять лет тому назад, и с тех самых пор меня не оставляет надежда, что эта парочка рано или поздно будет гореть в аду. – Ты злопамятный человек, армянин. – Мой папа был сирийцем, а у сирийцев очень горячая кровь. – К счастью, я никогда не был женат, – усмехнулся граф. – Но власть порой бывает не менее ревнива, чем любовь. – И как зовут человека, к которому благородный Боэмунд ревнует красавицу Антиохию? – Браво, Андроник, – засмеялся нурман. – Ты схватываешь мои мысли на лету. Его зовут барон Глеб де Руси. Ты с ним знаком? – Серьезный соперник, – согласился Андроник. – Я видел благородного Глеба в Иерусалиме и даже был вхож в его дом. С черного входа, естественно. Портных не сажают за стол с благородными людьми. – В рыцари я тебя посвящать не буду, армянин, но каноником при храме Святого Петра сделаю. Если, конечно, ты сумеешь мне угодить. – Я выполню любой твой приказ, благородный Боэмунд. Однако моих скромных сил вряд ли хватит, чтобы одолеть могущественного барона. – Не волнуйся, Андроник, – успокоил преданного слугу нурман. – Я не собираюсь убивать Глеба. Достаточно будет и того, что патриарх Даимберт отлучит его от церкви. – Ты снял камень с моей души, граф. Я готов служить тебе верой и правдой. – Мне нужен виконт Леон де Менг, – сказал негромко Боэмунд, склоняясь к портному. – По слухам, он скрывается в Константинополе. Виконта преследуют кредиторы. И защитить его кроме меня некому. Церковь отвернулась от человека, нарушившего обет, данный Богу, и бежавшего из Антиохии в трудный для воинов Христа час. – Я найду виконта, – с готовностью кивнул Андроник. – Я много лет прожил в Константинополе, и для меня в этом городе нет тайн. Антиохия тяжело перенесла две осады и штурм, число ее жителей сократилось на четверть, но жизнь брала свое, и город постепенно залечивал раны, нанесенные войной. Нурманы хоть и прибрали город к рукам, отобрав у законных хозяев лучшие дворцы и дома, однако не смогли изменить образ жизни, складывающийся веками. Справедливости ради надо сказать, что благородный Боэмунд покровительствовал ремесленникам и торговцам, железной рукой пресекая насилия, чинимые пришлыми франками. Да и сами крестоносцы потихоньку осознавали, что война уже закончилась и теперь им неизбежно придется встраиваться в мирную жизнь и находить общий язык со своими соседями. В городе, возведенном еще во времена Римской империи, царила атмосфера, чем-то неуловимо напоминавшая константинопольскую. Византийцы хоть и потеряли город несколько десятилетий тому назад, но оставили здесь неизгладимый след в виде храмов, общественных зданий и роскошных дворцов, принадлежавших некогда гордым патрикиям. Трактиры в Антиохии тоже были. И хотя сельджуки, принявшие ислам, осуждали потребление вина, это не мешало не только нукерам, но и знатным бекам время от времени посещать злачные места. Возможно, в силу этой причины вино в антиохийских трактирах продавали даже по ночам, чего никогда не делали в Константинополе. В столице Византии действовал строгий закон, запрещавший трактирщикам продавать горячительные напитки после восьми часов вечера. Конечно, закон обходили, но в случае оплошки виновнику грозило суровое наказание. Этот трактир, расположенный в сотне шагов от храма Святого Петра, был едва ли не самым любимым местом отдохновения почтенного Андроника еще в ту пору, когда он был учеником портного Велизария, сурового фракийца, умевшего однако ладить с сильными мира сего. Именно от Велизария Андроник получил свои первые уроки и не только в портняжном мастерстве. Андронику недолго пришлось скучать в одиночестве. Не успел он еще осушить первой кружки, как к нему подсел худощавый человек небольшого роста и малого достатка, если судить по одежке, изношенной до неприличия. Простодушный обыватель счел бы почтенного Никодима бродягой, но Андроник был на его счет куда более лестного мнения. – Рад, что дождался тебя, рафик, – проговорил неожиданно низким голосом Никодим. – По-моему, ты слишком задержался в Иерусалиме. – К сожалению, человек не всегда волен в своих поступках, – вздохнул Андроник. – Со смертью даиса Хусейна оборвались многие связи, и их следовало восстановить. – Шейх Гассан, надо полагать, оценит твои старания, рафик, но протовестиарий Михаил тобою недоволен. – Сожалею, что не смог угодить сиятельному мужу и приложу все усилия, чтобы заслужить его прощение. Андроник знал Никодима вот уже около десятка лет. Этот невзрачный по виду человек был одним из самых даровитых сотрудников высокородного Афрания, комита схолы агентов достославного императора Алексея Комнина. За Никодимом числилось много сомнительных дел, но в его преданности басилевсу и протовестиарию Михаилу можно было не сомневаться. – Константинополю мешает Боэмунд, – холодно произнес Никодим, – пока этот человек правит Антиохией, власть империи не сможет утвердиться не только в Северной Сирии, но и в Киликии. Дело было, конечно, не только в благородном Боэмунде, но и в такаворе Малой Армении Татуле, человеке хитром и удачливом. Этот достойный представитель династии Рубекидов, изгнанных с Кавказа турками, сумел не только утвердиться в Сизе и Тарсе, но и прибрать к рукам значительную часть Киликии и Кападокии, некогда процветающих провинций Византийской империи, позднее попавших в руки сельджуков. Естественно в Константинополе спали и видели, как бы вернуть под императорскую длань если не Каппадокию, то хотя бы Киликию, благо главные враги басилевса, сельджуки, были уже изгнаны оттуда стараниями крестоносцев и такавора Татула. К сожалению, ни сам Татул, ни армянские князья отнюдь не торопились в объятия Алексея Комнина, предпочитая независимость отеческой заботе византийцев. – По моим сведениям, такавор Армении уже успел установить дружеские отношения с бароном де Руси, чей замок находится на границе Северной Сирии и Киликии. – Хороший замок? – полюбопытствовал Андроник. – Арабы умеют строить, – криво усмехнулся Никодим. – К сожалению, сельджукский бек не проявил твердости и сдал приграничную твердыню крестоносцам, убоявшись голода и осады. Теперь этот замок называется Раш-Русильон, а его гарнизон составляют, по меньшей мере, полторы сотни человек. – Скала льва русов, – перевел название замка Андроник. – Звучит многообещающе. – Барон де Руси прибрал к рукам еще несколько замков и подчинил себе окрестные городки. – Я это знаю, Никодим, – кивнул Андроник. – Успехи барона де Руси беспокоят не только Византию, но и нурмана Боэмунда. Он собирается устранить его руками иерусалимского патриарха Даимберта, обвинив в прелюбодеянии. Граф поручил мне найти Леона де Менга, который скрывается где-то в Константинополе, и я очень надеюсь на твою помощь, дорогой друг. – Если Леон де Менг находится в Византии, то мы его найдем, – уверенно отозвался Никодим, – но это не решит всех наших проблем, Андроник. – Боюсь, что их не решит и смерть Боэмунда, если ты на это намекаешь, нотарий. У нурманов появится новый вождь, который продолжит дело предшественника. Танкред ничем не лучше своего дяди. – Императору Алексею Боэмунд нужен живым. Ты должен заманить графа Антиохийского в ловушку, и тогда у нурмана не останется иного выхода, как принять условия, продиктованные ему басилевсом. – И как ты себе это представляешь?! – всплеснул руками Андроник. – У Боэмунда четыре сотни рыцарей и пять тысяч пеших и конных сержантов. Или император Алексей собирается направить в Северную Сирию целую армию? – К сожалению, у нас нет под рукой достаточно сил, чтобы одолеть нурманов в битве, – вздохнул Никодим. – А из Европы в Константинополь хлынули тысячи новых авантюристов, узнавших об удаче первых крестоносцев. Открытое столкновение с франками в такой ситуации чревато гибелью. – У империи, выходит, нет сил, чтобы одолеть Боэмунда, а у меня они есть, – горько усмехнулся Андроник. – Я что, по-твоему, командую армией? – Протовестиарий Михаил полагал, что после смерти Хусейна Кахини именно ты станешь даисом Сирии. – Шанс у меня есть, – не стал скрывать Андроник, – но мне предстоит сделать нелегкий выбор между халифом аль-Мустали и шейхом Гассаном, ибо былого единства среди исмаилитов уже нет. – Зато ты всегда можешь рассчитывать на покровительство императора Алексея и его протовестиария, – заверил хитроумного рафика Никодим. – Спасибо на добром слове, друг, – отсалютовал нотарию полной кружкой Андроник. – Передай сиятельному Михаилу, что я приложу все свои скромные силы для торжества правого дела. – Я передам, рафик, можешь не сомневаться, – кивнул Никодим. – И помни – твои заслуги перед империей будут по достоинству оценены. В щедрости византийского императора Андроник не сомневался. Но в данной ситуации его куда больше заботило мнение шейха Гассана о своей скромной персоне. Ибо если бывшему портному и суждено было назваться даисом, то только по слову Старца Горы, ставшего фактическим главой исмаилитов. Пока Гассан ибн Сулейман не заявлял о своем окончательном разрыве с каирским халифом, но все понимали, что рано или поздно это случится. Бузург-Умид не рискнул свидеться с Андроником в Антиохии, где хозяйничали нурманы. Латтакия, контролируемая провансальцами и византийцами, показалась ему более подходящим местом для тайного свидания. В последние годы бывший федави, руки которого были в крови по самые локти, стал побаиваться за свою жизнь. И к этому у него имелись серьезные основания. Впрочем, исмаилиты давно и прочно обосновались в портовом городе и имели здесь целую сеть своих агентов и просто доброжелателей. Во всяком случае, Бузург-Умид пригласил Андроника не в таверну, а в довольно приличный по местным меркам дом, принадлежавший сирийскому купцу, числившемуся пока что лазиком исмаилитов, но в будущем рассчитывающим, видимо, на куда более солидное положение. Иначе с чего бы это он окружил воистину царской