Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Око Соломона Сергей Шведов Крестовый поход, объявленный папой Урбаном, всколыхнул всю Европу. Тысячи людей ринулись на Ближний Восток с оружием в руках, дабы показать свое рвение в христианской вере и заслужить отпущение грехов. Однако император Генрих не поддался общему порыву. У него свои цели. Ведун из Арконы, предавший своих богов, обещает императору добыть чудесный камень, дающий право на бессмертие и власть над миром. Око Соломона вот уже многие века храниться в подземелье древнего храма, лишь в последние столетия ставшего мечетью. Но чтобы его добыть следует предать огню и мечу древний город. Хрупкое равновесие в этом мире будет нарушено, что неизбежно отзовется в мире том. Славянские волхвы обеспокоены. Имя предателя неведомо никому. Так же как и его обличье. Но погоня уже идет по следу ведуна-отступника, и карающий меч древних богов занесен над его головой. Сергей Шведов Око Соломона Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. Часть 1. Дорога на Иерусалим. Глава 1. Ошибка князя Владимира. Князь Владимир Всеволодович не успел еще оправиться от одного удара, как тут же на его голову свалилась новая напасть. Месяца не прошло, как он вынужден был с великим срамом покинуть Чернигов, надеясь хотя бы в Переяславле обрести покой. Но, видимо, он слишком прогневил Бога, чтобы рассчитывать на скорое прощение. Князю оставалось только одно: с достоинством встретить новое испытание, не уронив чести в беде, как не уронил он ее в славе и благоденствии. Митрополита Ефрема Владимир Всеволодович не любил, но тщательно следил, чтобы чувство не прорвалось наружу злым словом. Этот рослый сухопарый скопец, родившийся в Византии и проведший юность при патриаршем дворе в постах и молитвах, почему-то считал, что вправе наставлять не только свою неразумную паству, но и земных владык, в делах, не имеющих касательства к вере. Хорошо еще, что сегодня он сам явился к князю, а не послал за ним своего служку. И хотя усадьба митрополита была расположена всего в сотне-другой шагов от княжьего детинца, Владимиру Всеволодовичу даже этот невеликий путь показался бы в тягость. Надо отдать должное Ефрему, он умел не только грозить князьям карами небесными, но и с великим старанием обустраивать свое земное существование. Палаты он соорудил себе просто на загляденье, княжьи-то попроще будут. Грек строил из камня не только церкви, но и дома. И даже, на удивление всем переяславцам, возвел неподалеку от детинца огромную баню, подобную тем, что украшали византийскую столицу. Владимир Всеволодович в Ефремовой бане был, но особого удовольствия от этого посещения не испытал. Наши-то хоть и ставлены из дерева и роскоши там поменьше, зато жар в них злее и пару в достатке, чтобы до самых костей пробрало. Усадьбу свою митрополит обнес высокой каменной стеной. Не усадьба это была даже, а крепость. Такую с наскока не возьмешь, тут осадные машины потребуются. Нельзя сказать, что переяславский детинец сооружение хлипкое, но построен он из дерева во времена дедины и рядом с роскошным двором митрополита смотрится по-сиротски. – Я тебя предупреждал, князь, что этот человек самозванец! Что он ничтожество, поднявшееся из грязи, дабы морочить голову достойным людям. Речь шла о Льве Диогене, коего Владимир Всеволодович принял как родного. Обогрел, снабдил деньгами, да еще и, от большого ума видимо, выдал за него свою дочь Марьицу. Вроде как затмение тогда нашло на князя. Оплел его красноречивый грек, называвший себя сыном давно умершего византийского императора Романа Диогена. А ведь этот самозванец уже однажды спорил о власти с Алексеем Комниным. Нынешний император Византии заковал его в железо и выслал в Херсонес. Владимир Всеволодович считал Комнина выскочкой, и на это у внука Константина Мономаха были все права. И за Льва Диогена он ухватился исключительно в пику Алексею, силой захватившему власть в империи. А от той империи, кою Ефрем по-прежнему считает великой, осталось всего ничего – слезы. Промотали изнеженные греки дедовское наследство. Теперь в Никее, сразу за Босфором сидит султан из турок и грозит византийским патрикиям не пальцем даже, а увесистым кулаком. – Олега с половцами Алексей Комнин натравил на нас в отместку за Льва Диогена, – продолжал настырный грек, глядя из-под клобука злыми глазами на сидевшего в кресле князя. – А сын Святослава одним Черниговом не удовлетворится, жди теперь его рати под Переяславлем. С Олегом тоже большая промашка вышла, но тут уж вина не князя Владимира, а ушедшего в мир иной великого князя Изяслава. Мало того, что он объявил сыновей родного брата Святослава изгоями, так еще и загнал того же Олега сначала в Тьмутаракань, а потом в Византию. Справедливости ради следует признать, что и батюшка Владимира, великий князь Всеволод немало поспособствовал бедам, обрушившимся на несчастного Олега Святославовича. Это он уговорил императора Никифора Вотаниота взять русского князя под стражу и выслать его куда подальше – на остров Родос. Но Вотаниот был свергнут Алексеем Комниным, и Олег Святославович стараниями нового императора обрел сначала свободу, а потом и Тьмутараканское княжество. Однако Олегу Тьмутаракани показалось мало, и он вознамерился вернуть вотчину своего отца, город Чернигов. И вернул, приведя с собой на Русь половцев, асов, черкесов и касогов. Будь у Владимира Всеволодовича дружина побольше, не отдал бы он города Олегу. Но выдержать осаду многотысячной рати, имея под рукой дружину в полторы сотни мечников не под силу даже митрополиту Ефрему, не говоря уже о князе Владимире. Грек уловил насмешку в словах сына Всеволода, но в ярость по этому поводу не впал, а даже чуть смягчил обличительный тон: – Я ведь не за то виню тебя, князь, что ты отдал Чернигов Олегу, а за то, что приветил ты половецких беков Итларя и Кытана, сподвижников Льва Диогена. – Что же мне ратиться с ними, по-твоему? Итларя и Кытана князь Владимир Всеволодович сам уговорил поучаствовать в походе Льва Диогена, посулив им молочные реки и кисельные берега. А степным волкам только того и надо, чтобы потрясти богатых ромеев. Вот только не по зубам оказалась половцам добыча. Алексей Комнин в пух и прах разбил самозванца и его союзников под Андрианаполем. Лев Диоген попал в плен к византийскому императору и, по слухам, был ослеплен, а Итларь и Кытан с остатками своих дружин прибежали в Переяславль, искать дружбы Владимира Всеволодовича. – Император Византии злопамятен, – прошипел Ефрем. – И если ты его лютых врагов назовешь своими друзьями, то он найдет способ с нами посчитаться. От торговли с Византией у нас большая прибыль. Ссора с Алексеем на наших купцах отразится. – Тебе, митрополит, похоже, мало нашествия Бунака, ты хочешь, чтобы Итларь и Кытан тоже принялись разорять наши земли? – Князь посмурнел ликом и резко поднялся с кресла: – Ты думаешь, я не знаю, кто натравил Бунака на Киев! – Комнин натравил, – пожал плечами митрополит, – в отместку за твое безрассудство. И Олегу он дал денег. И еще даст. Не оставит он в покое ни тебя, ни Святополка Изяславовича. Император Византии мог ущемить русских князей не только извне, но и изнутри, это Владимир Всеволодович очень хорошо понимал. Среди церковных иерархов верховодили именно греки, а для них интересы Византии куда важнее интересов Руси. Но не станешь же отказываться от Христа, дабы досадить Алексею. – Что ты предлагаешь, отче? – Как поступить с Итларем и Кытаном, тебе подскажут воевода Ратибор и боярин Славята, а ты их послушай, князь, дурного они не присоветуют, – сказал Ефрем, поднимаясь с лавки. – А откуда в Переяславле взялся боярин Славята? – удивился князь. – Прискакал ныне поутру из Киева, – ответил от дверей митрополит. – Великий князь Святополк озаботился твоей незадачей в Чернигове и решил поддержать словом и делом. – Не один, значит, пришел Славята? – С дружиной, – охотно подтвердил Ефрем. – Решайся, князь. Владимир Всеволодович обиделся, в большей степени на Святополка и Ефрема, чем на невежу Славяту. Ибо хорошо понимал, что боярин человек подневольный, и если он пришел сначала к митрополиту, а уж затем к князю, то сделал он это не по своей прихоти. Видимо, горячий Святополк Изяславович усомнился в твердости двоюродного брата. Решил, что Владимир Всеволодович дрогнул сердцем после двух сокрушительных поражений, сначала от хана Бунака, потом от князя Олега. Плохо же он знает внука Константина Монамаха. Воевода Ратибор муж ражий, дородный и далеко уже не молодой был ставлен в Тьмутаракань еще князем Всеволодом. Но не усидел в далекой земле и был изгнан оттуда все тем же Олегом. Для воеводы торжество Святославовича обидно вдвойне, зуб у него на князя давний. А вот Владимир зла на Олега почти не держал. Во-первых, друг детства и юности, во-вторых, изгой, немало хлебнувший горя не по своей вине. Железное сердце надо иметь, чтобы не посочувствовать такому человеку. Однако вслух своих мыслей Владимир Всеволодович высказывать не стал. Да еще в присутствии чужого человека. Боярин Славята, видимо чувствовавший свою невольную вину перед князем, кланяться начал еще от порога. Человеком он был молодым, подвижным, в службе усердным, а в бою лихим. Святополк Изяславович тем и славился в Киевской земле, что привечал больше молодых и на ногу быстрых, в ущерб заслуженным боярам и воеводам своего отца. И тому имелись свои причины. Не в обиду будет сказано киевским мужам, но великий князь Изяслав дважды вынужден был бежать из города на чужую сторону. Сначала его обидчиком оказался Всеслав Полоцкий, а потом родной брат Святослав Черниговский. А вернул себе Изяслав великий стол с помощью поляков, а не стараниями бояр и воевод. В отличие от своего отца, князь Святополк пока твердо сидел в стольном Киеве, и даже жесточайшее поражение от хана Бунака не пошатнуло его положения. – Великий князь Святополк считает, что пришла пора посчитаться с половцами, – начал с главного боярин Славята. – А сил-то хватит? – нахмурился Владимир Всеволодович. Решимость Святополка отплатить половцам за разорение русских земель Владимиру Всеволодовичу нравилась. Вот только все ли учел двоюродный брат, и не обернется ли его горячность новой бедою? – Это решение не только великого князя Киевского, но и всех бояр. Молодшие князья тоже поддержали Святополка Изяславовича, – спокойно отозвался на вопрос хозяина гость. – Теперь слово за тобой, князь Владимир. И за Олегом. – Олег, выходит, тоже зван? – Ему сообщат, когда дружины выдвинутся к Донцу. – А коли откажется Олег? – нахмурился Владимир. – Тогда не сидеть ему в Чернигове князем, – резко бросил Славята. – Все лучшие мужи его осудят. А если он возомнил себя каганом, то пусть и живет среди степняков, а на Руси ему места нет. Владимир Всеволодович усмехнулся на слова киевского боярина и в задумчивости присел в кресло. Замысел Святополка ему был понятен: великий князь решил рассорить Олега с половцами и тем самым резко ослабить его силы. Но ведь и Олег не мальчик, и наверняка без труда разгадает намерения Святополка и его хитроумных советчиков. Впрочем, великий князь поставил перед выбором не только князя Черниговского, но и князя Переяславского. Владимиру Всеволодовичу тоже предстоит сегодня принять нелегкое решение, ибо приглашают его не только на войну против половцев, но и к участию в усобице с сыновьями Святослава. – Я в дружине князя Олега видел боярина Избора, – откашлялся Ратибор. – Старый мой недруг. – Это который Избор? – насторожился Владимир Всеволодович. – Из рода Гастов, – пояснил Ратибор. – Больших язычников и врагов Христа наши земли еще не знали. Их вотчины лежат между Муромом и Ростовым. Митрополит Ефрем даже ликом побелел, когда я помянул тех Гастов. А князем в Муроме Давыд сидит, родной брат Олега, и, по слухам, живет он с теми Гастами душа в душу. – Выходит, боярина Избора прислал к Олегу Давыд Муромский? – удивился чужому расторопству Владимир Всеволодович. – Нет, – покачал головой Ратибор. – Боярин Избор пришел с князем Олегом из Константинополя, где двадцать лет служил в варангах у византийских императоров. – Язычник? – нахмурился князь. – А что с того? – пожал плечами воевода. – Какое грекам дело до его веры. Говорят, Никифор Вотаниот души в Изборе не чаял, а вот с Алексеем Комниным боярин не поладил и ушел в Тмутаракань с Олегом. О том, что в личной гвардии византийских императоров служат русы, Владимир Всеволодович конечно знал. Но до сих пор ему казалось, что греки привечают только христиан. Выходит – ошибся. И боярин Избор тому подтверждение. Немудрено, что митрополит Ефрем взбеленился. Одно дело язычник в Византии, где христианство укоренилось тысячу лет назад, и другое дело Русь, крещеная тезкой Владимира Всеволодовича чуть более века назад. Языческие обряды и в Киеве не редкость, что же говорить о глухих углах, Муроме да Ростове. Еще и тридцати лет не прошло, как киевские язычники, столкнув со стола Изяслава, пытались навязать Руси своего ставленника – Всеслава Полоцкого, про которого каждая собака в округе знала, что зачат он во время колдовского обряда и что волхвы ему ближе, чем христианские пастыри. Если бы речь шла только о власти, то, скорее всего, Владимир Всеволодович попытался бы примирить Святополка с Олегом, но в вопросах веры внук Константина Мономаха не желал уступать никому. Знал воевода Ратибор, какую струну затронуть в душе своего князя. Владимир Всеволодович не просто тверд в христианской вере, но готов жизнь отдать, только бы не допустить ее поругания. Не было на Руси князя, более непримиримо настроенного против язычников, чем Владимир Всеволодович, и Олегу Святославовичу следовало бы об этом подумать, прежде чем начинать свою игру с волхвами и ведунами. – Где остановился Итларь со своими людьми? – строго глянул князь на Ратибора. – У меня на подворье, – с готовностью отозвался воевода. – Сколько их? – Не более полусотни. – О моем сыне Святославе не забудьте! – Как можно, князь, – всплеснул руками Ратибор. – О княжиче вся моя печаль. – Действуйте, бояре, – кивнул головой Владимир Всеволодович. – И да поможет вам Бог. Бек Итларь был слишком бывалым и тертым человеком, чтобы въехать в чужой город с малой дружиной, не заручившись при этом серьезным залогом. А князь Переяславский, огорченный недавними неудачами, не нашел ничего разумнее, как отдать в заложники половцам своего сына Святослава. Половцев было не так много, не более четырех тысяч всадников на измученных долгими переходами конях. У Ратибора и Славяты сил под рукой было чуть не в полтора раза больше, тут и переяславская дружина, и киевские мечники. Митрополит Ефрем тоже не остался в стороне от благого дела и прислал на подмогу воеводам свою дружину в триста хорошо обученных и снаряженных всадников. Половцы раскинули свой стан за валом, окружавшим острог или посад, где селились ремесленники и купцы. Усадьбы бояр располагались ближе к холму, там возвышались две крепости, каменная, построенная Ефремом, и деревянная, возведенная еще при князе Всеволоде, но высотой стен не уступающая своей соседке, сооруженной хитроумными греками. Конечно, стена на городском валу была пожиже, но и она способна была выдержать натиск рати, вдесятеро больше той, что сейчас расположилась перед Переяславлем, у Кузнечных ворот. Да и не собирались половцы ее штурмовать, отлично зная, как упорны переяславцы в отстаивании своего добра. Иное дело окрестные села и деревеньки. Мирным пахарям нечего было противопоставить лихим степнякам. Они-то более всего и страдали при половецких набегах, оплачивая своими пожитками, а часто и жизнями просчеты князей и воевод. С приворотной башни половецкий стан был как на ладони. Степняки раскинули его у самой реки, на пологом месте. Слева от стана в двух верстах темнел лес, где сейчас прятались киевские мечники, приведенные боярином Славятой. Солнце уже свалилось за дальний холм, но и в подступающих сумерках воевода Ратибор опытным глазом опознал шатер бека Кытана. Скорее всего, именно там сейчас гостил юный княжич Святослав, даже не подозревающий какие тучи сгущаются над его головой. В половецком стане запалили костры. Степняки, похоже, обустраивались на ночь. Для половца и на голой земле сон сладок. А вот киевским мечникам сейчас не до сна. Тяжкая работа им предстоит этой ночью. Воевода Ратибор обернулся назад: у Кузнечных ворот скапливались витязи на резвых конях, готовые по первому же сигналу ринуться на спящих степняков. Боярин Славята не отрываясь смотрел в сторону леса, окончательно утонувшего в ночном мраке, – ждал сигнала. Ратибор перевел глаза на небо – луна вывалилась из-за туч совершенно некстати, залив половецкий стан мертвенным светом. – Слава тебе, Господи! – с облегчением вздохнул боярин Славята. – Сигнал! Костер, разожженный в ночи у кромки леса, означал, что киевские мечники справились со своей задачей и вырвали-таки Святослава из цепкий рук бека Кытана. Ратибор обернулся к мечнику, стоящему за спиной и решительно взмахнул рукой: – Давай! Кузнечные ворота отворились со страшным скрипом, и волна всадников в мгновение ока захлестнула поляну перед городским валом. До половецкого стана было рукой подать, и переяславские мечники достигли его едва ли не в один конский мах. А от дальнего леса катилась им навстречу киевская лава, с разбойными выкриками и соловьиным посвистом. С двух сторон киевляне и переяславцы обрушились на спящих, не давая врагам времени ни в седла сесть, ни даже на ноги подняться. Получилась не битва, а бойня. Ратибор и Славята отлично это понимали, а потому и не спешили принять в ней участие. К стану они подъехали, когда кровавая работа была уже почти завершена. Уцелевшие половцы ринулись было к реке, дабы спастись вплавь, но разгоряченные мечники без труда настигали их там и безжалостно рубили мечами. – Где Кытан? – спросил Ратибор у вынырнувшего из ночи сына Тудора. – Убит, – сверкнул белыми зубами из темноты витязь. – А княжич? – Живехонек. Ратибор перекрестился и вслух похвалил расторопных киевлян – не дали пропасть невинному отроку. – Завершайте тут, – бросил воевода сыну. – А Святослава к князю Владимиру отправь. Бек Итларь беды не чуял. На вошедшего Тудора взглянул без опаски и даже не притронулся к мечу, лежавшему рядом на лавке. Сын воеводы, весельчак и балагур лет тридцати, и сейчас, судя по всему, пребывал в хорошем настроении. Во всяком случае, улыбался он половцу дружески. – Князь Владимир прислал гонца – зовет тебя в гости, бек. Тудор на чужом языке говорил без запинки, и Итларь это оценил. Сам он с трудом понимал славянскую речь, а говорить даже не пытался, дабы не ронять собственного достоинства. – Если зовет, то надо идти, – кивнул седеющей головой бек и тяжело поднялся с широкой лавки, застеленной медвежьей шкурой. Итларь был невысок ростом, но коренаст. В седле он сидел как влитой, а вот по грешной земле ходил в развалку, словно тяготился пешими прогулками. – Отец приказал стол накрыть для твоих гридей, бек, в соседней избе, – гостеприимно взмахнул рукой Тудор. – Тебя-то, Итларь князь, может, и накормит, а твоим мечникам на пустой живот тяжко будет. Усадьба воеводы была обширной. Здесь тебе и терем хозяйский и избы деревянные для мечников и прислуги. Опять же конюшни и хлев для скота. Бек Итларь на чужой достаток смотрел не то чтобы с завистью, но с большим интересом. Богато жил Ратибор, чего там. И гостей умел принять с достоинством. Стол в избе, где проживали мечники, был накрыт богатейший. У нукеров бека Итларя потекли слюни, а иные носами зашмыгали, кося узкими глазами на корчагу с медовой брагой, стоящую поодаль. Много пить им бек, конечно, не даст, но усы смочить позволит. За длинный стол садились не спеша, блюдя степное достоинство. А