Сетевая библиотекаСетевая библиотека

День рождения Лукана

День рождения Лукана
Автор: Татьяна Александрова Жанр: Историческая литература Тип: Книга Издательство: Издательство Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета Год издания: 2013 Цена: 164.00 руб. Просмотры: 36 Скачать ознакомительный фрагмент FB2 EPUB RTF TXT КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 164.00 руб. ЧТО КАЧАТЬ и КАК ЧИТАТЬ
День рождения Лукана Татьяна Львовна Александрова «День рождения Лукана» – исторический роман, написанный филологом, переводчиком, специалистом по позднеантичной и раннехристианской литературе. Роман переносит читателя в Рим I в. н. э. В основе его подлинная история жизни, любви и гибели великого римского поэта Марка Аннея Лукана. Личная драма героев разворачивается на фоне исторических событий и бережно реконструируемой панорамы Вечного Города. Среди действующих лиц – реальные персонажи, известные из учебников истории: император Нерон и философ Сенека, поэты Стаций и Марциал, писатель-сатирик Петроний и др. Роман рассчитан на широкий круг читателей, интересующихся историей. Татьяна Александрова День рождения Лукана «Искусств и знаний образец всеместный, Скажи, кто эти, не в пример другим Почтенные среди толпы окрестной?» И он ответил: «Именем своим Они гремят земле, и слава эта Угодна небу, благостному к ним». «Почтите высочайшего поэта! — Раздался в это время чей-то зов. — Вот тень его подходит к месту света». И я увидел после этих слов, Что четверо к нам держат шаг державный; Их облик был ни весел, ни суров. «Взгляни, – промолвил мой учитель славный. — С мечом в руке, величьем осиян, Трем остальным предшествует, как главный, Гомер, превысший из певцов всех стран; Второй – Гораций, бичевавший нравы; Овидий – третий, и за ним – Лукан».     Данте. Божественная комедия     («Ад», IV, 73–88) © Александрова Т. Л., 2013 © Оформление. Издательство Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, 2013. Книга опубликована в авторской редакции Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. * * * Часть I. Счастье в Сурренте 1 На очередных неаполитанских Августалиях [1 - Августалии – поэтические состязания, проводившиеся в Неаполе раз в пять лет.], завершившихся в день накануне августовских ид в пятнадцатое консульство[2 - 12 августа 90 г. по Р.Х.] цезаря[3 - Цезарь – в эту эпоху уже не имя собственное, а титул императора.] Домициана, поэт Публий Папиний Стаций одержал блистательную победу, выступив с чтением своего стихотворения об установленной на римском форуме конной статуе ныне здравствующего принцепса[4 - Принцепс – наименование императора.], и был удостоен высшей награды – серебряного масличного венка. Однако к своему триумфу Стаций отнесся весьма спокойно – это было то ли сдержанное удовлетворение мудреца, то ли усталое облегчение человека, вынужденного доказывать очевидное. Августовское солнце палило нещадно, и тонкий тканевый навес, натянутый над пространством театрального полукружия, не мог сдержать властной силы Гипериона, уверенно ведшего по небесным путям пылающую колесницу. После всех церемоний, медленно пробиваясь к выходу сквозь людской поток и продолжая получать поздравления, Стаций чувствовал себя крайне утомленным. Он не любил толпы. Пребывание среди множества тел, в каждом из которых душа запрятана слишком глубоко, чтобы разглядеть ее, всегда оказывало на него гнетущее воздействие. Вот и сейчас у него пересохло в горле, пот струйками стекал по спине, губы и щеки онемели от вынужденных улыбок, а в глазах рябило от мелькания чередующихся лиц. Как во сне проплыло перед Стацием подвижное лицо вечного его соперника Валерия Марциала, на этот раз побежденного, но решившегося выдержать хороший тон и поздравить победителя, к которому он никогда не испытывал симпатий. Впрочем, досада и огорчение слишком явно читались в его глазах, и слова учтивости прозвучали тускло, не зацепив внимания триумфатора. Стаций так и сжимал в запотевшей руке свою драгоценную награду и уже подумывал, как бы передать ее рабу-нотарию[5 - Нотарий – секретарь, стенограф.], вплотную следовавшему за ним, но вдруг его размышления прервал сочный и как будто из прошлого донесшийся голос: – Публий, сын Стация! Прими и мои поздравления! Обернувшись, он увидел перед собой улыбающееся, добродушное лицо и сразу узнал Га я Поллия Феликса, которого не видел лет двадцать, со времени своего переезда в Рим. Да, несомненно, это был он! Лицо его, всегда широкое, стало еще шире, хотя он совсем не производил впечатления толстяка, а коротко стриженные волосы казались присыпанными мукой. Поллий был старше Стация года на три – четыре, соответственно, он уже, должно быть, завершал свое десятое пятилетие. – Приветствую и благодарю тебя, Гай, сын Поллия! – в тон ему ответил Стаций, впервые за этот день улыбаясь от души. Так когда-то звали их друзья и знакомые, чтобы отличить от отцов: Стация, известного в Неаполе поэта и ритора[6 - Ритор – преподаватель риторики.], содержавшего прославленную школу, в которой обучалась наиболее даровитая часть местной молодежи, и Поллия, одного из путеоланских декурионов, богача и благотворителя. Гай, сын Поллия, учился некогда в школе Стация-отца и был в приятельских отношениях с сыном Стация Публием. – Знаменательная встреча! – весело продолжал Поллий, левой рукой беря Стация под локоть, а правой вполне успешно раздвигая сгустившуюся перед ними толпу. – Дорогие сограждане, пропустите поэта! Он достаточно радовал вас, дайте ему отдых! Кстати, куда ты намерен направить стопы, о победитель? – Я мечтаю поскорее вернуться в город, – ответил Стаций, вступая в плотную тень арки и вздыхая с некоторым облегчением. – Остановился я, по обыкновению, у тетушки, немного переведу дух – и, как только спадет жара, – в путь. Надо обрадовать жену. Клавдия плохо переносит путешествия в это время года, поэтому не поехала со мной. Но сердцем вся здесь, я чувствую! – О, жены, несомненно, властвуют над нами! – вновь засмеялся Поллий. – Я бы не посмел препятствовать твоему намерению, если бы не настойчивая просьба моей собственной жены, которая очень хочет познакомиться с тобой. Она просила пригласить тебя к нам на нашу суррентинскую виллу. – Не хотелось бы тебя огорчать отказом, но, боюсь, мне это не по силам. До Суррента часа три-четыре езды, да по самому пеклу… Да, возьми и смотри, держи крепко! – Последние слова были обращены к нотарию Клеобулу, которому Стаций наконец-то сумел отдать хрупкий венок. – За кого ты меня принимаешь, друг? – притворно возмутился Поллий. – Неужто я решился бы предложить тебе путешествие в тряской повозке под палящим солнцем? Нет, речь идет о недолгой и приятной морской прогулке на моем собственном судне. Наша летняя вилла расположена у самого прибоя, можно сказать врезается в море и обдувается всеми ветрами… А какая библиотека покоится в зимней прохладе ее комнат! Сколько изящнейших скульптурных и живописных творений греческого гения! Создания Мирона, Поликлета, Апеллеса! Поверь, я не терял даром эти годы! В плавном красноречии Поллия было что-то завораживающее, мысль о морской прогулке была соблазнительна, и, кроме того, Стаций начинал понимать, что даже из чисто деловых соображений не следовало бы пренебрегать приглашением возможного покровителя – Марциал уж точно не упустил бы такого случая, – но ему трудно было перебороть уже принятое решение. – И что, твоя жена там, на вилле? Она не присутствовала на Августалиях? – Присутствовала. Я сам немало удивился, когда она изъявила горячее желание поехать со мной. Она у меня не любительница подобных развлечений. Я же, признаться, люблю их, да и наш Учитель[7 - Имеется в виду Эпикур.] не возбраняет присутствие на зрелищах, предостерегая только от участия в них. Жена здесь, уже в карруке[8 - Карру?ка – дорожная повозка на четырех колесах; наиболее комфортабельная из римских повозок.]. Познакомишься ты с ней в любом случае. Но все же, я надеюсь, ты не захочешь огорчить ее отказом. Насчет карруки не бойся, мы в ней доедем только до причала. Стаций ничего не ответил, только улыбнулся, думая, что сейчас выразит почтение матроне, а потом все-таки убедит нежданных гостеприимцев отпустить его домой. Богато украшенная каррука с поднятым откидным пологом, запряженная четверкой холеных гнедых лошадей, ожидала их на площади перед театром, в тени, падающей от двухэтажной базилики. Возле нее стояли несколько вышколенных рабов, даже в отсутствие хозяина сохранявших почтительное молчание и благопристойность поз. – Полла, душенька, – радостно воскликнул Поллий, приоткрывая легкую тканую завесу, – я привел тебе того, кого ты хотела видеть. – Ты очень добр, милый, – прозвучал в ответ мягкий женский голос, и с этими словами его обладательница легко выбралась из карруки. Одета она была в столу[9 - Стола – женская одежда, какую носили знатные матроны.] цвета сухих виноградных листьев – такой цвет называли по-гречески «ксерампелинос». Стацию, стоявшему в двух шагах, в первый миг она показалась совсем молодой женщиной, ибо была худощава и девически ловка. Но едва взглянув на ее лицо с сетью тонких морщинок у глаз и возле губ, на обильную серебряную проседь в некогда черных как смоль волосах, он сразу понял, что ей никак не меньше сорока. Лицо ее представилось ему знакомым, но он не мог припомнить, где и когда видел его. В глубине сознания почему-то забрезжила мысль о его собственной награде, серебряном венке, но он не обратил на нее внимания. – Приветствую тебя, госпожа! – обратился Стаций к матроне. – Рада познакомиться с тобой, поэт, прими и мои поздравления со столь блистательной победой! – ответила она с полуулыбкой, не обнажившей ее зубов. У нее были живые черные глаза, черты лица ее были идеально правильны, а прическа только оттеняла их, хотя и была откровенно старомодной: прямые волосы, разделенные пробором и, очевидно, собранные сзади в простой узел, которого не было видно под тонким покрывалом. Как это было не похоже на безобразные валы и корзины мелко взбитых кудряшек, какие нагромождали на своих головах модницы последних лет! – Благодарю, госпожа! – с легким поклоном ответил Стаций. И добавил нерешительно, не зная, стоит ли начинать этот разговор. – Твое лицо кажется мне знакомым… Только не помню, когда и где я мог видеть тебя… – Возможно, в одной из прошлых жизней, – уклончиво произнесла матрона, краем глаза поглядывая на мужа. – Я, во всяком случае, вижу тебя впервые, хотя могу только сожалеть, что боги не послали мне эту встречу раньше. – Не у тебя одного, Стаций, возникает такое чувство, – с какой-то поспешностью вступил в их разговор Поллий. – Нам нередко приходится слышать подобное. Хотя «нередко» это относительно, моя почтеннейшая супруга лишь в исключительных случаях показывается на людях, а навещают нас в основном близкие друзья. Так ты согласен посетить наш уединенный приют? – Прошу тебя, не откажи! – присоединилась к его просьбе матрона. – Согласен! – почти неожиданно для самого себя твердо произнес Стаций. В немалой степени его влекло любопытство. Встреча с далеким прошлым в лице Поллия вызвала в нем желание задержаться в этом ушедшем дорогом мире, а супруга Поллия явно несла в себе некую загадку, которая, как подсказывало ему внутреннее чутье, каким-то образом касалась и его. Оба, и муж и жена, искренне обрадовались ответу Стация, все уселись в просторную карруку, Поллий начал раздавать распоряжения, решая, куда и когда пригнать повозку после их отплытия, кого из рабов послать с вестями к старой Папинии, тетке Стация, а кого – на почтовую станцию, отправить в Город его жене Клавдии краткое письмецо, которое поэт тут же по пути собственноручно начертал. Драгоценный венок было решено везти с собой, не возлагая непосильной ответственности на верного Клеобула, которого пришлось оставить в Неаполе. Проехав по прямым и довольно широким улицам и переулкам новой Партенопеи, опустевшим от жары, они быстро достигли гавани. Отсюда открывался обширный вид на всю окрестность: на страшный разлом обезглавленной горы[10 - Везувий до своего извержения считался просто горой (несмотря на предположения Страбона о когда-то бывшем в нем огне) и сильно отличался по виду от нынешнего: это была одноверхая гора, намного выше, чем потом. За прошедшие почти две тысячи лет облик Везувия вновь изменился и пугающую картину взорвавшегося вулкана, которая открывалась взорам в конце I в. н. э., современному человеку трудно представить.], добрая половина которой одиннадцать лет тому назад взлетела на воздух и, рассыпавшись, покрыла собой несчастные окрестные поселения; на змеевидно вытянувшийся Суррентинский полуостров, оканчивающийся мысом Минервы, и на устремленный к нему остров Капрею, похожий то ли на нильского крокодила, каких любили изображать на стенах кампанских вилл в числе прочих водных обитателей, то ли на нереиду, всплывшую вверх лицом и маленькой острой грудью и раскинувшую по морской глади длинные волосы. Поллий показал, где, в направлении Путеол, находится еще одна его вилла, под названием Леймон, расположенная неподалеку от города. Но там они живут зимой, а летом предпочитают Суррент. У причала их ждало небольшое, но довольно вместительное суденышко, из тех, что называют фазеллами[11 - Фазелл – прогулочное или спортивное судно.]