заботой почтенного Бузург-Умида. Стол, к которому пригласили Андроника, ломился от блюд, хотя перс никогда не слыл обжорой. – Шейх Гассан поручил мне духовное руководство орденом в Сирии, Палестине и Ливане, – начал с главного Бузург-Умид. – Он назначил меня кади этих земель. – Да продлятся вечно дни сиятельного сына Сулеймана, – молитвенно сложил руки на груди Андроник, – он сделал правильный выбор. Бузург-Умид был недоволен положением дел в Палестине и не скрыл этого от рафика. По его мнению, Андроник проводил время в постыдной праздности и не сумел объединить вокруг себя растерявшихся после оглушительного поражения исмаилитов. – Воля твоя, кади, – обиженно проговорил рафик, – но наши дела в Палестине не так уж плохи. Нам с Русланом удалось прибрать к рукам часть пристани в порту Яффы и почти целый квартал в городе. Кроме того, мы контролируем замок, расположенный между портом и Иерусалимом. По-твоему, этого мало? – Тогда почему ты не продолжил столь удачно начатое дело? – нахмурился Бузург-Умид. – Во-первых, у меня появилась твердая уверенность, что Ролан де Бове справиться в Палестине и без меня, а во-вторых, я не мог упустить возможности поправить наши дела здесь, в Северной Сирии. – Боюсь, ты переоценил свои силы, почтенный Андроник, вряд ли нурманы позволят тебе вволю порезвиться на землях, которые они уже считают своими. – Боэмунд – крупная фигура, – согласился рафик с Бузург-Умидом. – Но он не вечен. – Ты собираешься его устранить? – насмешливо прищурился кади. – Мои замыслы идут дальше, почтенный Бузург-Умид, но мне нужна твоя помощь, ибо сам я всего лишь песчинка на ступнях Аллаха, бессильная и безгласная. – Не прибедняйся, Андроник, – засмеялся кади. – Я ведь знаю, что ты метишь на место Кахини. – Не мне судить о своих достоинствах, почтенный Бузург-Умид, – печально вздохнул рафик. – Но я готов служить шейху Гассану не только в ранге даиса, но даже в ранге осла. Если на то будет его и твоя воля. – Ближе к делу, Андроник, в твоей преданности нашему общему делу никто не сомневается. Бывший портной излагал свой план подробно и обстоятельно, сумев-таки заинтересовать самоуверенного Бузург-Умида. Подручный шейха Гассана, то и дело поглаживал холеную бородку и время от времени даже крякал от удовольствия. – Вряд ли нам удастся прибрать к рукам Антиохию, но два приграничных замка это тоже не плохо, – задумчиво проговорил Бузург-Умид. – Как они называются? – Раш-Русильон и Ульбаш, – с готовностью подсказал. – Если мне не изменяет память, Ульбаш стережет дорогу, ведущую к Халебу? – Ты как всегда прав, кади, – склонил голову Андроник. – Было бы совсем неплохо, если бы эмир Ридван потревожил его обитателей. Барон де Руси не оставит бесчинств халебцев без внимания, чем значительно облегчит нашу задачу. – А ты уверен, что сумеешь справиться с бароном, даже после гибели или пленения Боэмунда? – Возможно, у барона де Руси нет врагов среди крестоносцев, зато завистников в избытке. Как только Леон де Менг появится в Иерусалиме, участь Глеба будет решена. Поверь мне на слово, кади. Патриарх Даимберт не выпустит столь ценную добычу из своих рук. Вот тогда и пробьет час Ролана де Бове, который предложит помощь попавшему в беду барону. Мы получим два замка, не пролив ни капли крови, причем нурманам даже в голову не придет, что границы их графства контролируют исмаилиты. – Мне нравится твой замысел, Андроник, – усмехнулся Бузург-Умид. – И если тебе удастся его осуществить, то быть тебе даисом Сирии по воле шейха Гассана. Замок Раш-Русильон производил впечатление даже на искушенного человека. Построившие его арабские мастера сполна использовали выгоды местности, употребив для своей цели небольшое горное озеро с удивительно прохладной и чистой водой. Трудно сказать, каким образом им удалось возвести столь грандиозное сооружение на небольшом островке. Не исключено, что они сначала построили замок в котловине, а уж потом заполнили ее водой. Внешние стены Русильона были сложены из обтесанных камней и в высоту достигали пятнадцати метров, четыре башни располагались по углам, а пятая, приворотная, к которой вел подъемный мост, чуть выступала вперед, утопая в воде. Над внешней стеной возвышалась внутренняя, достигавшая по прикидкам наблюдателей двадцати метров. И уже за этой искусственной преградой громоздился четырехугольный донжон, царапавший небо своей плоской крышей. Замок Раш-Русильон стерег дорогу, ведущую к городу Марашу, расположенному в Киликии, и в силу этой причины благородный Боэмунд не мог его миновать. Дабы не вызывать подозрения у хозяина в недобрых намерениях, граф Антиохийский направился в замок с небольшой свитой в двадцать человек, состоящей в основном из рыцарей и сержантов. Единственным гражданским лицом в окружении благородного Боэмунда был почтенный Андроник, которого нурман представил хозяину замка как портного и толмача. – К сожалению, я не знаю ни слова по-гречески, – развел руками, затянутыми в кожаные перчатки, Боэмунд, – не говоря уже об армянском и тюркском. Не все обладают твоими талантами, благородный Глеб. Изнутри замок выглядел не менее внушительно, чем снаружи. На довольно обширном пространстве между внутренней и внешней стеной размещались хозяйственные постройки – конюшни на добрую сотню лошадей и хлев, тоже не пустующий. Запах здесь был соответствующий, но Боэмунд, с интересом разглядывающий галерею, бруствер и зубцы на стене, не обратил на это никакого внимания. – А сено для лошадей ты где берешь? – спросил он Глеба. – В долине, – пожал плечами Лузарш. – Здесь удивительно сочная трава. Проход во внутренней стене перегораживали две стальных решетки. Их, разумеется, подняли, дабы пропустить гостей. Но во внутренний двор Боэмунд и его свита вступили уже пешими. Кроме огромного донжона, здесь располагалось внушительных размеров трехэтажное здание, чем-то напоминающее римское палаццо. Окна палаццо были забраны стеклом, причем не маленькими кругляшками, как это принято в Италии, а довольно большими прямоугольниками, пропускающими внутрь, надо полагать, массу солнечного света. В донжоне, как сразу же сообразил Боэмунд, располагались сержанты и слуги, а палаццо предназначалось для барона и его семьи, поскольку именно туда благородный Глеб повел своих гостей. – Нечто подобное я видел на Сицилии, – задумчиво проговорил граф Антиохийский, разглядывая украшенные мозаикой стены. – Арабские князья умеют устраиваться в жизни, куда лучше нас европейцев. – Ты еще не видел мой бассейн с проточной водой, благородный Боэмунд, – усмехнулся Глеб. – И чем же знаменит твой бассейн, барон? – Тем, что излечил от подагры каноника Фрумольда и помог зарубцеваться ране Этьена де Гранье. Бассейн занимал почти половину первого этажа палаццо. Боэмунд с опаской смотрел на бурлящую воду, не рискуя прикоснуться к ней рукой. Замешательства графа вызвало улыбку на губах барона де Руси: – Вода в бассейне действительно горячая, но до точки кипения ей далеко. А бурлит она из-за фонтанчиков, которые бьют на дне. Вы можете смыть с себя дорожную пыль, благородные шевалье, пока мои слуги готовят для вас ужин. Первым в горячую воду вошел почтенный Андроник и даже взвизгнул от удовольствия, насмешив до икоты благородного Боэмунда. Впрочем, граф не замедлил воспользоваться любезным предложением хозяина и прыгнул в воду прямо с бортика. Бассейн был довольно глубок, во всяком случае, нурман не понес никакого ущерба. А вода действительно была горячей, как и предупреждал барон. – Мне приходилось прежде слышать о целебных свойствах горных источников, – сказал Андроник, подплывая к Боэмунду, – но пользуюсь я ими впервые в жизни. Это даже лучше, чем серные бани Багдада. – А тебе случалось бывать в Багдаде, почтенный Андроник, – прищурился в его сторону Боэмунд. – Я объехал полмира вместе с Самвелом, – вздохнул армянин. – Боже, какие красавицы ублажали нас в Каире. Черные, как сама ночь. – Шутишь? – не поверил благородный Ричард Ле Гуин, дальний родственник и близкий друг Боэмунда. – Мы возлежали на роскошных ложах, запах цветов кружил нам головы, а руки красавиц ласкали наши тела. Ты видел танец живота, шевалье? – Ты хочешь сказать, что живот пляшет отдельно от тела? – удивился Ричард. – Нет, шевалье, танцует женщина, прекрасная как вечерняя заря, а ее движения способны разбудить безумную страсть даже в одряхлевшем от старости мужчине. – Ты разбудил мое любопытство, Андроник, – засмеялся Ричард. – Каир отныне станет моей путеводной звездой. Перед ужином гостей приветствовала хозяйка. Во всяком случае, именно так назвал Адель де Менг благородный Боэмунд, вызвав тем самым некоторое замешательство среди шевалье. С другой стороны, как еще мог назвать граф Антиохийский женщину, родившую барону де Руси сына? К слову сказать, младенца, довольно крупного и крепкого на вид, благородная Адель держала на руках. По всем законам этот малый был бастардом, но если Лузарш признал его законным сыном, то значит быть по сему. – И как зовут твоего сына, благородный Глеб? – Владислав, я назвал его в честь своего отца. Ужин прошел в непринужденной обстановке. Гвидо де Шамбли рассказал нурманам несколько забавных охотничьих историй, вывезенных им из далекой Франции. Больше всех над его рассказами смеялся почтенный Андроник, которого все-таки пригласили к ужину, хотя и усадили в самом конце стола среди сержантов. Рафик с удивлением обнаружил, что в дружине барона большинство составляют отнюдь не франки, а русы, выходцы из далекого Константинополя. Все они участвовали в освобождении Гроба Господня, но в их приверженности христианской вере у Андроника были большие сомнения. – Русы почитают Христа, хотя и своих богов не забывают, – спокойно отозвался на его вопрос сержант с вполне христианским именем Василий. – Выходит, ты не веришь в божественную природу