когда расселись, то вдруг выяснилось, что хозяев в избе нет, да и служки, крутившиеся вокруг стола, вдруг куда-то исчезли. Бек Итларь, потянувшийся было к блюду с дымящимся мясом, замер и вскинул глаза к потолку. Сверху послышался треск, словно кто-то пытался попасть в избу через крышу. Неожиданно для себя Итларь увидел небо, удивительно синее в этот день. А потом в возникшем проеме появилось голова человека, целившего в бека из лука. Итларь узнал Тудора, вскочил было на ноги, взмахнул рукой, попытался выкрикнуть проклятие, но слова застряли в горле, пробитом стрелой с красивым белым оперением. Половцы взвыли волками и ринулись к двери. Увы, вынести ее единым махом не удалось. А сверху на них сыпались стрелы, жаля словно рой разъяренных ос. Хрипы и проклятья погибающих людей взлетели к небесам, но те остались равнодушны к их беде. Пятьдесят отборных нукеров бека Итларя ненадолго пережили своих товарищей, истребленных у переяславских стен. Весть об удачном походе князей Святополка и Владимира на половецкие вежи достигла Чернигова на исходе осени. Надо отдать должное князьям, время для мести хану Буняку они выбрали самое подходящее. Половцы сгоняли нагулявшийся за лето скот в зимники, подсчитывая богатый приплод. Не до битв им было и не до воинских утех. Если верить вестникам, то киевляне и переяславцы богатую добычу взяли. Коней, говорят, гнали табунами, баранов даже перечесть не смогли, а рабов было столько, что их отдавали расторопным перекупщикам за бесценок. Олег Святославович чужой удаче не завидовал, да и осуждать Святополка с Владимиром не торопился. Вправе князья были отомстить хану Бунаку за разоренные русские земли. Оставили русы хитроумному половцу зарубку на память, будет ему о чем подумать перед новым набегом. А вот с Итларем и Кытаном неладно вышло. Так с гостями на Руси прежде не обращались. Ведь беки не с войной пришли, а с миром. И принял их Владимир Всеволодович как друзей – Итларя с нукерами даже в город пустил. А потом истребил, не дав даже меч поднять в свою защиту. Неправильно это, не по-божески. Не по-христиански. Воевода Избор, услышав эти слова от князя Олега, повел широкими плечами и усмехнулся криво в пшеничные усы: – Так ведь язычники они, Итларь с Кытаном, чего с ними торусы разводить. Князь Олег воеводу уважал за ум и доблесть, но его отношение к христианской вере не мог ни принять, ни разделить. И среди христиан всякие людишки попадаются, но Христа здесь не в чем винить. Он другое нам заповедовал. Избор в ответ на отповедь Олега Святославовича промолчал, хотя и годами был старше, и за словом в карман не лез, но, видимо, решил, что ныне спор о вере неуместен. – Гонец прибыл от Святополка, – сказал Избор. – Судить тебя собираются князья. – За что? – удивленно вскинул соболиную бровь Олег Святославович. Князь Черниговский хоть и уступал воеводе в росте, но сложен был на диво. И ликом удался. Голубоглаз, светловолос, уста сахарные. Константинопольские матроны млели от одного его взгляда. Опять же обходителен был сын Святослава. А одевался с такой роскошью, что у магистров Никифора Вотаниота скулы сводило от зависти. Князь и сейчас был одет в богатый кафтан византийского кроя. Хотя некому вроде было пыль глаза пускать. Но, видимо, жизнь научила Олега блюсти себя в любой обстановке. В отличие от князя, воевода был облачен в бычью кожу, правда выделанную лучшими византийскими мастерами. Удобная одежда. Натянул сверху кольчужную рубаху и хоть сейчас же в бой. – На Донец ты отказался идти, хотя братья тебя с собой звали, – пояснил Избор. – Опять же сына Итларя ты пригрел. И тем нанес обиду великому князю. Святополк требует выдачи Барата, иначе грозит согнать тебя с черниговского стола. Несчастный Барат чудом уцелел в бойне под Переяславлем, чуть живым он доскакал до Чернигова с десятком своих нукеров, и князь Олег его приютил просто из жалости. Возможно, перед Византией половец и был виноват, но на Русь набегом Барат не ходил, городов и весей не грабил, так с какой же стати с него спрос учинять? Князь Олег Святославович свято блюдет законы гостеприимства, и по божьим заповедям, и по дединым, в отличие от своих братьев. Люб ему тот Барат или не люб, но в обиду он его не даст. – Не в Барате, конечно, дело, – согласился с князем воевода Избор, – просто ты здесь, в Чернигове, как бельмо на глазу у Святополка и Владимира. Отдашь ты половца или не отдашь, разницы нет. На суд князей поедешь – в железо закуют, как это было с Всеславом Полоцким. Спор ведь идет о власти над Северской землею, и князья не будут стесняться в выборе средств. – Владимир мне крест целовал! – возмутился было Олег, но, взглянув в насмешливые глаза воеводы, только рукой махнул. Будь на месте сына Святослава другой человек, он, возможно, и поверил бы в искреннее желание братьев обсудить возникшие обиды миром да ладом. Но Олег слишком долго был изгоем, чтобы довериться чужому обещанию. Ведь без вины его гнали двоюродные братья все эти годы. Пусть спорил отец Олега князь Святослав о великом столе с князем Изяславом, но с какой же стати сын должен отвечать за вину отца, если вина вообще была. Ведь это не Святослав, а Изяслав кланялся римскому папе и звал чужие рати на свою землю. Изяславу, видишь ли, можно было вести поляков на Киев, а Олегу половцев и асов на Чернигов – нельзя. И чем же, скажите, поляки лучше половцев? Разве половцы разоряли Северскую землю? Разве грабили здешние веси и города? Коли хан Бунак Русь грабил, так пусть с него и спрашивают. Половецкие ханы и беки разными бывают, как и русские князья. Иные из них тоже готовы убить и гостя, и брата. – Вот так и отпиши князьям Святополку и Владимиру, – зло бросил Олег. – Не бывать мне на их суде. И милости просить я у них не собираюсь. Сыновья Святослава войны не ищут, но и от войны не бегают. – Союзники нужны, – спокойно произнес Избор. – На половцев ныне надежда плохая. Пока они от поражения оправятся, тебя князь в Чернигове стопчут. – В Муром уйду, – процедил сквозь зубы Олег. – К брату Давыду. – Выход, – кивнул головой воевода. – А еще я бы на твоем месте с Всеславом Полоцким договорился. У него на Изяславовичей и Всеволодовичей большой зуб. Ко мне человек приехал с той стороны. С ним можно будет отправить письмо к Всеславу. – Что за человек? – насторожился Олег. – Ведун Перуна. – Ну, Избор, волчья твоя порода, – вспылил князь, – втравишь ты меня в новую беду. А если этот ведун угодит в руки Святополка или Владимира? Что тогда? Все про меня скажут, что отрекся-де Олег от веры, и ныне он не богу Христу молится, а бесу Перуну. – И Перун не бес, и Христос не бог, – холодно отозвался Избор. – Не забывай, Олег Святославович, кому твои предки служили, и кем был Сокол, от которого ты свой род ведешь. – Нашел, чем попрекнуть, – махнул рукой Олег. – Лучше уж от Сокола, чем от Волка. – И тот Сокол, и тот Волк были из стаи Рода-Световида. Кланяться ему тебя не принуждают, князь, коли у тебя душа не лежит, но помнить ты об этом должен. – Зачем ведун в Северские земли пожаловал? – Это не моя тайна, князь, – пожал плечами Избор. – Скажу только, что ни Руси, ни Северской земли она не касается. – Неужели Алексей Комнин что-то затевает? – прищурился на воеводу Олег. – Не угадал, князь, – усмехнулся воевода. – О римском папе Урбане речь и о германском императоре Генрихе. – Порода у тебя волчья, Избор, а взгляд орлиный, – вздохнул Олег. – Далеко глядишь. – А как с письмом? – спросил боярин. – Письмо к Всеславу будет, – твердо сказал Олег. – Мне союзник действительно не помешает. Венцелина воевода перехватил на княжьем дворе и сделал сыну знак, чтобы не спешивался. Венцелин удивился, но остался сидеть в седле, спокойно глядя, как расторопный конюх подводит Избору вороного коня. Несмотря на пятьдесят прожитых лет, воевода взлетел на норовистого жеребца соколом. И перехватил у служки поводья сильной рукой. – Разговор есть, – коротко бросил Избор, выезжая за ворота. – А в Детинце нельзя было поговорить? – удивился Венцелин. Воевода бросил на сына оценивающий взгляд и осмотром остался доволен. Хорошего сына родила ему Милица, жаль только, пожить с ней Избору долго не пришлось. Умерла она при родах, и даже искусные византийские лекари ей не помогли. А Венцелин выжил. И в двадцать семь лет вымахал в доброго молодца, косая сажень в плечах, русоволосого и зеленоглазого в мать. Женить его давно надо было, да все как-то недосуг. А теперь, видимо, не придется, ибо предстоит сыну Белого Волка Избора долгая дорога. – В Аркону? – удивился Венцелин неожиданному приказу отца. – Но зачем? – Волхвам человек нужен, знающий языки – греческий, латинский, франкский, тюркский, а ты семнадцать лет прожил в Константинополе. Зря я тебе, что ли, наставников нанимал. – Тюркский-то им зачем? – покачал головой Венцелин. – Где Аркона, а где Румийский султанат. – Совсем запамятовал, – поморщился Избор. – Ты арабским владеешь? – Объясниться смогу, а с грамотой не очень. Но ведь арабы от Арконы еще дальше, чем сельджуки? Аркона – на море Балтийском, Никея – на море Черном, а Каир и вовсе на реке Нил стоит. – И в какое море тот Нил впадает? – В Средиземное. – Значит, не заблудишься, – сделал неожиданный вывод Избор. – Таким ты и нужен волхвам. Венцелин засмеялся было, но тут же оборвал смех под строгим взглядом отца. Они уже спустились с холма, где располагался каменный детинец, и теперь ехали по узким улочкам предгорья, застроенного простыми деревянными домами, обмазанными белой глиной. Конечно, Чернигов и красотой и размерами сильно уступал Константинополю, однако у Венцелина защемило сердце. Он родился и вырос в столице Византии, но всей душой стремился вернуться на родину, о которой столько слышал от отца и его друзей варангов. И вот – вернулся… – Просьба у меня к тебе будет, Венцелин, – голос Избора неожиданно дрогнул. – Если доберешься до Константинополя, сделай все, чтобы найти Руслана. Не мог мальчонка пропасть бесследно. Не мог! Руслан был сыном Избора от второго брака. Матерью его была армянка из Эдессы, решившая не в добрый час навестить своих родных. Десять лет назад она выехала из Константинополя с большим торговым караваном, и больше о том караване никто не слышал. Избор сам ездил в Никею к румийскому султану, но сельджуки клялись, что караван миновал их земли без всякого ущерба, а сгинул он где-то близ Эдессы, не оставив после себя никаких следов. Скорее всего, караван разграбили горцы, а людей убили или продали в рабство. Венцелину казалось, что Избор уже смирился с потерей, но, выходит, ошибался – рана на сердце старого варанга так и не зарубцевалось. – Сделаю все, что смогу, – твердо произнес Венцелин. – К Симону обратись, ты его должен помнить. Я оставил ему деньги на поиски и выкуп. – Не помню я Симона, – честно признался Венцелин. – У тебя ведь много людей бывало. – Тогда – к Радомиру, – нахмурился Избор. – Его-то ты, надеюсь, не забыл? – Найду его дом с закрытыми глазами, – засмеялся Венцелин. – Быть по сему, – спокойно произнес воевода. – И пусть поможет тебе бог Перун. Глава 2. Замок Лузарш. Шевалье де Руси возвращался в свой замок близ города Реймса в приподнятом настроении. Папа Урбан, надо отдать ему должное, удивил не только епископов, в большом числе собравшихся в Клермоне, дабы обсудить церковные дела, но и знатных мужей, не пожелавших пропустить столь значительное событие. Да что там бароны, если даже простой люд воспринял его речь едва ли не как божье откровение. Сам Глеб де Руси фанатиком веры не был, и это еще мягко сказано, кое-кто даже подозревал его в склонности к язычеству, что было неправдой. Тем не менее, он никогда бы не поехал в Клермон, если бы не просьба короля Филиппа. Сам французский король находился в ссоре не только с папой Урбаном, но со многими епископами. А причиной тому был неуемный нрав сына Анны Ярославны, с трудом сдерживающего сердечные поры при виде очередного смазливого личика. Недоброжелатели Филиппа считали, что нравом он удался в мать, не отличавшуюся строгостью поведения. Сам Глеб королеву Анну почти не помнил, но Филипп и его младший брат Гуго Вермондуа всегда говорили о своей матери с большим почтением. К сожалению, шевалье де Руси нечем было порадовать своего короля: папа Урбан отлучил-таки Филиппа от церкви за преступную, по его мнению, связь с женой Фалька Анжуйского. Глеб возмущения папы и епископов не разделял и полагал, что прекрасная Бертрада стоит тех неприятностей, которые обрушились на голову ее любовника. А что до Урбана, то у Филиппа есть возможность обратиться за поддержкой к другому папе – Гиберту, обитавшему ныне в Ровене. В конце концов, с какой стати природному Капетингу гнуть шею перед каким-то Эдом де Шатийоном, как от рождения именовался папа Урбан. Сам Глеб, скорее всего, так и поступил бы, но у короля кроме личных интересов есть еще и государственные, да и с вассалами приходиться считаться. Замок Лузарш шевалье де Руси, младший сын в семье, получил от короля на определенных условиях, а потому не мог считать его своим. Тем не менее, он жил здесь вот уже пять лет, железной рукой управляя окрестными землями. Замок, расположенный на крутом берегу одного из притоков Рейна, вызывал уважение. Построен он был недавно, во времена короля Генриха, и отличался от соседних замков высотой и толщиной стен, способных выдержать любую осаду. Король Филипп считал шевалье де Руси своим доверенным лицом, а потому именно в Лузарше устраивал встречи, о которых не следовало распространяться на всех углах. В замке, видимо, заметили шевалье и его свиту, во всяком случае, мост опустили раньше, чем шестеро всадников приблизились ко рву, заполненному водой. Глеб придержал разгоряченного долгой скачкой коня и шагом въехал во двор, где прохлаждались королевские сержанты. Двор был разделен на две половины пятнадцатиметровой стеной, возвышавшейся над внешними стенами. В ближней к воротам части двора располагались конюшня, амбар и хлев. Здесь же размещался палас – двухэтажное здание, где обитал гарнизон замка и прислуга. Сам шевалье жил в донжоне, высокой квадратной башне, стоявшей сразу за поперечной стеной. Верхние ярусы этой башни уже утопали во мраке, хотя во дворе было еще относительно светло. – Филипп давно прибыл? – спросил шевалье у бросившегося к нему сенешаля. – Еще до полудня, – негромко ответил тот. – Король в хорошем настроении, но от вина отказался. Судя по всему, Филипп назначил кому-то в Лузарше очень важную встречу и хочет сохранить голову трезвой. Если бы речь шла о женщине, то властитель Франции, славившейся своим пристрастием к виноградной лозе, не стал бы себя ограничивать. Прежде чем предстать перед королем, Глеб отцепил меч, снял кольчугу, гамбезон, нательную рубаху и смыл с себя дорожную грязь. Прислуживал ему паж Гвидо, сын шевалье де Шамбли, которому Глеб обещал сделать из юнца хорошего воина. Пока что четырнадцатилетний Гвидо оправдывал возлагавшиеся на него надежды. Еще годик и можно будет переводить его в оруженосцы. – Сержант Бушар привез тебе письмо, шевалье, – шепотом сообщил Гвидо, кося при этом хитрым глазом на двери. – От кого? – Сказал, что от дамы, но имени ее не назвал. – Письмо у тебя? – строго спросил Глеб. – Надеюсь, ты в него не заглядывал? Самым крупным недостатком Гвидо де Шамбли было умение читать. Если бы сын благородного отца собирался пойти по стопам папы Урбана, это пошло бы ему на пользу, однако для шевалье грамота только обуза. – Так ведь ты, благородный Глеб, читаешь не только по латыни, но и по-гречески, – слегка обиделся на выговор Гвидо. – А кто тебе сказал, паж, что это мое достоинство, – усмехнулся шевалье. – Подай лучше свежую рубашку и котту. – Какого цвета котту подать – лазоревую? – Коричневую, Гвидо, – наставительно заметил Глеб. – Я иду на встречу с королем, а не на свидание с дамой. – Сир Филипп ждет чужаков, – предупредил паж. – С той стороны Рейна. Вот я и подумал, шевалье, что поверх котты тебе следует надеть пелисон, отороченный мехом куницы. – Про чужаков тебе Бушар сказал? – насторожился Глеб. – Да. – Хорошо, – кивнул шевалье. – Подай пелисон. И скажи сенешалю, чтобы собрал в замке всех моих сержантов. – Будет сделано, сир, – склонился в поклоне паж. Глеб проводил расторопного Гвидо взглядом, а потом перевел глаза на оружие, развешанное по стенам. Являться к королю Филиппу с тяжелым мечом у пояса было бы неразумно, а потому шевалье выбрал короткий клинок, доставшийся ему от отца. На Руси такие ножи называли «засапожниками» и носили их обычно за голенищем. Филипп сидел за столом, способном вместить полусотню человек, и с интересом разглядывал узоры на прокопченных стенах. Своим происхождением эти узоры были обязаны копоти из камина, а отнюдь не художникам и никаких любопытных сведений не несли. – А в Италии стены вилл украшают рисунками, – сообщил король склонившемуся в поклоне шевалье. Филиппу уже давно перевалило за сорок. Он сохранил гибкость фигуры, но его некогда пышная светлая шевелюра значительно поредела. Зато зубы короля были по-прежнему великолепны, а потому и улыбка, которой он встретил своего вассала, вышла на редкость доброжелательной. Шевалье де Руси в королевскую доброту не поверил. Филипп, не в обиду ему будет сказано, отличался редкостным коварством и не раз ставил в неудобное положение не только своих врагов, но и друзей. Впрочем, добродушному королю вряд ли удалось бы надолго задержаться у власти при таком обилии спесивых вассалов. – Папа Урбан отлучил тебя от церкви, сир, – с порога выдал одну из главных своих новостей Глеб. – Кто бы мог подумать! – притворно удивился Филипп. – Как меняются люди, стоит только им поменять имя и положение. – Что не дозволено Эду де Шатийону, то дозволено папе Урбану, – согласился с королем шевалье. – Садись, Глеб, – кивнул на деревянную скамью Филипп. – Надеюсь, не все твои вести так же плохи. – Твой брат Гуго, сир, вне себя от восторга. Все бароны и шевалье Франции охвачены единым благочестивым порывом. Еще бы – папа Урбан обещал им от имени Господа полное отпущение грехов. – Неслыханная щедрость, – согласился с Глебом король. – Если позволишь, сир, я зачитаю тебе выдержки из речи Урбана на ассамблее? – Читай, Лузарш. Все-таки приятно иметь хотя бы одного грамотного шевалье в своей свите. Глеб достал из-за широкого пояса лист, исписанный довольно крупными буквами, откашлялся, дабы слова звучали плавно, и начал читать, подчеркивая голосом торжественность момента: – Возлюбленные братья! Побуждаемый необходимостью нашего времени, я, Урбан, носящий с разрешения Господа знак апостола, надзирающий за всей землей, пришел к вам, слугам Божьим, как посланник, чтобы приоткрыть Божественную волю. Необходимо, чтобы вы как можно быстрее поспешили на выручку ваших братьев, проживающих на Востоке, о чем они уже не раз просили вас. Ибо в пределы Романии вторглось и обрушилось на них персидское племя турок, которые добрались до Средиземного моря, именно до того места, что зовется рукавом Святого Георгия. Занимая все больше и больше христианских земель, они семикратно одолевали христиан в сражениях, многих поубивали и позабирали в полон, разрушили церкви, опустошили царство Богово. И если будете долго пребывать в бездействии, верным придется пострадать еще более. И вот об этом-то деле прошу и умоляю вас, глашатаев Христовых, – и не я, а Господь, – чтобы вы увещевали со всей возможной настойчивостью людей всякого звания, как конных, так и пеших, как богатых, так и бедных, позаботиться об оказании всяческой поддержки христианам и об изгнании этого негодного народа из пределов наших земель Я говорю присутствующим, поручаю сообщить отсутствующим, – так повелевает Христос. Глеб замолк и вопросительно глянул на внимающего ему