. Все оно было изящно расписано: на золотистом фоне переплетался узор пурпурных, голубых и белых линий, а нос и корму украшали настоящие картины, представляющие на пурпурном фоне плывущих девушек или тоже нереид. Столбики тонких бронзовых перил венчали юношеские головки, на палубе был устроен навес-парада[12 - Parada – тент.], под которым располагалось тройное пиршественное ложе. Не прошло и получаса, как весла фазелла с плеском разрезали соленую гладь Дикархейского залива, а раскрывшийся парус, тоже оказавшийся пурпурным, весело надувался ветром, напоминая лепесток яркой розы. Когда со всеми хлопотами было покончено и господа удобно расположились под навесом, а рабы принесли им легкое белое вино, яблоки, груши и виноград нового урожая, между старыми приятелями завязалась довольно непоследовательная беседа, состоящая из обрывков воспоминаний о прошлом, удивления или возмущения новыми постройками, изменившими привычный облик города, а также обсуждения только что завершившихся поэтических состязаний. Говорил в основном Поллий. Стаций, промочивший наконец горло, тем не менее предпочитал слушать, лишь изредка вставляя свои замечания. Иногда он терял нить разговора, задумываясь о своем, но Поллий, похоже, не замечал этого, а его жена, сама немногословная, порой выручала гостя, легко выводя его из затруднения. Их фазелл, легко скользя, пересекал залив по диагонали, не приближаясь к берегу, и издали берег казался голубым и призрачным продолжением иззелена-синей глади моря, однако Стаций знал, что там лежат безжизненные поля серой лавы, которые за годы, миновавшие со времени катастрофы[13 - На момент опысываемых событий со дня извержения Везувия (24 августа 79 г.) прошло 11 лет.], едва начали покрываться хилой растительностью, вызывающей в воображении представление об асфоделях[14 - Асфодель – растение семейства лилйных. Согласно мифам, асфодели росли в царстве мертвых; это символ забвения.] подземного царства. Он вспомнил об отце, который волею судеб в те дни оказался в Неаполе и сделался свидетелем этого ужаса, сократившего его век. Отец мечтал написать об извержении поэму, но так и не нашел в себе сил сделать это. Стаций вспомнил, как начинал дрожать его голос и старческие глаза затуманивались слезами, когда он пытался рассказать о том, что видел. В городах, навеки погребенных под лавой, у них были родственники, знакомые, ученики. – А помнишь, – обратился Стаций к Поллию, – как мы мальчишками поднимались на Везувий? Когда прочитали у Страбона про скалы, изъеденные огнем… Кто бы мог подумать тогда… – Мой дорогой Стаций! – с внезапно посерьезневшим лицом поспешно перебил его Поллий. – Как ты, возможно, уже заметил, в жизни я, по мере сил, следую учению божественного гаргеттийца[15 - Гаргеттиец – Эпикур, уроженец афинского дема Гаргетта.], согласно которому высшее благо – не испытывать страданий. Эти воспоминания слишком мучительны для меня, не знаю, известно ли тебе, по какой причине, но в любом случае я не стану об этом рассказывать лишь потому, что не хочу причинять себе – да и тебе – лишних огорчений. Поэтому все, что касается этой темы, в нашем доме под запретом. Как и некоторые другие темы, касающиеся прошлого, моего и моей жены. Ведь так, дорогая? – Так… – тихим эхом откликнулась его жена. Она сидела рядом со Стацием, Поллий же располагался напротив него, спиной к берегу и Везувию, – то ли потому, что уступил гостю лучшее место, то ли, как вдруг понял Стаций, чтобы не видеть картину запустения на месте некогда цветущих городов. – Ну вот видишь, какое счастье, когда муж и жена во всем согласны, – вновь заулыбался Поллий. – Это счастье, которому может позавидовать сам Юпитер. А мы вообще живем душа в душу. Как Гай и Гайя. Ты заметил, что и наши имена созвучны подобным образом: Поллий и Полла? – Замечательное совпадение, – похвалил Стаций, отмечая про себя, что жена Поллия, очевидно, превосходит его знатностью, поскольку такое имя, как у нее, встречалось только в сенаторском сословии, Поллий же, как и сам Стаций, принадлежал к всадническому[16 - Сенаторы и всадники – первое и второе привилегированное сословие в Древнем Риме.]. Утомление дня все же давало о себе знать, так что даже текучее красноречие Поллия вскоре иссякло. Поговорив еще немного о незначащих предметах, они, отбросив условности, погрузились в долгожданное молчание. Под мерный плеск весел и шум ветерка, надувавшего парус, начинало клонить в сон. Задремавший Поллий уже похрапывал. Стаций, сопротивляясь дремоте, украдкой поглядывал на четкий, достойный камеи профиль Поллы, которая, одна из всех, сидела по-прежнему прямо и казалась неподвластной усталости, и силился вспомнить, где он мог ее видеть ранее. Но память не давала ответа. 2 Еще примерно через час пути берег начал четко вырисовываться во всех подробностях и стали ясно видны обрывистые скалы, по которым в изобилии вился виноград и среди листьев мерцали тугие гроздья; взорам открылись лунообразные гавани и рыжие черепичные крыши живописно расположенного Суррента. – Вон она, наша вилла, – показал Поллий вправо от городка. – Жаль, что сейчас еще солнце высоко: когда оно садится, а море тихое, отсюда кажется, что она плывет. А справа – видишь, как будто из моря вырастает башня? Это беседка снаружи отделана каристским мрамором. А вон там правее, наверху, на скалах, храм Минервы. Тут все скалы, утесы! Вид этих мест был довольно безотраден, когда я только начал строить… Пришлось что-то сносить, что-то сглаживать! Да, Полла, – он обернулся к жене, – муж твой, конечно, не Орфей и не Амфион, чтобы двигать скалы пением, но все же он их двигает! Сказав это, Поллий добродушно засмеялся своей шутке, Стаций оценил ее тонкое смирение, помня, что Поллий и сам мечтал когда-то о славе поэта, Полла же как будто и не услышала ее. Стаций подивился обилию и совершенству построек на столь неровной, скалистой поверхности. Переплетения арок, ряды колонн, увенчанных коринфскими аканфами[17 - Аканф – колючее растение вроде чертополоха, рисунок листьев которого широко использовался в искусстве как декоративная форма (например, узор коринфских капителей).], портики, зигзагообразно шагающие по всему склону снизу доверху. На выступе мыса взгляд его сразу притянула двойная куполовидная крыша купальни, – такие крыши называются «черепахами», легкий дымок, поднимавшийся над ней, свидетельствовал, как показалось Стацию, об излишней заботливости слуг, даже в жаркий день приготовивших для хозяев теплую баню. Стаций выразил свое удивление по этому поводу, но в ответ услышал, что это не дым, а пар от горячего источника, заключенного под сводом. Берег придвигался все ближе, море стало зеленоватым и просматривалось до самого дна с темными подводными островами водорослей, а между тем взорам предстало еще одно чудо: две скалы, устремленные навстречу друг дружке, подобно сходящимся Симплегадам, но не столкнувшиеся, а сомкнувшиеся верхами и образовавшие естественные ворота, над которыми в самом месте соприкосновения скал была прикреплена мраморная доска с греческой надписью: «ла?тхэ био?сас»[18 - «Живи незаметно!» – девиз эпикурейцев.]. По верху их тянулась колоннада, и над самыми воротами была установлена мраморная статуя Геркулеса, а прямо в море, чуть в стороне, там, где небольшие скалы образовали крошечные островки, среди белой пены прибоя, высилась статуя Нептуна из позеленевшей бронзы. Путешественники привычным движением рук приветствовали богов-хранителей этого дома. Ворота были так низки, что Стаций невольно забеспокоился, пройдет ли под ними фазелл, но тревога его оказалась напрасной, и через мгновение они очутились внутри крошечной, закрытой со всех сторон бухты, в которой покачивались еще два суденышка поменьше, но точно так же расписанных. От самого причала вверх вела мраморная лестница. После бани и нового угощения Стацию стали показывать все помещения и переходы виллы. Ступать на каменистую почву не приходилось нигде, всюду тянулись портики с мозаичным полом. Правда, мозаика в них была самая простая, бело-черная, какую можно видеть в не очень богатых домах, зато в помещениях по полу раскинулись пестрые венки из цветов и плодов вперемежку, а по росписям стен можно было изучить всю греческую мифологию. Между портиками были посажены аккуратно подстриженные кустики букса, тамариска, шиповника, небольшие деревца лавра и туи и по-весеннему зеленела постоянно поливаемая травка, в эту августовскую пору, когда вся дикорастущая трава выжжена солнцем, доставляющая необычайную отраду зрению. Ручей от естественного источника, заключенный в мраморное русло, петляя по всей вилле, сбегал по склону в море. На двух или трех лужайках устроены были небольшие прямоугольные стоячие водоемы с цветущими лотосами и некрупными серебристыми рыбками, мелькавшими в зазеленевшей воде. Возле них стояли бронзовые лани: одни – как будто пьющие воду из водоема, другие – тревожно поднявшие свои гордые головки; ни одна из них позой не повторяла другую. Привели его также в круглую беседку с конусообразной крышей, сплошь выложенную мрамором разных видов: желтоватым с красными прожилками нумидийским, синнадским – с пурпурными кругами по белоснежному полю, нежно-зеленым тайгетским и цвета морской волны каристским, последним она была отделана и снаружи, так что издали казалась водяным столбом – именно ее они видели, подплывая. Беседка выдавалась в самое море, по словам хозяев, в бурную погоду ее иногда даже заливало волнами, но при затишье ощущалась лишь соленая влажность мельчайших капель. Отсюда открывался прекрасный вид на Неаполь и дальние острова: вулканическую Инариму, скалистую Прохиту, увенчанную лесом Несиду. Поллий сообщил, что отсюда хорошо виден свет маяка Афродиты-Евплеи, а порой в ясную погоду бывает различим даже их Леймон. Стаций отметил про себя, что беседка, почти открытая, тем не менее закрывает вид на Везувий. Как раз там, где он должен был показаться, шел стенной проем, заканчивающийся там, где уже просматривалась Суррентинская гавань. Солнце уже клонилось к закату, правда, Стацию казалось, что этот день растянулся самое меньшее на три. Поллий начал было показывать ему свои сокровища: древние мраморные скульптуры, драгоценные коринфские и этрусские вазы. Стаций очень любил все это, но сейчас имена и названия путались в его перегруженной впечатлениями и ноющей тонкой болью голове, и он не мог ни по достоинству оценить эти редкости, ни обидеть хозяина отказом их смотреть. На помощь ему вновь пришла хозяйка дома. Внезапно она выросла на пороге в сокровищницу Поллия и, дождавшись, пока муж заметит ее, тихо, но твердо сказала: – Дорогой! Тебе не кажется, что нашему гостю пора дать покой? Не забывай, что мы с тобой только наслаждались зрелищем, в то время как он выступал и волновался. Стаций посмотрел на нее с благодарностью. Наконец-то его проводили в комнату для гостей. Довольно тесная, она выходила дверным проемом на запад, и, пока Стаций не задвинул завесу, закатное солнце превращало ее в сверкающий чертог. Млечно-белая штукатурка стала золотистой. Четче вырисовался геометрический узор золотисто-пурпурных лент. Искусно выписанные птицы ожили и, казалось, готовы были запеть. Поэт еще раз взглянул на закатное небо, на солнце, садившееся где-то там, за Капреей, и изливавшее алые потоки света на «винно-чермное» гомеровское море. Потом, радуясь возможности остаться наконец наедине с собой и своими мыслями, задернул занавес, разделся и лег, отвернувшись к стене. Он думал, что сразу заснет. Но, как это бывает при избытке впечатлений, сон не шел к нему. Картины прошлого вставали одна за другой. Уроженец Неаполя, Стаций уже более двадцати лет, со времени прихода к власти династии Флавиев, жил в Городе и на родине бывал редко, наездами, поэтому многие события здешней жизни проходили мимо него, не слишком охочего до новостей и тем более слухов и сплетен. Каждое новое посещение пробуждало в нем то щемящее чувство, которое, должно быть, испытывает всякий, кто волею судеб покинул край, где прошли его детство и юность. От раза к разу он находил Партенопею немного изменившейся, в чем-то обновленной, в чем-то обветшавшей, однако неизменным оставалось ощущение томной лени, окутывающее этот город, щедрое южное солнце да неисчерпаемая синяя чаша Дикархейского залива. Здесь суровая римская добродетель смягчалась истинно-греческой вольностью, – это был тот свежий воздух, которого Стацию так не хватало в чопорном и разнузданном Риме. Всякий раз ему хотелось остаться здесь навсегда, но всякий раз он понимал, что это лишь мечта, которая если и осуществится, то, может быть, только под конец его жизни, чтобы и ему упокоиться где-то поблизости от могилы с детства до боли любимого Вергилия. За прожитые сорок пять лет жизни Стаций получил признание в узких кругах тонких ценителей ученой поэзии, что отнюдь не принесло ему богатства и давало лишь возможность существовать в похвальной воздержности, не знающей излишеств. Он старался относиться к этому философски. Вот уже десять лет он работал над главным, как сам считал, трудом своей жизни – «Фиваидой», поэмой, объединяющей все мифы фиванского цикла. Поэма требовала кропотливого изучения мифов во всех мельчайших подробностях и многочисленных ответвлениях, упорного труда над каждым словом и выражением и приносила ему немало творческих мук и радостей. Но надо было чем-то жить самому и содержать свою, пусть небольшую, семью, состоящую из жены Клавдии и ее дочери от первого брака, теперь уже невесты на выданье. К счастью, обе они неприхотливы, но есть какой-то предел, ниже которого он не мог позволить себе опуститься, чтобы не скатиться в откровенную бедность. Находить