Иисуса? – уточнил настырный рафик. – Не мне судить, почтенный, – пожал плечами светловолосый и синеглазый рус. – А зовут меня не Василий, а Вузлев, впрочем, это, кажется, одно и тоже. Андронику и прежде приходилось сталкиваться с русами, но в основном это были торговцы, люди степенные и слов на ветер не бросающие. Вузлев принадлежал к другой породе людей, его отец был варангом, дед витязем, служившим Тьмутараканским князьям. – А зачем ты отправился в крестовый поход? – Захотелось мир посмотреть и себя показать, – пожал широкими плечами Вузлев-Василий. Андронику ничего другого не оставалось, как только руками развести. Все они, в сущности, были искателями добычи и приключений – и франки, и русы, и нурманы. А потому не будет в Сирии, Палестине и Кападокии покоя, пока эти люди топчут родную для Андроника землю. Барону де Руси не понравился замысел Болдуина в отношении Мараша. По его мнению, нурманам не следовало затевать войну с христианской Арменией, ибо такавор Талак готов заключить союз с крестоносцами против сельджуков. Разговор этот происходил в покоях барона сразу после ужина и присутствовал при нем только почтенный Андроник. Зачем Боэмунд привел с собой этого кругленького и скользкого человечка, Глеб не понял, но возражать против причуды гостя не стал. Пока что Андроник тихо сидел в углу и с интересом разглядывал стены, обшитые ливанским кедром. – Мне не нужен Мараш, но об истинной цели моего похода объявлять еще рано, – прояснил свою позицию Боэмунд и протянул барону свернутый в трубку кусок пергамента: – Прочти вот это. Письмо было написано по-гречески, так что Глеб без труда разобрался в его содержании. Христиане Милитены молили благородного Боэмунда о помощи, обещая ему поддержку и живой силой и продовольствием в борьбе с эмиром Гази Гюлюштекином. – Если нам удастся закрепиться на Анатолийском плато, то не багдадский халиф будет грозить нам войною, а мы ему. – А сил у тебя хватит, благородный Боэмунд? – Против эмира Гази хватит, – твердо произнес нурман, – но если к нему на помощь придет эмир Ридван, то у нас возникнут большие трудности. Именно поэтому, благородный Глеб, я прошу тебя о помощи. Ты разоришь окрестности Халеба и тем самым отвлечешь на себя внимание Ридвана. – Риск, – покачал головой Лузарш, пристально при этом глядя на Андроника. – У тебя за спиной будет замок Ульбаш, – напомнил Боэмунд. – Ты всегда сможешь укрыться за его стенами. – Я не о себе говорю, а о тебе, благородный Боэмунд. Почему бы тебе не заручиться поддержкой Болдуина Эдесского? – Нет, барон, – засмеялся нурман, – я и с тобой не хочу делиться своей удачей, а уж тем более с Бульонскими. Старший из них прибирает к рукам город за городом в Палестине и, по слухам, собирается жениться на византийской принцессе, дабы оспаривать власть у самого басилевса, а младший того и гляди захватит Багдад и объявит себя султаном. – О какой принцессе идет речь? – насторожился Глеб. – О правнучке Константина Монамаха, – пояснил услужливый Андроник, – той самой, что была замужем за Львом Диогеном. По слухам, в Константинополе очень озабочены планами благородного Готфрида. – Интересно знать, – усмехнулся Лузарш, – откуда портной и толмач так хорошо осведомлен о константинопольских делах? – Андроник был близким другом почтенного Самвела, оказавшего мне лично немало услуг, – пояснил Боэмунд. – Я видел тебя в Иерусалиме, – вспомнил вдруг Глеб. – Это правда, – подтвердил охотно Андроник. – Я шил котту и пелисон для благородной Марьицы по просьбе Ролана де Бове. – Ты искусный портной, – кивнул барон. – Я всегда к твоим услугам, благородный Глеб, – склонился в низком поклоне Андроник. – Так мы договорились, барон? – спросил нетерпеливый Боэмунд. – Мне потребуется неделя, чтобы собрать своих людей и перебросить их в замок Ульбаш. – Хорошо, – кивнул головой нурман. – А через двадцать дней я возьму Милитену. Как зовут наглого эмира, решившего оспаривать у меня власть над Анатолией? – Гази Гюлюштекин, – с готовностью откликнулся Андроник. – Тем хуже для него, – надменно бросил нурман и решительно поднялся с места. – Желаю тебе удачи, благородный Глеб. Гонец догнал Боэмунда у стен Мараша, одного из самых больших и богатых городов Киликии. У графа Антиохийского появился соблазн взять город, благо правитель Мараша не выказал доблести и готов был заплатить любую сумму, только бы избавить обывателей от ужасов войны. Будь у Боэмунда в запасе хотя бы месяц, он прибрал бы к рукам Мараш, не готовый к долгой осаде. К сожалению, времени у нурмана не было. Барон де Руси уже покинул берега Оронта и вторгся в Южную Сирию, разоряя городки подвластные Ридвану. Если верить гонцу, то благородный Глеб наголову разбил двухтысячный отряд сельджуков, высланный ему навстречу, и теперь уверенно продвигался к Халебу. – Чего доброго барон возьмет логово Ридвана раньше, чем мы подойдем к стенам Милитены, – пошутил Боэмунд. – Очень даровитый человек. – Однако не лишенный недостатков, – напомнил нурману Андроник. – Ты нашел Леона де Менга? – строго глянул на словоохотливого портного граф. – Это нетрудно было сделать, благородный Боэмунд, – немедленно откликнулся портной. – Виконта видели в свите графа Тулузского, собирающегося возглавить новый крестовый поход. – Какой еще поход? – удивился нурман. – Европа потрясена вашими успехами, граф, тысячи и тысячи доблестных рыцарей, возмечтав о славе и добыче, волной хлынули в Константинополь. Император Алексей сделает все от него зависящее, чтобы как можно скорее переправить их через Босфор, дабы нетерпеливые воины Христовы не привели в запустение его земли. Весть была неприятной, с какой стороны не посмотри. На протяжении всех этих лет в Сирию и Палестину прибыло немало паломников, но это были в основном одиночки, неспособные повлиять на расклад сил, сложившийся на Востоке. В данном же случае речь шла о новом походе, во главе которого стояли амбициозные люди, жаждущие не только добычи, но и новых земель. И уж конечно благородный Раймунд не упустит случая, чтобы направить усилия новых воинов Христа в нужную для себя сторону. Сен-Жилль грезит о большом королевстве, включающем в себя Ливан и Северную Сирию, и ради достижения этой цели он пойдет на сделку не только с дьяволом, но и с византийским басилевсом. Благородному Боэмунду следует поторопиться с захватом Милитены, в противном случае его просто выметут не только с Анатолийского плато, но и из долины Оронта. Боэмунд взял с собой в поход четыреста пятьдесят рыцарей, три тысячи конных сержантов и две тысячи пеших туркополов, набранных из местных жителей и выполнявших в его войске вспомогательные функции. Христиане Милитены обещали прислать ему в помощь тысячу конных и три тысячи пеших воинов. Имея под рукой такую силу Боэмунд, по словам Андроника, вполне мог рассчитывать на скорую и оглушительную победу. Ибо под началом у эмира Гази Гюлюштекина имелось не более шести тысяч воинов, из которых только пятую часть составляли тяжелые кавалеристы, облаченные в кольчуги и панцири, а остальные либо вообще обходились без защитного снаряжения, либо носили кожаные нагрудники, лишь местами покрытые стальными пластинами. Как правило, легкие кавалеристы не выдерживали удара рыцарской конницы и рассыпались при первом же натиске. Если верить Андронику, то до появления крестоносцев сельджукские и арабские эмиры обходились тысячью редко двумя тысячами вооруженных гвардейцев, служивших за плату. Это были хорошо обученные бойцы, для которых служба эмирам и бекам являлась источником существования. Любой богатый и знатный сельджук мог набрать дружину и навязать приглянувшемуся городу свои условия. Бывали, конечно, случаи, когда горожане, недовольные правлением эмира, прогоняли его прочь, но тут же на его месте появлялся другой, еще более жестокий и жадный. Заставить эмиров объединиться могла только воля султана или внешняя угроза. До прихода крестоносцев такой угрозой для сирийских сельджуков был фатимидский Египет. Мамелюки каирского халифа частенько брали верх над объединенным войском сельджукских эмиров, пока те не догадались привлекать на свою сторону кочевые племена. Правда, если битва принимала тяжелый и кровопролитный характер, туркмены обычно разворачивали коней и уходили в родные кочевья. Ибо на войне их интересовала только добыча, а подчинялись они только своим вождям и старейшинам. Именно туркмены наряду с сирийцами и составляли легкую конницу, быструю, мобильную, но, к сожалению для эмиров, не слишком стойкую в битве. Боэмунд с большим интересом слушал осведомленного Андроника, благо свободного времени у них было более чем достаточно. Пока никто не потревожил нурманов, стремительно продвигавшихся от Мараша к Милитене. Андроник, утверждавший, что знает Анатолийское плато как свои пять пальцев, ни разу не дал повода Боэмунду усомниться в своих способностях проводника. Нурманы за время этого беспримерного похода не испытывали ни голода, ни жажды. Боэмунд уже жалел, что взял с собой обоз и пехоту, которые сильно тормозили движение его армии. Андроник посоветовал ему посадить пехоту на телеги, а продовольствие или раздать конникам, или выбросить благо до Милитены осталось не более двух переходов. Граф Антиохийский последовал разумному совету, что позволило нурманам значительно увеличить скорость передвижения. Неприятность случилось, когда до города было рукой подать. Благородный Ричард Ле Гуин, обладавший острым зрением, уверял, что видит стены Милитены, проступающие сквозь утреннюю дымку, но как раз в этот момент на нурманов, только что выбравшихся из ущелья, обрушилась стена дождя. Ливень был такой силы, что в двух шагах ничего не было видно. Крестоносцы пришпорили коней и бесформенной лавиной ринулись к ближайшему лесу, мечтая укрыться под его сенью от потоков льющейся с неба воды. Напрасно Боэмунд криком