Филиппа. Короля речь папы Урбана явно заинтересовала больше, чем известие об отлучении от церкви. Во всяком случае, он спросил у шевалье: – А где же отпущение грехов? – Если кто, отправившись туда, – с готовностью продолжил Глеб, – окончит свое житие, пораженный смертью, будь то на сухом пути, или на море, или в сражении против язычников, отныне да отпускаются ему грехи. Я обещаю это тем, кто пойдет в поход, ибо наделен такой властью самим Господом. Пусть выступят против неверных, пусть двинутся на бой, давно уже достойный того, чтобы быть начатым, те, кто злонамеренно привык вести частную войну даже против единоверцев, и расточать обильную добычу. Да станут отныне воинами Христа те, кто раньше были грабителями. Пусть справедливо бьются теперь против варваров те, кто в былые времена сражался против братьев и сородичей. Нынче пусть получат вечную награду те, кто прежде за малую мзду были наемниками. Пусть увенчает двойная честь тех, кто не щадил себя в ущерб своей плоти и душе. Те, кто здесь горестны и бедны, там будут радостны и богаты; здесь враги Господа, там же станут ему друзьями. Те же, кто намерены отправиться в поход, пусть не медлят, но, оставив собственное достояние и собрав необходимые средства, пусть с окончанием зимы, в следующую же весну устремятся по стезе Господней. Закончив чтение, шевалье положил бумагу на стол перед королем. Филипп умел писать и читать, но крайне редко прибегал к бумаге и не только по причине ее дороговизны. Король был близорук и тщательно скрывал этот свой недостаток. – Речь, насколько я понимаю, идет о Византии? – задумчиво проговорил Филипп. – Не только, – возразил ему шевалье. – Христовым паломникам надлежит освободить Иерусалим и не допустить осквернения Гроба Господня. – Нелегкая задача, – покачал головой Филипп. – И много баронов согласилось стать воинами Христа? – Все, – усмехнулся шевалье. – А многие даже успели пришить к своим плащам белые кресты, как символ будущего паломничества к Святым местам. Возможно, король еще что-нибудь сказал по поводу оглушительной вести, но тут в беседу короля и шевалье вмешался сенешаль Бизо, неожиданно возникший на пороге: – К нам гости, сир. – Сколько их? – спросил Глеб. – Двенадцать человек, вооруженных до зубов. – Это ко мне, Лузарш, – поднялся со своего места Филипп. Глеб предпочитал, чтобы его называли шевалье де Руси, но у короля, видимо, были свои резоны, и он именовал своего вассала Лузаршем, по названию замка, предоставленного ему в управление. Мог бы, кстати, и подарить, но, увы, король Франции был не настолько богат, чтобы разбрасываться землями и крепостями. Многие вассалы Филиппа были куда богаче своего сюзерена. Взять хотя бы того же графа Тулузского или герцога Нормандского. Глебу не раз намекали, что, оставив короля, он приобретет больше, чем потеряет, однако шевалье де Руси предпочитал хранить верность сыну Анны Ярославны, хотя бы в память о своем отце, выходце из далекой заснеженной страны. Гвидо оказался прав, гости короля Филиппа были чужаками. Глебу никогда прежде не доводилось видеть германского императора Генриха, но он почти не сомневался, что этот худой, длинноногий как аист, далеко уже немолодой мужчина, как раз в это мгновение спешивающийся во дворе замка Лузарш, именно он и есть. Короля и императора не связывало в этой жизни практически ничего, разве что кроме ненависти к папе Урбану. Тем не менее, эти двое обнялись, словно родные братья. – Шевалье де Руси де Лузарш, – представил Глеба императору Филипп. – Рыцари Вальтер фон Зальц и Гундомар фон Майнц, – в свою очередь назвал двух спутников император. Девять чужаков так и остались безымянными, из чего Глеб заключил, что они простые министериалы, так немецкие владетельные мужи называли своих сержантов. Король и император, рука об руку, направились к донжону, сопровождаемые сенешалем Бизо. – Судя по всему, сюзерены не нуждаются пока в наших услугах, – с усмешкой сказал Глебу рыцарь Вальтер фон Зальц. Немец был белобрыс, широкоплеч и довольно высок ростом, во всяком случае, выше Глеба пальца на три. Если бы не тонкие бледные губы и почти бесцветные глаза, его можно было бы назвать красавцем. Шевалье де Руси гость не понравился. Но, разумеется, это еще не повод, чтобы отказать ему в кубке хорошего вина. Второй рыцарь едва ли не на полголовы уступал своему товарищу в росте. К тому же у него почти не было шеи, и большая голова, казалось, покоилась прямо на широких плечах. Зато руки у алемана были необычайной длинны и при ходьбе почти касались колен. О его лице Глеб тоже не сказал бы добро слова, иные дикие кабаны посимпатичнее будут. – Я сделаю все возможное шевалье, чтобы пребывание в этом замке, оставило у вас самое приятное воспоминание, – вежливо отозвался Глеб и, обернувшись к крутившемуся тут же пажу, крикнул: – Гвидо, проводи гостей к столу. – Наших людей накормят? – спросил Гундомар фон Майнц сиплым от природы голосом. – Вне всякого сомнения, – подтвердил Глеб. – В таком случае, у меня к тебе еще одна просьба, благородный шевалье, – взял хозяина под руку фон Зальц. – В твой замок должен прибыть еще один человек, мэтр Жоффруа. Император Генрих назначил ему здесь встречу. Не сочти за труд, сообщить мне о его приезде. – Он человек благородного звания? – Мэтр Жоффруа всего лишь лекарь, – отрицательно покачал головой фон Зальц. – Но очень искусный лекарь. Сир Генрих будет огорчен, если эта встреча не состоится. – Я предупрежу своих сержантов, шевалье. Мэтру Жоффруа будет оказан достойный прием. – Благодарю, Лузарш. Можешь считать меня своим должником. У Глеба была возможность подслушать разговор короля с императором, но он не стал этого делать. Скорее всего потому, что очень хорошо знал, о чем эти двое будут говорить. Вражда Генриха и Урбана ни для кого в Европе не было секретом. Урбану эта вражда досталось по наследству от ушедшего в мир иной предшественника. Папа Григорий Гильдебранд попортил немало крови императору, но и его приемник оказался крепким орешком. Урбан перетянул на свою сторону многих вассалов Генриха, и с их помощью вернул себе Рим, изгнав из Вечного Города ставленника императора Гиберта, которого с тех самых пор стали называть антипапой. Наверняка Генрих и Филипп решат, что поход, затеянный Урбаном им только на руку, поскольку избавит сюзеренов от беспокойных вассалов, претендующих на расширение собственных прав. По сведениям, полученным Глебом в Клермоне, граф Раймунд Тулузский уже встречался с папой в своем замке Сен-Жилль и выразил горячую поддержку всем его начинаниям. Наверняка к Раймунду Тулузскому присоединиться и другой горячий сторонник Урбана Готфрид Бульонский, герцог Нижней Лотарингии. Были и другие выгоды, которые Филипп с Генрихом наверняка сейчас обсуждают. В Европе количество рыцарей значительно превышало количество замков. Младшие сыновья благородных шевалье не получали от своих отцов ничего кроме мечей, а потому без раздумий ввязывались в любую свару, дабы с боем взять то, что по их мнению плохо лежало. Глеб де Руси сам принадлежал к числу полуизгоев, которым порою голову негде было приклонить. Их разрушительную энергию следовало направить куда-нибудь подальше от Европы, и далекие Византия, Сирия и Палестина подходили для этой цели как нельзя лучше. Сам Глеб пока не спешил, пришивать крест к плащу, видимо ему не хватало религиозного рвения. С другой стороны, шевалье не мог не понимать, что для него поход, затеянный папой Урбаном, это великолепная возможность поправить дела и избавиться от унизительной зависимости. Благородные рыцари Вальтер и Гундомар уже успели оценить достоинства местного вина, когда Филипп и Генрих закончили, наконец, свой тайный разговор. Судя по всему, король и император договорились. Во всяком случае, они с охотою приняли предложения шевалье де Лузарша разделить с ним стол. Сенешал Бизо, надо отдать ему должное, не ударил в грязь лицом и сумел угодить коронованным особам. Блюда, предложенные гостям, хоть и не отличались особой изысканностью, но могли насытить любой, даже самый требовательный желудок. Король Филипп покинул замок Лузарш сразу же после ужина. Император Генрих решил заночевать у гостеприимного шевалье Глеба, ибо и он сам, и его люди плохо знали местность и рисковали заблудиться в окрестностях замка в ночную пору. Глеб уже знал о предстоящей встречи Генриха с лекарем, а потому просьбе императора не удивился. Подвоха он не боялся, ибо замок Лузарш мог противопоставить дюжине алеманов не менее сорока хорошо владеющих оружием людей. Мэтр Жоффруа прибыл в замок, когда ночь уже вступила в свои права. Лекаря сопровождали всего двое наемников, а потому сенешал Бизо без опаски опустил перед гостем подъемный мост. Тем не менее, Бизо счел своим долгом сообщить шевалье де Руси, уже отправившемуся на покой, о появлении очень подозрительного лица. – И чем это лекарь подозрителен? – полюбопытствовал Глеб. – Черен как жук, – пожал плечами старый сенешаль. – Сдается мне, что он совсем не тот человек, за которого себя выдает. К тому же он тулузец, а в тех краях еретиков больше, чем в Палестине. Бизо был истинным северянином и очень благочестивым человеком. Где и когда он успел составить столь плохое мнение о тулузцах, Глеб не знал, но, в конце концов, сенешаль прожил долгую жизнь и научился, надо отдать ему должное, разбираться в людях. – Ты проводил мэтра Жоффруа к императору? – Да, – подтвердил Бизо. – Теперь алеманы заперлись в покоях Генриха и о чем-то шушукаются. По слухам, германский император не отличался крепким здоровьем. Вполне возможно, что его встреча с лекарем носит самый обычный характер, и постороннему лицу незачем вмешиваться в личную жизнь болезненного Генриха. Тем не менее, шевалье де Руси решил выяснить, что это за птица залетела в замок Лузарш в столь беспокойную и склонную к насилиям пору. Помещение, которое облюбовал для досуга шевалье, было обставлено с вызывающей простотой. Кроме тюка с соломой, прикрытого холстиной и никому ненужного хлама, здесь ничего не было. Зато слышимость была отличной. Глеб это оценил, как только присел на тюк и уставился в потолок. Голос принадлежал незнакомцу, это он определил сразу по заметному акценту. Мэтр Жоффруа прекрасно говорил на языке алеманов, чего нельзя было сказать о шевалье де Руси. Зато Глеб сносно понимал чужую речь, благо немало в свое время общался с лотарингскими рыцарями, как на поле битвы, так и в мирной обстановке. Не говоря уже о прекрасной Анжеле из города Ахена, которая сочла своим долгом обучить любовника азам родного языка. Благодаря ее урокам, шевалье мог сейчас не просто пялиться в потолок, но и кое-что выуживать полезное для себя из разговора, ведущегося над его головой. – Я слышал об Арконе и тамошних жрецах, – порадовал императора, а заодно с ним и Глеба, мэтр Жоффруа. – Эти люди владеют многими тайнами подлунного мира. Не исключено, что знают они и место, где сейчас хранится око Соломона. – Если знают, то почему не возьмут? – насмешливо спросил Вальтер фон Зальц. – Боюсь, что это не так просто будет сделать, – печально вздохнул лекарь. – Почти все храмы Иерусалима арабы превратили в свои мечети. Сельджуки, выбившие их оттуда, тоже мусульмане, хотя и суннитского толка. – Да какое мне дело до сарацин, – почти взвизгнул Генрих. – Я хочу знать, Жоффруа, что это за таинственный камень, и какими свойствами он обладает. – Ты читал Ветхий завет, государь? Тебе известна история царя Соломона? – Мне известно, что этот человек обладал властью не только светской, но и духовной. И достиг такого могущества, которого ни до него, ни после никто из иудеев не достигал. – Ты знаешь достаточно, государь, – елейным голосом подтвердил Жоффруа. – Согласно древним иудейским преданиям, этот камень обладает способностью, вбирать в себя небесную энергию, излучаемую планетами и звездами, и превращать ее в чудесный порошок. – И что мне прикажешь делать с этим порошком, любезный астролог? – Я не только астролог, но и алхимик, государь, – признался мэтр Жоффруа. – Речь идет о философском камне. – Ты же сказал про порошок, – поймал хитроумного лекаря на противоречии фон Зальц. – Какое мне дело до его субстанции, если я смогу с его помощью превращать любые металлы в золото и серебро. В ответ на признание алхимика сверху послышался свист. Судя по тому, что упрек императора предназначался Гундомару фон Майнцу, свистел именно он. Сутулый рыцарь в разговоре не участвовал, но, видимо, внимательно слушал заезжего мудреца. – Но и это еще не все, – голос Жоффруа неожиданно дрогнул. – Если принимать чудесный порошок в определенных дозах можно увеличить свою потенцию и продлить жизнь едва ли не втрое. – И это все? – в голосе Генриха шевалье почудилось разочарование. – Нет, государь, – утешил его алхимик. – С его помощью ты можешь добиться власти, которой до тебя обладал только один человек. – Ты имеешь в виду царя Соломона? – Именно его. – И что мне для этого нужно сделать? – спросил Генрих. – Тебе понадобится царская кровь, государь. Именно эту кровь ты должен смешать со своею, добавив в ваш союз энергию в виде чудесного порошка. Сойдутся два начала: мужское, олицетворяющее небо, и женское, олицетворяющее землю. Только в этом чудесном соитии ты обретешь силу, перед которой не сможет устоять никто. Ты станешь земным воплощением бога, новым Христом, если угодно. – Это ересь, любезный Жоффруа, – ехидно заметил фон Зальц. – И что с того? – холодно бросил лекарь. – Тот, кто не стремится ввысь, рано или поздно становится земным прахом. Я полагал, что имею дело с человеком, который не испугается истинного величия. – Ты правильно полагал, мэтр, – спокойно произнес Генрих. – Мои предки спорили о власти с богами, а я вынужден мириться с попами, возомнившими себя единственными толкователями небесной воли. – Только Бог может дать земному владыке беспредельную власть, – возвестил непререкаемым тоном мэтр Жоффруа. – И ему не нужны посредники. – Так почему же не дает? – недовольно буркнул фон Зальц. – А разве император Генрих обращался к Богу с такой просьбой? Я не о молитвах говорю, к ним прибегает всякий болван в стесненных обстоятельствах. Я говорю о магии, благородные господа, только она позволяет человеку докричаться до Неба. Око Соломона, пожалуй, лучшее из всех средств, о которых я знаю, оно дает достойному то, чего он так жаждет. Но чтобы взять это бесценное сокровище, нужно знать древние заклятья, государь, ибо в противном случае все твои надежды рассыплются прахом. – Он их знает, Жоффруа, – сказал император. – Этот человек был еще недавно далеко не последним среди жрецов Арконы. Мне он сказал, что заклятия сработают лишь в том случае, если падет Иерусалим, об этом речет древнее пророчество. – Наверное, он говорит правду, государь. Событие столь грандиозного масштаба вызовет такой мощный выброс энергии, что он обязательно будет замечен теми, кто вершит как небесные, так и земные дела. – Похоже, ты, мэтр Жоффруа, имеешь в виду не столько Бога, сколько дьявола, – заметил фон Зальц. – Именно последний должен помочь ведуну. Именно в его честь должен быть предан огню и мечу древний город. – Кто кланяется Свету, тот должен поклониться и Тьме, – спокойно отозвался лекарь. – Спина не переломится. Я не смогу добыть для тебя око Соломона, государь, но о царской крови мы можем договориться. – Надеюсь, твои требования не будут чрезмерными, мэтр, – в голосе Генриха прозвучала угроза. – Речь идет о торговых привилегиях узкого круга лиц, – почти вскольз заметил Жоффруа. – Польза от этих людей будет несомненной. – Речь идет о рахдонитах? – спросил Генрих. – Да, – подтвердил лекарь. – В таком случае мы договоримся. До сих пор шевалье де Руси полагал, что обвинения, выдвигавшиеся против императора Генриха церковными иерархами, не соответствуют истине. А обвиняли Генриха в принадлежности к таинственной секте николаитов, поклонявшихся не столько Богу, сколько Сатане. Поговаривали даже, что император не только сам участвовал в жутких мистериях, но и принуждал к этому свою жену, дочь князя Всеволода Киевского. Об этом несчастная Евпраксия рассказала папе Урбану, чем едва окончательно не погубила своего беспутного мужа. Что же касается ока Соломона, то Глеб не исключал, что мэтр Жоффруа и стоящие за ним рахдониты просто морочат голову впавшему в ересь императору, дабы добиться своих вполне осязаемых выгод, не имеющих никакого отношения ни к алхимии, ни к астрологии. Несмотря на бессонную ночь, Глеб подхватился рано утром на ноги, чтобы проводить беспокойных гостей. Этого требовала обычная вежливость. И хотя Генрих не был его сюзереном, шевалье де Руси не мог выставить за порог императора, не сказав ему на прощание последнего прости. Кроме того, Глебом двигало любопытство. Ему очень хотелось взглянуть на человека, не видевшего большой разницы между Богом и дьяволом. И, надо признать, мэтр Жоффруа его не разочаровал. Это был мужчина довольно высокого роста, с орлиным носом и черными, словно преисподняя, большими глазами. Он недружелюбно царапнул по лицу шевалье взглядом и склонился в прощальном поклоне к самой гриве своего вороного коня. Глеб этот поклон проигнорировал, зато отдал все полагающиеся почести императору и приветливо помахал рукою его рыцарям. Сенешаль Бизо в этот раз проявил вполне уместную расторопность и поднял мост сразу же, как только алеманы и любезный их сердцу тулузец отъехали от замкового рва на двадцать шагов. Что же касается Глеба, то он решил навестить самого старого из своих сержантов, служившего когда-то его отцу. Старик, уже отметивший свое восьмидесятилетие, родился язычником Вузлевом, после крещения стал Василием, но только для того, чтобы прожить большую часть жизни под именем Базиля. Знал Базиль, конечно, много, но это вовсе не означало, что он станет делиться своими тайнами с молодым хозяином, коего не раз открыто порицал за легкомыслие. Алеманов Базиль терпеть не мог, о чем не замедлил сообщить Глебу, едва только последний ступил на порог его каморки. Конечно, Базиль заслуживал лучшего помещения, и шевалье не раз ему предлагал, перебраться в более достойное место. Но из этой каморки, расположенной под самой крышей донжона открывался чудесный вид, и старый сержант, почти не встававший с лежанки, не хотел с ним расставаться. – Аркона, говоришь? – бросил Базиль удивленный взгляд на посмурневшего шевалье. – Есть такое святое для каждого язычника место. В последние годы старик не стриг волосы и не брил бороду. Теперь эта белая как снег борода покоилась на его широкой, но впалой от возраста груди. Глеб вдруг с грустью осознал, что дни сержанта сочтены и что скоро некому будет ворчать по поводу шалостей молодого хозяина. Базиль был последним из тех, кто приехал в Паризий в свите Анны Ярославны из далекого Киева, все остальные уже давно упокоились в чужой земле. – И где это место расположено? – полюбопытствовал шевалье. – В Варяжском море. Твой отец ходил туда в год твоего рождения, а я его сопровождал. Красивый город, весь из камня, но храмы там деревянные. И украшены такими страшными образинами, что у любого истинного христианина душа в пятки уйдет. Неужели на Аркону папа собирает свой поход? – Нет, – успокоил сержанта Глеб. – На Иерусалим. – Утешил, – вздохнул с облегчением старик. – Ты ведь христианин, Базиль! – укорил его шевалье. – В Арконе хранится мудрость веков, Глеб. Там главные славянские святыни. Да и не только славянские. Твой отец благородный Владислав как-то сказал, что предки здешний знати пришли с южных берегов Варяжского моря. И благословили их на этот поход арконские боги. – А зачем отцу понадобилось ехать в Аркону? Путь неблизкий. – Не мое это, конечно, дело, шевалье, но ведь вы, Гасты, род свой ведете от оборотня, Белого