нужные знакомства и щедрых покровителей он не умел. Роль клиента[19 - Клиенты в древнем Риме – прослойка населения, зависимая от патрициев; люди, ищущие покровительства богатых и власть имущих.] ему претила. Как мог берег он старые связи, завязанные еще отцом, и именно эти связи удерживали его в Городе. Отцу как-то удавалось совмещать увлеченность высокой поэзией с деловой хваткой, сыну это не передалось. Стаций боялся, что, вернувшись в Неаполь, не сможет найти ни достаточного числа покровителей, ни учеников, какие хотя бы в небольшом количестве имелись у него в Риме. Насиловать свой талант поделками на злобу дня и на потребу заказчикам он тем более не мог. Когда-то, в период полного безденежья, ему пришлось продать фабулу задуманной поэмы «Агава» миму Парису, и денег он получил за это втрое больше, чем получил бы за всю поэму, но от этой сделки у него осталось гадливое чувство, и впоследствии подобным способом Стаций не зарабатывал. Изредка лишь отдыхал он от главного труда, сочиняя стихотворения на случай, за которые можно было, помимо всего прочего, получить деньги, но его вдохновение было неподатливо, а случай, как известно, спереди лохмат, а сзади лыс[20 - Римская пословица.], и ухватить его можно только сразу. Чтобы что-то кому-то посвятить, Стаций должен был чувствовать расположение к этому человеку, а кроме того, этот человек должен был дать ему некий повод, который был бы сродни его дарованию. Принесшее ему победу стихотворение о конной статуе цезаря Домициана было редкой для него удачей. Да, в какой-то миг вид этой статуи, освещенной закатным солнцем, вызвал в его душе восторг, и этот восторг породил образ, помог забыть о многом, что обычно сковывало его уста. Но потом он не раз размышлял и, испытывая свою совесть, сомневался: не кроется ли здесь презренное желание польстить сильному мира сего или малодушная осторожность? Первое едва ли, вторая – возможно, учитывая требования времени. Писать стихи и вообще промолчать о здравствующем цезаре значило попасть под дамоклов меч подозрений. Но ведь воспевали же Августа великие Вергилий и Гораций, не считая это для себя зазорным! От отца Стаций унаследовал спокойно-уважительное отношение к Флавиям: в любом случае по сравнению с несколькими предыдущими принцепсами они были как небо и земля, они спасли страну от хаоса и водворили мир, цезарь Домициан был достаточно образован и даже имел неплохой литературный вкус, а мрачная подозрительность, усиливавшаяся в нем в последние годы и вызвавшая новые гонения на сенатскую знать, представлялась Стацию чем-то вроде болезни, заслуживающей скорее снисхождения, нежели злорадства. По-настоящему отвратительными казались Стацию лишь вновь поднявшие голову доносчики, и чего бы он никогда не мог сделать, так это, подобно Марциалу, восхвалять страшного Ре гула, по роду занятий адвоката, а по делам – клеветника, погубившего многих. Серебряный венок победителя покоился тут же, у его изголовья. Поллий заверил поэта, что за сохранность вещи в его доме он может не опасаться. Стаций взял его в руки, чтобы впервые за этот день получше рассмотреть. Один такой же венок, полученный пятнадцать лет назад, еще при жизни отца, уже хранился в его доме, и никакие денежные затруднения не могли заставить его продать эту награду или отделить хотя бы листочек на продажу. Правда, было несколько случаев, когда он уже готов был решиться на это, доставал венок и звал Клавдию, чтобы сообщить ей свое горькое решение. Но всякий раз Клавдия молча отбирала у него драгоценность и водворяла на место. Внезапно в его мозгу вновь всплыла мысль, мелькнувшая днем: что венок и само слово «серебро» как-то связывается у него с женой Поллия. Но как, почему? Может быть, он прежде видел ее на Августалиях? Однако Поллий утверждал, что она не любительница поэтических состязаний. С первого взгляда она показалась ему молодой. Значит, молодой он ее и запомнил. Полла, Полла… Кого он знал с таким именем? Лишь нескольких аристократок. Почему же он не может вспомнить? Что за затмение? Стаций закрыл глаза и погрузился в полудрему. В тонком сне он увидел гигантскую воронку Помпеева театра, снизу доверху заполненную народом. Сцена напоминает опушку леса – за ней ярусные ряды порфировых колонн с коринфскими капителями белого мрамора. Он, Публий, видит все это впервые: ему всего пятнадцать и он первый раз в Риме. Они с отцом приехали, чтобы посмотреть поэтические состязания, устроенные молодым цезарем Нероном. Судьи назначены по жребию из консульского звания, судят с преторских[21 - Претор – второй после консула сановник, осуществлявший верховную судебную власть. Тем самым оценка поэтических состязаний по авторитетности как бы приравнивается к решению высшего суда империи.] мест. Сам цезарь в числе состязающихся! Самые достойные граждане выступают с латинскими речами и со стихами. Вот на сцене худощавый юноша, не очень высокий, немного угловатый, но весь как-то устремленный ввысь: запрокинутый лоб, волевой подбородок, длинная шея, прямая спина, расправленные плечи. Нет, красавцем его не назвать. Однако есть в нем что-то значительное. Лицо с резкими чертами немного напоминает трагическую маску. Глашатай объявляет имя: Марк Анней Лукан. Так вот он, племянник всесильного Сенеки, наставника цезаря! Ему прочат будущее нового Вергилия при новом Августе! В отличие от многих, Лукан не поет, а только напевно читает. Читает свою поэму об Орфее, спускающемся в подземное царство. Публий изумляется красоте его стиха. Странные, мрачные образы, неослабевающее напряжение, тревога, отчаяние, но стих струится, как мощный поток, сметающий все преграды на своем пути. Такому не стыдно петь об Орфее! Гармония его собственного стиха, пожалуй, способна двигать скалы! Публий смотрит на отца. Тот кажется несколько озадаченным. Неужели ему это не нравится? Да, многое непривычно, но ведь это так прекрасно! Юноша кончает свое выступление. Театр ревет: «Софо?с!»[22 - «Софо?с!» – по-гречески буквально означает «мудро», «искусно». Одобрительный возглас, аналогичный современному bravo.] К этому возгласу от всей души присоединяет свой голос Публий. Отец тоже громко и уверенно произносит: «Софо?с!» После Лукана выступают другие чтецы и певцы, но никто не может затмить его. Наконец, последним выступает цезарь. Вот он – среднего роста, плотный, дебелый – выходит на сцену и тоже исполняет песнь собственного сочинения, сопровождая пение игрой на лире. Лирой он владеет нехудо, но голос у него слабый, и великолепная акустика Помпеева театра лишь подчеркивает огрехи. Однако отсутствие голоса еще полбеды: тонкий поэтический слух Публия различает мелкие погрешности его стиха, неточности метрики и натяжки просодии. Юный Публий то опускает глаза от стыда за выступающего, то украдкой смотрит на отца и видит, что и тот закусывает губу. Цезарь завершает свое выступление. Театр вновь взрывается одобрительными кликами и даже рукоплесканиями. Слышатся возгласы: «Слава цезарю! Новый Аполлон! Новый Пифиец![23 - Пифиец – эпитет Аполлона.]» Публий недоумевает: неужели всем, кроме него, это понравилось? Его отец тоже, покачивая головой, сдержанно произносит: «Софос!» – и щиплет сына за руку, чтобы он сделал то же самое. Но Публий так и не может выдавить из себя требуемой похвалы. Цезаря тут же, не дожидаясь решения судей, по общему желанию участников, венчают золотым венком за лирную игру. Он спускается на орхестру к сенату, преклоняет колена, чтобы принять венок, целует его и велит отнести к статуе Августа. И все же главным победителем состязаний, к восторгу Публия, судьи признают Лукана! Цезарь переносит поражение с достоинством, но видно, что он весь как-то потускнел, поблек. Зато Лукан сияет. Его венчают золотым венком прямо на сцене. Неожиданно победитель покидает сцену, через орхестру проходит к женским зрительским местам, устремляясь к девушке, сидящей в первом ряду рядом с пожилыми матронами. Публий, напрягая зрение, присматривается, стараясь получше разглядеть ее. Черты лица ее необычайно правильны. У нее прямые, черные как смоль волосы, разделенные пробором и собранные в простой узел. Она сияет юной свежестью и здоровьем. Лукан снимает венок с себя и вручает ей. Она смущенно улыбается, опуская голову. Театр рукоплещет. По рядам идет шепот: «Его невеста! Полла Аргентария!» Полла Аргентария! Стаций мгновенно очнулся от своей дремоты. Вот откуда «серебро»! Да, конечно же это она, вдова поэта Лукана, – он узнал ее через столько лет, хотя видел всего один раз! Кто не слышал о ней в те дни, когда на весь род Аннеев обрушился гнев Нерона? Потом, когда неожиданно для всех была издана наконец его «Поэма о гражданской войне», или «Фарсалия»[24 - «Фарсалия» – расхожее название «Поэмы о гражданской войне» Лукана (от названия г. Фарсал в Фессалии, при котором 9 августа 48 г. до н. э. состоялось решающее сражение между войсками Цезаря и Помпея).], говорили, что именно Полла сохранила ее рукопись и что она еще раньше исполняла роль нотария и переписчика при муже, когда Нерон запретил ему издавать свои сочинения. Шептались, что Полла осталась чуть ли не единственной наследницей огромного состояния Аннеев. А потом она куда-то исчезла. Ходили слухи, будто она умерла или лишилась рассудка. Стало быть, наиболее правдоподобным оказался слух, будто она вышла замуж за какого-то кампанского вольноотпущенника, который взял ее ради денег. Нет, Поллий, конечно, не вольноотпущенник, он всаднического сословия и сам всегда был весьма состоятелен. Почему Полла так хотела познакомиться с ним, Стацием? Почему просила звать его к себе? Связано ли это как-то с прошлым, от которого Поллий пытается стеной отгородить ее и себя? Стаций стал думать о Лукане. Трагическая фигура этого поэта всегда привлекала его, хотя и вызывала двойственные чувства. Мощный стих Лукана восхищал Стация – и тогда, в пятнадцать лет, когда он услышал его впервые и когда воспринимал Лукана как старшего; и потом, постепенно догоняя и обгоняя его в возрасте; и по прошествии времени, уже намного пережив его, двадцатипятилетнего. Затрагивая в своей «Фиваиде» отчасти ту же тему – тему братоубийственной войны, Стаций поражался историческому видению юного Лукана, зрелости его суждений; он многое заимствовал у него в деталях. В то же время то, как самоуверенно уходил Лукан с торного, Гомером и Вергилием проложенного, пути, то, как решительно расстался он в своей «Фарсалии» с привычным миром божеств, оберегающих каждый шаг смертных, как неумолимо ставил своих героев перед трагической неизбежностью, – все это было чуждо натуре и дарованию Стация. Эллинский миф был воздухом, которым он привык дышать. В почти обезбоженном и переполненном светской ученостью мире Лукана ему было неуютно. Впрочем, и Лукан, создавая его, меньше всего думал об уюте. О самом поэте Стаций тоже слышал много разного, и, к сожалению, больше плохого, чем хорошего. Слышал о его невыносимом характере, о его хвастовстве, заносчивости, самовлюбленности. Слышал, как он, примкнув к заговору Пизона, заигрывал с опасностью, как выставлял напоказ то, что следовало держать в тайне. Чего стоил один только ходивший из уст в уста анекдот, как Лукан, издав в отхожем месте непристойный звук, торжественно продекламировал строчку из стихотворения Нерона о громе, прогремевшем под землей! Мальчишество, неумное мальчишество – что еще сказать? И конечно, замечал нескрываемое злорадство (почему-то всегда злорадство!), когда начинали говорить о малодушии Лукана перед лицом смерти, о том, что он униженно вымаливал себе право на почетный добровольный уход из жизни, как оговорил на допросе собственную мать! Стацию больно было это слышать, и в душе он надеялся, что это неправда. Слишком противилась этому трагическая мощь лукановского стиха. Словом, Стаций и раньше дорого бы дал за возможность докопаться в этом вопросе до истины. А тут судьба или случай послали ему встречу с Поллой! С этими мыслями Стаций отошел наконец ко сну. 3 Утром после скромного завтрака Стаций продолжил осмотр сокровищ гостеприимной виллы. В прохладной библиотеке с цветными мозаичными полами и фресками во всю стену, изображавшими поющих сирен и уплывающий корабль Одиссея, Поллий неспешно показывал ему старинные издания Гомера, Сапфо, трагиков и, конечно, Эпикура и его последователей. Немного помедлив, Поллий как будто нехотя сообщил, что уже переложил в греческие гекзаметры труд Учителя «О предпочтении и избегании», и намерен взяться за главное и обширнейшее его сочинение «О природе». Стаций почувствовал, что тому очень хочется почитать свои поэтические опыты, и не смог отказать ему в этом удовольствии, сам попросив что-нибудь прочесть. Поллий принес красиво отделанный, как настоящая дорогая книга с умбиликами из слоновой кости, шафранным пергаменным переплетом и окрашенным в пурпур обрезом, свиток[25 - Античная книга представляла собой папирусный свиток, который для большей прочности мог наматываться на палочку, с двух сторон выдававшуюся по краям и имевшую закругленные концы (отсюда название умбили?