пытался удержать своих людей от опрометчивого шага, за раскатами грома его никто не услышал. Сельджуки, практически невидимые сквозь серую пелену дождя, атаковали нурманов, рассыпавшихся по равнине, со всех сторон. Стрелы падали на крестоносцев вперемешку с градом, и те далеко не сразу сообразили, что их атакуют. Боэмунд приказал герольдам трубить сбор и тем спас свою армию от окончательного разгрома. Потерявшие направление рыцари и сержанты, прикрываясь щитами от летящей смерти, сумели все-таки построиться в каре. Ливень прекратился так же внезапно, как и начался, а вместе с дождем исчезли и сарацины на быстрых как ветер конях. Нурманы в этой внезапной и нелепой битве среди потоков воды потеряли обоз и практически всех пехотинцев. Пятьдесят рыцарей и триста сержантов навсегда утонули в анатолийской грязи. – Нам надо торопиться, – сказал Андроник впавшему в ярость Боэмунду. – Мы должны подойти к Милитене раньше, чем эмир Гази успеет перестроить свои ряды. Боэмунд оставил две сотни сержантов во главе с шевалье Ле Гуином, дабы те позаботились о раненных и павших, а сам, во главе уцелевших нурманов, двинулся к городу, чьи крепкие стены теперь уже совершенно отчетливо виднелись у горизонта. Нурманам все-таки удалось опередить сельджуков. Эмир Сиваса Гази Гюлюштекин замешкался на подступах к Милитене, что позволило Боэмунду развернуть своих рыцарей и сержантов прямо перед городскими воротами, спиной ко рву. Позиция была удобной, и позволяла нурманам в случае неудачи укрыться за городской стеной, благо ворота Милитены уже распахнулись, а со стен города доносились до крестоносцев приветственные крики. – Успели! – облегченно вздохнул Андроник. – Теперь город твой, благородный Боэмунд, а вмести с ним ты получишь контроль над Анатолийским плато. – Я еще не одержал победу, – процедил сквозь зубы озабоченный нурман. – Сдается мне, что у эмира Гази сил больше, чем мы полагали. – Так ведь и к тебе идет подмога, граф, – кивнул Андроник на городские ворота, из которых выезжали облаченные в кольчуги всадники. – Надо отдать должное милитенцам, они держат слово. Нурманы переходили в атаку неспеша, медленно разгоняя своих тяжелых коней. Навстречу им с визгом ринулись туркмены эмира Гази, прежде, видимо, никогда не встречавшиеся в битве с крестоносцами. Сам Боэмунд в атаке не участвовал, он собирался дождаться милитенцев, чтобы с их помощью решить исход этого важного во всех отношениях сражения. Нурманы, как и предполагал граф Антиохийский, легко смяли туркменов, но их продвижение сразу же замедлилось, как только они уперлись в гвардейцев эмира Гази. – Пора! – сказал Боэмунд, оборачиваясь к Андронику. – Действительно пора, – согласился тот и огрел хлыстом резвого коня. Град стрел обрушился на Боэмунда и его немногочисленную свиту. Рыцари падали один за другим, а потрясенный граф никак не мог взять в толк, откуда свалилась на него эта напасть. И только соприкоснувшись с землей, Боэмунд вдруг отчетливо осознал, что его предали. В нурманов стреляли милитенцы, которых граф в безумном ослеплении принял за своих союзников. Боэмунд попытался подняться с земли, но не сумел высвободить ногу из-под туши убитого коня. Взбесившегося графа скрутили раньше, чем он успел обнажить меч. Потом Боэмунда приподняли и посадили на коня, дабы он мог видеть, как гибнет нурманская слава, под свист сельджукских мечей. Крестоносцы были окружены турками со всех сторон, шансов на спасение у них практически не осталось. Однако опьяненные грядущей победой турки прозевали неожиданный удар двухсот сержантов Ричарда Ле Гуина, которые прорвали железное кольцо, душившее их товарищей, что позволило последним уйти от неминуемой смерти. Боэмунд усмехнулся и повернул голову в сторону почтенного Андроника, явно огорченного приключившейся с сельджуками неудачей: – Ну что, портной, партия продолжается? – Возможно, – невозмутимо отозвался тот. – Вот только играть ее нурманам предстоит без своего короля. Глава 4 Да здравствует король! О пленении Боэмунда Глеб узнал от Ридвана Халебского, выехавшего за стены родного города, дабы обсудить с предводителем крестоносцев положение дел. Эмир был облачен в расшитый золотом кафтан из византийского шелка поверх кольчуги и желтого цвета шаровары, заправленные в красные сапоги. Панцирем он в этот раз пренебрег, что можно было при желании считать жестом доверия к крестоносцам. Ридван уже давно перешагнул тридцатилетний рубеж, но не потерял природной силы и легкости в движениях. Его черные усы и бородка были тронуты сединой, но карие чуть прищуренные глаза по-прежнему светились молодым задором. Ридван свободно говорил по-гречески, так что никаких проблем в общении у Глеба с ним не возникло. Сельджуки, сопровождавшие эмира, остались сидеть в седлах, но сам эмир легко спрыгнул на землю как раз напротив барона де Руси. Глеб был без кольчуги, в одной лазоревой котте, достигавшей колен. У пояса барона висел меч в позолоченных ножнах, к которому Ридван проявил лестный интерес. – Я много слышал о тебе, барон, и рад, что могу, наконец, взглянуть тебе прямо в глаза. – Я тоже рад видеть у себя в гостях одного из самых доблестных воинов Востока, – вежливо отозвался Глеб. Ридван чуть заметно улыбнулся, видимо оценил комплимент и, взяв барона под руку, отвел его в сторону. – Мне жаль тебя огорчать, благородный Глеб, во время нашей первой встречи, но, думаю, ты простишь мне мою откровенность. Нурманы разбиты под Милитеной, а сам благородный Боэмунд пленен туркменами Гази Гюлюштекина. – Быть того не может! – ахнул Лузарш. – Все мы в руках Аллаха, – возвел глаза к небу Ридван. – Он дарует нам победы, он же обрекает нас на горчайшие поражения. Гюлюштекин заручился поддержкой Сукмана ибн Артука, эмира Хазанкейфа, собрал армию в десять тысяч сабель и заманил нурманов в ловушку. По моим сведениям, три тысячи нурманов нашли свою смерть под стенами Милитены. Глеб хоть и был ошеломлен страшным известием, все-таки сохранил самообладание. Сомневаться в словах Ридвана у него не было причин. Вряд ли эмир Халеба рискнул бы выехать за ворота родного города, если бы получил известие о победе крестоносцев под Милитеной. А поражение Боэмунда давало Ридвану шанс заключить мир с бароном де Руси на приемлемых условиях и вернуть под свою руку земли, утраченные во время войны. – Насколько я понимаю, ты не собирался штурмовать Халеб, – спокойно констатировал Ридван, глядя на мощные стены родного города. – А твой поход был затеян с одной целью – помешать нашему с эмиром Гази союзу. Ты достиг своей цели, благородный Глеб, но твой государь Боэмунд Антихойский допустил грубую оплошность, стоившую ему свободы. Ты собираешься продолжать войну, барон? – Теперь в этом нет уже никакого смысла, – хмуро бросил Глеб. – Приятно иметь дело с разумным человеком, – кивнул Ридван. – Позволь мне в знак глубочайшего уважения подарить тебе этого коня. Я купил его в Дамаске. Быть может, он недостаточно быстр, зато на редкость вынослив. Вороной конь, которого по знаку эмира подвел один из его гвардейцев, действительно отличался редкими статями. Его широкая спина и тяжелый круп позволяли надеяться, что он без труда понесет на себя облаченного в доспехи всадника. – Я принимаю твой дар, благородный Ридван, и в свою очередь прошу принять от меня этот мех в знак примирения и с надеждой на более счастливую встречу. Ридван с интересом глянул на связку шкурок горностая и даже прицокнул языком от изумления. Мех на востоке вообще был дорог, а уж тем более такого высокого качества. Прежде Ридвану ничего подобного видеть не доводилось. Барон де Руси, похоже, очень щедрый и богатый человек, если позволяет себе делать врагам такие подарки. В Антиохии очень скоро узнали о поражении нурманов под Милитеной. Обыватели заволновались, предчувствуя грядущие перемены. Город был переполнен византийскими и сельджукскими агентами, а потому можно было в любую минуту ждать бунта. Именно поэтому патриарх Антиохийский Рикульф, оставленный Боэмундом управлять городом, поспешил принять необходимые меры. Он вызвал к себе сенешаля де Марля, и приказал ему усилить охрану графского дворца и закрыть на время ворота цитадели. Томас де Марль был нормандцем, родившимся в Англии, к нурманам он пристал после отъезда на родину Роберта Короткие Штаны и не успел еще освоиться в свите нового сюзерена. Почему именно этому рыжеватому молодому человеку благородный Боэмунд поручил возглавить гарнизон Антиохии, Рикульф не знал, а выяснять причину было уже поздно. Томас де Марль слыл храбрым воином, но этим, пожалуй, его достоинства исчерпывались. Оказавшись в трудном положении, он откровенно растерялся. Под началом у сенешаля осталось всего пятьсот сержантов, а население города превышало пятьдесят тысяч человек. Конечно, удержать цитадель шевалье де Марль в любом случае сможет, но подавить грядущий бунт ему вряд ли под силу. – Только что убили двух моих сержантов, – сказал де Марль дрогнувшим голосом. – Прямо перед воротами твоей усадьбы, святой отец. – Ты покарал убийц? – холодно спросил патриарх. – Их убили из-за угла, – рассердился Томас. – Лучники, стрелявшие в моих людей, ускользнули. Шум за воротами патриаршей усадьбы нарастал, похоже, там собиралась толпа, настроенная на решительные действия. Рикульф вдруг с ужасом осознал, что Антиохия, взятая большой кровью и невероятными лишениями, может ускользнуть из рук крестоносцев в течение одного дня. – В цитадели нет запасов продовольствия, – продолжал свой невеселый рассказ благородный Томас. – В лучшем случае мы продержимся там неделю, а потом нам придется есть своих лошадей. Даже если Готфрид Бульонский пошлет нам помощь, она подоспеет слишком поздно. Вопрос только в том, кто опередит лотарингцев – византийцы или сельджуки. Патриарх Рикульф распахнул окно. Не приходилось сомневаться, что