Волка Перуна, оттого и звериная морда на твоем щите. – Какого еще оборотня? – возмутился Глеб. – Моим прадедом был киевский боярин Ладомир, верный сподвижник святого князя. – Знал я того боярина, – усмехнулся в белую бороду сержант. – Кобель был еще почище тебя. – И что с того? – А то, что сила в нем была немереная. Никто против него один в один устоять не мог. Матушка его была праведница, это правда, но по женской своей слабой природе против оборотня не устояла. Но сей грех ей прощен митрополитом по просьбе святого князя. И сошедшая с небес благодать пала на всех потомков ее сына Ладомира. Одна праведная душа, а какой прибыток роду. Значит, на Аркону ты не пойдешь? – Не пойду, – твердо заявил Глеб. – Это правильно, – похвалил его Базиль. – Нельзя обижать пращуров. А в Иерусалим иди. Благословляю. Не дай в обиду Христа, Глеб. Твоим родовичам и потомкам это зачтется. Глава 3. Кукупетр. Весть о приближении огромных вооруженных толп к Константинополю не застала императора Алексея Комнина врасплох. По словам протоспафария Модеста, коему у басилевса не было причин не доверять, это были именно толпы, а отнюдь не армия, которую обещал византийцам папа Урбан. Продвижение огромной массы голодных и оборванных людей, вооруженных большей частью топорами и косами, уже нанесло империи большой урон. Алексей поручил эпархам подкармливать паломников, но, к сожалению, это не спасло положения. Приходилось применять силу, дабы ввести хоть в какое-то приемлемое русло людской поток, хлынувший со всех уголков Европы. Для Константинополя, окруженного высокой стеной, этот сброд не представлял угрозы, чего нельзя было сказать об окрестностях великого города. – Как зовут предводителя отребья? – резко обернулся басилевс к лагофету Иллариону. – Его зовут Петром Отшельником, – немедленно откликнулся на вопрос императора глава секретов. – Наши прозвали его Кукупетром, за небольшой рост и невыразительную внешность. По слухам, он замечательный проповедник. Почитатели называют его блаженным. Он ездит на осле. Носит тунику из грубой шерсти и плащ до самых пят. Даже зимой он ходит босиком. – Можно подумать, что ты видел Петра собственными глазами, – усмехнулся Алексей. – У меня хорошие осведомители, – склонился в поклоне лагофет секретов. Алексей Комнин не отличался высоким ростом, но был пропорционально сложен, а благородство осанки выделяло его в толпе разодетых в дорогие материи византийских вельмож. Впрочем, сегодня в императорских покоях собрался только ближний круг – синклит, состоявший из тех, кому басилевс, безусловно, доверял. Начищенный до блеска мраморный пол этого бесспорно самого красивого здания императорского дворца отражал лица благородные, но слегка растерянные. Никто в Константинополе не ожидал, что призыв Византии о помощи вызовет такой мощный отклик в Европе. И это несмотря на далеко не однозначные отношения между римскими папами и константинопольскими патриархами, завершившиеся совсем недавно окончательным расколом некогда единой церкви. Положение Византийской империи, после поражения в битве при Манцикерне двадцать пять лет тому назад, стало просто отчаянным. Почти все азиатские провинции империи были захвачены турками-сельджуками, и угроза нависла над самим Константинополем. Воины ислама копили силы, чтобы пересечь Босфор и обрушиться всей своей мощью на самый величественный и богатый город ойкумены. – Боюсь, что это только начало, – негромко заметил паниперсеваст Таронит, и окинул грустным взглядом стены, украшенные драгоценными камнями. Византийский трон Алексей занял по праву сильного, сбросив в небытие никчемного Никифора Вотаниота. За пятнадцать лет своего правления, прошедших в бесконечных войнах с тюрками, норманнами, половцами и печенегами, басилевс показал себя опытным полководцам. Он потерпел немало поражений, но все-таки сумел отстоять значительную часть империи, доставшуюся ему от неумелого предшественника. Крестовый поход, предпринятый франками по наущению папы Урбана, мог окончательно погубить Византию, но мог способствовать ее возрождению. Это понимали все чиновники, собравшиеся во дворце, это понимал и сам император Алексей. Сведения о движении армий крестоносцев поступали из всех приграничных провинций. Франки продвигались несколькими колоннами, и численность их повергала в ужас не только византийских мужей, но и владык сопредельных земель. Король Венгрии Коломан уже успел столкнуться с крестоносцами Готфрида Бульонского и нанести им значительный урон. В Константинополе с тихим ужасом ожидали, когда эти вооруженные до зубов многочисленные отряды, не имеющие единого командования, обрушатся на разоренные бесконечными войнами византийские города и села. – Где сейчас находится султан Кылыч-Арслан? – спросил Алексей у кесаря Никофора. Кесарь Никифор Мелиссин был третьим человеком в империи согласно табели о рангах, составленной басилевсом. Он даже имел право по торжественным случаям носить диадему, похожую на императорскую, но значительно уступающую ей богатством отделки. К сожалению, Мелиссин в последнее время слишком пристрастился к вину, и хотя сегодня он явился к императору совершенно трезвым, неуемные возлияния последних дней отразились на его памяти. Кесаря выручил протовестиарий Михаил, человек достаточно молодой, не утративший еще ни памяти, ни ума. – Султан осадил Милитену. У него сейчас война с капподокийским эмиром Даншимендом. Алексей бросил на оплошавшего кесаря злой взгляд и благосклонно кивнул осведомленному протовестиарию. Сиятельный Михаил, несмотря на свою относительную молодость, а ему совсем недавно исполнилось тридцать пять, уже успел занять при императорском дворе вполне приличную должность хранителя императорской казны. Конечно, Михаилу поспособствовал его тесть великий друнгарий Константин Котаколон, но и сам новоиспеченный протовестиарий был человеком расторопным, способным многое сделать для процветания империи. – Передайте друнгарию Константину, чтобы он погрузил весь этот сброд на галеры и переправил через Босфор. – Но ведь их перебьют турки? – удивился кесарь, чем вызвал новый приступ гнева у басилевса. – Уступите им крепость Цивитот, – распорядился Алексей. – Если у этих людей есть хотя бы крупица разума, то они дождутся там подкреплений. Нельзя сказать, что друнгарий Константин был огорчен распоряжением императора, переданном ему протовестиарием Михаилом, тем не менее, он счел своим долгом перекреститься и заказать в соседнем храме молебен за упокой душ тех несчастных, которых ему предстояло переправить в Тартар. Он уже имел возможность побеседовать с вожаками этого беспримерного похода, составил о них весьма скверное мнение и не замедлил поделиться соображениями со своим зятем. – Варвары, – со вздохом произнес он, глядя как тысячи оборванцев грузятся на его суда. – Они загадят вшами все мои галеры. Кой черт понес их в такую даль?! Неужели эти скоты не могли сдохнуть в хлевах их породивших. Михаилу приходилось прежде сталкиваться с франками, благо их в Константинополе хватало, но это были либо торговцы, либо спесивые рыцари. Простых франков протовестиарий видел едва ли не впервые в жизни. И пришел к выводу, что по внешнему виду они мало чем отличаются от византийских землепашцев. Те же огромные натруженные руки, те же опаленные солнцем лица и даже взгляды, которые они бросали исподлобья на византийских вельмож, были те же самые, в лучшем случае настороженные, в худшем – ненавидящие. Справедливости ради надо отметить, что среди вооруженных кольями и дубинами оборванцев, на которых кроме рваных рубах и куцых плащей ничего не было, попадались и хорошо снаряженные воины, в кольчугах и с мечами у пояса. – Кукупетр мне хвастался, что ему удалось увлечь за собой почти три сотни рыцарей и до тысячи пеших и конных мечников, – усмехнулся великий друнгарий. – Самое смешное, любезный Михаил, что босоногий проповедник надеется взять Никею еще до подхода главных сил. Я попытался его переубедить, но он меня заверил, что ему помогает сам Христос. Эти безумцы разорили несколько наших городков и возомнили себя непобедимыми. Сиятельный Михаил был человеком сугубо мирного склада, о воинском деле он имел смутное представление. Но даже хранителю императорской казны было ясно, что эти люди будут истреблены сельджуками раньше, чем успеют достичь столицы Румийского султаната. Сельджуки рождаются в седле. Их конница сметает со своего пути хорошо обученные византийские легионы. Воинственные арабы, наводившие прежде ужас не только на Византию, но и на Европу, вынуждены были отступить под напором орд диких кочевников. А эти практически безоружные люди, не знающие воинского строя, будут истреблены при первом же натиске степных коршунов. – Проклятье! – воскликнул Константин и даже притопнул в раздражении сапогом по деревянному настилу пристани. – Где я мог видеть этого человека?! Никак не могу вспомнить. – О ком ты, великий друнгарий? – удивился Михаил, с интересом наблюдая, как к адмиральской галере приближается десятка два всадников во главе с ослом. То есть, сначала протовестиарий заметил именно осла, а уж потом человека на нем восседающего. Кукупетр выглядел именно так, как его описывал логофет Илларион, то есть был мал ростом, плешив и бос. Его коричневый плащ до того износился во время похода, что напоминал грязную тряпку, прикоснуться к которой побрезговал бы последний нищий Константинополя. В лице этого пятидесятилетнего человека тоже не было ничего примечательного. Трудно было понять, как и чем он увлек за собой такую массу людей. – Видишь того молодца на белом коне? Человек, на которого кивнул Константин, был, скорее всего, рыцарем, на это указывали кольчуга, меч у пояса и заводной конь, груженный поклажей, которого он вел в поводу. К поклаже было приторочено копье и щит с изображением дуба, пронзенного молнией. Протовестиарий знал об обычае франков расписывать свои щиты рисунками, в основном животных, но что означал данный символ, он даже не пытался угадать. По виду франку было лет тридцать. Он выделялся среди своих смугловатых спутников светлыми волосами и удивительно большими зелеными глазами. – Он больше похож на руса, чем на франка, – пожал плечами Михаил. – Прежде их немало было в гвардии Никифора Вотаниота. – Слишком молод, – покачал головой Константин. – А среди варангов Алексея русов почти не осталось, там служат британцы. От свиты, сопровождающей Кукупетра, отделился всадник и неспеша подъехал к византийским вельможам. Плащ у этого человека был из дорогого генуэзского сукна, а эфес меча отливал золотом. – Виконт Гийом де Мелен, – назвал он себя, глядя на византийцев недобрыми глазами. – Прикажешь грузиться, великий друнгарий? – Грузитесь, – махнул рукой Константин и тут же, спохватившись, добавил: – Как зовут того молодца на белом коне, виконт? – Венцелин фон Рюстов, по-моему, он из саксов. Имя ничего не говорило ни друнгарию, ни протовестиарию. Константин поморщился, пожал плечами и обернулся к своему зятю: – Думаю, это ненадолго, Михаил. Передай Зое, чтобы не волновалась. Война закончится раньше, чем она успеет соскучиться о своем отце. Крепость Цивитот, которую император Алексей предложил крестоносцам в качестве временного прибежища, давно уже потеряла статус оборонительного сооружения. Внешние стены ее до того обветшали, что грозили рассыпаться в прах от первого же прикосновения. Тем не менее, Петр, посовещавшись с ближними рыцарями, решил именно в ней разместить женщин и детей, сопровождавших паломников в этом беспримерном походе. Правда, рыцарь Венцелин фон Рюстов считал, что женщин и детей лучше бы отправить обратно на византийские галеры, дабы понапрасну не рисковать их жизнями, но понимания не встретил. Во-первых, Венцелин был чужаком в свите блаженного Петра, а во-вторых, он явно не понимал, зачем эти люди отправились в поход. – Я обещал женщинам рай, – холодно заметил Петр. – И не стану захлопывать двери у них перед носом. Венцелин фон Рюстов пристал к воинству Петра в одиночестве, при нем не было ни оруженосца, ни сержантов. Разумеется, никто не собирался пенять рыцарю за бедность, не позволившую ему обзавестись положенной по статусу свитой, ибо в таком же положении находились многие благородные спутники Петра Отшельника. Такие, например, как Вальтер Неимущий, рыцари Симон и Матвей. Последние трое наряду с виконтом Гийомом Шерпентье составляли ближний круг проповедника. Их при желании можно было назвать главарями разношерстного войска, составленного из людей никогда не бравших прежде в руки оружия. Простолюдины не доверяли рыцарям, а рыцари побаивались простолюдинов. Венцелин за месяц нахождения среди крестоносного воинства близко сошелся только с одним человеком, каноником из Кельна по имени Фрумольд. Дабы принять участие в святом деле, каноник отдал все свое имущество монастырю, а взамен получил три марки золотом и десять марок серебром. За эти деньги он купил коня, меч, кольчугу, снарядил пять пехотинцев и по доброте душевной кормил их всю дорогу. На коне каноник худо-бедно держался. Но меч оказался слишком тяжел для этого худенького, невысокого человека. Венцелин попытался обучить Фрумольда владеть оружием, но вскоре убедился, что это бесполезно. – Зато я умею писать и читать по-гречески, – грустно заметил каноник. – Я тоже умею писать по-гречески, – рассердился Венцелин. – Но, кроме того, я владею мечом, копьем и секирой. И способен биться как в пешем, так и в конном строю. О чем ты думал, мэтр, отправляясь в этот поход? – Я думал о Христе, – мягко заметил Фрумольд. – И о тех мучениях, которые претерпевают наши единоверцы в Сирии и Палестине. О том же думали и думают все люди, окружающие нас. – Не уверен, что все, – усмехнулся Венцелин. – Немало здесь тех, кто явились в чужие земли только с одной целью – грабить. Предположение Венцелина подтвердилось даже раньше, чем он сам этого хотел. Пять тысяч оборванцев, предводительствуемые Фульшером Орлеанским, напали на город Еленополь, расположенный недалеко от крепости Цивитот и населенный преимущественно христианами, и ограбили его жителей до нитки. С мусульманами крестоносцы и вовсе не церемонились, вырезая под корень целые селения и не щадя ни старых, ни малых. Тут даже у кроткого Фрумольда лопнуло терпение, и он высказал несколько довольно злых слов по адресу виконта Гийома, «отличившегося» в одном из набегов. Разумеется, Шерпентье не собирался сносить обиду от какого-то там кельнского каноника, и только вмешательство Венцелина спасло Фрумольда от крупных неприятностей. – Если ты, мэтр, и дальше будешь проповедовать воздержание, – вскольз заметил кузнец Бланшар, – то не проживешь в нашем лагере и дня. Со стороны Бланшара это не было угрозой. Бывший кузнец, бросивший наковальню ради освобождения Гроба Господня, всего лишь констатировал очевидное. Ни Фрумольду, ни даже самому Петру Отшельнику, несмотря на все его красноречие, не удалось бы отвратить людей от грабежей и насилий. Византийцы не оставили своими заботами крестоносцев, однако продовольствие, предлагаемое купцами, стоило столь дорого, что приобрести его мог далеко не каждый. У Фрумольда очень скоро кончились деньги. Ему не на что было купить хлеба для себя, и нечем оказалось кормить людей, которых он увлек в поход. – Возьми их под свое начало, рыцарь, – слезно попросил каноник Венцелина. – Пропадут ведь люди. Дар Фрумольда никак нельзя было назвать царским. Пятеро снаряженных им горе-воинов никогда прежде не держали в руках оружия. Один из них был гончаром, другой – портным, а трое остальных – обычными поденщиками, готовыми взяться за любую работу. Зато у всех пятерых были кожаные нагрудники, с нашитыми на них металлическими бляхами, которые худо-бедно могли сдержать удар турецкого меча. Копья у них имелись, щиты тоже. У гончара на поясе висел меч. А портной неплохо стрелял из арбалета. Среди оборванцев Петра Отшельников эта пятерка выделялась как внешним видом, так и дисциплиной, но для серьезного боя эти люди мало годились. Тем не менее, Венцелин после некоторого раздумья взял незадачливых горожан под свое начало вместе с их командиром Фрумольдом. Вскоре к его свите присоединился кузнец Бланшар с дюжиной своих приятелей. Кузнец был ражим детиной. Он единственный из всех носил кольчугу и виртуозно владел секирой. За неделю неустанных трудов Венцелину все же удалось обучить своих пехотинцев орудовать копьями и не терять плечо друг друга во время стремительного наступления. Виконт Гийом Шерпентье оценил усилия рыцаря фон Рюстова и даже предложил ему увеселительную прогулку до крепости Ксериод. Предложение пришлось как нельзя кстати – у Венцелина заканчивались деньги, и надо было думать, как пополнить опустевшую казну. К тому же его отощавшее воинство рвалось в бой, дабы на практике использовать навыки, приобретенные в результате семидневных усилий. – Я беру с собой Фульшера Орлеанского и лотарингцев, иначе они просто передерутся с французами. Виконт Гийом Шерпентье де Мелен был человеком не бедным. Если верить его словам, он владел хорошо укрепленным замком и обширными землями на правом берегу Роны. Трудно сказать, что именно заставило благородного рыцаря сесть на коня и отправится в чужие страны. Возможно, жажда наживы, но не исключено, что отпущение грехов, обещанное папой Урбаном. Виконт был глубоко верующим человеком, любое дело он начинал с молитвы, используя в качестве креста свой меч, воткнутый вертикально в землю. Впрочем, так поступали многие рыцари из окружения Петра Отшельника. Поначалу это удивляло Венцелина, но потом он привык. Виконт Гийом был опытным воином, к своим тридцати пяти годам успевшим принять участие во многих походах, а потому простолюдины именно в нем видели вождя, но только на время военных действий. Во время передышек у них были свои вожаки, вроде Фульшера Орлеанского, редкостного негодяя, надо признать. Именно Фульшер и его ближайшее окружение брались за самые грязные дела и безжалостно истребляли мусульман, включая детей и женщин. Религиозное рвение здесь было абсолютно не причем, Фульшера интересовала только добыча. А добычу, включая, кстати, и одежду, проще всего было взять с трупов. – Хлопот меньше, – ласково улыбнулся Фульшер рыцарю Венцелину. Ходили слухи, что этот невысокого роста, но ловкий и подвижный человек всю свою жизнь промышлял разбоем, как в самом городе Орлеане, так и в его окрестностях. И если судить по его глазам, холодным и безжалостным, то эти слухи не были клеветою. Кольчуги Фульшер не носил, но уверенно держался в седле, а мечом орудовал и вовсе на загляденье. Словом, тип примечательный, с какой стороны не посмотри. С виконтом Гийомом Фульшер довольно быстро нашел общий язык, но прочие рыцари его сторонились, не желая связываться с негодяем. Лотарингцев на время похода к крепости Ксериод возглавил рыцарь Симон, крупный, неповоротливый, но необычайно сильный человек с бычьей шеей и багровым лицом. В отличие от виконта, Симон был беден как церковная мышь и не скрывал от ближних и дальних, что в поход отправился не столько за отпущением грехов, сколько за добычей. По лагерю Симон ездил на смирной старой кобыле, на ней же он отправился в Ксериод, а боевого коня, огромного и такого же неповоротливого, как хозяин, он вел в поводу, оберегая его по возможности от чрезмерных усилий. Виконту Гийому удалось собрать довольно приличное войско, никак не менее десяти тысяч человек. К нему примкнули пятьдесят рыцарей, преимущественно лотарингцев и полторы сотни конных сержантов. Тем не менее, у Венцелина не было уверенности, что этой разношерстной толпе удастся захватить хорошо укрепленную крепость, где, по слухам, засел гарнизон, насчитывающий пятьсот сельджуков. – А мы и не собираемся брать