к – «пупок»). По бокам срезы свитка отшлифовывались пемзой и могли покрываться позолотой или выкрашиваться краской. С внешней стороны к папирусу прикреплялся кусок пергамена, служивший переплетом.] и, развернув, мерным голосом начал чтение. Это было не так плохо, как опасался Стаций, всю жизнь страдавший от своего характера: он всегда боялся обидеть даже случайного собеседника и в то же время никогда не мог похвалить то, что ему не нравилось. Здесь задача несколько облегчалась. Школа Стация-старшего не прошла для Поллия даром: стихи были правильны и даже звучны, хотя, слушая их, Стаций не мог понять, зачем надо было их писать и чем они помогали восприятию эпикуровского учения. Это была даже не поэзия в лукрециевском смысле – собственно, в том, что делал Поллий, поэзии не было вообще, – это были переложенные в правильные стихи прозаические рассуждения. Но сама правильность все же заслуживала некоторой похвалы, которую Стаций и высказал. По лицу Поллия было видно, как он рад этой оценке. – Ну прямо от сердца отлегло! Честно скажу, я боялся показывать скромные плоды своего ученого досуга такому корифею, как ты. Но тем дороже одобрение! Потом Поллий предложил Стацию прогулку. – В двух милях отсюда есть замечательное место. Тенистый склон, источник, поэтому земля там никогда не пересыхает. Мы нередко устраиваем обеды для гостей именно там. Дружеская трапеза на свежем воздухе, тот самый «горшочек сыру», который позволял себе в качестве утешения сам Учитель, – что может быть лучше? Ты согласен? – Да, конечно! – улыбнулся Стаций. – Раз тебе удалось уговорить меня приехать, когда я уже всеми мыслями был в Риме, теперь я в полной твоей власти. После недолгих сборов вещи были погружены в рэду[26 - Рэда – четырехколесная повозка. Слова «рэда» и «каррука» могут употребляться как полные синонимы; здесь они противопоставляются по степени комфортабельности.], запряженную мулами, хозяева, гость и несколько слуг разместились в ней же. Остальные, по словам Поллия, уже загодя были отправлены на место устанавливать пиршественные ложа. Шел шестой час дня[27 - Дневные часы считались от рассвета, в зависимости от времени года. То есть шестой час дня – время около полудня.], и солнце уже перешло на сторону Суррентинских гор. Веял легкий фавоний[28 - Фавоний – юго-западный ветер.], в широком небе плыли частые облака, похожие на корабли с поднятыми парусами, отбрасывая полупрозрачные косые тени на море и дальний берег. Синий морской простор открывался только с правой стороны, слева же дорога прижималась к самым скалам. Трава на скалах совсем высохла, даже на взгляд чувствовалась ее колкость. Стаций невольно подумал, что по таким скалам и выжженной траве бешеные кони влекли растерзанное тело Ипполита. Ведь сегодня августовские иды – таинственный праздник Дианы-Ариции и воскрешенного Ипполита – Вирбия! – Трудно поверить, что где-то здесь можно найти приятное место для отдыха, – задумчиво произнес Стаций. Он все время украдкой поглядывал на Поллу и надеялся привлечь ее к разговору. Но она в основном приветливо улыбалась, ограничиваясь лишь немногими деловыми замечаниями. – Доверься Поллию, дорогой гость! – ответила она на этот раз с улыбкой. – Он знает, что предлагает. Довольный Поллий ласково привлек ее к себе и поцеловал в висок: – Не скромничай, душенька! Ведь это ты открыла это место. Ты не представляешь, какое она у меня сокровище! – обратился он к Стацию, указывая на жену. – Лучшей хозяйки не сыскать во всей Италии! Она, моя радость, взяла на себя всю деловую сторону управления виллой, полностью освободив меня для моих ученых занятий. Если бы еще она пожелала стать слушательницей моих поэтических творений! Но нет, не хочет! – Он покачал головой и развел руками. – Я всего лишь женщина, и возвышенные философские вопросы мне чужды, – сдержанно возразила Полла. – Из всего учения Эпикура, которым так увлечен мой муж, я запомнила только две вещи: первая – что Эпикур ушел в свою философию, когда никто не смог объяснить ему, что такое «хаос» у Гесиода, а вторая – что миры сосуществуют с мирами. И то и другое мне близко. Мне тоже в свое время никто не мог объяснить, что такое хаос… И сейчас мне порой кажется, что где-то здесь, рядом с нами, кроется иной мир. Может быть, в этой синей бездне… Стаций приготовился ее слушать, но она вдруг смолкла так же внезапно, как заговорила. Поллий вновь перехватил нить разговора и начал сыпать цитатами из Эпикура и Лукреция. Стаций глядел на Поллия и пытался понять, что за перемена произошла в нем за те годы, пока он его не видел. Отчасти это был прежний Поллий: добродушный, надежный, старательный. Хотя Стацию всегда недоставало в нем какого-то полета. Но сейчас к этому прибавилось – или обострилось с годами? – это упорное чудачество. Что заставило его сделаться до странности убежденным эпикурейцем? В начале своего пути он вполне успешно начал продвигаться по служебной лестнице и все у него получалось. А сейчас с ним и говорить сложно: на каждом шагу расставлены какие-то запреты, касающиеся и прошлого, и настоящего. Даже из их общего детства половина тем оказались запретными: кто-то, кого пытался вспомнить Стаций, уже умер, и поэтому Поллию больно его вспоминать, с кем-то он порвал, и опять-таки вспоминать неприятно… Счастливы ли они с Поллой – во всяком случае так, как он пытается это представить? Он и ее оберегает от ее прошлого, это понятно, и она подчиняется, но что у нее внутри? Что она не хочет слушать его стихи, неудивительно. После божественных гекзаметров Лукана старательные потуги Поллия, даже при самом хорошем к нему отношении, трудно воспринять всерьез. Несмотря на некоторую разобщенность разговора, дорога промелькнула быстро, и к полудню они достигли цели пути. Наверху на скалах высились чьи-то виллы, под скалами от дороги пологий склон, поросший деревьями, спускался к самой воде. В просветах между деревьями было видно, что трава в этом месте и правда зелена. Ветер слегка сменил направление и усилился, наводя на мысль о возможном дожде, но дуновение его было приятно. Под сенью мелколиственного дуба, рядом с мирно журчащим ручейком к их приезду уже были водружены пиршественные ложа и столик. Поллий и Стаций возлегли, Полла села, как всегда прямо и собранно. Проворные рабы покрыли ложа коврами, а сто лик – скатертью. Принесли пурпурное вино, местное, суррентинское, и закуску: свежих устриц, «мину-тал» – мелконарубленные овощи, политые уксусом, «оксикомин» – маринованные маслины с тмином. – Я никак не расспрошу тебя о главном, Стаций! – начал Поллий. – Что ты сейчас пишешь? Я слышал, что ты давно работаешь над какой-то поэмой. Расскажи, что ты сочиняешь. – Эпос о походе семерых против Фив, – ответил Стаций. – Уже близится к концу. – Это в высшей степени интересно! – воскликнул Поллий. – Почитай что-нибудь! Хотя бы начало! В начале обычно сказано главное. Стаций пригубил вино из стеклянного кубка, потом набрал воздуха в легкие и, опустив глаза, начал читать своим глуховатым голосом: Братоубийственный бой, и власти черед, оскверненный Лютою ненавистью, и Фивы преступные вывесть — В душу запала мне страсть пиерийская. Песню, богини, Как мне начать? Воспеть ли исток ужасного рода, Оный сидонский увоз и агенорова приказанья Неумолимый закон простор пытавшему Кадму? Длинная дел череда, коль страх пред Марсом сокрытым Пахаря, кем в борозде ужасной воздвигнута битва, Я прослежу и подробно скажу о песне, какою В стены сойтись повелел Амфион тирийским вершинам; Тяжкая ярость к родным жилищам у Вакха откуда; В чем состоит юнонина кознь; Афамант злополучный Против кого напряг тетиву; почему устремилась Неустрашенная мать в Ионийскую глубь с Палемоном…[29 - Здесь и далее «Фиваида» приводится в пер. Ю. А. Шичалина.] Он нерешительно поднял глаза, не зная, продолжать ли. Поллий сидел понурясь, как будто чем-то огорченный. Зато Полла смотрела на него не отрываясь, широко открытыми глазами. Уловив паузу, Поллий, прервал его: – Стих твой прекрасен. Но опять «братоубийственный бой»… Что влечет вас, поэтов, к таким темам? – Стаций уловил намек на Лукана. – Можно ли петь об этом, сохраняя душевное равновесие? Отчего не избрать тему более мирную, спокойную? – Каждый пишет о том, что глубже всего запало ему в душу, – ответил Стаций. – Но если и воспоминание о походе семерых против Фив тебя огорчает, я, конечно, не буду смущать твой покой… – Да нет же! Как бы тебе объяснить! – растерянно забормотал Поллий. – Не о семерых против Фив… – Я догадываюсь, что ты имеешь в виду другие распри. Да, я и подразумевал – те, которые прошлись по судьбе нашего поколения. Но я предпочитаю, чтобы события нашего времени лишь угадывались сквозь покров мифа. Так больше свободы. И кроме того, уходит то наносное, поверхностное, что свойственно современности. Остается самое ядро. А миф – это целый мир. Мой мир, я привык в нем жить. Он помогает увидеть… Внезапный порыв сильного ветра заставил шелестеть вершины деревьев. Откуда-то из-за гор послышалось воркование грома. – О, неужто Громовержец решил-таки поразить кого-то перуном? – с преувеличенным удивлением проговорил Поллий, похоже радуясь возможности прервать нежелательную для него беседу. – Пора, давно пора… Эрот, сбегай посмотри-ка, близко ли туча, – обратился он к мальчику-слуге. Тот резво побежал по склону, смешно вскидывая пятки и размахивая руками. – Ну что ты будешь делать с этими мальчишками? – с досадой пробормотал Поллий. – Сколько им ни повторяй, чтобы вели себя чинно, все впустую… Только порка, ничего другого они не понимают. Надо сказать Гермократу, чтобы поучил. – Туча выходит из-за гор! Темная! И совсем близко! – крикнул мальчишка. Впрочем, об этом можно было уже не говорить. Ветер – мощный австр[30 - Австр – южный ветер.] – рванул с новой силой, запрокинув скатерть на углу стола. Еще мгновение – и по листве закапали крупные капли. – Боюсь, что добраться до верха мы не успеем, – сказал Поллий. – Но тут есть небольшой храм Геркулеса, можно укрыться от дождя в нем. Сдается мне, что дождь этот долгим не будет, переждем. Пойдемте скорее. Слуги все уберут. С этими словами он поднялся с ложа и заспешил по склону. Однако Полла не торопилась следовать его примеру. Она стала отдавать четкие и быстрые распоряжения слугам, что делать: – Скатерть, ковры свернуть, и скорее несите их под крышу, чтобы не намокли. Ложа перевернуть. Стол вот сюда, к дереву, положите боком. Вино пусть стоит, ему ничего не сделается. Устрицам и овощам тоже. Берите хлеб, чтобы не намок… Какой-то внутренний голос подсказал Стацию не спешить за Поллием, но остаться с ней. Упругие струи дождя хлестнули с внезапной силой. Слуги, унося кто что мог, побежали по склону в том направлении, в каком скрылся Поллий. Полла быстро обернулась к Стацию и улыбнулась: – К храму нам не поспеть, вымокнем до нитки. Но тут поблизости в скале есть небольшая пещера. Бежим туда! Она схватила его за руку и увлекла за собой, с молодым проворством устремляясь по тропинке, ведущей к скалам. Стаций едва поспевал за ней. Пещера и правда оказалась совсем близко. Это была даже не совсем пещера, скорее просто небольшое углубление в скале с навесом сверху. Но два-три человека вполне могли в нем укрыться. Добежав до него, Полла провела руками по лицу и волосам, умываясь дождевой влагой, и весело встряхнула головой: – Ну вот, прямо как Дидона с Энеем! – воскликнула она со смехом. И тут же добавила: – Правда, престарелая Дидона с престарелым Энеем. Надеюсь, ты не обидишься на такое определение? – Я не обижусь, но саму себя ты зря так, госпожа… – возразил Стаций. Она ничего не ответила. Они остановились под естественным навесом, и перед ними тотчас же выросла белая стена ливня, от которой в их сторону отскакивали мелкие брызги. Вспышки молний следовали одна за другой, гром грохотал где-то прямо над головой, в воздухе разлилась острая свежесть. Стаций пытался подобрать слова, чтобы начать разговор с Поллой, но та, не глядя на него и устремив взор на стену дождя, вдруг начала читать наизусть: …Так, порождение бурь, сверкает молния в тучах И, потрясая эфир, грохочет неистовым громом, День прерывает и страх между робких рождает народов, Им ослепляя глаза косым полыханием блеска…[31 - Здесь и далее «Фарсалия» цитируется в переводе Л. Е. Остроумова.] Конечно, это была «Фарсалия»! Стаций помнил эти строки и тут же подхватил: …В небе бушует она, и нет никакой ей преграды: Бурно падая вниз и бурно ввысь возвращаясь, Гибель сеет кругом и разметанный огнь собирает… Дальше было уже не про грозу, поэтому Стаций прервал чтение и, не теряя времени, обратился к Полле: – Я вспомнил тебя, госпожа Полла Аргентария! Не сейчас, уже вчера! Я видел тебя на Нерониях… тридцать лет тому назад. – Вот как? – Брови Поллы взлетели в удивлении. Она взяла Стация за руку и быстро заговорила. – Поэт, у меня к тебе просьба… Ради нее я и упросила мужа зазвать тебя к нам. В прошлом году, в третий день до ноябрьских нон[32 - 3 ноября.], моему Лукану исполнилось пятьдесят лет. – Голос ее дрогнул. – Исполнилось бы… Я отмечала эту дату только в своей душе, если не считать скромных приношений домашним богам. Но я внезапно почувствовала, что должна еще что-то для него сделать. Мне захотелось как-то иначе отметить хотя бы следующий день его рождения. Ведь празднуется же день рождения Вергилия и многих мужей, перешедших в вечную жизнь! Но в моих условиях это совершенно невозможно. Даже могила Лукана стала для меня недоступной. Нынешний муж мой – прекрасный человек и очень меня любит, но я попала в ловушку его любви. Он боится за меня и не пускает меня в мое прошлое. Точнее, думает, что не пускает, потому что на самом деле я только в нем и живу. Но… Короче говоря, мне хочется, чтобы лучший поэт нашего века почтил манны[33 - «Почтить маны» – т. е. почтить память умершего.] моего незабвенного мужа, что-то написав в его память. Как бы на день его рождения… Разумеется, я щедро