возбужденная толпа вот-вот перейдет к решительным действиям. И хотя усадьбу патриарха окружала почти двухметровая ограда, вряд ли она послужит серьезным препятствием для жаждущих добычи мародеров. – Я готов выделить тебе тридцать арбалетчиков, святой отец, но этого не хватит, чтобы защитить твоих людей от насилия. Будет лучше, если ты укроешься с нами в цитадели. Рикульф и сам понимал, что обречен на заклание. Но покидать город, доставшийся крестоносцам такой страшной ценою, ему не хотелось. У Рикульфа теплилась слабая надежда, что сан патриарха избавит его от насилия со стороны обывателей, большинство из которых были христианами, но, похоже, этой надежде не суждено сбыться. – Странно, – поднял вдруг голову благородный Томас. – Шум как будто стихает. Из-за фруктовых деревьев, украшавших сад, Рикульф не видел ворот, зато он явственно уловил скрип открывающихся створок. Однако воплей обезумевших грабителей патриарх так и не услышал, зато он увидел трех облаченных в кольчуги рыцарей уверенно шагающий по усыпанной морским песком дорожке. Одного из них Рикульф без труда опознал по лазоревому сюрко, небрежно наброшенному на плечи, и вздохнул с облегчением: – Барон де Руси. Благородный Глеб привел в Антиохию тысячу рыцарей и сержантов и по пути к патриаршему дворцу успел вздернуть на виселицу трех вожаков так и не состоявшегося бунта. После этого волнения в городе угасли сами собой. Полторы тысячи хорошо обученных воинов, это слишком много для обывателей, большинство из которых не стремилось к кровавой сваре. – Благородному Боэмунду следовало бы создать схолу агентов, чтобы они отлавливали смутьянов раньше, чем те начнут возбуждать толпу, – сказал Глеб, входя в покои Рикульфа. Патриарх и сенешаль промолчали. Барон де Руси не был нурманом, его отношения с благородным Боэмундом оставляли желать много лучшего, а потому он вполне мог прибрать к рукам богатейший город, воспользовавшись поражением своего сюзерена. Эта мысль промелькнула в голове Рикульфа раньше, чем он размашистым жестом благословил вошедших. Глеба сопровождали Гвидо де Шамбли и благородный Алдар, сенешаль замка Ульбаш, люди хорошо известные в среде крестоносцев, но не числившиеся среди преданных друзей Боэмунда. – Я заключил мирный договор с Ридваном Халебским, – сообщил патриарху Глеб. – Думаю, что с этой стороны нам нечего опасаться. Остаются византийцы, засевшие в Латтакии. У них есть галеры, и они вполне способны заблокировать порт Святого Симеона. – И что ты предлагаешь, барон? – откашлялся Томас де Марль. – Я предлагаю отправить гонца к благородному Танкреду. Думаю, лучшего правителя на время отсутствия графа Боэмунда нам не найти. Патриарх Рикульф вздохнул с облегчением. Все-таки у Глеба де Руси хватило ума не затевать усобицу на костях несчастных нурманов, и он принял единственно верное в создавшейся ситуации решение. Оставалось надеяться, что и благородный Танкред проявит мудрость и поспешит на помощь Антиохии, обезглавленной в результате неудачного похода. В конце концов, почему бы племяннику не сделать то, что не удалось воплотить в жизнь его дяде – создать в Северной Сирии сильное христианское королевство. – Я напишу письмо благородному Танкреду, – кивнул патриарх Рикульф. – Думаю, граф Галилейский откликнется на наш призыв. Смерть Готфрида Бульонского под стенами Хайфы явилась полной неожиданностью не только для его баронов, но и для патриарха Даимберта, готовившегося оспаривать у него власть. Защитник Гроба Господня производил впечатление очень здорового человека, и никто даже не мог предположить, что легкая простуда, подхваченная во время купания в море, сведет даровитого полководца в могилу. Даимберту, который как раз в эту минуту обдумывал хитроумный ход, позволявший расстроить брак Готфрида с благородной Марьицей, осталось только руками развести: – Человек предполагает, а Бог располагает. Шевалье де Картенель, привезший в Иерусалим горестную весть, пребывал в полной растерянности. А ведь благородному Годемару уже мерещился титул барона. Именно так Готфрид Бульонский намеревался отметить усилия своего преданного вассала, уже почти склонившего благородную даму к столь выгодному замужеству. В сущности, у Марьицы не было другого выхода. Ее пребывание в доме Венцелина фон Рюстова порождало множество слухов, нелестных для обоих. И хотя слухи были откровенно лживыми, это не мешало «осведомленным» людям обвинять Марьицу и Венцелина в прелюбодеянии. Картенель предполагал, что эти слухи распространяются не без ведома, а возможно и по прямому указанию патриарха. Даимберт старался опорочить правнучку императора Константина Мономаха еще до того, как она официально будет названа невестой Готфрида Бульонского. Патриарх дошел до того, что во всеуслышанье объявил византийцев еретиками и запретил паломникам из Константинополя доступ к святым для каждого христианина местам. Конечно, все понимали, что дело здесь не в византийцах, а все в той же Марьице, чей брак с Готфридом подрывал авторитет не столько Римской церкви, сколько самого Даимберта. А рождение наследника Бульонского и вовсе поставило бы крест на планах патриарха, превратить Иерусалим в вотчину папского престола. Из резиденции патриарха, расположенной возле церкви Гроба Господня, Картенель направил свои стопы к бывшей мечети Аль-Акса, где обосновались бароны, составлявшие свиту Защитника Гроба Господня. Готфрид Бульонский, отправляясь в свой последний поход, оставил во главе гарнизона графа Рено де Туле и шевалье Андре де Водемона. Теперь этим двоим предстояло решить очень сложный вопрос престолонаследия в еще окончательно не оформившемся королевстве. Водемон, которого Картенель застал за разбором свитков, грудой лежащих на столе, уже знал о смерти Готфрида, а потому и взглянул на вошедшего шевалье с такой злостью, словно это именно Годемар был виноват в скоропостижной кончине несчастного Бульонского. – Ты не все знаешь, Картенель, – вздохнул Андре. – Боэмунд Антиохийский взят в плен под Милитеной, а его армия вдребезги разбита сельджукскими эмирами. У благородного Годемара подломились ноги. Именно Боэмунда бароны и рыцари, осиротевшие под Хайфой, прочили на место скончавшегося Готфрида. Многие крестоносцы, прошедшие с сыном Роберта Гвискара путь от Константинополя до Антиохии, ценили его как искусного полководца, одержавшего во славу Христа ряд славных побед. Картенель был из их числа и теперь тяжело переживал неудачу своего кумира, столь нелепо опростоволосившегося под далекой Милитеной. – Если мы потеряем Антиохию, то не удержим и Палестину, – сказал Водемон, тяжело опускаясь на лавку. – Я так и сказал Танкреду. – И что тебе ответил граф Галилейский? – Он согласился со мной, – вздохнул благородный Андре. – Правда, это было еще до того, как мы получили известие о смерти Готфрида. – А где сейчас находится Танкред? – В Яффе, готовит галеры к отплытию. – Выходит, Иерусалим осиротел? – вопросительно глянул на Водемона шевалье. – Я служу роду Бульонских с самого рождения, благородный Годемар, – глухо вымолвил Андрэ. – Я присягал Готфриду на верность. – Я тоже, – нахмурился Картенель. – Но Готфрид мертв. – У него есть наследник. – Кто? – удивился Годемар. – Его младший брат – Болдуин Эдесский. О Болдуине Картенель не знал практически ничего. Но, судя по тому, как этот совсем молодой еще в сущности человек прибрал к рукам один из самых богатых городов Кападокии, с мозгами у него было все в порядке. В трусости и нерешительности младшего Бульонского никто вроде бы не упрекал. Словом, в любой другой ситуации Болдуин считался бы приемлемым кандидатом. К сожалению, Болдуин был далеко. А патриарх Даимберт близко. Не говоря уже о том, что у расчетливого и безжалостного пизанца под началом две тысячи наемников, способных мечами расчистить патриарху путь к светской власти. А лотарингцев в городе чуть больше сотни. Остальные застряли под стенами Хайфы, и чтобы перебросить их в город потребуется много времени. – Надо искать союзников в Иерусалиме, – пристально глянул на Картенеля шевалье де Водемон. – Кого ты имеешь в виду? – отвел глаза в сторону Годемар. – Венцелина фон Рюстова, – холодно бросил Водемон. – У саксонца более сотни сержантов, людей опытных и много чего повидавших. – Он не саксонец, а рус, – поморщился Картенель. – К тому же язычник. Шевалье де Сен-Валье прожужжал мне об этом все уши. Да и с какой стати благородный Венцелин станет нам помогать? – А ты ему скажи, что патриарх Даимберт не оставит своим вниманием ни его самого, ни женщину, которой он покровительствует. Рыцарь фон Рюстов человек разумный, он сам сообразит, на чью сторону ему встать в создавшейся ситуации. – Хорошо, – кивнул Картенель, поднимаясь с лавки. – Я поговорю с Венцелином. Благородный Годемар не был лотарингцем, он принес оммаж Готфриду, но это была клятва конкретному человеку, а не всему роду Бульонских. После смерти Защитника Гроба Господня, к Картенелю вернулось право выбора, но он никак не предполагал, что этот выбор будет столь мучительным. С одной стороны ему не нравился Даимберт, человек властный, коварный, способный на любой самый подлый поступок, с другой – он практически ничего не знал о Болдуине Эдесском, а потому не мог с уверенностью рассчитывать на его благосклонность. Картенель совсем недавно получил под свое начало замок и очень боялся потерять обретенное убежище, ставшее его первым в жизни собственным домом. Средств у благородного Годемара хватило только на то, чтобы залатать дыры в замковых стенах, пробитых крестоносцами при штурме, да набрать полтора десятка сержантов, способных защитить замок от наскоков разбойников, разгулявшихся на земле Палестины в эти смутные времена. Благородный Готфрид обещал Картенелю поддержку, но об этом обещании теперь можно забыть. Правда, был еще один человек, на