цитадель, – усмехнулся виконт в ответ на недоуменный вопрос Венцелина. – Нам хватит и предместья. Если мы возьмем этот город, то до Никеи отсюда рукой подать. – Ну, это положим, – усмехнулся Венцелин. – От Ксериода до Никеи четыре дня пути по караванным дорогам. – Откуда ты знаешь? – насторожился Гийом. – Слышал от византийских купцов. – К Константинополю мы шли почти полгода, – прохрипел рыцарь Симон. – Четыре дня – это просто мгновение. Предместье Ксериода было окружено рвом и невысокой стеною, которую защищали только обыватели, не слишком искусные в бою. Поэтому крестоносцы решили не терять время на осаду. Виконт Гийом, надо отдать ему должное, прихватил с собой не только штурмовые лестницы, но и таран, который был собран раньше, чем ксериодцы изготовились к бою. Ров перед городскими воротами был засыпан в мгновение ока. На то, чтобы разнести ворота потребовалось полдня. Как только солнце приблизилось к зениту, крестоносцы пошли на штурм. Тысячи людей ринулись со всех сторон на стены, но основной удар был нанесен через ворота. Именно здесь виконт сосредоточил едва ли не всех рыцарей и сержантов, которые ворвались в город в конном строю. Трудно сказать, почему комендант хорошо укрепленной цитадели, вывел своих людей за стены. Возможно, полагал, что его обученные люди без труда опрокинут практически безоружный сброд, ринувшийся со всех сторон на мирный город. Но сельджукам не повезло с самого начала. Они столкнулись на торговой площади с рыцарями и сержантами, облаченными в кольчуги. Крестоносцы ломили железной стеной, выставив вперед тяжелые копья. Они без труда смяли первые ряды турок, расстроили их ряды и погнали по узким улочкам предместья. Здесь у пеших преимуществ было куда больше, чем у конных, и крестоносцы, уже ворвавшиеся в город, атаковали турок со всех сторон, довольно умело орудуя косами и топорами. Обороняющиеся допустили еще одну ошибку, они попытались удержать крестоносцев на подступах к цитадели. Виконт Гийом бросил против них рыцарей, которые во второй раз за сегодняшний день доказали свое превосходство над сельджуками, буквально вломившись в их плотные ряды. На этот раз они атаковали не стеной, а клином, на острие которого находились рыцари Симон и Венцелин. Именно эти двое, орудуя один мечом, другой – секирой, первыми ворвались в цитадель, не дав туркам поднять подъемный мост. А дальше началась уже просто резня, в которой Венцелин не пожелал принимать участие. Сельджуки, составлявшие гарнизон цитадели, были истреблены подчистую. Больше повезло обывателям предместья, если, конечно, грабеж и насилие можно назвать везением. Крестоносцы собирались продать их купцам-работорговцам, а потому в этот раз не слишком усердствовали в кровопролитии. – Продажа в рабство христиан в Византии запрещено указом Алексея Комнина, – напомнил Венцелин виконту, когда страсти улеглись. – Но мы ведь не в Византии, – попробовал возразить виконт. – Ксериод принадлежит султану. – Византийцы считают эту землю своей, – усмехнулся Венцелин. – И вряд ли купцы рискнут бросить вызов императору. – Саксонец прав, – поддержал упрямого рыцаря Симон. – Мы пришли сюда освобождать христиан, а не порабощать их. Не забывай, виконт, что впереди у нас Никея, где христианское население составляет большинство. Если они узнают, что мы продали в рабство единоверцев, то вряд ли воспылают к нам добрыми чувствами. Разумное поведение Симона несказанно поразило виконта Гийома, который никак не ожидал от соратника такой доброты и великодушия. Но, как вскоре выяснилось, для этого у Симона были свои причины. Дело в том, что отважному лотарингцу понравилась только что захваченная цитадель, и он собирался здесь надолго обосноваться. Но что такое замок без старательных ремесленников и землепашцев? Рыцарю Симону нужны были покорные вассалы, и он надеялся их обрести в лице жителей разоренного крестоносцами предместья. – Но почему именно ты? – возмутился Гийом, под сочувственное молчание рыцарей, собравшихся для совета. – Я первым ворвался в цитадель, – напомнил Симон. – С тобой был Венцелин фон Рюстов. – Я дам ему отступные, – набычился лотарингец. – Согласен, – спокойно сказал Венцелин. – Двадцать лошадей под седлом, и эта цитадель твоя, благородный Симон. Лотарингцы дружно поддержали своего вождя, сообразив, видимо, какую выгоду они могут извлечь из обладания крепостью, господствующей над местностью. Что же до виконта Гийома, то он не стал противиться общему решению. В конце концов, что такое Ксериод по сравнению с Никеей. Тем не менее, он счел своим долгом укорить щедрого рыцаря фон Рюстова: – Ты продешевил, Венцелин. Двадцать лошадей слишком маленькая цена за такой великолепный замок. – Взять город, Гийом, гораздо проще, чем его удержать. Скажи Симону, чтобы позаботился о запасах. Во время штурма мы разрушили все водостоки. Цитадель и предместье остались без воды. – Лотарингцам хватит вина, – беспечно махнул рукой виконт. – Не стоит отвлекать Симона от пирушки. – Как только к цитадели подойдут сельджуки Кылыч-Арслана, лотарингцам придется туго, – покачал головой Венцелин. – А ты думаешь, они подойдут? – нахмурился Гийом. – В этом можешь не сомневаться, виконт, румийский султан еще не сказал своего последнего слова. Завтра поутру я возвращаюсь в Цивитот. – Но мы еще не разделили добычу? – Продовольствием я запасся, а что касается серебра и золота, то я целиком полагаюсь на тебя, виконт. Мне кажется, что ты не обидишь боевого товарища. – На этот счет можешь не сомневаться, Венцелин, – приложил руку к груди Гийом. – Никто еще не упрекал виконта де Мелена в бесчестье. Пророчество Венцелина стало сбываться даже раньше, чем он предполагал. Не успел рыцарь со своей немногочисленной свитой отъехать от Ксериода на расстояние в десять миль, как на вершине соседнего холма замаячили всадники. Судя по всему, это были дозорные подступающей турецкой армии. Конечно, обоз из пяти телег, сопровождаемый двадцатью всадниками, был лакомой добычей. Но, видимо, дозорные уступали в числе крестоносцам, во всяком случае, атаковать их они не решились. – Может, это наши? – предположил Фрумольд, не обладавший хорошим зрением. Но Венцелин был слишком опытным человеком, чтобы перепутать французов и лотарингцев с сельджуками. Нет, это был именно дозор, высланный либо самим Кылыч-Арсланом, либо одним из его беков для того, чтобы разведать местность. Именно поэтому сельджуки, обычно не упускающие случая, поживиться за чужой счет, даже и не пытались преследовать обоз. Не приходилось также сомневаться, что турки не минуют Ксериод, ибо оставлять цитадель, забитую крестоносцами, у себя за спиной было бы безумием. – Кто у нас лучший наездник? – спросил Венцелин у Бланшара. – Коротышка, пожалуй, – пожал плечами кузнец, поглаживая по шее своего коня. Сам Бланшар в седле держался с большим трудом, что, впрочем, неудивительно для человека, впервые совершающего верховую прогулку. Но среди примкнувших к кузнецу людей были и неплохие наездники. Тот же Коротышка, юнец лет семнадцати, в чужом седле чувствовал себя вполне уютно. – Возвращайся в Ксериод, найди виконта Гийома и передай ему, что сельджуки будут под стенами города на исходе завтрашнего дня, а может быть и того раньше. Сам в городе не задерживайся. Передашь мои слова виконту – и немедленно назад. – Я сделаю, как ты сказал, рыцарь, – склонился к гриве коня Коротышка. – Можешь на меня положиться. – А мы куда? – спросил испуганно Фрумольд, глядя вслед удаляющемуся наезднику. – Попробуем уговорить французов и немцев двинуться на помощь лотарингцам, – вздохнул Венцелин. – Не пойдут, – с сомнением покачал головой Бланшар. – Скажут – сами вляпались, пусть сами и выбираются. – Значит, сельджуки разобьют нас по частям, – спокойно констатировал Венцелин. – Сил у румийского султана достаточно. Кузнец Бланшар оказался прав в своих сомнениях. Успех лотарингцев, захвативших богатый город и цитадель, разжег злобу и зависть в сердцах их товарищей по походу. И даже увещевания Петра Отшельника на них не действовали. В округе хватало городков, сел и богатых загородных усадеб, а потому крестоносцы не спешили покидать Цивитот, ставший для них привычным пристанищем. Трижды Петр поднимался на помост, сооруженный посреди пыльной площади крепости, и трижды обращался к своим беспутным соратникам, но в ответ слышались лишь свист и злорадные выкрики. Среди рыцарей тоже не было единства. Вальтер Неимущий призывал к немедленному выступлению. Сир Матвей, немолодой, убеленный сединами шевалье, с постным выражением иссеченного морщинами лица, предлагал укрепиться в Цивитоте и ждать рыцарское ополчение, которое вскоре должно переправиться через Босфор. К сожалению, стены Цивитота были не слишком надежны, на что и указал старому воину Венцелин. А сельджуки умеют брать штурмом укрепленные города. К тому же в крепости слишком мало продовольствия, его не хватит даже на неделю осады. Споры продолжались десять дней, пока в крепости не объявился Фульшер Орлеанский, сообщивший всем, пожелавший его слушать, что лотарингцы не только удержали Ксериод, но и наголову разгромили сельджуков атабека Илхана. Теперь путь на Никею открыт, и раззадоренные лотарингцы во главе с виконтом Гийомом и Симоном уже двинулись к столице Румийского султаната. – А ты почему от них отстал? – прямо спросил у проходимца Бланшар. – Так ведь лотарингцы нам чужие, – не растерялся Фульшер. – В Ксериоде они нас добычей обнесли. Так с какой стати я в Никее буду ноги бить за их интерес. Венцелин Фульшеру не поверил. Виконт Гийом и рыцарь Симон слишком опытные люди, чтобы атаковать столицу Румийского султаната со столь малым количеством людей. Никея, это не захудалый Ксериод, который пал по глупости бека, вздумавшего явить доблесть на улицах предместья вместо того, чтобы защищать цитадель. К сожалению, сомнения Венцелина не были приняты в расчет ни Петром Отшельником, ни его рыцарями, ни тем более простолюдинами, ринувшимися на никейскую дорогу сразу же, как только прослышали об удаче лотарингцев. Огромные толпы брели без всякого порядка, не озаботившись дозорами, то и дело рассыпаясь по равнине, в поисках добычи. По прикидкам Венцелина, крестоносцев насчитывалось никак не менее пятидесяти тысяч человек, и при умелом руководстве они вполне могли успешно противостоять сельджукам Кылыч-Арслана, а уж тем более одному из его атабеков. К сожалению, эти объятые религиозным экстазом и жаждой наживы люди не знали и не хотели знать, что такое дисциплина. Рыцари даже и не пытались навести среди ополченцев подобие порядка. Венцелин был едва ли не единственным человеком среди них, которому удалось собрать небольшой отряд, да и то во многом благодаря кузнецу Бланшару, пользовавшемуся немалым авторитетом среди простолюдинов. Самым скверным в создавшейся ситуации было то, что крестоносцы, сбиваясь в немалые стаи, легко отрывались от основной массы, и уходили в никуда. Вернулись они обратно или сгинули без следа – установить не представлялось возможным. Только на второй день пути предводители крестоносцев сообразили, что их атакуют, причем со всех сторон. Поползли слухи о тысячах людей уже убитых сельджуками. Поначалу этим слухам не верили, потом встревожились. Вальтер Неимущий попросил Венцелина выяснить судьбу большого отряда во главе с рыцарем Матвеем, двинувшегося к Никее своей дорогой. – И кто им указал этот путь? – спросил Венцелин. – Кажется, Фульшер Орлеанский, – пожал плечами Вальтер. Венцелин взял с собой Коротышку и Проныру – оба хорошо держались в седле, и в случае опасности на них вполне можно было положиться. Отправились они в разведку поутру и уже к полудню наткнулись на жуткое зрелище. Все поле было устлано трупами крестоносцев. Судя по всему, их атаковали на марше с двух сторон, не дав построиться в боевые порядки. Люди, похоже, пытались спастись бегством, но ровная местность, лишь кое-где поросшая кустарником, не дала им ни единого шанса на спасение. Сельджуки без труда настигали бегущих и расправлялись с ними без всякой жалости. По прикидкам Венцелина, на пожухшем от августовского солнца и крови поле полегло никак не менее десяти тысяч человек, пятая часть всего крестоносного воинства. Коротышка и Проныра, болтавшие всю дорогу без умолку, словно языки проглотили. При всем своем простодушии и легкомыслии они не могли не понимать, чем может аукнуться христову воинству потеря такого количества людей. – Надо возвращаться, – сказал Венцелин своим приунывшим спутникам. Но, к сожалению, это оказалось проще сказать, чем сделать. Семеро сельджуков на резвых конях вылетели из-за соседнего холма и бросились на крестоносцев, как коршуны на добычу. Венцелин благоразумно уклонился от встречи. Проныра с Коротышкой последовали за ним, полагаясь на резвость своих коней. Однако сельджуки предугадали и этот их маневр: наперерез отступающим крестоносцам вылетели пятеро лихих наездников. Судя по всему, турки решили взять Венцелина и его спутников живыми, а потому и не стали стрелять из луков. – Не останавливаться! – рявкнул Венцелин на перепуганных подручных и направил своего жеребца навстречу ближайшему сельджуку. Судя по кольчуге, облегавшей стройное тело, и украшенной серебром уздечке, турок был не простым воином, возможно даже беком. При сближении Венцелин неожиданно завалился вправо, избежав тем самым удара сельджукского меча, а потом резко выпрямился в седле, что стало полной неожиданностью для самоуверенного бека. Поединок длился считанные мгновения, но и этого Венцелину хватило, чтобы раскроить противнику голову. Сельджуки, потерявшие своего начальника, дрогнули. Один даже попытался в последний момент развернуть коня, но не успел. Тяжелый меч Венцелина опустился на его плечо, и жизнь для лихого наездника закончилась раньше, чем он успел встретиться с землей. Третьего турка убил Проныра, с необычайным проворством бросивший в своего зазевавшегося противника дротик. Сельджуки, похоже, никак не ожидали, что добыча, которую они не без оснований считали своею, окажется столь неуступчивой. Они, правда, метнули в крестоносцев несколько стрел, но этим и ограничились, не рискнув продолжить столь неудачно начавшуюся охоту. Ловкий Коротышка успел подхватить под уздцы вороного жеребца убитого бека и увлечь за собою. Убедившись в том, что погони не будет, Венцелин приказал придержать коней. Бек бездушной куклой лежал на шее своего вороного, и Коротышке с Пронырой пришлось изрядно потрудиться, чтобы стащить сельджука на землю. Впрочем, раздели они его с похвальной быстротой. По всем писаным и неписаным правилам кольчуга и конь принадлежали Венцелину, однако тот взял только вороного, кольчугу уступил Проныре, а богатый кафтан и расшитый золотой нитью пояс – Коротышке. Последнему достался и лук убитого. Хорошо сработанная кольчуга пришлась Проныре как раз впору. А вот для Коротышки кафтан был явно великоват, что, однако, не помешало юнцу в него облачиться. Серебряные монеты, обнаруженные в седельной сумке убитого, решили потратить на продовольствие, дорожавшее с каждым днем. – А перстни, – спохватился в самый последний момент Проныра. Перстней было три, но поскольку ни Проныра, ни Коротышка понятия не имели об их истинной ценности, то они без сожалений отдали побрякушки Венцелину. Венцелин небрежно бросил перстни в седельную сумку, где уже позвякивало серебро покойного бека. В лагерь крестоносцев возвращались триумфаторами, но с чудовищной вестью. Вальтер Неимущий, выслушав рыцаря, только обреченно махнул рукой и выругался. После чего спохватился, возвел глаза к небу и прошептал почти беззвучно молитву. – Виконт вернулся, – сказал он, поворачиваясь к Венцелину. – Когда? – Только что, – вздохнул Вальтер. Виконт Гийом, в рваной одежонке с чужого плеча, сидел прямо на траве и жадно пил вино из кубка. Рядом прохаживался Петр Отшельник, чем-то сильно встревоженный. Знаменитый осел стоял в десяти шагах от хозяина и уныло пережевывал пучок травы, подарок какого-то доброхота. Картина была почти идиллической и никак не соответствовала переживаемому трагическому моменту. Вальтер коротко сообщил Петру и виконту сведения, привезенные Венцелином. Проповедник крякнул почти по-утиному и всплеснул руками. А виконт фыркнул в мокрые от вина усы. Как вскоре выяснилось, Шерпентье бежал из плена, куда угодил во время битвы, разразившейся у стен Ксериода. Гийом винил во всем Симона, который хватил лишку и решил потягаться с сельджуками в чистом поле. И поначалу им показалось, что они одержали победу, волна сельджуков, катившаяся на ощетинившихся копьями крестоносцев, вдруг рассыпалась в разные стороны и обратилась в бегство. Гийом и Симон лично возглавили преследование и уткнулись в новую сельджукскую лаву, втрое превосходившую по численности первую. Рыцари и сержанты, коих насчитывалось чуть более двух сотен, буквально утонули в турецком море. Виконта выбросили из седла, и в себя он пришел уже в плену, когда от десятитысячного отряда лотарингцев осталось кровавое месиво. Шерпентье имел счастье собственными глазами лицезреть бека Ильхана, толстого холеного турка с побитым оспой лицом. Тот заломил за несчастного де Мелена такой выкуп, что у виконта едва глаза на лоб не полезли. К счастью, Гийому удалось выскользнуть из лагеря, обменявшись одеждой с одним из рабов. Почти двое суток он блуждал по незнакомой местности, пока, наконец, не наткнулся на крестоносцев. – Значит, силы у бека немалые? – спросил Венцелин. – Двадцать пять тысяч, и все конные, – охотно подтвердил Гийом. – Правда далеко не все они в кольчугах, но мечи и копья есть у всех. И еще – кони их гораздо резвее наших и спастись от них бегством не удастся никому. Теперь я понял, Венцелин, почему ты согласился уступить цитадель несчастному Симону. Ксериод действительно стоит двадцати лошадей. – За твою понятливость, виконт Гийом, я уступлю тебя коня, взятого из-под убитого сельджука, – усмехнулся Венцелин. – А о кольчуге и мече ты уж сам позаботься. Шерпентье принял подарок с достоинством, но все-таки не удержался от слов благодарности в адрес щедрого саксонца. – Так что мы будем делать? – спросил недовольный Вальтер. – Надо уходить и уходить как можно быстрее, – посоветовал оживший Гийом. – К Цивитоту, а еще лучше – к Босфору, где нас ждут галеры друнгария Константина. К сожалению, виконт запоздал с советом, сельджуки обрушились на затихший в предчувствии беды лагерь, словно ураган. Попытки рыцарей построить ополченцев в плотные ряды кончились провалом. Простолюдины просто не понимали команд, несущихся со всех сторон. Людей охватила паника, и они стали разбегаться, пытаясь спастись от летящих со всех сторон стрел. В этой кровавой сумятице крестоносцы потеряли более половины людей, и не были истреблены подчистую только потому, что сельджуки не рискнули преследовать бегущих в наступившей темноте. Венцелин успел вывести из-под удара и своих людей, и Петра Отшельника, которого пришлось пересадить на заводного коня. Впрочем, осел проповедника тоже уцелел в этом рукотворном аду и даже проявил несвойственную его собратьям резвость, поспешая за лошадьми. Цивитот не оправдал надежд Петра Отшельника и его рыцарей. Крепость была взята сельджуками без больших усилий еще до того, как первые беглецы успели добраться до ее ворот. Участь укрывшихся здесь женщин и детей была ужасной, их отрубленные головы торжествующие сельджуки метали со стен прямо под ноги ополченцам вперемешку со стрелами и дротиками. Обезумевшая толпа ринулась прочь от Цивитота, а сзади ее уже подпирали основные силы бека Ильхана. Турки истребляли крестоносцев последовательно и методично, почти не подвергая себя риску. Они убивали отстающих, и ни на мгновения не оставляли своим вниманием тех, у кого еще имелись