вознагражу тебя… Ты согласен? Глаза ее светились мольбой. Стацию было немного неловко с ходу признавать себя «лучшим поэтом века», но времени для пререканий по этому вопросу у них не было, тем более что поставленная задача его сразу заинтересовала. – Да, я согласен, госпожа. Но чтобы что-то сочинить, я должен был бы расспросить тебя кое о чем. Трудно написать что бы то ни было, трогающее сердце, о человеке, которого плохо знаешь. Не стану скрывать, я слышал о покойном поэте много разного, через что мне хотелось бы перешагнуть, но не знаю, смогу ли я это сделать… – Ты о чем? – с ужасом в глазах и дрожью в голосе воскликнула Полла. – Ты об этой гнусной клевете, что якобы он унижался на допросе, так что оговорил свою мать? Не верь, поэт, не верь! Это не так! Ты не знаешь, как все было! Это все Нерон! Он пустил этот слух! Как ты не понимаешь… ему хотелось, чтобы не только он был матереубийцей! И это он сам панически боялся смерти, потому-то ему и надо было выставить трусом того, кому он завидовал… Стаций положил руку ей на плечо, ладонью ощущая внутреннюю дрожь, сотрясавшую ее. Что она не забыла первого мужа, он догадывался, но он и предположить не мог, что события двадцатипятилетней давности способны так глубоко волновать сердце. Все-таки обычно столь продолжительное время залечивает любые раны. – Успокойся, госпожа! – мягко произнес он. – Я не только это имел в виду, и, если ты так убеждена в невиновности поэта, считай, что и я уже убежден. Я просто хотел бы знать, каким он был в жизни. И пожалуйста, не волнуйся! Если Поллий заметит твое смятение, я боюсь, из нашей затеи ничего не выйдет. – Ты прав… – Полла сцепила руки и, поднеся их ко лбу, с силой провела согнутыми большими пальцами по лицу ото лба до подбородка и дальше по груди, точно пытаясь рассечь саму себя надвое. – Надо что-то придумать… Прошу тебя, задержись у нас хотя бы на несколько дней! Я попробую найти возможность рассказать тебе… – А написать ты не можешь? – Для этого надо больше времени и больше сосредоточенности… Но как я рада, что ты согласился! – Я останусь на столько, на сколько скажешь, госпожа. Надеюсь, у нас будет время поговорить. Но сейчас попробуй в двух словах описать, если получится, какой он был. Видишь, дождь уже ослабевает, нам надо перевести разговор на другую тему, прежде чем Поллий нас найдет. – В двух словах? – Полла задумалась. – Ну как бы это передать… Он был… наверное, как эта гроза. Я не могу сказать, что с ним можно было жить в уюте и спокойствии, как с Поллием, хотя я сама изо всех сил старалась создать для него спокойствие и уют. Но с ним была жизнь – та же острая грозовая свежесть. Он был… избранник богов. Он предвидел будущее… свое, и не только. Читай «Фарсалию» внимательно и думай не только о Помпеях и Катонах. В ней и вся наша судьба… Ох, не могу, я все не то говорю и сейчас заплачу… – Не надо, довольно, – Стаций вновь коснулся ее плеча. – Ты уже много сказала. Дождь стал совсем редким. – Ты расскажи лучше о Поллии, – продолжал он. – Я хорошо знал его в юности, но я не могу понять, что с ним произошло. – Поллий – добрый, замечательный человек, – со вздохом произнесла Полла. – А что до его чудачеств… Когда началось извержение Везувия, он оказался в Помпеях, ездил туда по каким-то делам, ведь он тогда был дуумвиром[34 - Дуумвиры – два человека, исполнявшие какое-либо ответственное поручение. В небольших городах дуумвиры могли иметь власть, подобную консульской. То есть, будучи одним из дуумвиров, Поллий фактически стоял во главе своего города.] в Путеолах. Еле спасся. Добрался до дому только через полмесяца, в обход горы с той стороны. А дома выяснилось, что в те же дни пропала его жена. Открылось, что у нее был любовник в Геркулануме, она встречалась с ним, пользуясь отсутствием мужа. Не исключено, что она и не погибла, а бежала с ним. Поллию об этом говорили, и он не знал, что хуже: смерть любимой жены или известие, что она была ему неверна. У него на руках оставалась семилетняя дочка. Он долго не мог оправиться от потрясения, и только в учении Эпикура нашел опору и тогда сознательно отошел ото всех городских дел. А потом судьба свела его со мной. Ему понравилось созвучие наших имен, и он решил, что из двух несчастий может составиться счастье. Я не верила в это, но к тому времени уже так устала от жизни и неизбежной борьбы за свое постылое существование, что согласилась на его предложение. Тогда такое решение казалось мне единственным выходом, но теперь я уже не уверена, что это надо было делать. Я, может быть, только потому до сих пор и не умерла, что живу с ним и по его правилам. Но… – Полла, душенька! Где ты? – послышался издали взволнованный голос Поллия. – Стаций, где ты? Где вы оба? Скользя по намокшей земле, по склону пробирался незадачливый хозяин. Его поддерживал под руку раб. – Здесь! – насколько мог громко крикнул Стаций, выходя из своего укрытия. – Здесь, не волнуйся! – откликнулась и Полла, выходя вслед за ним. Поллий заметил их и, неловко перепрыгивая через бегущие по склону ручейки, заспешил к ним. Полла устремилась ему навстречу. – Дорогие, но как же так? – сокрушенно произнес Поллий, заключая наконец в объятия жену и убеждаясь, что одежда ее суха. – Я места себе не находил. Всех слуг изругал, что бросили вас. – Я замешкалась, – стала быстро оправдываться Полла. – А наш гость не хотел оставить меня, ну а поскольку я знала, что ветхий храм всех нас не вместит, предпочла отвести его сюда. – Мне совестно за самого себя, что я так быстро вас покинул, – в свою очередь оправдывался Поллий. – Но что за глупости ты говоришь, милая, неужто хозяйке и дорогому гостю не нашлось бы места под кровом Геркулесова храма? Кого-нибудь из слуг выставили бы на свежий воздух, ничего бы с ними не случилось. – Ну так и с нами ничего не случилось. – О чем же вы тут говорили? – Разумеется, вспоминали Дидону и Энея в пещере, – нашелся Стаций. – Твоя супруга назвала меня престарелым Энеем, а себя – престарелой Дидоной. Поллий засмеялся и погрозил обоим пальцем. – Вот тебе достойный повод почтить бога постройкой нового просторного храма, – назидательно произнесла Полла. – Чтобы в следующий раз не было сомнений, все ли поместимся. – Клянусь Геркулесом, я это сделаю! – торжественно возгласил Поллий. После этого Стация повели смотреть маленький ветхий храм Геркулеса, и Поллий увлеченно рассуждал, как его можно расширить и кому из местных строителей следует поручить эту работу. Когда немного подсохло, дружеская трапеза была продолжена. Поллий по-прежнему говорил больше всех, а Стаций и Полла порой переглядывались, как люди, связанные общей тайной, но возможности продолжить начатый разговор за весь этот день им больше не представилось. Часть II. Большие надежды 1 На виллу вернулись уже затемно. Полла сказалась уставшей и сразу удалилась в свою, отдельную от мужа, спальню. Рабыня-кубикулария[35 - Кубикулария – рабыня, которая следит за порядком в спальне, горничная.]засветила несколько ламп, помогла хозяйке снять платье, распустила ей волосы, расчесала их и заплела на ночь в две косы, потом бережно сложила все снятое ею и, приготовившись уходить, спросила: – Госпожа еще чего-нибудь желает? – Нет, Феруса, иди… Оставшись одна, Полла некоторое время сидела за уборным столиком, разглядывая себя в зеркало. В тусклом свете ламп, с волосами, заплетенными в косы, в одной легкой тунике, она самой себе казалась намного моложе своих лет. Полла не испытывала перед зеркалом ужаса, какой нередко приписывается стареющим женщинам, – возможно, потому, что и в юности ей не было свойственно восторгаться собственным отражением. Тогда ей почти всегда что-то в себе не нравилось, зато теперь она снисходительнее относилась к своему лицу. Но, конечно, даже мнимая молодость в мерцающем свете лампы ее немного порадовала. – Ты узнал бы меня такой? Или ты запомнил меня еще моложе? – проговорила она с полуулыбкой, обращаясь к привычному, ей одной видимому собеседнику. Потом встала и подошла к своей кровати. У изголовья часть стены была завешена плотной тканью. Полла с усилием отодвинула завесу, и открылся кусок стены с висящей посредине маской из червонного золота, таинственно поблескивающей в свете ламп. Это была посмертная маска Лукана. О том, что она находится здесь, знали только Полла и ее рабыни, вестиплики и кубикуларии, которым было строжайше запрещено кому бы то ни было о ней рассказывать. Но Полла всякий раз открывала завесу, когда испытывала потребность окунуться в темные воды прошлого и плавать в нем как в море. – Ну вот, ты будешь доволен, мой единственный! – обратилась она к маске, протягивая руку и легонько гладя ее по щеке. – Я нашла того, кто скажет о тебе правду. И я опять иду к тебе… Принимай гостью! Если б ты знал, как я по тебе соскучилась!.. А ты? Ты ждешь меня? Темные пустые глазницы маски смотрели на нее печально и строго. Полла вглядывалась в любимые черты и, напрягая внутреннее зрение, старалась представить мужа таким, каким увидела его впервые. В тот осенний день, с которого все началось, – это был год третьего консульства Нерона[36 - 58 г. по Р.Х.] – она, тринадцатилетняя, так же рассматривала себя в зеркало и была решительно недовольна своим отражением. Щеки казались ей слишком толстыми и слишком розовыми, нос – как будто зажатым между ними. Глаза смотрелись сонными. Волосы, заплетенные, как того требовала бабушка Цестия, выглядели прилизанными и открывали уши. Вконец расстроенная, Полла отложила зеркало и побрела в дедовскую библиотеку. В чем еще найти утешение, как не в книгах? Там все девушки прекрасны, в них влюбляются боги и герои. Можно забыть о самой себе, о своих толстых щеках и прилизанных волосах и жить их жизнью или даже их бессмертием. В ту пору Полла очень увлекалась Овидием. Ее восхищали не только сами описанные поэтом превращения, но и переходы от мифа к мифу в «Метаморфозах» – то плавные, то неожиданные. А как трогал ее овидиевский рассказ о похищении Прозерпины! Юная богиня казалась ей ровесницей, почти подружкой, так что и ее забавы, и ее ужас Полла переживала почти как свои: …Глубоководное есть от стен недалеко геннейских Озеро; названо Перг; лебединых более кликов В волнах струистых своих и Каистр едва ли услышит! Воды венчая, их лес окружил отовсюду, листвою Фебов огонь заслоня, покрывалу в театре подобно, Ветви прохладу дарят, цветы разноцветные – почва. Там неизменно весна. Пока Прозерпина резвилась В роще, фиалки брала и белые лилии с луга, В рвенье девичьем своем и подол и корзины цветами Полнила, спутниц-подруг превзойти стараясь усердьем, Мигом ее увидал, полюбил и похитил Подземный — Столь он поспешен в любви! Перепугана насмерть богиня, Мать и подружек своих – но мать все ж чаще! – в смятенье Кличет. Когда ж порвала у верхнего края одежду, Все, что сбирала, цветы из распущенной туники пали. Столько еще простоты в ее летах младенческих было, Что и утрата цветов увеличила девичье горе!..[37 - Пер. С.В. Шервинского.] Все это Полла, конечно же, знала наизусть. А еще там же, в библиотеке, она нашла маленькую книжечку стихов собственного деда. Да, там так и было написано: «Марка Аргентария песни». Ну не то чтобы песни, но греческие эпиграммы. Полла с детства хорошо говорила по-гречески, ее няня Хрисафия родом была афинянка. Разумеется, и чтение, которому обучал ее дед, далось ей легко. Начав читать дедушкины творения, она то и дело в смущении чувствовала, как кровь приливает к щекам, но чтение показалось ей увлекательным, а местами и утешительным: Нет, не любовь это, если кто прекрасную видом Жаждет на ложе обнять, мудрым послушен очам. Если ж при виде дурнушки пронзен до самого сердца И в безумной груди терпит снедающий жар — Это и есть огонь любовный, а то, что прекрасно, Всем, кто способен судить, радует глаз красотой[38 - Перевод наш – Т.А.]. Какие волнующие эпитеты прилагал дедушка к воспеваемым красавицам! «Мюро?пноос» – «миррой благоухающая», «эви?схиос» – «прекраснобедрая», «потейнэ?» – «желанная»… И кто они, эти Ариста, Лисидика, Евфранта, Алкиппа… Там не менее десятка имен! Кто они – рабыни или меретрики?[39 - Меретрика – meretrix – в Риме то же, что греческая гетера.]