содействие которого Годемар мог рассчитывать, – Ролан де Бове. Молодой шевалье пока что оставался для Картенеля загадкой. Годемар не сумел даже выяснить, что связывает благородного Ролана с русом Венцелином. Обычно словоохотливый Бернар де Сен-Валье умолкал, когда речь заходила о смуглом черноволосом красавце, отраде глаз всех иерусалимских дам. Ролан де Бове называл себя провансальцем, но Годемар в этом сомневался, улавливая в произношении шевалье чуждые родной речи звуки. Впрочем, Ролан свободно говорил на многих языках, включая греческий, армянский и арабский. Объяснял он это тем, что долгие годы провел на Востоке, сопровождая своего отца, решившего совершить паломничество в Иерусалим еще до начала крестовых походов, да так и застрявшего здесь на долгие годы. Все, конечно, могло быть, но полного доверия к шевалье де Бове у Картенеля не было, и если бы не крайняя нужда в деньгах, он предпочел бы держаться от этого молодого человека подальше. В усадьбе Венцелина фон Рюстова о смерти Готфрида Бульонского уже знали. Шевалье де Сен-Валье не усидел под Хайфой и вернулся в Иерусалим даже раньше Картенеля. Благородный Бернар считал себя человеком свободным, что, в сущности, соответствовало действительности, ибо он так и не принес вассальной клятвы Готфриду Бульонскому, а потому мог действовать по своему усмотрению, махнув рукой на мнение баронов. Картенеля он встретил с распростертыми объятиями и тут же потащил к столу, дабы угостить дорого друга вином, доставленным из Константинополя. Благородный Венцелин хоть и славился по всему Иерусалиму своим гостеприимством, но держался на особицу, ни с кем особенно не сближаясь. В осаде Хайфы он не участвовал, занятый какими-то своими, непонятными Картенелю делами. В окружении Готфрида поговаривали, что богатый саксонец строит флот, дабы заняться морским разбоем, но это могло быть неправдой. Хотя галеры у фон Рюстова были, и он не раз уже покидал Иерусалим, отправляясь морем то в Антиохию, то на остров Крит, который контролировали византийцы. Скорее всего, и вино, которым сейчас угощали Картенеля, рус привез именно оттуда. В этой усадьбе, расположенной неподалеку от цитадели, именуемой башней Давида, частенько останавливались паломники из Византии, которых привечала княгиня Марьица. Но появлялись здесь люди и из земель столь дальних, о коих Годемару до сих пор слышать не доводилось. В основном это были торговцы, доставлявшие на Восток ценимые здесь меха и железо, такого высокого качества, что оружейники Готфрида Бульонского готовы были платить за него любые деньги. Обычно за стол в доме Венцелина фон Рюстова садились только мужчины, но ныне, возможно по случаю смерти Готфрида Бульонского, княгиня Марьица снизошла до общей со всеми трапезы. И хотя правнучка Мономаха не была официально объявлена невестой благородного Готфрида, все-таки смерть человека, который мог стать ее мужем, не оставила красавицу равнодушной. Благородная дама выглядела печальной и неохотно отвечала на заданные ей вопросы. Шевалье де Сен-Валье утверждал, что Марьица влюблена в Венцелина фон Рюстова, и если до сих пор не стала его женой или любовницей, то только потому, что считает своего соплеменника еретиком и даже более того – язычником. Сам Картенель никаких признаков страсти ни в Венцелине, ни в Марьице не замечал, но возможно только потому, что это были очень скрытные люди. – Я знаком с благородным Болдуином, – произнес Венцелин в ответ на заданный Картенелем вопрос. – Он произвел на меня впечатление человека решительного и на многое способного. Думаю, шевалье де Водемон прав, делая на него ставку. – Значит, мы можем рассчитывать на твою поддержку, благородный Венцелин? – в лоб спросил Картенель. – Можете, – кивнул рус. – Патриарх Даимберт не вызывает во мне ни малейшей симпатии после того, как я увидел следы разбоя, учиненного его пизанцами на Крите. Долг пастыря умиротворять сердца, а не распалять их призывами к грабежам и насилиям. Разве не об этом говорил Христос? – Недостойное поведение одного пастыря не может бросить тень ни на церковь, ни на веру, – сердито отозвалась Марьица. – А разве церковь осудила бесчинства Даимберта? Или, быть может, от него отвернулись единоверцы? – Не тебе судить христиан, Венцелин Гаст, – надменно бросила Марьица, поднимаясь с места. – Ты служишь демону войны, питая его жертвенной кровью. – Мы все ему служим, – примирительно заметил Сен-Валье, – и те, которые верят в Христа, и те, которые верят в Аллаха. Благородная Марьица бросила на несчастного Бернара такой взгляд, что струхнул даже Годемар, сидевший рядом. Сен-Валье поежился, почесал затылок и произнес со вздохом: – Мне кажется, что женщина, проповедующая христианское смирение могла бы мягче относиться к окружающим людям. Трудно сказать, услышала ли Марьица слова Бернара, но в любом случае она даже не обернулась. Возможно, Картенель, плохо знавший латынь, далеко не все правильно понял из этого разговора, но теперь у него уже не осталось сомнений в том, что Венцелин фон Рюстов еретик, далеко не во всем согласный если не с самим Христом, то с его верными последователями. Благородный Годемар отнесся к своему открытию спокойно, ибо в его родном Провансе еретики отнюдь не были редкостью, да и сам Картенель одно время сочувствовал катарам. Впрочем, вопрос веры сейчас занимал его куда меньше, чем вопрос собственности. Не говоря уже о жизни, которая вполне могла оборваться на раскаленных жгучим летним солнцем камнях города Иерусалима. Патриарха Даимберта раздражал этот худенький черноволосый византиец, явившийся невесть откуда с письмом от Андроника. Конечно, в свое время хитроумный армянин оказал патриарху немалую услугу, но за нее портному было заплачено столько денег, что любому другому человеку хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Однако Андроник, именующий себя почтенным, почему-то решил, что может беспокоить Даимберта по пустякам, посылая к нему своих знакомых. Патриарх, скорее всего, выставил бы наглого пришельца за порог, но его остановила брошенная вскольз фраза: – Речь идет о власти, святой отец. – Говори, – коротко бросил Даимберт. К чети незнакомца, он не стал скрывать, что служит Алексею Комнину. Его откровенность понравилась патриарху, и он жестом пригласил гостя сесть. Никодим, так, кажется, звали пришельца, повиновался, но присел на самый краешек скамьи, подчеркнув тем самым, что понимает разницу между простым обывателем и патриархом. Даимберт терпеть не мог византийцев, но ценил в них одно полезное качество – умение угождать вышестоящим, помноженное на усердие в этом бесспорно благом деле. – Басилевсу нужна женщина, – начал с главного Никодим. – Ее пребывание в святом городе может внести смуту в ряды самих крестоносцев и навсегда рассорить Рим с Константинополем. – Я, кажется, догадываюсь, о ком идет речь, – задумчиво кивнул Даимберт. – Она вдова злейшего врага императора, басилевс сохранил ей жизнь по доброте своей, но, увы, не все способны оценить чужое благородство. Даимберт, разумеется, понял, почему так заволновались в Константинополе. Похоже, до ушей Алексея Комнина дошли слухи о намерениях Готфрида Бульонского вступить в брак с правнучкой Константина Монамаха. И хотя благородный Готфрид уже успел отдать Богу душу, проблема в лице благородной Марьицы осталась. Среди крестоносцев хватало авантюристов, способных заменить Бульонского не только на троне, но и на брачном ложе. Что сильно осложнит положение Алексея Комнина, которого многие в Византии считают самозванцем. Вот только какое дело патриарху Даимберту до чужих проблем, ему бы со своими разобраться. – Я понимаю, святой отец, что моя просьба тебя обременяет, но в благодарность за твои труды, мы готовы оказать тебе ценную услугу. В Константинополе считают, что Иерусалим не тот город, которым может править мирянин, ибо здесь собраны наши святыни, сберечь которые способен только божий избранник. – Меня больше беспокоит, что обо мне подумают в Риме, – сухо отозвался Даимберт. – В былые времена патриархи Римский, Константинопольский, Иерусалимский и Антиохийский называли друг друга братьями, и никто из них даже не помышлял о первенстве. – Это первенство они признавали за императором, – криво усмехнулся Даимберт. – Богу богово, а кесарю кесарево, – напомнил пизанцу византиец. – Но ты ведь не кесарь и не император, Никодим, а потому все твои обещания лишь пустое сотрясание воздуха. – Не все, сиятельный Даимберт, – покачал головой византиец. – Я, например, могу пообещать тебе, что благородный Болдуин Эдесский никогда не достигнет стен Иерусалима. – Вот как, – удивился патриарх. – И кто помешает ему сделать это – неужели ты, Никодим? – Эмир Дамасский, – спокойно отозвался византиец. – Ты толкаешь меня на сговор с врагом?! – грозно рыкнул на гостя Даимберт. – Нет, – резко отозвался Никодим. – Сельджук не будет знать, кому он оказал услугу. Да в этом нет необходимости. Он совершит сей подвиг во славу Аллаха и до конца жизни будет горд тем, что грозный крестоносец пал от его руки. Недаром же сведущие люди говорят, что наша жизнь полна соблазнов. Если бы патриарх Даимберт не был уверен в правоте взятой на себя миссии, то Никодим наверняка закончил бы свои дни на дыбе. Но, избежав искушения предать папу Пасхалия, патриарх посчитал возможным во имя благого дела, закрыть глаза на чужой грех. – Не в моих привычках таскать каштаны из огня для других, – спокойно произнес Даимберт. – Но я не буду препятствовать усердному человеку в служении басилевсу Алексею. И да поможет тебе Бог. Нотарий Никодим был глубоко верующим человеком, но в данном случае он посчитал, что помощи Бога будет недостаточно, а потому обратился за помощью к благородному Роберу, с которым его свел патриарший служка. Робер командовал пизанцами, составлявшими личную гвардию