силы для бегства, атакуя их беспрерывно. Пытаясь хоть как-то им противостоять, Венцелин потерял до трети своего немногочисленного отряда. Прочие рыцари даже не пытались сопротивляться. Сбившись в кучу вокруг Петра, они тупо продвигались вперед, к Босфору на измученных конях, надеясь теперь только на помощь византийцев. К Босфору они вышли, но, к сожалению, в пяти милях от гавани. Византийские галеры уже спешили им на помощь, но турки оказались расторопнее. Осознав ситуацию, Венцелин предпринял последнюю героическую попытку остановить бегущую толпу. Ему это удалось, наверное, потому, что ополченцы, наконец, осознали – бежать некуда, впереди вода. Первым остановился кузнец Бланшар, вскинув над головой копье. Вокруг него стали собираться люди, сначала десятками, потом сотнями, скоро их собралось до пяти тысяч, измученных и отчаявшихся, но все-таки готовых дорого продать свои жизни. Первые пять рядов составляли копейщики, за их спинами прятались лучники. Левый фланг фаланги упирался в обрывистый берег довольно полноводного ручья, и за его судьбу можно было не опасаться. Зато правый фланг был практически открыт. Венцелин разместил здесь свой конный отряд, который насчитывал всего пятнадцать бойцов. Если турки затеют обход, то противостоять им практически некому. Правда, в пятистах шагах от фаланги, за высоким холмом прятались уцелевшие рыцари во главе с Петром Отшельником, но не было никакой надежды, что они придут на помощь пехотинцам. Венцелин подозвал бледного каноника Фрумольда: – Скачи за холм и передай рыцарям, что Венцелин фон Рюстов ждет от них помощи. Как только первая лава сельджуков упрется в фалангу, пусть ударят им в бок. – А если они не захотят? – испуганно спросил каноник. – Тогда они сгорят в аду раньше, чем папа Урбан замолвит за них слово! Сельджуки были настолько уверены в своем превосходстве над уже практически разбитым противником, что даже не пытались совершать обходных маневров. Турецкая лава катилась с горы, оглашая окрестности звериным рыком. – Копейщики, стать на колено! – рявкнул Венцелин, и первые ряды резко ушли вниз, открывая лучникам обзор. Туча злобных ос вылетела навстречу атакующим, вышибая из седел обезумевших от жажды крови наездников. На землю пали сотни сельджуков, но тысячи продолжали нестись во весь опор. – Копейщики, встать, – скомандовал Венцелин. Фаланга дрогнула, даже подалась назад, но удержалась на месте. Копья угрожающе выдвинулись вперед, навстречу грозно рокочущей лаве. Венцелин почти оглох от топота тысяч копыт, но продолжал кричать, стараясь вселить мужество в сердца своих товарищей. Фрумольд достиг холма раньше, чем турецкая лава обрушилась на пешую фалангу. Слова Венцелина он даже не прокричал, а пролаял в растерянные лица рыцарей. Каноника распирала злоба – эти вооруженные до зубов люди прятались за холмом, пока их соратники по крестовому походу отдавали свои жизни во славу Господа. А потому к словам Венцелина он добавил еще и свои, куда более обидные для благородных мужей. – Нас сомнут через мгновение, – процедил сквозь зубы виконт Гийом. – Я не хочу умирать, каноник. – А разве не за смертью во славу Всевышнего ты пришел сюда, Шерпентье, – воскликнул Фрумольд, вскидывая меч над головой. – Рыцари и сержанты, для нас открылись ворота рая. Вперед! Мы будем первыми, кто увидит Христа. Фрумольд развернул коня и ринулся в разгорающуюся битву. Следом за ним двинулся Вальтер Неимущий, опустив копье для последней в жизни атаки. Гийом Шерпентье скрипнул зубами, но не посмел отстать от своих товарищей. Рыцари, перестраиваясь на ходу, железной стеной понеслись на врага. Их удар во фланг сельджукам был неожиданным, а потому страшным. Турки уже почти разрубившие фалангу пополам, вдруг стали поворачивать коней. Их бегство было столь же стремительным, сколь и недавняя атака. Но преследовать их никто не стал, из опасения нарваться на засаду. – Галеры! – вдруг закричал чудом уцелевший Бланшар. – Византийский флот на подходе! Из шестидесятитысячного войска крестоносцев, еще совсем недавно высадившихся на берегу Босфора, уцелела едва ли десятая часть. Все остальные были либо убиты, либо взяты в плен и проданы в рабство. Стоявший на носу адмиральской галеры друнгарий Константин Котаколон обернулся к комиту архонтопулов Радомиру и произнес небрежно: – Какая жалкая участь. Какая гримаса судьбы. – Все там будем, – холодно заметил комит. – По крайней мере, пали они с честью. Мир их праху. – Будем надеяться, что Господь позаботится о них, – примирительно заметил дука Мануил Вутумит. – Ведь они так стремились попасть в рай. Глава 4. Константинополь. Глебу де Руси крупно не повезло. Собственно, не повезло всем благородным шевалье, составлявшим свиту Гуго Вермондуа. Граф решил добраться до Константинополя первым, опередив Роберта Нормандского и Роберта Фландрского. Он даже послал Алексею Комнину хвастливое письмо, с требованием обеспечить пышную встречу. Но, увы, человек предполагает, а Бог располагает. Галеры, на которых французские крестоносцы плыли из Бари в Илирик, попали в жесточайший шторм. Многие суда пошли на дно, и на берег близ города Дураццо высадилась жалкая кучка людей, нуждавшихся в помощи и поддержке. Надо отдать должное правителю области Иоанну Комнину, племяннику императора, он проявил по отношению к попавшим в беду пилигримам редкостное великодушие. К сожалению, его гостеприимство не могло возместить Глебу потерю сержантов, которые ушли под воду вместе с галерами. Сам он спасся чудом, заодно вытащив из воды пажа Гвидо и знамя святого Петра, которое папа Урбан вручил графу Вермондуа в Риме, благословляя на святое дело. Сир Гуго счел спасение знамени счастливым предзнаменованием и поручил шевалье де Руси водрузить его над одной из башен Иерусалима. Сказать, что Глеб был тронут этим поручением благородного Гуго, значило сильно покривить против истины. Шевалье откровенно злился на легкомысленного брата короля, севшего в лужу в самом начале похода. И пусть эта лужа называлась Адриатическим морем, Глебу от этого легче не стало. Благородного Гуго Вермондуа вместе с его сильно поредевшей свитой и немногочисленным отрядом любезные византийцы препроводили в Константинополь, где брат французского короля попал в жесткие объятия хитроумного Алексей Комнина, решившего использовать несчастье, приключившееся с крестоносцами, в своих интересах. Он потребовал от графа Вермондуа, оказавшегося по сути пленником византийцев, принести ему вассальную присягу – оммаж. Со стороны императора это была ничем не прикрытая наглость, о чем Гуго со свойственной ему откровенностью заявил константинопольским чиновникам. – Но ведь речь идет о землях империи, – ласково напомнил расходившемуся графу протовестиарий Михаил, приставленный Алексеем Комниным к оплошавшим французам. – Требование басилевса абсолютно законно. – Если Сирия и Палестина принадлежат империи, то почему там распоряжаются сарацины? – не остался в долгу упрямый Гуго. Протовестиарий, человек еще достаточно молодой, но успевший набрать вес не только в переносном смысле, сокрушенно всплеснул руками и даже изобразил что-то похожее на горчайшую обиду на своем круглом смугловатом лице. Михаил почти на голову уступал Гуго в росте, но отнюдь не в благородстве осанки. Глеб подозревал, что протовестиарий в глубине души презирает французов, считая их варварами, но отнюдь не спешил разочаровывать византийского чиновника. Беда в том, что графа Вермондуа не было денег, его казна покоилась на дне Адриатического моря, и Гуго ничего другого не оставалось, как пользоваться гостеприимством византийцев, которые в любой момент могли прекратить поставки продовольствия и обречь несчастных французов если не на голодную смерть, то, во всяком случае, на большие лишения в чужом и почти враждебном городе. Протовестиарий Михаил, во дворце которого поселили гостя, уже неоднократно намекал Гуго на это прискорбное обстоятельство. Под началом у графа Вермондуа, осталось всего две сотни рыцарей, большей частью безлошадных, три сотни сержантов и пятьсот пехотинцев, потерявших во время морской бури свое снаряжение. И всех этих людей нужно было кормить, одевать и обувать. Им следовало прикупить оружие, дабы они не выглядели ничтожествами в глазах высокомерных византийцев. Благородный Гуго рассчитывал на прибытие подкреплений, но прошел слух, что герцоги Нормандский и Фландрский решили перезимовать в Италии и собирались отправиться в путь только весной. За эти месяцы у Вермондуа и его людей были все шансы протянуть ноги на чужой негостеприимной земле. – Мне нужны деньги, Лузарш, – заявил Гуго, нервно прохаживаясь по отделанным мрамором покоям. Протовестиарий Михаил, судя по всему, был далеко не бедным человеком. Во всяком случае, его усадьба, включавшая в себя кроме трех роскошных зданий еще и с десяток подсобных помещений, раскинулась едва ли не на целый квартал. Помещений здесь хватило бы на добрую сотню рыцарей, но скуповатый византиец поселил у себя только самого графа и десять самых близких к нему людей. Всех остальных французов разместили частью в казарме, а частью вообще вне стен города на отдаленных усадьбах. Обиженные на судьбу рыцари глухо роптали и требовали от Вермондуа действий. Прибегать к силе в столь стесненных обстоятельствах было бы безумием. Византийцы просто перебили бы крестоносцев, сославшись на их дурное поведение. – Так подскажи мне, где их взять, Гуго, – криво усмехнулся Глеб, с неодобрением глядя на своего сюзерена. Графу Вермондуа уже исполнилось тридцать шесть лет. Это был рослый шатен с карими глазами, далеко не глупый, но так и не избавившийся от легкомыслия, свойственного ему с юных лет. – Ты единственный из моих шевалье знаешь греческий язык, – напомнил Глебу граф. – Есть же в этой дыре ростовщики. – Эта дыра, как ты выражаешься, раз в двадцать пять больше Парижа, – вздохнул шевалье. – Ростовщики здесь, конечно, есть, но они потребую немалые проценты. Граф Вермондуа был человеком небогатым, свои земли он обрел в качестве приданного жены, однако получаемых с них доходов вряд ли хватит на содержание крестоносного войска, не говоря уже о процентах, которые придется платить ростовщикам. – Мы расплатимся с ростовщиками взятой у сарацинов добычей, – бодро заявил Гуго. – Боюсь, что сделать это будет непросто, – возразил Глеб. – Тебе, надо полагать, ведомо, чем завершился поход Петра Отшельника в земли Румийского султаната. – Да какое мне дело до оборванцев, – махнул рукой Гуго. – Ничего другого я от них и не ждал. – В таком случае, принеси оммаж императору и попроси денег у своего нового сюзерена, – предложил Глеб. – По-твоему, я сам бы до этого не додумался? – насмешливо глянул на шевалье граф. – Под этот оммаж я хочу сорвать с византийцев большой куш. – Так в чем же дело? – удивился Глеб. – А в том, что византийцам отлично известно, в каком незавидном положении я нахожусь, и они предлагают мне сущую безделицу. Нет, шевалье, уж если приносить присягу императору, то за очень богатые дары. Я ведь здесь первый. И от того, принесу ли я оммаж, будет зависеть поведение всех других графов и баронов. Алексей Комнин не настолько глуп, чтобы этого не понимать. Наш гостеприимный басилевс не хочет допускать чужаков на эти богатые золотом и серебром земли, не заручившись их лояльностью. По-своему, император, конечно, прав. Он едва ли не последний христианский государь Востока, и без его поддержки нам вряд ли удастся утвердиться в Сирии и Палестине. Рассуждал Гуго Вермондуа здраво, когда дело шло об императоре Алексее Комнине, но вот его претензии в отношении шевалье де Лузарша следовало признать чрезмерными. В конце концов, Глеб никогда раньше не бывал в Константинополе, и у него здесь нет ни друзей, ни знакомых. – Так найди, Лузарш! – воскликнул Вермондуа. – Мне ведь немного надо. Всего каких-нибудь триста марок золотом. Обещаю, что первый же замок, захваченный мною на этих землях, будет твоим. – Триста марок золотом! – ахнул Глеб. – Ты шутишь, Гуго?! Где я найду тебе такого щедрого кредитора. – В бане, – зло прошипел граф Вермондуа. – Говорят, что именно в константинопольских банях заключаются самые удачные сделки. Глебу ничего другого не оставалось, как отправиться именно туда, куда послал его благородный Гуго. Константинопольские бани, были даже роскошнее римских, где шевалье де Руси тоже сподобился побывать. Пажу Гвидо, которого Глеб произвел в оруженосцы просто от безысходности, они показались райскими кущами. Да и чего ждать от паренька, всю свою недолгую жизнь, прожившую в захолустье и никуда прежде кроме города Реймса не выезжавшего. Но по сравнению со столицей Византийской империи Реймс был всего лишь большой деревней. Пока шевалье шел от дворца Михаила до Анастасьевых бань, его верный оруженосец насчитал пять величественных храмов, десять дворцов с великолепными садами и множество общественных зданий, назначения которых французы не всегда понимали. Конечно, в этом квартале, расположенном неподалеку от императорского дворца проживала по преимуществу знать, но это вовсе не означало, что прочие византийские кварталы были застроены хижинами. Сколько в этом городе было народу, Глеб даже и не пытался подсчитывать. Ему хватало и того, что приходилось буквально расталкивать плечами зевак, праздно шатающихся по мощеным улицам. Но более всего ему досаждали торговцы, без труда опознавшие чужака и почему-то вообразившее, что его мошна буквально лопается от золота. А между тем Глебу пришлось отдать едва ли не последние деньги, чтобы они с Гвидо смогли наслаждаться удобствами и красотою заведения, предназначенного для омовения людских тел. Французы хоть и не сразу, но отыскали удобное местечко у подножья красивой мраморной статуи, изображающей то ли амура, то ли ангела. – Парку маловато, – неожиданно услышал шевалье за спиной чей-то огорченный голос. – Да уж, с нашими банями не сравнишь, – согласился с ним голос другой. Самое удивительное, что люди, сидевшие неподалеку от шевалье, беседовали не по-гречески, а по-русски. Глеб перенял этот язык от отца, но в последние годы говорил на нем крайне редко, разве что с сержантом Базилем, если возникала охота. Чуть скосив глаза, он без труда распознал говоривших. Хриплый голос принадлежал человеку уже немолодому, которому наверняка перевалило за пятьдесят. Однако сложен он был на загляденье и под гладкой белой кожей перекатывались мускулы. Его собеседник, скорее всего, не перешагнул еще тридцатилетний рубеж. Он был русоволос и зеленоглаз. Ростом молодой, возможно, уступал соседу, а вот силой вряд ли. Оба незнакомца, скорее всего, были воинами, об этом говорили рубцы на теле старшего и уверенный взгляд младшего, выдававший в нем человека, всегда готового за себя постоять. На правом предплечье зеленоглазого Глеб успел разглядеть вытатуированную волчью морду, очень похожую на ту, что была намалевана на его щите. – Я рад тебя видеть, Венцелин, после столь долгой разлуки, но вряд ли смогу помочь. Разве что деньгами. – Спасибо, Радомир, я не испытываю недостатка в средствах. Но мне нужны люди. Человек десять-пятнадцать, на которых я мог бы положиться. – Нет ничего проще, – усмехнулся человек, которого назвали Радомиром. – В русском квартале Константинополя ты отыщешь достаточно отчаянных голов, готовых ринуться в любое предприятие. – Я обещал отцу, найти его жену и сына, и очень надеялся, что за минувшие десять лет хоть что-то прояснилось в их судьбе. Ты ведь знал капподакийца Симона? Именно ему отец поручил поиски. – Симона?! – воскликнул Радомир. – Избор ошибся, Венцелин! Эту гадюку следовало придушить еще десять лет назад, когда он вызвался сопровождать твою мачеху. – Ты уверен? – Да какие в этом могут быть сомнения, – взмахнул руками старый воин. – Ты, наверное, слышал об исмаилитах, Венцелин? – Но ведь это арабская секта, – нахмурился зеленоглазый. – Зоя когда-то рассказывала мне о них. – Дочь друнгария Константина всегда была очень осведомленной особой, – усмехнулся Радомир. – Кстати, она по-прежнему хороша собой и очень удачно вышла замуж. – За кого? – За Михаила Тротаниота. Впрочем, ты его вряд ли помнишь. Сиятельный Михаил сделал блестящую карьеру при Алексее Комнине, стал хранителем императорских сокровищ. И должен тебе сказать, Венцелин, ему есть что охранять. – А при чем здесь Симон? – Симон был вхож в дом протовестиария, – со значением произнес Радомир. – Я почти уверен, что это Михаил помог негодяю скрыться, когда агенты комита Андриана сели ему на хвост. – А когда это случилось? – Полгода тому назад, – понизил голос почти до шепота Родомир. – Ты, конечно, слышал о Льве Диогене? – Самую малость, – кивнул Венцелин. – Он жив? – Не думаю, – усмехнулся Радомир. – Этот самозванец возомнил себя императором, а Алексей Комнин не тот человек, который прощает обиды. Но речь-то идет не о Диогене, а его жене, дочери князя Владимира Всеволодовича. Именно ее Михаил Тротаниот взялся переправить в одну из отдаленных крепостей, однако по дороге она пропала. Комит Андриан клялся и божился, что здесь не обошлось без капподакийца Симона. Самое примечательное, что протовестиарий не понес за свою промашку никакого ущерба. Из чего можно сделать вывод, что император был заранее осведомлен о предстоящих событиях. – Но он ведь мог просто устранить женщину? – А зачем? – пожал плечами Радомир. – Все-таки правнучка императора. Дочь русского князя. Царская кровь. А так – пропала и пропала. Симон вполне мог продать ее в гарем какого-нибудь султана или эмира. А из тех гаремов для женщин нет возврата. Я бы на твоем месте поговорил с Зоей. Вот только подобраться к ней будет очень не просто. – А если ты меня представишь? – Я с протовестиарием на ножах, – покачал головой Радомир. – Можно, конечно, поговорить с друнгарием Константином, но если кто-то в его окружении или в окружении императора догадается, что ты рус, то плохо будет не только мне, но и тебе. А ты ведь сюда прибыл не для спасения красавиц, Белый Волк. Попробуй сам где-нибудь подкараулить Зою и напомнить ей о прежнем близком знакомстве. – Спасибо за помощь, Радомир. – Пустяки, Венцелин, ты можешь всегда на меня положиться. К сожалению, я не всесилен. Увы. Глеб де Руси возликовал душою. Кем бы ни был этот зеленоглазый Венцелин, деньги у него, безусловно, имелись. Так почему бы не помочь ему за хорошую, естественно, плату. Положение Вермондуа это, возможно, не поправит, зато у самого Глеба появляется шанс выскользнуть из пут унизительной бедности. – Видишь того русого красавца? – склонился шевалье к уху разомлевшего Гвидо. – Проследи за ним. – Так ведь я заблужусь в чужом городе, – испугался оруженосец. – Не заблудишься, – утешил его Глеб. – Он наверняка остановился где-то поблизости. Я буду ждать тебя у колонн перед входом. Действуй, Гвидо. И не дай тебе Бог осрамиться. Скорее всего, Венцелин даже не обратил внимания на мальчишку, увязавшегося за ним от Анастасьевых бань, что и позволило Гвидо с блеском выполнить поручение шевалье. Глеб еще не успел продрогнуть на колючем осеннем ветру, как пронырливый помощник уже маячил перед его строгими очами. – Упустил? – Нет, – ухмыльнулся Гвидо. – За тем роскошным палаццо есть постоялый двор, тоже очень приличный на вид, там он и остановился. – Может, просто зашел перекусить? – Откуда же мне знать, – развел руками Гвидо. – Я бы спросил, да кто мне ответит. Уж больно странный у них язык. Следовало поторапливаться. Загадочный Венцелин вполне мог покинуть постоялый двор, пока Гвидо бежал к Глебу. Шевалье пожалел, что не захватил с собой меч. Идти в баню с оружием было довольно глупо, а отбиться от слишком надоедливого сброда можно и кулаками. Вот ведь какая странность, одеждой Глеб не отличался от константинопольцев, но