И как терпела их строгая бабушка Цестия? Полла воспитывалась у деда и бабки, родителей матери, в Фиденах, городке под Римом. Отец ее принадлежал к роду Випсаниев и состоял в родстве, хотя и весьма дальнем, со знаменитым Марком Агриппой. В этом роду и жило женское родовое имя Полла вместо Випсании – так звали сестру Агриппы и нескольких других женщин этой семьи. Випсании сильно пострадали при Клавдии от козней Мессалины. Отец Поллы, уже побывавший претором и стремившийся в консулы, был отправлен в изгнание в Фессалию, где и умер при невыясненных обстоятельствах. Полла тогда была грудным младенцем и помнить его не могла. Ее мать, Аргентария, вместе с нею на какое-то время вернулась к родителям, а потом вышла замуж вторично и жила в самом Городе. В новой семье у нее родились сыновья, а старшая дочь от первого брака так и осталась у ее родителей, дед сделался ее опекуном. Марк Аргентарий был родом из испанской Кордубы, в юности приехал в Рим, где и обосновался, учился у многих риторов, в частности у Цестия, на дочери которого впоследствии женился. Сам он тоже стал ритором, имел учеников. В молодости писал эпиграммы по-гречески, с возрастом оставил это занятие, но любовь к поэзии, греческой и латинской, сохранил навсегда, а также сохранил вольно-поэтический взгляд на мир, далекий от приземленного здравого смысла. При взгляде на него легко было сказать «поэт»: он был смуглый и седой, с четким профилем, со стрижеными, но почти всегда излишне отросшими волосами, и порой вспыхивающим вдохновенным огнем в глубине тускнеющих от старости глаз. Аргентарий поддерживал давние дружеские отношения с земляками: семьей Аннеев. По возрасту он был значительно моложе Аннея Сенеки Старшего, отца, и значительно старше его сыновей: старшего, Новата, усыновленного впоследствии Юнием Галлионом и взявшего его имя, среднего, Сенеки, и младшего, Мелы, – но дружил и с отцом, пока тот был жив, и с сыновьями, особенно с Сенекой Младшим. Сенека Старший записал кое-какие декламации Аргентария и включил их в числе прочих в свои воспоминания о риторах августовской эпохи, написанные по просьбе сыновей. К внезапным появлениям в их доме Сенеки-философа Полла привыкла с детства, хотя он не особенно интересовал ее, как обычно не интересуют детей малознакомые важные взрослые. Как-то раз Сенека привез ей в подарок прекрасную куклу, деревянную, с тонко выделанными чертами лица, с гнущимися руками и ногами, одетую как настоящая матрона. Но куклу тут же отобрала бабушка Цестия и спрятала к себе в сундук со словами: «Детям своим будешь показывать!» Никакие доводы восьмилетней Поллы, что куклу ей гораздо больше хочется рассмотреть самой и показать подружкам, а не откладывать для каких-то будущих детей, которых, может быть, у нее еще и не будет, не подействовали. «Глупости! – отрезала бабушка. – Как это может у тебя не быть детей? Что ж наша девочка – хуже других?» Итак, кукла была погребена в сундуке для будущих поколений, а посещения Сенеки тем более перестали интересовать Поллу. Собственная ее жизнь была скудна внешними впечатлениями; всех-то радостей, как у любой девочки из приличной римской семьи, редко-редко за хорошее поведение удостоиться того, чтобы взяли в театр или в цирк, иногда участвовать в религиозных церемониях: вместе со сверстницами славить Палладу в Квинкватрии[40 - Квинкватрии – праздник в честь Марса и Минервы 19–23 марта.] или нарядиться в пестрое платье на Флоралии[41 - Флоралии – празднования в честь богини цветов Флоры с 28 апреля по 3 мая.], – а чаще просто поиграть да поболтать с несколькими подружками, девочками из семейств своего же круга, с кем позволяли водиться взрослые. Все общение обычно сводилось к неизменной игре в дочки-матери, а по мере взросления – к обсуждению нарядов и украшений, кто у кого какие видел, да к мечтам об удачном замужестве. Полле со временем все это стало казаться скучным, так что основной источник радости и впечатлений она, едва научившись читать, открыла для себя в чтении дедовских книг, а также в попытках сравняться в знаниях с учениками деда. В тот день, привычно направляясь по узким полутемным проходам в библиотеку, Полла заметила хлопочущих слуг и, спросив о причине волнения, получила ответ, что у господина Марка[42 - Называть господина первым именем (praenomen) со стороны слуг не фамильярность, как это может показаться современному человеку, а, наоборот, наиболее официальная форма.] гостит господин Луций Анней Сенека. Полла незаметно проскользнула в библиотеку и, порывшись на полке, отыскала свиток с овидиевскими «Героидами», которые она тогда постепенно осваивала. Развернула и тихо, вполголоса, начала читать очередное письмо. Это оказалось послание Лаодамии к Протесилаю – как странно, что именно оно! Из Гемонийской земли гемонийскому Протесилаю Шлет Лаодамия весть, счастья желает, любя. Ветер в Авлиде тебя задержал, как молва утверждает, Где же он был, когда ты прочь от меня убегал? Надо бы морю тогда ахейским противиться веслам, Ярость бешеных волн мне бы на пользу была. Больше бы мужу дала поцелуев я и наказов, Сколько хотелось еще, сколько осталось сказать…[43 - Пер. С.А. Ошерова.] Полле почудилось, что дверь скрипнула и кто-то вошел, но она продолжала читать, думая, что это слуги. Чтение захватывало ее. Тревога Лаодамии, не ведающей случившейся уже беды, передавалась и ей, голос ее начинал звенеть: …Боги, молю, от нас отвратите знаменье злое! Пусть, возвратясь, посвятит муж Громовержцу доспех. Но едва о войне вспоминаю, становится страшно, Словно из снега весной, слезы струятся из глаз… – Софо?с! – прервал ее мягкий мужской голос. – Умница, девочка! Полла вздрогнула и обернулась. Из-за полок с книгами вышел Сенека в сопровождении Аргентария. Сенека был коренастый, глыбистый, с крупными выразительными чертами лица и внимательными черными глазами под бровями вразлет. – Подойди, Полла, поздоровайся с нашим гостем! – ласково попросил ее дед. Полла подошла и, обвив руками шею гостя, принужденно поцеловала его в щеку. Ей не нравилось целовать взрослых и не нравилось, когда ее целовали. Но Сенека не сделал этого, только потрепал ее по щеке. – Ты становишься настоящей красавицей, Полла Аргентария! Полла смущенно опустила глаза. Слышать эти слова ей было приятно, но она не смела поверить, что это правда. – Да, вот она, моя радость! – одобрительно продолжал дед. – Красавица – это что, а какая умница! Как я жалею, что она не родилась мальчиком! Другие мои внуки, мальчишки, не такие! Не в меня. А эту я бы научил всему! Она и так все схватывает наравне с лучшими моими учениками! Похвалы в устах деда были Полле привычны и поэтому не трогали ее. Вот бабушка, кажется, ни разу за всю жизнь не отозвалась одобрительно ни о ее внешности, ни о ее уме. Во внешнем виде девушки бабушка, похоже, больше всего ценила умение всегда прямо держать плечи, а главная наука, которой она старалась во что бы то ни стало научить Поллу, – искусство прядения шерсти, – в отличие от наук словесных, той давалась туго. – Стоит ли печалиться, друг Аргентарий, о том, чего не может быть? – Сенека сложил в улыбку свои медлительные губы. – Ты учишь ее всему, и это хорошо, ибо женское неразумное существо исправляется наукой и знанием. Я убежден, что женщины должны обучаться так же, как и мужчины, тогда они избавятся от многих своих пороков. Когда-нибудь так и будет, и ты полагаешь этому доброе начало. Я знаю, о чем говорю, имея перед собой святой для меня пример матери, которая вникала во все наши занятия не только по материнской обязанности… Кстати, сколько девочке лет? – Недавно исполнилось тринадцать, – ответил Аргентарий. – Ну так уже пора подумать о ее будущем. Есть у меня одна мысль… – Полла, детка, иди к себе! – обратился Аргентарий к внучке. – Книгу можешь взять с собой, только потом принеси и положи на место. Ну что за несправедливость?! Как только разговор взрослых становится интересным, детей высылают прочь. Но, похоже, в этом случае разговор непосредственно касается ее. Перебороть искушение было слишком трудно. Где бы только спрятаться?.. Библиотека одной стороной выходила в небольшой садик-перистиль. Хотя уже наступил октябрь, день был сухой и теплый и все двери в сад были открыты. Выйдя в него через другой проход, Полла по самой стенке прокралась к открытому дверному проему, ведущему в библиотеку, остановилась за колонной, присела на корточки и замерла. Изнутри ее не могло быть видно. Хуже было то, что ее легко можно было заметить снаружи, и оставалось только надеяться на везение или помощь богов. Полла беззвучно взмолилась к домашним ларам и пенатам[44 - Лары и пенаты – домашние боги у римлян.], прося, чтобы они сделали ее незаметной. – Так сколько ему сейчас? – донесся до нее голос деда. – В ноябре будет девятнадцать. – Не рановато ли для женитьбы? – По нынешним временам нет. Если сам цезарь Нерон женился в шестнадцать лет, что мешает другим следовать его примеру? Честно говоря, я вижу определенные положительные стороны ранних браков. Что мы обычно делаем? Предоставляем юношу самому себе, потакая даже низменным его страстям. А потом, когда он уже превратится в закоренелого развратника, мы вручаем ему судьбу невинного существа и хотим, чтобы он стал примерным семьянином и воспитателем для своей жены. Между тем мужу жена, по сути, уже и не нужна, он привык проводить досуг в обществе развратных женщин. Жена от невнимания мужа заводит себе молодого любовника. И где уж тут думать о многочадии, когда мужа и жену почти ничто не объединяет, кроме условий брачного договора… Потому и законы бездейственны. Впрочем, не буду затягивать свою речь… И потом, я же не предлагаю женить их прямо сейчас. Мальчик скоро должен поехать в Афины для завершения образования. Вернется года через три, а девочка к тому времени войдет в самую пору. А сейчас пусть посмотрят друг на друга. Надеюсь, она ему понравится. Он настоящий поэт, поверь мне, хотелось бы дать ему жену, которая бы его понимала… – Ты по-прежнему полон желания воспитать совершенного человека, Сенека… Возможно, тебе это и удается. Во всяком случае, по первым государственным деяниям нашего цезаря можно сказать, что это юноша достойный. Отмена податей, вольности провинциям, назначение Корбулона, наконец, то, что он повинуется таким наставникам, как Бурр и ты, – все это говорит в его пользу. Впрочем, если нравом он пошел в деда, Германика, этого можно было ожидать… Сенека некоторое время не отвечал, потом вновь заговорил: – Ну конечно, не все так гладко – тебе, как старому другу, могу в этом смело признаться. Но все же я надеюсь на лучшее. Цезарь увлечен разного рода искусствами: он учился живописи, ваянию, чеканному ремеслу, он ценит и знает поэзию, сам пишет стихи… и недурные… М-да… Вот, например: «Шейка блестит киферейской голубки при каждом движенье…» Неплохой образ, если и дальше работать в том же духе, можно добиться успехов… Он… стремится выступать на сцене. Все это должно облагораживать и возвышать душу. К сожалению, наше общество до сих пор находится во власти предрассудков. Сценические выступления считаются позором. То есть мы чтим – слава богам! – эллинских поэтов, гордимся, что за последние два века цвет поэзии прижился на латинской почве, но тех, кто представляет ее народу, презираем. Зато с удовольствием смотрим, как на арене осужденные преступники проливают человеческую кровь. Не от этого ли грубость нравов? А что плохого, если играть в трагедии – да хоть бы и в комедии, разумеется пристойной, – будут представители высшей знати? Что в этом позорного, скажи, как человек, свободно мыслящий? – Я согласен, ничего плохого в этом нет. Но все же привычка – необоримая сила. И я не пойму: ты хочешь, чтобы наша Полла выступала на сцене? – Почему бы и нет, если у нее будет такое желание? Она прекрасно читает, она хороша собой. В будущем я вижу цезаря в окружении достойнейших семейств, и эта пара: Лукан и Полла – по праву займет одно из первых мест. Лукан… Вот, значит, как зовут ее будущего мужа. Полле стало смешно – подружки, Бебия и две сестры Нерации, определенно станут звать ее «луканой» или «луканикой»![45 - Lucana, lucanica – луканская колбаса.] Мало того, что они дразнят ее «ростовщицей» из-за дедовского имени![46 - Argentarius – меняла, банкир.] Но именем деда, что бы там ни говорили, она гордилась – в значительной мере потому, что очень любила его. А полюбит ли она этого Лукана? Но он молод и он, по словам Сенеки, настоящий поэт… Сердце ее забилось. Она почувствовала, что приближается главное событие ее жизни, которого с волнением ждет не только каждая девушка, но и вся ее семья. – Полла! Что это ты там делаешь? – зазвучал в ее ушах голос бабушки Цестии. Заметила! Полла вскочила и бросилась бежать на цыпочках, надеясь, что в библиотеке не слышны ее легкие шаги. Бабушка изловила ее в одном из переходов. Высохшая, смуглая, строгая, с яркой проседью в чуть вьющихся иссиня-черных волосах, пятидесятипятилетняя Цестия внешне олицетворяла непреклонную добродетель римской женщины. – Ты что там делала, негодница? Подслушивала? И не стыдно? Благородная девица называется! А чем это тебя так заинтересовал их разговор? Ну-ка выкладывай! Не то расскажу им обоим, как ты подслушивала! Тут Полла поняла, что бабушка сама сгорает от любопытства. – Они, кажется, хотят выдать меня замуж… – выдавила она. – Замуж?! – Глаза бабушки вспыхнули. – Когда? За кого? – Не сейчас, не скоро, года через три… За какого-то… Лукана… – Полла почувствовала, что краснеет. – Это его племянник, – решительно сказала бабушка. – Блестящее замужество! Ну, будем молить царицу Юнону, чтобы все устроила… Смотрины были назначены через две недели, в Венерин день. Когда он наконец наступил, с утра весь дом ходил ходуном от приготовлений. Поллу нарядили в новое белое платье, служанки-вестиплики часа два укладывали на ней складки[47 - Красиво укладывать складки одежды в античности было целым искусством, этим и занимались рабыни-вестиплики.], но то, что вышло, ей совсем не понравилось: Полла сама себе казалась большой наряженной куклой. К тому же волосы ей причесали еще глаже, чем обычно. Ради торжественного случая приехала ее мать, Аргентария Старшая, и вместе с бабушкой Цестией стала давать ей наставления, как себя вести с женихом, чтобы ему понравиться, в каком порядке здороваться с его родными. От волнения у Поллы ком стоял в горле, и больше всего на свете ей хотелось убежать в дальние комнаты и спрятаться. Наконец торжественный миг настал. Няня ввела Поллу в атрий, где в расставленных полукругом креслах уже сидели все взрослые. Окинув взглядом собравшихся, из гостей Полла узнала только Сенеку, об остальных догадалась. Рядом с Сенекой сидел похожий на него человек, только с более тяжелым взглядом и мрачным выражением лица. Полла с трепетом поняла, что это и есть ее будущий свекор, Анней Мела (все имена она уже успела запомнить по разговорам, не умолкавшим в доме с первого приезда Сенеки). Поодаль от него сидела худая матрона, в лице которой было что-то лисье. Она широко улыбалась, но что-то неестественное и недоброе почудилось Полле в ее улыбке. С не меньшим испугом Полла подумала, что это, вероятно, ее будущая свекровь, Ацилия. Цестия и Аргентария Старшая сидели рядом с ней, с двух сторон, и на лицах их застыло подобострастное выражение. Только дед, расположившийся с краю, ободряюще подмигивал внучке. Наконец она решилась взглянуть на сидевшего посредине юношу с резкими фамильными чертами Аннеев, худощавостью же скорее напоминавшего мать. Это и был Марк Анней Лукан, предназначенный ей в мужья. И он тоже сразу не понравился ей насмешливостью своих глубоко посаженных черных глаз и надменной презрительностью в выражении лица. Полла подошла к каждому и поздоровалась, как ее учили. – Ну вот она, наша невеста, Полла Аргентария… – с улыбкой произнес Сенека. Полла отметила про себя это слово «невеста». Значит, все уже решено? – Полла Аргентария, девица не только красивая, но и ученая, – продолжал философ. – А поскольку жених – поэт, я надеюсь, он порадует невесту и нас стихотворным обращением к ней. Во всяком случае, мне он обещал написать таковое. Сенека вопросительно взглянул на племянника, тот в ответ сверкнул недобрым взглядом, усмехнулся, но послушно встал и, обращаясь к Полле, начал читать: Ты мне желанна, тебя обещала златая Венера, Я тебя полюбил, прежде чем встретил тебя. В сердце (невиданный прежде) царил безраздельно твой образ, Слава ко мне донесла весть о твоей красоте…[48 - Пер. С.