патриарха. Этот человек высокого роста, с красными от постоянных возлияний глазами, сразу же приглянулся византийцу. И свою симпатию к пизанцу он выразил способом незамысловатым, но широко распространенным между разумными людьми. Благородный Робер оценил широту души нового друга и его беспримерную щедрость. – Думаю, трех сотен мечников нам хватит, чтобы справиться с упрямым саксонцем. – Для саксонца трех сотен, возможно, и хватило бы, – вздохнул Никодим, – но нам придется иметь дело с русом, к тому же оборотнем. Я бы взял тысячу, благородный Робер. – Пусть будет пятьсот, – благодушно махнул рукой головорез. Пизанцы атаковали усадьбу Венцелина фон Рюстова на исходе дня, предварительно перекрыв все входы и выходы. Удар тарана был столь силен, что не привыкшие к подобному обращению ворота разлетелись в щепы. Надо отдать должное пизанцам благородного Робера, это были непревзойденные мастера ночных разбоев. Во всяком случае, двор чужой усадьбы они захватили в мгновение ока. К сожалению дальше вышла заминка. Вместо того чтобы атаковать дом, в котором укрылись люди Венцелина, они ринулись в хранилища и амбары, в надежде разжиться чужим добром. – Успокойся, Никодим, – хмыкнул в усы благородный Робер, застывший столбом посреди чужого двора. – Никуда твой рус от нас не денется. – Для меня женщина важнее мужчины, – процедил сквозь зубы Никодим и поспешил укрыться в тени ближайшей стены. Ночь уже вступила в свои права, но в усадьбе было светло как днем от множества факелов, которыми размахивали отчаянные пизанцы. На глазах Никодима целая толпа мародеров вынесла двери в ближайший амбар и ринулась туда в поисках добычи. – Коней выводите! – взревел разъяренным быком Робер. – В Палестине это главная ценность. Пизанцы вняли совету своего командира и потоком устремились в конюшни, где по прикидкам Никодима вполне могли разместиться до сотни лошадей. Дикий вопль, взлетевший к небесам, потряс до глубины души не только Никодима, но Робера. Причем крики неслись не только из конюшен, но и из амбара. А спустя мгновение из распахнутых дверей выскочил объятый пламенем человек, пробежав несколько шагов, он рухнул на землю. – Все назад, – крикнул Робер, но, увы, запоздал с приказом. Вряд ли объятые пламенем люди могли услышать что-нибудь еще кроме собственных предсмертных воплей. Десятки живых факелов носились по двору, приводя в ужас уцелевших пизанцев. За несколько мгновений легкомысленный Робер лишился трети своих людей. – Греческий огонь, – констатировал потрясенный Никодим. – Будь он проклят этот колдун! Пизанцы были атакованы в тот самый миг, когда замешательство в их рядах достигло высшей точки. Числом они и сейчас превосходили хозяев, но только не умением и мужеством. Люди Венцелина фон Рюстова действовали быстро и слажено. Стрелы и дротики сыпались на пизанцев со всех сторон. Потом в ход пошли мечи и секиры, падающие на головы мародеров, словно стая черных от крови хищных птиц. Благородный Робер возглавил отступление. Увы, быстрота ног не спасла его от беды. Выскочив из усадьбы, он наткнулся на конного рыцаря с окровавленным мечом в руке. – Водемон! – опознал Робер своего противника, но на проклятье ему уже не хватило ни дыхания, ни жизни. Никодим уцелел чудом. И только потому, что при нем не было оружия. Его приняли то ли за слугу, то ли за простого обывателя, угодившего в чужую свару. А несколько сот пизанцев нашли свою смерть на иерусалимской мостовой под ударами людей, которых они считали легкой добычей. – Венцелин, – крикнул человек, которого Робер назвал Водемоном. – Отходим к башне Давида. Там псам Даимберта нас не взять. Патриарх впал в ярость, узнав о смерти своего старого друга. К сожалению, потеря благородного Робера оказалась далеко не самой главной из выпавших на долю Даимберта неприятностей. Упрямые лотарингцы покинули мечеть Аль-Акса еще до того, как пизанцы успели ее окружить. Теперь враги Даимберта разместились в башне Давида, и выбить их оттуда не представлялось возможным. Зато вассалы покойного Готфрида контролировали цитадель Иерусалима и ждали прибытия нового вождя. Разумеется, Даимберт послал к графу де Туле и шевалье де Водемону человека, дабы известить их о полной своей непричастности к произошедшему в эту ночь кровавому инциденту, но лотарингцы были не настолько наивны, чтобы поверить ему на слово. Патриарх испытывал горячее желание повесить столь не вовремя подвернувшегося под руку византийца, но здравый смысл удержал его от этого во всех отношениях сомнительного поступка. У Даимберта еще теплилась надежда, что Никодим сдержит слово и сумеет уговорить эмира Дамаска, напасть на Болдуина, стремящегося в Иерусалим. Именно поэтому он не только отпустил византийца с миром, но и заверил его в том, что уничтожит сатанинское гнездо, свитое в святых местах закоренелым язычником Венцелином. После отъезда Никодима Даимберту оставалось только ждать и надеяться на чудо. Патриарх даже не пытался выбить лотарингцев из башни Давида, ибо отлично понимал, чем может обернуться для него не только поражение, но и победа над засевшими там рыцарями и сержантами. Пизанцы, потерявшие в одну ночь треть своих товарищей отнюдь не горели желанием подставлять головы под чужие мечи в деле им непонятном, а сам патриарх не на шутку опасался возвращения крестоносцев, продолжавших осаждать Хайфу, но готовых вмешаться в ход событий, если они примут кровавый оборот. На всякий случай Даимберт отправил к коннетаблю де Клермону гонца с заверениями, что имевшее в Иерусалиме место недоразумение, повлекшее за собой печальные последствия, благополучно разрешено, благодаря миротворческим усилиям клириков. Более того, патриарх намекнул коннетаблю, что в нынешней непростой ситуации готов разделить с ним власть над Палестиной. Клермон ответил патриарху пространно, но невразумительно, похоже, коннетабль выжидал, чем закончится противостояние в Иерусалиме, не желая выдавать раньше времени свои честолюбивые замыслы. Тем не менее, ответ Клермона Даимберта удовлетворил, ибо гарантировал ему нейтралитет одного из самых влиятельных среди крестоносцев людей. Конечно, этот нейтралитет не мог продолжаться вечно. Как только придут вести о поражении и гибели Болдуина Эдесского, коннетабль во всеуслышанье заявит о своих правах. Тем не менее, Даимберт рассчитывал договориться с этим разгульным и не очень умным человеком. А пока приходилось просто ждать и надеяться на расторопность Никодима. Византиец, надо сказать, оправдал надежды Даимберта, а подвел его как раз эмир Дамасский, не сумевший одолеть в кровавой битве благородного Болдуина. Патриарх осознал это, когда услышал ликующие крики, несущиеся от городских ворот. Даимберту ничего другого не оставалось, как повторить вслед за упрямыми лотарингцами слова, ранившие его в самое сердце: – Да здравствует король Иерусалимский! Глава 5 Клятва графа Сен-Жилля. Протовестиарий Михаил смертельно устал от забот, обрушившихся на его светлую голову. Новый наплыв воинов Христа грозил Византии полным разорением. В Константинополе еще не забыли о бесчинствах, творимых лотарингцами Готфрида Бульонского, как на смену одним головорезам явились другие во главе с коннетаблем Конрадом. Этот тупоголовый алеман довел до исступления не только горячего от природы Михаила, но даже кесаря Никифора Мелиссина, давно уже вроде впавшего в маразм. А ведь кроме Конрада были еще и епископы Ланский и Суасонский, во главе армии безумцев с берегов Сены, Лауры и Мааса. Бесчисленные полчища авантюристов, не имевших ни малейшего понятия о дисциплине, вторгались в пределы империи с суши, осаждали ее порты с моря, грабили без зазрения совести крестьян и торговцев, разоряли загородные усадьбы почтенных константинопольских мужей. Синклит заседал практически ежедневно. Почерневший от невзгод Алексей Комнин то и дело впадал в ярость, хотя прежде слыл выдержанным человеком. Но басилевса можно было понять. Безумие, охватившее Европу, после взятия Иерусалима, грозило Византии новыми бедами, а то и гибелью. Коннетабль Конрад уже намекнул протовестиарию в частном разговоре, что разорит окрестные города, если византийские торговцы не снизят цены на продовольствие. Взбешенный угрозами, несущимися со всех сторон, Алексей Комнин приказал Михаилу в кратчайшие сроки избавиться от надменного Конрада и его алеманов. В противном случае пригрозил учинить жестокий спрос со своих нерадивых чиновников и в первую голову с сиятельного Михаила. Самым скверным было то, что нынешние крестоносцы, в отличие от своих предшественников, не торопились покидать гостеприимную Византию, выдвигая басилевсу все новые и новые претензии. Похоже, грабить союзников им нравилось куда больше, чем подставлять свои головы под сельджукские мечи. Напряжение вокруг Константинополя нарастало с каждым днем и грозило обернуться катастрофой. Маркграфиня Ида Австрийская, вздорная и воинственная баба, дошла в своем сумасбродстве до того, что послала вызов на поединок протосевасту Андриану, родственнику императора. А ведь сиятельный Андриан всего лишь выразил неискреннее восхищение красотой облаченной в железо амазонки. Улаживать конфликт поручили протовестиарию Михаилу, словно ему других забот было мало. Михаил попробовал было поделиться своими проблемами с женой, но Зоя, занятая игрой с трехлетним Константином, не обратила на слова мужа ни малейшего внимания. Константин был поздним ребенком. Сиятельная Зоя родила его в тридцать лет, когда уже ни муж, ни отец не ждали от нее такой прыти. Но если протовестиарий призадумался, разглядывая неожиданно голубоглазого ребенка, то друнгарий византийского флота. Котаколон был на седьмом небе от счастья и тут же объявил единственного внука наследником своего огромного состояния. После этого удивившего Константинополь решения старого флотоводца задумчивость