почему-то все без труда опознавали в нем франка. Даже когда он молчал. Благородный рус не был в этом ряду исключением. Не успел Глеб войти в обширное помещение, заставленное столами, как тут же перехватил взгляд, направленный на него Венцелином. Впрочем, на шевалье сейчас смотрели едва ли не все посетители трактира, заподозрив, видимо, в нем важную птицу из тех, что не часто залетают под этот кров. – Не знаю, что делать, – сказал Глеб, присаживаясь на лавку напротив Венцелина. – Все пялятся на меня как на прокаженного. – Попробуй одеться скромнее, – посоветовал ему с усмешкой зеленоглазый рус. – Тебя принимают за местного нотария. А у этих ребят скверная привычка – не платить за выпитое в трактире вино. – К сожалению, мой гардероб покоится на дне Адриатического моря, – вздохнул шевалье. – Приходится донашивать одежду с чужого плеча. Разговаривали они по-гречески, но последнюю фразу Глеб произнес на родном языке. Однако Венцелин его понял и даже сочувственно кивнул головой. Судя по всему, он слышал о несчастье, приключившемся с французами Гуго Вермондуа. – Венцелин фон Рюстов, – представился зеленоглазый. – Баварец? – Нет, саксонец. – Глеб де Руси де Лузарш, – назвал себя шевалье. – Ты что же, о двух головах? – засмеялся Венцелин. – Нет, как видишь, – улыбнулся Глеб. – Просто у меня два прозвища. Но есть еще родовое имя – Гаст. Мой отец родился в Киеве. Венцелин с удивлением глянул на собеседника: – А зачем ты мне все это рассказываешь? – Надеюсь на твою помощь, – взял быка за рога шевалье. – Ты ведь давно здесь живешь, Венцелин фон Рюстов, а у меня в этом городе нет знакомых. – Я попал в Константинополь недавно, – нахмурился Венцелин, – вместе с Петром Отшельником и его уцелевшими рыцарями. Алексей Комнин был столь любезен, что разрешил нам жить в своей столице. – И, тем не менее, ты говоришь по-гречески гораздо лучше, чем я. И лучше знаешь местные обычаи. – Ты наблюдательный человек, Глеб де Руси, – кивнул Венцелин. – Я родился в этом городе. Мой отец служил в варангах у предыдущего императора. – Я слышал о несчастье, приключившемся с нашими простолюдинами, – сочувственно вздохнул Глеб. – Неужели погибли почти все? – Турки умеют воевать, – нахмурился Венцелин. – Нельзя бросать против них необученных людей. А что за мальчик пришел с тобой? – Это Гвидо, оруженосец, – пояснил шевалье. – Он сын моей сестры, и я обещал ей, позаботиться о нем. – Лучше бы ты оставил его дома, – сказал сухо Венцелин. – У сына рыцаря нет другого пути, кроме воинского, – пожал плечами Глеб. – Разве что пойти в монахи. – Зови его к столу, – предложил Венцелин и, обернувшись к хозяину, щелкнул пальцами. Стол в мгновение ока заполнился блюдами, так что проголодавшемуся Гвидо было, где разгуляться. – Здесь хорошая кухня. – А вино? – спросил Глеб. – Попробуй сам, – усмехнулся Венцелин, наливая в кружку красную как кровь жидкость из кувшина. – Наш хозяин, протовестиарий Михаил, проявляет редкостное гостеприимство, но вино предпочитает не местное, а сирийское. Сирия – это далеко? – Дойти можно и до Сирии, – усмехнулся Венцелин. – И до Палестины тоже. – Значит, ты не отказался от данного обета? – Нет, – покачал головой Венцелин. – Но мне нужен вождь, на которого я мог бы положиться. – Почему бы тебе не обратиться к графу Вермондуа? – Но ведь он потерял едва ли не всех своих людей? – Благородный Гуго был признан главой похода всеми баронами Французского королевства. Весной к нам присоединится рыцарское ополчение, зимующее сейчас в Италии, и ты поймешь, насколько велики наши силы. – Но до весны надо еще дожить, – покачал головой Венцелин. – В том-то и проблема, – печально вздохнул Глеб. – Графу Вермондуа позарез нужны триста марок золотом, и он готов заплатить любые проценты. – К сожалению, я не располагаю такой суммой, – усмехнулся Венцелин. – А вот тебе, шевалье, я готов ссудить сто марок серебром, но с одним условием: ты должен помочь мне с жильем. Глеб сделал вид, что удивлен. Даже развел руками, демонстрируя полное непонимание. Предложение саксонского рыцаря очень уж смахивало на насмешку. – Если бы у меня был дворец в Константинополе, – ехидно заметил шевалье, – я бы его тебе уступил. Из дружеского расположения. Но, увы. – Меня вполне устроит небольшая комната во дворце протовестиария Михаила, – проговорил спокойно Венцелин. – Я даже готов разделить ее с тобой, благородный Глеб. – За сто марок серебром? Ты либо чудовищно богат, рыцарь, либо чудовищно глуп. Должна же быть причина такой неслыханной щедрости? – Она есть, – согласился Венцелин. – Женщина. – Ты знаком с женой хозяина, – догадался Глеб. – Десять лет назад мы были очень близкими друзьями. – В таком случае, я помогу тебе даром. – Я принял бы эту услугу, шевалье, если бы твоя мошна лопалась от золота. Но ты можешь считать это серебро просто подарком щедрого друга. Благородный Глеб был тронут, почти до слез. Тем более что кожаный мешочек с серебром ему тут же вручил верзила, выросший у стола, словно из-под земли. – Твой оруженосец? – спросил Глеб, пряча мешок в складках одежды. – Можно сказать и так, – усмехнулся Венцелин. – Его зовут Бланшар. – Но ведь он француз, а не саксонец? – Зато проверен в деле, – пожал плечами Венцелин. – И много у тебя сержантов? – Двенадцать. Однако опыт, приобретенный в здешних местах, подсказывает мне, что их должно быть больше. – Я бы удовлетворился десятью, – сказал грустно Глеб. – Именно столько я потерял во время шторма. – Ты можешь набрать их здесь, в Константинополе, но позаботься о том, чтобы все они умели не только ездить, но и сражаться верхом. Кажется, шевалье де Руси в этот день действительно приобрел сразу и щедрого друга и умудренного опытом советчика. Венцелин фон Рюстов наверняка сможет принести большую пользу не только Глебу, но и Гуго Вермондуа. Хотя бы знанием местных реалий. А о том, что саксонец прекрасно говорит по-русски, шевалье, пожалуй, промолчит. Как не станет говорить и о том, что цели этого человека весьма далеки от той, которую поставили перед собой крестоносцы. – Неужели в огромном городе не найдется даже захудалого рахдонита? – Боюсь тебя огорчить, шевалье, но византийцы не пускают в свои города богатых иудеев, – пожал плечами Венцелин. – А местные ростовщики никогда не посмеют выйти из воли императора. Я почти уверен, что протовестиарий Михаил запретил здешним паукам давать деньги франкам, даже под самые высокие проценты. И ты, наверное, догадываешься почему. – Значит, выхода нет? – Ну почему же, – возразил Венцелин. – Я бы на месте графа обратился к купцам-русам. Но сделал это так, чтобы ни одна здешняя собака не узнала. Все-таки не зря шевалье де Лузарша считали едва ли не самым ловким и коварным человеком во Франции. Между прочим, это именно он помог королю Филиппу выкрасть жену Фалька Анжуйского из практически неприступного замка. Причем проделал это с таким изяществом, что охранявшие прекрасную даму шевалье и сержанты хватились ее только через сутки. Благородный Гуго с удовольствием пересказал эту забавную историю сиятельному Михаилу и его добродетельной супруге Зое, причем в качестве переводчика ему в этот раз служил Венцелин фон Рюстов, саксонец, невесть какими путями попавший в свиту брата французского короля. Этот белобрысый шевалье не понравился протовестиарию с первого взгляда. Наверное, потому, что чужак произвел приятное впечатление на красавицу Зою, весь вечер не спускавшую с него глаз. – Ты прекрасно говоришь по-гречески, шевалье, – вскольз заметил Михаил. – Греческому и латыни меня научили монахи, – пояснил фон Рюстов. – Матушке очень хотелось, чтобы я посвятил себя служению Господу, но отец распорядилась по-своему. Впрочем, участие в крестовом походе позволяет мне угодить обоим. – Ты очень благочестивый человек, – ласково улыбнулась гостю Зоя. – Я тронут, матрона, твоей добротой. К сожалению, Гуго Вермондуа не знал греческого, а по латыни он изъяснялся так, что Михаил, тоже не блиставший знанием чужого языка, понимал его с огромным трудом. А точнее, вообще не понимал. Обычно переводчиком в их переговорах выступал шевалье де Лузарш, но ныне он почему-то отсутствовал, и протовестиарий вынужден был прибегнуть к услугам назойливого саксонца. Трудность была еще и в том, что благородный Гуго имел смутное представление о денежной системе Византии, поэтому Михаилу приходилось все время прикидывать, сколько же это будет в ливрах и золотых марках. Отчего оба вельможи очень быстро запутались в расчетах. Закончилось все тем, что обиженный граф пообещал подарить скупому протовестиарию сто марок золотом, только бы прекратить этот торг, оскорбляющий благородное сердце. Более того, он высыпал золотые монеты на стол, прямо перед носом шокированного таким оборотом дела сиятельного Михаила. А ведь протовестиарий был абсолютно уверен, что у Гуго нет за душой даже серебряной марки, и, рано или поздно, он просто вынужден будет принять все условия, навязываемые ему византийцами. Михаилу стало нехорошо. Он уже дал слово басилевсу, что торг с упрямым франком будет завершен сегодня, в крайнем случае, завтра. Алексея Комнина тоже можно было понять, многотысячная армия герцога Готфрида Бульонского уже вступила в пределы империи. Через несколько дней лотарингцы подойдут к стенам Константинополя, и тогда для византийцев наступят нелегкие времена. – Поверь мне, благородный граф, басилевс с удовольствием ответил бы на твой дар даром в тысячу раз большим, но… – Помилуй, сиятельный Михаил, зачем же в тысячу, хватит и в пятьдесят, – развел руками простодушный Гуго. – Пять тысяч марок золотом очень приличная сумма. Протовестиарий задохнулся от возмущения. Сумма была умопомрачительной. За такие деньги можно было купить целое королевство, в крайнем случае, эмират. – А я что предлагаю императору? – удивился Гуго. – Я ему предлагаю Румийский султанат – неужели он не стоит таких денег? – В Румийском султанате правит Кылыч-Арслан, а вовсе не Гуго Вермондуа, – напомнил рассеянному франку Михаил. – К тому же речь идет всего лишь о вассалитете. – Иные вассалы стоят дороже королей, не говоря уже о султанах, – отрезал Гуго и отсалютовал наполненным до краев кубком прекрасной Зое. – Это я уже успел заметить, – процедил сквозь зубы Михаил. – Так в чем же дело, мой сиятельный друг? – удивился Гуго. – Если бы не прискорбное происшествие, приключившееся со мной, я вообще не стал бы обременять тебя такими пустяками. А сейчас я думаю не о себе, а о своих прозябающих в нищете людях, не имеющих даже крыши над головой. – Их разместили в гвардейской казарме, – напомнил Михаил. – Хорошо хоть не в конюшне, – поморщился Гуго. – Можно подумать, что прежде они жили в хоромах, – не удержался от саркастического замечания протовестиарий. – Благородный Венцелин, сделай милость, опиши свой замок Рюстов нашему дорогому другу. – Это не замок, – слегка порозовел рыцарь, – это город. Довольно большой. – Вот видишь, сиятельный Михаил, молодой человек покинул большой город, почти что райские кущи, ради освобождения Гроба Господня, а мы с тобой торгуемся о пустяках. Конечно, сиятельный Михаил за свою жизнь навидался демагогов, но такого он встретил в первый раз. Этот нищий франк, все земли которого можно было прикрыть ладонью, торговался словно император, выставляя на продажу королевства и эмираты, где он даже ни разу не бывал. У Михаила появилось горячее желание плеснуть в лицо своего дорогого гостя вином из кубка, но протовестиарий сдержался. Поклявшись про себя, что рано или поздно он рассчитается с Гуго Вермондуа за нынешнее унижение, тем более обидное, что происходило оно на глазах жены. Сиятельная Зоя улыбалась так, словно разговор просвещенного мужа с хитроумным варваром доставил ей неизъяснимое удовольствие. Конечно, дочь друнгария Константина Котаколона догадалась, что ее мужа посадили в лужу, но нисколько по этому поводу не огорчилась. Увы, гордая Зоя была невысокого мнения об умственных способностях своего мужа, и сегодняшний разговор только утвердил ее в этом нелестном для самолюбия Михаила мнении. Впрочем, презрение жены протовестиарий как-нибудь пережил бы. Иное дело – гнев Алексея Комнина, и без того пребывающего в раздраженном состоянии из-за свалившихся на империю проблем. Протовестиарий побаивался, что из туч, медленно сгущающихся в императорском дворце, рано или поздно ударит молния, и, чего доброго, ударит она именно в него. И, надо сказать, сиятельный Михаил не ошибся в своих предположениях. В это серенькое декабрьское утро басилевс был грозен как никогда. Причиной тому, как вскоре выяснилось, явилось письмо Готфрида Бульонского, в котором тот требовал немедленного освобождения несчастного Гуго Вермондуа, удерживаемого в подземельях императорского замка. Письмо было откровенно наглым, но еще более наглыми были действия лотарингцев, разоривших несколько византийских городов, якобы в отместку за насилия, чинимые над несчастным графом. Конечно, Вермондуа жил отнюдь не в подвале, но статус его в Константинополе был неопределенным. Во всяком случае, кое-какие основания объявить его пленником императора у герцога Бульонского имелись. Чем он немедленно и воспользовался. – Разве граф Вермондуа наш пленник?! – грозно спросил Алексей Комнин, выпрямляясь во весь рост. – Он наш гость, – робко запротестовал протовестиарий Михаил. – А почему не вассал?! – Для этого потребуется немалая сумма денег, – смущенно развел руками протовестиарий. – Какая? – Пять тысяч марок золотом, – со скорбью произнес Михаил. Протоспафарий Модест ахнул, логофет секретов Илларион всплеснул руками, и только Алексей Комнин сохранил спокойствие. – Разорение городов обойдется нам значительно дороже. Заплатите ему. Для протовестиария Михаила распоряжение басилевса обернулось прямым ударом в печень. Во всяком случае, именно на печень он жаловался своему безжалостному гостю. К сожалению, франк, здоровый как бык, имел смутное представление, где находится этот важный орган, а потому не выразил византийцу ни малейшего сочувствия. Хватка у графа оказалась железной, это следует признать. К тому же он призвал на помощь сразу двух шевалье, Лузарша и Рюстова – якобы из-за сложностей перевода. Справедливости ради следует признать, что Гуго Вермондуа все-таки вошел в положение бедствующей империи и согласился принять плату не только звонкой монетой, но также оружием, лошадьми и драгоценными изделиями. Сиятельный Михаил рассчитывал, что ему удастся обвести франков вокруг пальца, поскольку знать истинную стоимость той или иной вещи, они по его расчетам не могли. Но тут он, что называется, нарвался. Венцелин фон Рюстов оказался большим знатоком рыночных цен, чем протовестиарий. Наглый саксонец с ходу разоблачил хитроумную тактику византийского чиновника и без особого труда доказал ему, что за триста марок в Византии можно купить табун лошадей, а не те полсотни жалких кляч, которые протовестиарий подсовывает своему гостю. С оружием дело обстояло еще хуже, франки отлично разбирались во всем, что касалось воинского снаряжения, и брали клинки только очень хорошего закала, отметая хлам, который им предлагал Михаил. Протовестиарий попытался выдать печенежские мечи за киевские, но был мгновенно разоблачен и с великим срамом отброшен на исходные позиции. К счастью, в парчовых тканях и драгоценных камнях, франки разбирались гораздо хуже Михаила, и ему все-таки удалось всучить им несколько вещиц сомнительной стоимости, выдав их за изделия арабских мастеров. Пятьсот марок в этом безумном торге протовестиарий все-таки выгадал, но, увы, эта сумма оказалась гораздо меньше той, на которую он рассчитывал. Тем не менее, своей цели он достиг, граф Гуго Вермондуа с великой пышностью принес вассальную присягу басилевсу Алексею в присутствии едва ли не всех византийских чиновников. Огромный зал, в котором происходила эта церемония, произвел на брата французского короля большое впечатление. Он так долго разглядывал позолоченных львов, лежавших у подножья трона, что едва не довел до обморока катепана титулов сиятельного Никандра, подсказывавшего рассеянному франку слова клятвы. Шевалье де Лузаршу, пришлось подтолкнуть в бок своего сюзерена, дабы вернуть его к действительности. В конце концов, в этом зале кроме львов находился еще и император Византии, терпеливо ожидавший, пока варвар ознакомиться с украшениями его дворца. – Богато живет император, – вздохнул Гуго, покидая чужие хоромы. – Тебе не кажется, Лузарш, что мы продешевили? Глава 5. Похищение Адели. Готфрид Бульонский, одержавший на землях Византийской империи несколько легких побед, решил, видимо, что с Алексеем Комниным можно не церемониться. Лотарингцы попытались сходу вышибить городские ворота, расположенные как раз напротив императорского дворца. Более того, одна из стрел, пущенных наугад, залетела в окно Порфиры и легко ранила одного из чиновников империи. Чиновник был не великого ранга, но это вовсе не означало, что басилевс покорно снесет, нанесенное крестоносцами оскорбление. Кесарь Никифор Мелиссин с лучниками был немедленно отправлен на стены, дабы организовать должный отпор лотарингцам. Алексей Комнин готовился ввести в бой свою гвардию, о чем французам сообщил встревоженный Михаил. Гуго Вермондуа тут же предложил свои услуги в качестве посредника и даже отказался от платы, поскольку считал действия Готфрида откровенно глупыми и идущими в разрез с теми целями, которые ставили перед собой крестоносцы. Война с Византией могла помещать освобождению Гроба Господня. – Благородный Готфрид, видимо, запамятовал, что могила Христа находится не в Константинополе, а в Иерусалиме, – вскольз заметил шевалье де Лузарш, вызвав кривую ухмылку на толстых губах Гуго. Граф Вермондуа и Готфрид Бульонский терпеть друг друга не могли. И к тому кроме чисто житейских, были еще и политические причины. Герцог Нижней Лотарингии считался одним из самых ярых приверженцев римских пап, досаждавших французским баронам своими неуемными претензиями. И вот теперь этот верный пес папы Урбаны использует благородное имя Гуго Вермондуа для того, чтобы окончательно рассорить крестоносцев с византийцами. Было от чего брату французского короля потрясать кулаками и клясться в верности своему недавно обретенному сюзерену. Сиятельный Михаил пообещал передать слова Вермондуа басилевсу, но, к сожалению, события развивались столь стремительно, что протовестиарий просто не успел донести до ушей Алексея Комнина предложение графа. – Не исключено, что император хочет сразу поставить крестоносцев на место и показать им, кто в империи хозяин, – заметил Венцелин, поднимаясь вслед за графом Вермондуа на стену, дабы вместе с ним полюбоваться доблестными лотарингцами. Если судить по суете у городского рва, то Готфрид Бульонский действительно готовился к штурму. Лотарингцы уже успели соорудить таран и сейчас с помощью волов пытались подтащить его к воротам, расположенным как раз напротив храма Святого Романа. Константинополь был настолько велик, что крестоносцы просто не могли в силу своей численности взять его в осаду. Именно поэтому Готфрид расположил свою армию в одном месте, рассчитывая ворваться в город через пробитую брешь. Все прочие действия, совершаемые лотарингцами, были направлены лишь на то, чтобы отвлечь внимание константинопольцев. Готфрид настолько увлекся своей затеей, что, похоже, не заметил подхода печенежских конников, окруживших его лагерь со всех сторон. Лучники Никифора Мелиссина практически беспрерывно обстреливали крестоносцев со стен и делали это столь искусно, что Гуго Вермондуа даже крякнул от огорчения. Готфриду Бульонскому он не сочувствовал, но ему жаль было рыцарей, сержантов и пехотинцев, гибнущих под стенами города, который лотарингцы просто не могли взять. – А