А. Ошерова.] У Поллы, когда она услышала эти строки, все внутри вскипело от возмущения. По какому праву этот якобы поэт выдает за свои стихи ее любимого Овидия?! Он думает, что она не узнает послания Париса к Елене, или испытывает ее, как школьный учитель? Но, как бы то ни было, к этому испытанию она готова! Полла быстро взглянула на сидящих взрослых. Сенека и дед смотрели на нее выжидательно, Мела был непроницаем, а женщины по-прежнему благостно улыбались, кивая в такт, видимо даже не поняв, в чем дело. Дождавшись, когда жених сделает паузу для вдоха, Полла твердо и звонко начала читать наизусть ответ Елены: Не сомневаюсь я в том, что то, о чем говорю я, Жалобой глупой сочтешь, столь же наивной, как я. Да, я проста и наивна, пока верна и стыдлива, Жизнь безупречна моя, не в чем меня упрекнуть, Если мой лик не печален и если сидеть не привыкла Я с суровым лицом, брови насупив свои, Это не значит, что жизнь мою молва запятнала И о связи со мной кто-нибудь может болтать. Вот почему удивляет меня твое дерзновенье, То, что надежду тебе в полном успехе дает… Прочитав это, она, сама поражаясь своей дерзости, развернулась и молча направилась к выходу, уверенная, что после этого ее точно отвергнут и все отношения с этим пренеприятнейшим семейством для нее будут закончены. – Полла! – в один голос с ужасом выдохнули мать и бабушка. – Постой! – окликнул ее Лукан, устремляясь за ней. Полла обернулась и встретилась с ним лицом к лицу. Но в его черных глазах, оказавшихся неожиданно большими, она уже не увидела насмешки. Напротив, в них горел тот знакомый приветливый огонек, который она часто видела в глазах деда. – Прости меня, Полла! – сказал Лукан, улыбнувшись. Улыбка как будто солнцем осветила его лицо, и оно уже не казалось ни надменным, ни презрительным. В нем высветилась даже какая-то беззащитность. – Я не стал сочинять стихов в твою честь. Что я мог написать, ни разу тебя не видев? Но теперь я их обязательно напишу. И вообще, я докажу тебе, что я действительно лучший поэт из всех ныне живущих! – О боги… – поморщившись, простонала Ацилия. – Эти двое стоят друг друга… Потом, через несколько дней, семейство жениха – за исключением Мелы – вновь появилось в доме Аргентария, и был заключен сговор с торжественными словами, которыми обменялись жених и опекун невесты: «Обещаешь ли?» – «Обещаю». И жених неловко надел на тоненький пальчик трепещущей невесты железное, по старинному обычаю, колечко, знаменующее крепость их будущего союза, и губы их впервые соприкоснулись в робком поцелуе. Полла еще не могла понять, испытывает ли она к Лукану какие-то чувства, но всякое упоминание о нем заставляло ее вздрагивать и было одновременно сладостно и мучительно. Не могла она понять и как он относится к ней. Да, в тот миг, когда она чуть было не отказала ему, в его глазах вспыхнул огонек приязни, но больше она такого не замечала. Ей казалось, что он смотрит на нее испытующе и, хотя враждебности она в нем больше не чувствовала, его лицо снова для нее закрылось. Но в любом случае им предстояла невероятно долгая – особенно по тогдашним меркам Поллы – разлука в три года, за которые многое могло измениться. 2 Потом Лукан уехал в Афины, а жизнь Поллы вошла в привычную колею. И в доме все как будто забыли, что она обручена, несмотря на покрывало, которое она теперь должна была надевать, выходя на улицу. Но дом она покидала редко. Бабушка еще настойчивее требовала от нее, чтобы нитка при прядении получалась ровной, без утолщений, и не слишком скрученной. А дед как будто невзначай повторял ей уже знакомые рассказы о знаменитых женах давнего и недавнего римского прошлого: о Корнелии, матери братьев Гракхов, об Октавии, сестре Августа, верной жене неверного Антония, о Юнии, сестре Брута и жене Кассия, долгие годы хранившей их запретную память, наконец, об Аррии, жене сенатора Цецины Пета, чья драма разыгралась на памяти взрослых в годы раннего детства Поллы, и о ее знаменитых предсмертных словах: «Пет, не больно!» – произнесенных с мечом в груди. Полла слушала рассказы деда с восхищением, но и с испугом: эти женщины представлялись ей словно высеченными из мрамора – нет, она бы так, наверное, не смогла… Кончилась дождливая осень, отшумели веселые Сатурналии[49 - Сатурналии – празднества в честь Сатурна, справлявшиеся во время зимнего солнцестояния.], миновали холодный месяц январь и печальный февраль, забрезжила, а потом уверенно вступила в свои права весна с новыми надеждами, как вдруг в конце марта на Рим и на мир обрушилось известие о самоубийстве августы Агриппины, а вслед за ним поползли чудовищные слухи, что убить ее приказал не кто иной, как ее собственный сын, молодой, уже внушивший многим надежды на лучшее цезарь Нерон. Внешне никто не выказывал неодобрения: безотчетный страх замкнул всем уста, – внутренне же все содрогнулись. Несколько лет назад, когда не стало юного цезаря Британника, по Городу ходили зловещие слухи, но тогда цезарь Нерон так искренне скорбел о безвременно ушедшем брате, что постепенно эти слухи смолкли. Полла слышала все эти известия отрывочно: ее не посвящали во взрослые дела, но можно ли было не догадаться, что случилось нечто из ряда вон выходящее, когда обрывки разговоров то господ, то слуг доносились изо всех углов? Говорили о каком-то кораблекрушении, в которое попала августа, и о том, как до странности скоро последовала ее смерть за, казалось бы, чудесным избавлением. Обсуждались и зловещие знамения, предвещавшие страшные беды. То говорили, что одна женщина родила змею, то – что другая была поражена молнией прямо на супружеском ложе. Но если это были только разговоры, то странное явление, когда среди бела дня солнце вдруг померкло и небесный огонь коснулся Города сразу во многих местах, в Фиденах видели все. Цестия ходила мрачнее тучи, а Аргентарий – тот и вовсе как будто постарел лет на десять. Но потом их вновь навестил Сенека и внес некоторое успокоение в умы. Разговора Сенеки с дедом Полла не слышала, но в доме потом еще не раз повторялись его слова: «К сожалению, это было неизбежно. В противном случае началась бы новая гражданская война. Но этим, я надеюсь, все плохое закончится». Для подкрепления своих надежд он сослался на то, что священное древо богини Румины на форуме, начавшее было сохнуть, дало новые побеги. Первые действия цезаря, последовавшие за смертью матери, казалось, подтверждали слова Сенеки. Он вернул в Рим нескольких знатных лиц, некогда изгнанных Агриппиной; возвращением из изгнания можно было считать и позволение перевезти в Город прах последней жены Гая Цезаря, Лоллии Паулины, которую Агриппина в свое время принудила к самоубийству. В мае были учреждены торжества в честь первой бороды молодого цезаря. По обычаю в первый раз сбриваемая борода должна посвящаться богам. Но на этот раз семейный обряд превратился во всенародный праздник. Были объявлены Юношеские мусические игры, Ювеналии[50 - Мусические игры – т. е. музыкальные и поэтические (без колесничных ристаний и атлетических состязаний). Ювеналии – первые состязания, устроенные Нероном в 59 г.], на которых ожидалось первое публичное выступление самого цезаря, а кроме того, принять в них участие было предложено представителям лучших семей независимо от возраста. Сенека прислал Аргентарию письмо с просьбой выступить на этих играх самому и позволить выступать Полле. Аргентарий согласился без особых колебаний, зато Цестия была в ужасе. Если обычно дед и бабка старались скрыть от Поллы порой возникавшие между ними раздоры, то на этот раз их словесное сражение разразилось прямо за общей трапезой. – Что ты удумал на старости лет? – причитала Цестия. – И как можно позволить девочке, невесте, выйти на сцену, подобно блуднице? – Успокойся, мать! – махнул рукой Аргентарий. – Мне выступать не впервой, ты сама знаешь. Не забывай, что и твой почтенный отец выступал с речами. Не чужда наша семья этому роду занятий. Да и внучке будет интересно. Что-нибудь прочитает, не страшно. Я надеюсь, все будет благопристойно. Не может же быть, чтобы уважаемых людей втянули в какое-то непотребство. Это далеко не худшая затея, какую можно придумать. Непривычно – да, но времена меняются, как известно, и мы меняемся с ними. Цестия замолчала и принялась вытирать платком глаза. Зато восторгу Поллы не было границ! Она сможет выступить в театре и прочитать любимые стихи, чтобы их услышали все, и даже сам цезарь! Уж что-что, а стихи она могла читать на память часами! На смену увлечению Овидием пришло не менее сильное увлечение Вергилием. На природу она теперь смотрела сквозь призму «Буколик» и «Георгик», а на любовь и долг – сквозь призму «Энеиды». Она от души сострадала Дидоне, но еще больше – Энею, обреченному следовать предначертанным путем. Для выступления Полла хотела выбрать их прощальный диалог, но Цестия, услышав, как она читает, категорически его запретила по той причине, что Дидона там говорит: Верю, найдешь ты конец средь диких скал, если только Благочестивых богов не свергнута власть, – и Дидоны Имя не раз назовешь. А я преследовать буду С факелом черным тебя…[51 - Здесь и далее «Энеида» цитируется в пер. С.А. Ошерова.] Как бы эти слова не были восприняты применительно к последним событиям. Полла не могла понять, что она имеет в виду, но зато хорошо понимала, что если бабушка Цестия на чем-то настаивает, спорить бесполезно. Тогда она выбрала отрывок о гибели кормчего Палинура, «жизнью заплатившего за всех», – его ей тоже всегда было жаль. Дед одобрил выбор, и внучка не раз репетировала перед ним свое выступление, а он показывал, где понизить, а где повысить тон, подсказывал, как определить, насколько громко надо читать. Были и другие заботы: во что одеться для выступления, как держаться на сцене. После долгих колебаний было выбрано платье с длинными рукавами из тонкой шерсти бледно-зеленого цвета. За последний год Полла немного выросла и заметно расцвела, так что иногда даже нравилась самой себе, хотя, придирчиво оценивая свою внешность, по-прежнему казалась себе толстоватой. Но она наконец-то отвоевала право закрывать уши волосами и носила строгую прическу на прямой пробор, которая удовлетворяла ее саму изяществом, а бабушку – благопристойностью. Для выступления бабушка разрешила ей надеть на голову шелковое покрывало, а еще – тонкую золотую сетку, чтобы волосы не трепались, а в уши вдеть серьги с тройными жемчужинами, «триба?кки», «с тремя ягодками», как их называли. К своему удивлению, Полла узнала, что ее подружки, сестры Нерации, тоже готовятся выступать и даже ходят в недавно открытую школу мусических искусств, чтобы разучивать танец. Полле тоже захотелось выучить этот танец, но бабушка не позволила. В назначенный день торжеств рано утром Сенека прислал за Аргентарием и его семьей карруку, в которой они могли беспрепятственно доехать до театра. Небольшой новый театр был выстроен специально для Ювеналий в Юлиевых садах за Тибром. Полла во все глаза смотрела в щелочки полога: выросши в Фиденах, в миле от Рима, в самом Городе за всю свою жизнь она была лишь несколько раз. Часть пути проходила непосредственно по Городу, замелькали глухие длинные каменные ограды, высоченные, в несколько этажей, инсулы[52 - Инсула – многоквартирный доходный дом.], как будто нависавшие над узкими переулками; храмы, опоясанные портиками, и тут же рядом с ними – покосившиеся лачуги; все улицы были запружены народом, куда-то спешившим, толкавшимся, разноголосо шумевшим. Доносившиеся запахи отнюдь не ласкали обоняние: пахло бобовым варевом, чесноком, скисшим вином, а местами тошнотворно воняло помойкой и нечистотами, так что приходилось утыкаться носом в надушенные носовые платки. Потом они вновь выехали за Сервиевы стены, миновали Марсово поле, которое оказалось совсем даже не голым полем, как всегда представляла себе Полла, а более свободной частью города с садами и великолепными постройками; потом по арочному мосту пересекли мутно-зеленый Тибр и оказались в Юлиевых садах. Здесь тоже зеленели обширные лужайки; поднимаясь по Яникулу, к самому небу возносили свои зонтичные кроны мощные пинии, там и тут взгляд притягивали уединенные беседки, бесчисленные мраморные и бронзовые статуи. Вдоль дороги потянулись наспех выстроенные торговые ряды, таверны под холщовыми вывесками; густо пахло съестным, что-то жарилось, дымилось; тут же толпился плебс, а торговцы призывными криками старались привлечь внимание покупателей. По дорогам одна за другой тянулись разнообразные повозки, лектики[53 - Лекти?