у сиятельного Михаила мгновенно прошла, и он махнул рукой на возможные сплетни по поводу рождения своего долгожданного чада. Утешить впавшего в уныние протовестиария мог только ужин, но, к сожалению, оплошали повара. Свиное вымя, обещавшее стать украшением стола, подгорело, а мясо журавля оказалось недоваренным. Гнев сиятельного Михаила был воистину ужасен, слуги сыпанули от него в разные стороны, а разбушевавшийся протовестиарий наверняка бы разнес всю попавшуюся под руку стеклянную и глиняную посуду, если бы его не остановил невесть откуда взявшийся почтенный Андроник. – Благородный Болдуин Антиохийский взят в плен эмиром Гази Гюлюштекином под Милитеной, – прокричал гость в самое ухо хозяина. В первый миг Михаил не поверил в свалившуюся на его голову удачу, но, взглянув в сияющие глаза Андроника, изменил свое мнение. Похоже, верный соратник покойного Хусейна Кахини сказал протовестиарию чистую правду. Сиятельный Михаил знал портного добрые пятнадцать лет и за это время ни разу не усомнился в его пронырливости и умении проворачивать самые трудные дела, но в данном случае Андроник превзошел сам себя. – Надеюсь, на басилевса не падет даже тени подозрения? – Как можно! – всплеснул руками хитроумный армянин. – Бузург-Умид, ныне правая рука шейха Гассана, сделал все возможное, чтобы звезда графа Антиохийского закатилась навсегда. И ему это удалось, с моей помощью, разумеется. – Ты уже стал даисом Сирии? – спросил Михаил, жестом приглашая гостя к столу, вокруг которого суетились слуги. – Пока нет, – скромно потупился Андроник, – но, думаю, это случится в ближайшее время. Мне нужен Леон де Менг, я тебе писал о нем, протовестиарий. Андроник в мгновение ока умял деликатесы, приготовленные заботливыми поварами для ублажения желудка хозяина, но Михаил этого даже не заметил. Протовестиарий просчитывал варианты возможного развития событий и прикидывал в уме, какую пользу он может извлечь из несчастья, приключившегося с одним из самых главных врагов императора Алексея. – Я слышал, что виконт пользуется доверием графа Тулузского? – спросил Андроник, облизывая измазанные жиром пальцы. – Ты это о ком? – поднял глаза на гостя удивленный хозяин. – О Леоне де Менге. – Да, конечно, – кивнул Михаил, – очень скользкий и наглый тип, этот твой Леон. – Значит, мы договоримся, – удовлетворенно кивнул головой Андроник. При упоминании имени благородного Раймунда мысли, беспорядочно роившиеся в голове протовестиария, выстроились в ряд словно по команде. Граф Тулузский вот уже несколько месяцев докучал императору Алексею и членам синклита своими бесчисленными просьбами. У Сен-Жилль не хватало сил, чтобы прибрать к рукам богатый Триполи, и он почему-то вообразил, что они есть у басилевса. Наивность благородного Раймунда воистину не знала границ, но в нынешней ситуации это будет как нельзя кстати. – Благородного Боэмунда следует вырвать из рук сельджуков, – вслух произнес Михаил. – Не понял, – честно признался Андроник. – Герой крестового похода, освободитель Гроба Господня таится в неволе, а тысячи его соратников бесчинствуют в Византии. – Вообще-то Боэмунд не участвовал в штурме Иерусалима, – напомнил рассеянному протовестиарию гость. – А какое это имеет значение, – махнул рукой Михаил. – После взятие Антиохии его имя прогремело по всей Европе. – Это правда, – охотно согласился Андроник. – А где сейчас находится Боэмунд? – В Нискаре, – пояснил портной. – Это хорошо укрепленный замок в горах Кападокии. – А почему не в Багдаде? – нахмурился Михаил. – Пусть будет Багдад, – не стал спорить с сановником Андроник. – Поход возглавит граф Тулузский, тоже герой, тоже освободитель Гроба Господня. – Маленькая закавыка, – напомнил хозяину гость. – Сен-Жилль терпеть не может Боэмунда и даже считает его личным врагом. По-моему, Гуго Вермондуа более подходящая кандидатура. – Благородный Гуго возглавит арьергард, – отрицательно покачал головой протовестиарий. – Басилевс озабочен ситуацией, сложившейся в Киликии, и будет совсем неплохо, если часть крестоносцев двинется именно туда. – Не хочу тебе льстить, протовестиарий, но ты один стоишь целого синклита. Счастлив тот басилевс, у которого есть такой умный сановник. – Я тоже так думаю, Андроник. Граф Тулузский потихоньку впадал в отчаяние. Он почти полгода провел в Константинополе, но не добился практически ничего. Алексей Комнин, еще недавно выказывавший Сен-Жиллю лестное внимание, ныне даже не удосужился его принять. Справедливости ради следует заметить, что за спиной благородного Раймунда три года тому назад была хорошо снаряженная армия, а ныне он явился в Константинополь как проситель, пусть и овеянный славой, но не имеющий ни сил, ни средств для того, чтобы заявить о себе в полный голос. Верный Годфруа де Сент-Омер посоветовал графу вернуться в Европу. Сен-Жилль ответил ему взглядом, полным ярости и боли. Увы, обет, торжественно принесенный благородным Раймундом, на виду у многих людей, в присутствии папы Урбана, ныне повис тяжелыми веригами на шее незадачливого графа. Сен-Жилль публично поклялся, остаться в Святой Земле до самой своей кончины, дабы рука сарацина больше никогда не касалась драгоценных для всех христиан реликвий. По мнению Сент-Омера граф поступил опрометчиво, но если он обратиться к папе с просьбой, освободить его от клятвы, то Пасхалий непременно пойдет ему навстречу. В конце концов, Иерусалим взят, Гроб Господень обрел своего достойного хранителя в лице Готфрида Бульонского, так в чем же вина Сен-Жилля, если выбор баронов пал не на него. – Разумно, – поддержал Годфруа шевалье де Пейн. – Ты, благородный Раймунд, сделал для святого дела больше, чем кто-либо из нас, и слава о твоих подвигах не померкнет в веках. – Это верно, – с охотою подтвердил виконт де Менг, расторопный лотарингец, приставший к свите Сен-Жилля уже в Константинополе. Благородный Раймунд презирал «веревочника», бежавшего из Антиохии на виду у армии Кербоги, но почему-то терпел его подле себя и даже сажал за свой стол. Возможно, причиной тому были важные сведения, которые лотарингец, прижившийся в Константинополе, неизменно поставлял графу. Именно от Леона Сен-Жилль узнал о рождении у Гуго Вермондуа бастарда и от души порадовался за старого соратника по крестовому походу. Положение графа Вермондуа было, пожалуй, еще более скверное, чем у Сен-Жилля. Благородный Гуго, посланный вождями похода за помощью к Алексею Комнину, оказался без вины виноватым. И помощи от хитрых византийцев не дождался, и не выполнил взятую на себя клятву. Он так и не добрался до Иерусалима, куда так стремился попасть. Ходили упорные слухи, что король Филипп намеревается объявить своего брата клятвопреступником, чтобы прибрать к рукам его земли. Конечно, графство Вермондуа лакомый кусок, но должен же быть предел подлости даже для королей. – Граф Гуго уже дал слово благородной Иде Австрийской, что примет участие в новом походе и разделит с ней все трудности, кои выпадут на долю новых крестоносцев, – сообщил с кривой ухмылкой Леон де Менг. – Достойный поступок, – строго глянул на виконта Гуго де Пейн. – Вне всякого сомнения, – спохватился Леон. – На благородную Иду весть о пленении сельджуками Боэмунда Антиохийского произвело столь тягостное впечатление, что граф Вермондуа поспешил вселить в нее уверенность и бодрость. – Боэмунд в плену! – воскликнул потрясенный Сен-Жилль и даже привстал с места. – А разве вы об этом не знали? – удивился Леон. – Но ведь об этом говорит весь город. Тебя, благородный Раймунд, прочат в вожди нового похода. Я собственными ушами слышал это от протовестиария Михаила. Якобы басилевс уже подписал указ о назначении графа Тулузского имперским легатом на завоеванных крестоносцами землях, а вожди новых крестоносцев, включая даже упрямого коннетабля Конрада, готовы принести на этих условиях оммаж Алексею Комнину. У шевалье де Сент-Омера появилось острое, хотя и предосудительное желание обрушить кулак на голову болтливого виконта. Если слова Леона окажутся ложью, то благородный Раймунд просто не переживет нового разочарования. Сен-Жилль сначала побледнел, потом побагровел и откинулся на спинку деревянного кресла. В себя он пришел только после того, как осушил кубок вина, поднесенный шевалье де Пейном. К счастью, слова Леона де Менга оказались чистой правдой. Граф Тулузский, пребывавший полгода в полном забвении, был приглашен во дворец императора и осыпан милостями с ног до головы. Весь Константинополь принялся славить освободителя Гроба Господня. Сен-Жилль не успевал принимать гостей. У окон его дворца изо дня в день собирались толпы константинопольцев, выражающих ему свое восхищение. Дабы окончательно обговорить все детали предстоящего похода, Раймунд Тулузский пригласил на совет вождей новых крестоносцев. На его зов немедленно откликнулись герцоги Бургонский, Аквитанский и Баварский, графы Блуасский и Неверский, епископы Ланский и Суасонский. С опозданием, но все-таки прибыли на совет графиня Ида Австрийская, граф Гуго Вермондуа и коннетабль Конрад. Последний был сильно не в духе и сразу же внес диссонанс в мирно протекающую беседу. Благородному Конраду не нравилось, что к рыцарскому ополчению пристала масса паломников, мужчин, не умеющих владеть оружием, женщин и даже детей. Коннетабля поддержал Гуго Вермондуа, заявивший, что такое количество бездельников просто невозможно будет прокормить в горах Кападокии, и они либо вымрут, либо попадут в неволю к сельджукам. – Эти люди проделали долгий путь до Константинополя, – с укором глянул на благородного Гуго епископ Ланский. – Они взбунтуются, если мы лишим их надежды на райское блаженство, обещанное участникам крестового похода. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/sergey-shvedov/starec-gory/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 69.90 руб.