вот и гвардия императора, – сказал Венцелин, оборачиваясь назад. Первыми, впрочем, шли архонтопулы комита Радомира, а уж следом за ними вышагивали облаченные в кольчуги варанги, ныне почти сплошь состоящие из британцев, изгнанных со своего острова Вильгельмом Завоевателем. Впрочем, Алексей Комнин не торопился пускать их в дело. Прежде в распахнутые ворота вылетели конные туркополы на горячих конях. Они обрушили на крестоносцев град стрел и заставили их попятиться от константинопольских стен. В лагере Готфрида тревожно завыли трубы, лотарингцы засуетились, забегали, рыцари и сержанты садились на коней. Глазастый Глеб де Лузарш даже разглядел среди выстраивающихся в ряд рыцарей герцога Бульонского и указал на него Венцелину. Однако завершить построение лотарингцам не дали. Вслед за конными туркополами на крестоносцев ринулись архонтопулы и варенги, наступающие в пешем строю. Первыми дрогнули пехотинцы Готфрида, которых атаковали не только в лоб, но и с тыла. Отступали они без всякого порядка, а вскоре это отступление и вовсе превратилось в паническое бегство. Конные рыцари держались дольше, они даже попытались смять варангов, но их тяжелым коням не хватило разгона, византийская фаланга, ощетинившаяся копьями, выдержала удар, а потом медленно двинулась в наступление. Лотарингцам не оставалось ничего другого, как поворачивать коней вспять. Конфуз был полным. Дело вообще могло закончиться катастрофой и окончательным истреблением крестоносцев Готфрида Бульонского, но, видимо, Алексей Комнин не ставил перед своими военачальниками такой цели, и те позволили лотарингцам отступить к бухте Золотой Рог и раскинуть там свой лагерь. Граф Вермондуа был вызван к императору, где ему представился случай выразить восхищение полководческим искусством Алексея Комнина. Что он и сделал с присущим ему благородством. Это была не первая встреча басилевса и графа, но, пожалуй, впервые они смогли поговорить откровенно. Алексей Комнин, надо отдать ему должное, неплохо владел языком франков, во всяком случае, ему не понадобился переводчик, чтобы по достоинству оценить предложение благородного Гуго. – Ты полагаешь, что герцог уже созрел для того, чтобы принести вассальную присягу, – прямо спросил Алексей у графа. – Думаю, лотарингцы успели оценить доблесть византийцев, и у них пропала охота, ссориться с тобой, басилевс. Алексей Комнин был заинтересован в разрешении конфликта мирными средствами. Ополчение Боэмунда Тарентского находилось в десяти днях пути от Константинополя, и спор с Готфридом Бульонским следовало завершить раньше, чем коварные нурманы успеют соединиться с лотарингцами. Гуго Вермондуа никогда не видел Боэмунда и практически ничего не слышал о нем. Зато Алексей Комнин очень хорошо знал коварного сына Роберта Гвискара, уже однажды нанесшего ему жестокое поражение. После смерти отца Боэмунд оказался недостаточно расторопным и вынужден был уступить наследство младшему брату, за которого горой стояли бароны, а княжество Тарентское, где Боэмунд, в конце концов, обосновался, было слишком мало, чтобы удовлетворить его непомерное честолюбие. – Я очень надеюсь, благородный Гуго, что тебе удастся разрешить конфликт, возникший не по моей вине, – спокойно произнес Алексей, не отводя глаз от самоуверенного франка. – Это пойдет на пользу не только Византийской империи, но и всему христианскому миру. Союз между Константинополем и Римом очень тяжело складывался, и будет трагической ошибкой, если он разрушится из-за чьей-то неразумной горячности. Тон басилевса был доверительным, держался он с графом на удивление просто, как со старым боевым товарищем, а потому без труда завоевал расположение тщеславного Вермондуа. Выезд благородного Гуго из Константинополя был обставлен с чрезвычайной пышностью. Византийцы знали толк в подобных церемониях, да и сам Вермондуа отнюдь не считал себя образцом скромности. Благо средства, полученные от щедрого басилевса, позволяли ему пустить пыль в глаза оплошавшим лотарингцам. Сам Гуго блистал расшитой золотой нитью парчой. Ножны его меча до такой степени были усыпаны драгоценными каменьями, что из-за них не было видно кожаной основы. Доспехами он пренебрег, благо ехал не на войну, а на мирные переговоры, однако шлем, покрытый позолотой и украшенный перьями птиц, он все-таки водрузил на голову, дабы явить себя миру во всем блеске. Протовестиарий Михаил, представлявший на этих переговорах интересы императора, держался по правую руку от графа Вермондуа. По левую гарцевал шевалье де Лузарш в сюрко лазоревого цвета под стать своему прозвищу. Уздечка его коня была украшена серебром, шпоры на сапогах отливали золотом. Прочие рыцари облачились в кольчуги и плащи-шапы из толстого сукна с нашитыми на них белыми крестами. Но кони под ними были таких статей, что лотарингцы только ахали, на них глядя. Французы торжественно проехали по лотарингскому лагерю и остановились у шатра Готфрида Бульонского, не отличавшегося особым великолепием. Герцог, облаченный, к слову, в простой гамбезон, вышел встречать гостей вместе с родным братом Болдуином и графом Рено де Туле. Все трое в буквальном смысле раскрыли рты при виде столь блестящего посольства. И было чему удивляться, по правде говоря. Гуго Вермондуа, которого лотарингцы терпеть не могли, помня о недавних обидах, не только не понес ущерба в результате конфуза, приключившегося с ним в Адриатическом море, но и сумел вынырнуть из пучины, прихватив у морского царя все его несметные богатства. А чем еще можно объяснить его нынешний цветущий вид и многочисленные побрякушки, которые он навесил на себя, не иначе как в подражание изнеженным византийцам. – Не такие уж они изнеженные, – заметил шевалье де Лузарш, с очаровательной улыбкой на устах, – коли сумели потрепать отважных лотарингцев. Улыбка шевалье предназначалась Адели де Менг, вышедшей из соседнего шатра, дабы полюбоваться на посольство. Адель отнюдь не была единственной женщиной в лотарингском лагере, ибо многие жены рыцарей и баронов решили разделить тяготы похода со своими мужьями. Виконт де Менг расценил поведение шевалье де Лузарша как откровенно наглое, но время для ссоры было неподходящим, а потому супругу прекрасной Адели пришлось умерить свой пыл. – Я полагал, граф Вермондуа, что ты находишься в заточении, более того подвергаешься пыткам, ибо чем же еще можно объяснить прискорбный факт твоего предательства. Готфрид Бульонский был широкоплеч, но невысок ростом. Красотой лица он тоже не блистал, зато обладал голосом достаточно мощным, чтобы эти его оскорбительные для благородного Гуго слова распространились по всему лагерю. Похоже, герцог, раздосадованный неудачей, решил сорвать злость на графе Вермондуа, благородно поспешившему к нему на помощь. Тем не менее, Гуго сдержал гнев, рвущийся наружу, и ответил зарвавшемуся лотарингцу со свойственной всем Капетингам рассудительностью: – Для того чтобы быть великим полководцем, Готфрид, мало объявить себя потомком Карла Великого, надо еще научиться побеждать. Удар, что называется, получился не в бровь, а в глаз, и хорошо, что этот удар оказался словесным. Тем не менее, Готфрид побагровел от обиды и положил ладонь на крестовину меча. Однако обнажить меч ему не дали. Стоявшие рядом с герцогом графы Болдуин и Рено не позволили ссоре зайти слишком далеко. – Я действительно принес присягу императору Алексею, – громко произнес Вермондуа, – ибо он единственный законный христианский государь в этих краях, а потому и вправе распоряжаться землями, захваченными ныне безбожными сарацинами. Или ты, благородный Готфрид, собираешься принести оммаж румийскому султану? А может, ты полагаешь, что рыцарь-христианин, ставший вассалом государя-христианина, роняет тем самым себя в глазах Господа? Мы пришли в эти земли вовсе не для того, чтобы убивать своих единоверцев, а для того, чтобы защитить их от напасти. Так почему же ты, Готфрид, начинаешь свой путь к Гробу Господню с разорения христианских городов? Зачем вы вступили на эту землю, лотарингцы? Неужели только для того, чтобы обагрить свои мечи кровью христиан? – Но ведь это они первыми на нас напали? – возмутился Леон де Менг, кося злыми глазами на шевалье де Лузарша. – Это Алексей Комнин осадил твой замок, виконт, или все-таки ты стучался мечом в ворота его столицы? Вопрос благородного Гуго, заданный удивительно к месту, вызвал смех среди рыцарей и дам, окруживших посольство. Многие лотарингцы полагали, что герцог Готфрид погорячился. Вряд ли папа Урбан, с огромным трудом наводивший мосты между Римом и Константинополем, одобрит действия крестоносцев, развязавших никому не нужную войну с Византией. – Нам понадобится надежный тыл, благородные шевалье, – примирительно заметил Вермондуа, спешиваясь. – И обеспечить его может только один человек – басилевс Алексей Комнин. Мой тебе совет, благородный Готфрид, помирись с императором и признай его сюзереном тех земель, которые нам придется отвоевать у сарацин. Только в этом случае крестоносцев признают освободителями. Иначе нас посчитают грабителями. На протовестиария Михаила речь благородного Гуго, которую ему любезно перевел шевалье де Лузарш, произвела очень большое впечатление. И, насколько он мог судить, аргументы, приведенные графом, подействовали отрезвляюще на многих лотарингцев. В том числе и на рыцарей, составлявших ближний круг герцога Бульонского. Благородный Готфрид уловил общее настроение и уже не делал воинственных заявлений. Во всяком случае, он заверил сиятельного Михаила, что лотарингское ополчение не будет больше вести военных действий против византийцев. Но взамен он потребовал от императора Алексея наладить снабжение его армии продовольствием, ибо крестоносцы, люди в массе своей небогатые, просто не в силах платить купцам, непомерно вздувшим цены на свои товары. Требование было отчасти справедливым, а потому протовестиарий согласился включить пункт о продовольствии в заключаемый мирный договор. Однако он не преминул заметить, что многие проблемы лотарингцев были бы немедленно сняты, если бы герцог принес оммаж императору Алексею. В конце концов, в сложившихся обстоятельствах сюзерен просто обязан помочь своему вассалу. Шевалье де Лузарш охотно перевел эти слова Михаила Готфриду и его советникам, чем вызвал у герцога новый приступ бессильного гнева. – Никуда он не денется, – заверил протовестиария Гуго Вермондуа, когда посольство уже покидало лагерь. – Голодные рыцари быстро убедят Готфрида в неразумности его поведения. Лотарингцев можно было понять. Они проделали трудный путь, и очень рассчитывали отдохнуть в богатом городе, едва ли не самом большом в ойкумене. Силой прорваться в Константинополь у них не получилось. Оставалось рассчитывать на доброе расположение Алексея Комнина. – На вашем месте, сиятельный Михаил, я пустил бы лотарингцев в город, но небольшими группами и только после того, как герцог принесет императору вассальную присягу. Протовестиарию совет графа показался разумным, и он без промедлений донес его до ушей Алексея Комнина. Император был удовлетворен расторопностью сиятельного Михаила и благосклонно кивнул ему в ответ. Однако кесарь Никифор, переживший немало неприятных минут, во время недавних военных действий, выразил сомнение, что присутствие безумных варваров на улицах пойдет на пользу Константинополю. – Не такие уж они безумные, – возразил протовестиарий Михаил. – К тому же я предлагаю пускать рыцарей небольшими группами и непременно вместе с женщинами, кои в немалом числе находятся в лагере лотарингцев. Что же касается простолюдинов, то ими можно пренебречь. – Готфрид Бульонский должен принести мне присягу раньше, чем к Константинополю подойдет ополчение Боэмунда Тарентского, – спокойно произнес Алексей. – Постарайся убедить его, протовестиарий. И не жалей для этого ни слов, ни средств. Средств у Михаила действительно было в достатке, а вот что касается слов, то здесь возникали проблемы. Красноречивый от природы протовестиарий терялся, когда слышал чужую речь. Конечно, среди византийских чиновников были люди, разумевшие язык франков, но Михаил им не доверял. Уж слишком много вокруг императорского трона крутится интриганов, готовых на любую подлость, дабы подорвать доверие Алексея Комнина к человеку, преданному ему душой и телом. Михаилу ничего другого не оставалось, как обратиться за помощью к шевалье де Лузаршу. Тем более что хитроумный франк знал едва ли не всех рыцарей из свиты герцога Бульонского. – Замок Бульон расположен не так уж далеко от Реймса, – пояснил причину своей осведомленности де Лузарш. – Бывал я там неоднократно. – Я очень рассчитываю на твою помощь, благородный Глеб, – вздохнул протовестиарий, подливая гостю в кубок превосходного сирийского вина. – Есть одна сложность, сиятельный Михаил, – покачал головой шевалье. – Со многими из этих людей я враждовал, кое-кому перебежал дорогу. Вряд ли они станут прислушиваться к моим просьбам, особенно если они ничем не подкреплены. Разговор между протовестиарием и шевалье происходил в личных покоях Михаила, обставленных с пугающей роскошью. Глебу никогда прежде не доводилось видеть в одном месте такого количества драгоценных безделушек. А в этом помещении они стояли повсюду: на изящных столиках, отделанных костью неведомых животных, в огромных шкафах, украшенных разноцветными стеклышками, на высоких подставках из мрамора. Что же касается тканей, которыми были задрапированы стены, то их вполне хватило бы на то, чтобы одеть с ног до головы добрую сотню людей. Обладай шевалье де Лузарш хотя бы десятой частью этих сокровищ, он наверняка считался бы самым богатым человеком Франции. Но, увы. – Пятьдесят марок золотом, – предложил щедрый протовестиарий огорченному франку. – Это другой разговор, – кивнул Лузарш. – Прежде всего, сиятельный Михаил, тебе не следует предлагать деньги Готфриду Бульонскому. При сложившихся обстоятельствах герцог посчитает это оскорблением своего достоинства. Все-таки он мнит себя потомком Карла Великого. И полагает, что если не по статусу, то по родовитости, он стоит гораздо выше Алексея Комнина. Однако в его окружении есть люди, куда более разумные, а главное, имеющие на него немалое влияние. Прежде всего, это его брат Болдуин. Человек хитрый, жадный и на многое способный. Только не вздумай предлагать ему много и сразу. Далее следует упомянуть виконта Леона де Менга. Этот не блещет ни умом, ни доблестью, зато у него жена красавица, к которой, по слухам, Готфрид не равнодушен. На виконта я бы на твоем месте вообще не тратился, а вот благородной Адели следует приподнести безделушку, подобную той, что лежит в этом шкафу. – Диадема стоит, по меньшей мере, двести золотых марок, – поморщился Михаил. – Правильно, – кивнул головой шевалье. – Как только Адель де Менг появится в лагере крестоносцев с этим золотым обручем на голове, все прочие дамы обомлеют от зависти. И сделают все от них зависящее, чтобы наставить своих мужей на нужный нам путь. – Я боюсь, что мои переговоры с благородными шевалье, вызовут недовольство у Готфрида. Чего доброго, он заподозрит меня в коварстве. – Обязательно заподозрит, – охотно подтвердил Лузарш. – Поэтому с Болдуином и благородными лотарингскими рыцарями буду разговаривать я. Что касается Адели де Менг, то ее захватят местные разбойники. Есть у вас поблизости дикие племена, протовестиарий? – Ты с ума сошел, шевалье? – ужаснулся Михаил. – Похитить благородную даму! – Именно похитить, – усмехнулся Глеб. – Для гарема какого-нибудь эмира или султана. А ты, мой благородный друг, ее освободишь, проявив чудеса доблести и героизма. Виконт де Менг будет тебе очень благодарен. Не говоря уже о Готфриде Бульонском. Этот благородный рыцарь не пожалеет ничего ради освобождения дамы. – Но где я тебе возьму дикарей и разбойников? – возмутился Михаил. – На этот счет можешь не волноваться, протовестиарий, – подмигнул византийцу отчаянный франк. – О разбойниках я сам похлопочу. У тебя случайно нет за городом усадьбы, на худой конец домика? – Разумеется, есть, – пожал плечами Михаил. – Я, правда, не уверен, что усадьба уцелела во время военных действий. – Ничего, – махнул рукой Глеб. – Будем надеяться на лучшее. Сиятельный Михаил был далеко не глупым человеком, а потому без труда сообразил, что шевалье де Лузарш хлопочет не столько за византийский интерес, сколько за свой собственный. С другой стороны, никому и в голову не придет спрашивать с почтенного протовестиария за безумства влюбленного франка. Если предприятие шевалье с треском провалится, то спрос будет с него, а вот если оно удастся, то у протовестиария появится шанс оказать услугу герцогу Бульонскому и его преданному вассалу виконту де Менгу. Будем надеяться, что варвары оценят эту услугу по достоинству. Венцелин фон Рюстов с удобствами расположился в покоях, выделенных шевалье де Лузаршу гостеприимным протовестиарием. Справедливости ради следует признать, что он не слишком стеснил благородного Глеба. Во-первых, покои были достаточно обширными, чтобы вместить трех человек, включая Гвидо де Шамбли, а во-вторых, Венцелин предпочитал проводить ночи вне этих задрапированных материей стен. Нашлась-таки в усадьбе сиятельного Михаила добрая душа, которая согласилась разделить свою спальню со странствующим рыцарем. В покоях Лузарша Венцелин появлялся лишь изредка, зато он разместил здесь свое снаряжение и оружие, коим Глеб не уставал любоваться. Прежде всего, внимание франка привлек шлем с высокой колоколовидной тульей, снабженный к тому же полумаской на шарнирах, закрывающей половину лица. К шлему крепилась кольчужная завеса, прикрывающая шею. Что же касается золота и серебра, коими был украшен этот примечательный во всех отношениях воинский головной убор, то его вполне хватило бы для шлема самого басилевса. Кольчуга Венцелина практически ничем не отличалась от хауберка Лузарша, но ее дополнял пластинчатый панцирь, надеваемый поверх рубашки, сплетенной из плоских железных колец. Копье было обычным, с массивным узким четырехгранным наконечником. Меч покоился в надежных железных ножнах. Но за время пребывания в Константинополе Венцелин почти не снимал его со стены. В город он выходил с саблей и ножом, цеплявшимся за пояс. Еще один нож, с изогнутым клинком, он носил обычно за голенищем правого сапога. Сапоги, между прочим, были византийской работы, высокие, почти до бедер, перевязанные для надежности кожаными ремнями. Шоссы, шерстяные чулки столь популярные у франков, рыцарь фон Рюстов не признавал, предпочитая им штаны из грубого сукна. Котту или по гречески хитон он носил самых скромных расцветок, зато его пелисон, подшитый соболями вызывал зависть не только у франков, но и богатых византийцев. Словом, молодец был хоть куда. Немудрено, что прекрасная Зоя обратила на него свое просвещенное внимание. Венцелин далеко не сразу откликнулся на призыв шевалье де Лузарша. Более того, он почему-то вообразил, что благородный Глеб либо тронулся умом, либо просто пьян и настоятельно посоветовал ему погулять перед сном. – Я не любитель ночных прогулок, благородный Венцелин, – отпарировал с усмешкой Глеб. – И прошу заметить: в отличие от некоторых, я сплю в своей постели, точнее на том ложе, которое мне предоставил любезный протовестиарий Михаил. – Не на меня ли ты намекаешь, шевалье? – нахмурился Венцелин. – А на кого же еще, – развел руками де Лузарш. – Услуга за услугу. Твое содействие в обмен на мое молчание. В конце концов, человек, соблазнивший чужую жену, не вправе предъявлять другим претензии по части морали. – Я ее не похищал, – буркнул Венцелин. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/sergey-shvedov/oko-solomona/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 69.90 руб.