ка – носилки, паланкин (весьма распространенное у римской знати средство передвижения).], пеший люд шел, не разбирая дороги, по лужайкам. Проехали обширный водоем, построенный для навмахий[54 - Навмахия – морское сражение, представляемое в цирке.], с рядами скамей по берегам. Внезапно среди высоких пиний вырос совершенно новый, мрамором блистающий театр, не очень большой, но роскошно отделанный. Полла с изумлением смотрела на это чудо. До сих пор ей довелось бывать только в фиденском театре, тоже довольно новом, восстановленном после обрушения старого в правление Тиберия, но по сравнению с этим тот смотрелся почти древним. Здесь все было только что отполировано, свежо и невероятно чисто. Поразило ее и количество военных, формой похожих на преторианцев[55 - Преторианцы – личная охрана римских императоров, гвардия.], но с некоторыми отличиями. Они деловито распоряжались, кому куда идти. Присланный Сенекой проводник пояснил, что принадлежали они к только что образованному корпусу августианцев[56 - Августианцы – при Нероне – особое военное или полувоенное подразделение, гвардия императора, его театральная клака, и вообще проводники его воли.]. Аргентарий шел бодро, не отставая от провожатого, Полла держалась возле них, Цестия, семенившая сзади в сопровождении двух служанок, охала и жаловалась на подагру. Внесенные вместе со всей толпой по лабиринту проходов и переходов, преодолев кручи лестниц, они очутились внутри и продолжали удивляться тому, что все скамьи были отделаны мрамором, а сцена перед рядами колонн напоминала опушку леса. Окинув взглядом зрительские места, Полла почувствовала безотчетное волнение. Она и не подозревала, что это будет так ответственно и так страшно! Всех, кто должен был выступать, собрали на орхестре, на сенаторских местах. Собственно, почти все выступающие и были сенаторского сословия. После торжественного изнесения заключенной в золотую буллу свежесбритой бороды цезаря, которая должна быть передана в храм Юпитера Капитолийского, а также краткого молебствия Аполлону и каменам[57 - Камена – то же, что и муза.] начались сами представления. Сначала звучали речи и декламировались стихи, свои и чужие. Темы для декламаций предлагала публика. Аргентарий, когда настал его черед, с ходу произнес блестящую речь на тему о воине, которого считали погибшим и который, вернувшись домой через десять лет, нашел жену замужем за другим. Полла, слушая деда, поражалась, как непринужденно струится поток его речи, хотя он до последнего мига не имел ни малейшего понятия, о чем ему придется говорить. Потом, после еще нескольких речей и декламаций, объявили и ее. Полла вышла на сцену, чувствуя, что театр плывет у нее перед глазами. «Главное, не забудь, с чего начать!» – шепнул ей дед. «Девять дней народ пировал …» – твердила она про себя. Наконец, вступив в отмеченный черным мрамором круг, где лучше всего звучал голос, она, немного помолчав, начала: Девять дней народ пировал, алтари отягчая Жертвами. Бурных валов не вздымали свежие ветры, Австр один лишь крепчал, корабли призывая в просторы… Она почувствовала, как охотно отзывается на ее голос пространство театра, как голос начинает звенеть, набирая силу, но при этом кажется чьим-то чужим, доносится как будто со стороны. Она читала о том, как отплывал Эней, как родительница Венера в тревоге пришла к Нептуну, прося его усмирить взволнованное море и не дать погибнуть ее сыну. И как согласился Нептун, пообещав: «…Не бойся, исполню То, что ты хочешь: придет невредимо он в гавань Аверна. Плакать придется тебе об одном лишь в пучине погибшем: Жизнью один заплатит за всех»… Читая, Полла смотрела перед собой как в бездну, боясь вглядываться в лица людей, но от души надеялась, что слушают ее и сопереживают тому, что она пытается до них донести: …Так отвечал Палинур и держал упрямо кормило, Не выпуская из рук, и на звезды глядел неотрывно. Ветвью, летейской водой увлажненною, силы стигийской Полною, бог над его головой взмахнул – и немедля Сонные веки ему сомкнула сладкая дрема. Только лишь тело его от нежданного сна ослабело, Бог напал на него и, часть кормы сокрушивши, Вместе с кормилом низверг и кормчего в глубь голубую, Тщетно на помощь из волн призывавшего спутников сонных; Сам же в воздух взлетел и на легких крыльях унесся. Но безопасно свой путь по зыбям корабли продолжали: Свято хранили их бег отца Нептуна обеты Прямо к утесам Сирен подплывали суда незаметно, — Кости белели пловцов на некогда пагубных скалах, Волны, дробясь меж камней, рокотали ровно и грозно… Потом, уже много лет спустя, Полла вспомнила про эти «утесы Сирен», когда сама поселилась неподалеку от них… Полла кончила читать. Раздались одобрительные клики, но весьма умеренные, и она с упавшим сердцем поняла, что ей все же не удалось своим чтением найти живой отклик в душах слушателей, о чем она мечтала. Огорченная, Полла вернулась на свое место. – Не расстраивайся! – шепнул ей дед. – Ты читала очень хорошо – это я тебе говорю. Но наша публика привыкла к более грубым развлечениям, это тебе не Афины времен Софокла и Еврипида. Первое отделение представления прошло вполне благопристойно, даже Цестия одобрительно кивала. После небольшого перерыва выступления возобновились, но каждый новый выход вызывал все большее удивление. Сначала молодые девушки, среди которых Полла узнала двух сестер Нераций, под звуки тимпанов и флейт исполнили танец вакханок. Смелые наряды и вольные телодвижения дочерей лучших семейств несколько удивили Поллу, она украдкой взглянула на Цестию, лицо которой как будто окаменело, и подумала, что, если бы там, на сцене, плясала и она, бабушку бы, наверное, хватил удар. Потом хор престарелых сенаторов, из которых многие были в масках, под звуки кифар и самбук[58 - Самбука – струнный инструмент.]дрожащими старческими голосами исполнил «Юбилейный гимн» Горация. Пение звучало довольно убого, но ужаснее всего было то, что после исполнения гимна глашатай объявил, что цезарь приказывает маски снять и надеется, что в этом не придется прибегать к помощи центуриона. Бросив взгляд на деда, Полла заметила, как он прямо на глазах бледнеет. Старцы торопливо сняли маски и попытались улыбнуться, но все вышло жалко и принужденно. Следующие выступления тоже мало радовали глаз. Но самым отвратительным было шествие пантомимов[59 - Пантомимы – танцовщики, представлявшие нечто вроде балета.], главную роль в котором играла восьмидесятилетняя старуха. Набеленная и нарумяненная, с бровями и глазами, подведенными сурьмой, с сооруженной на голове напомаженной башней мелких завитых кудряшек, несмотря на все это, а может быть вследствие этого, она напоминала горгону. «Вот это да! Так это ж старая Элия Кателла! Точно она!» – переглянулись между собой Аргентарий и Цестия. Известная красавица времен божественного Августа, сменившая пять мужей, вероятно думая, что она все еще по-женски привлекательна, лихо щеголяла способностью высоко задирать тощие ноги, похожие на высохшие корнеплоды. Двигалась она действительно очень свободно для своих лет, но все же вызывала скорее отвращение, нежели восхищение. В награду за выступление Кателла получила рев, свист, цирковые рукоплескания[60 - Рукоплескания были не столь общепринятыми, как в Новое время; существовали различные их виды и некоторые были приемлемы для цирка, но не для мусических состязаний.]. Видимо, принимая все это за единодушное одобрение, престарелая танцовщица широко улыбалась, обнажая ряды вставных зубов из слоновой кости. Полле, глядя на нее, вдруг стало стыдно за себя и за деда: получается, и они участвовали в том же действе, что и эта жуткая старуха. После очередного перерыва на сцену вышел старший брат Сенеки, Юний Галлион (Аргентарий произнес его имя вслух), и громко объявил выступление цезаря Нерона. Раздались мощные звуки труб, и на сцене появился упитанный молодой человек с гладко выбритым лицом, одетый в белоснежный хитон и пурпурный греческий плащ, с золотой лирой в руках. Несмотря на юность, у него уже наметился живот и начал образовываться второй подбородок; при вполне мужественных чертах и формах во всем его облике сквозило странное женоподобие. – Возлюбленные сограждане! – обратился он к собравшимся, картинно воздевая руку и обводя ею театр. – Склоните свой благосклонный слух и выслушайте историю несчастного Аттиса! Театр отозвался одобрительными рукоплесканиями и возгласами: «Слава цезарю!» После этого на сцену вынесли стул с золотыми ножками и обтянутым пурпуром сиденьем, Нерон сел, настроил лиру, выдержав паузу, ударил по струнам и запел. Звук его голоса, слабый и от напряжения как будто слегка надтреснутый, терялся и таял в обширном пространстве, и, что было еще хуже, срывался на высоких нотах. Полла чуть было не прыснула смехом при первой его руладе, но сидевшая рядом Цестия, зверски взглянув на нее, с силой наступила ей на ногу. Подавив смех, Полла попыталась вслушаться в то, что цезарь исполнял, но, разбирая отдельные слова, не могла связать их воедино, хотя пел он по-латыни. Она все ждала, что он вот-вот закончит, но он пел и пел. Полла, обернувшись назад, оглядела ряды театра. Слушатели ерзали на своих местах, зевали, потом откуда-то сверху послышалось шиканье. И тотчас несколько августианцев устремились туда, откуда раздавались нежелательные звуки. Нерон ничего этого не замечал или делал вид, что не замечает. Заключительную часть своего сочинения он исполнял стоя. Из-за колонн вышли и встали за его спиной два человека: Сенека и второй, тоже в летах, – префект преторианцев Афраний Бурр. Было странно смотреть, как два этих почтенных государственных мужа слегка раскачиваются в такт музыке и движениями рук предлагают остальным последовать их примеру. Августианцы замелькали по рядам, заставляя всех слушателей подниматься и делать то же самое. Когда Нерон наконец закончил, одобрительными криками и цирковыми рукоплесканиями разразились всаднические ряды. Как заметила Полла, они были сплошь заняты августианцами. Из остальных рядов доносились смешанные звуки: кто кричал «софо?с», кто «слава цезарю», а кто-то и откровенно улюлюкал. И всякий раз было заметно движение августианцев по рядам… Домой возвращались подавленные, за всю дорогу не было сказано ни слова. Полла мысленно поклялась, что больше никогда ни в чем подобном участия не примет. Через несколько дней их вновь навестил Сенека. На этот раз позвали и Поллу. Аргентарий осторожно высказал свои сомнения относительно прошедших Ювеналий. В ответ Сенека стал с какой-то преувеличенной бодростью доказывать, что все не так плохо и сказалось лишь отсутствие должной подготовки, – правда, Полла так и не поняла, у кого: у них с дедом, у хора престарелых сенаторов или у самого цезаря. Тем не менее насчет пантомимов и Кателлы Сенека охотно согласился, что это полнейшее безобразие, и заверил: больше подобное не повторится. Потом он торжественно сообщил, что цезарь вызывает Лукана из Афин до срока и скоро тот вернется. При упоминании имени Лукана Полла вздрогнула и опустила глаза. А вскоре в Городе распространились страшные слухи, что из тех, кто выражал непочтение к цезарю в театре, кого-то нашли мертвым у себя дома, кого-то побили камнями на улице, а кто-то просто бесследно исчез… 3 Лукан вернулся незадолго до ноябрьских календ, но невесту навестил не сразу. Полла ждала и боялась его появления – сама не зная почему. Она говорила себе, что не может любить юношу, которого видела всего три раза, пусть даже и была помолвлена с ним. Но ей все равно было страшно. Несколько дней от него не было никаких вестей, но вот наконец раб принес записку, обращенную к Аргентарию, в которой Лукан просил разрешения посетить его дом. В назначенный день Полла, с утра выкупавшись, до полудня наряжалась, немало удивив служанок своей придирчивостью. После долгих примерок она остановилась на простом шерстяном платье цвета морской волны и на обычной прическе, лишенной ухищрений. Пока Полла выбирала наряд, время летело как на крыльях Борея, и служанки, хлопотавшие вокруг нее, только и возвещали, что прошел еще час. Но едва лишь приготовления закончились, время как будто остановилась. Многократно бегала Полла в садик-перистиль смотреть на солнечные часы, но солнце словно застыло в бледном осеннем небе. Наконец, в восьмом часу дня[61 - Восьмой час дня – примерно два часа пополудни.] раздался долгожданный звук дверной колотушки. Полла, находившаяся в атрии[62 - Атрий – главное помещение в римском доме.], метнулась в глубину дома, в свою спальню. Вбежала и замерла, слыша биение собственного сердца. Ей уже хотелось, чтобы о ней забыли. Но нет… Шаги… Ее зовут! Она вышла в атрий, как тогда, в первый раз, из бокового прохода, и замерла на пороге. Ей показалось, что атрий как-то особенно празднично освещен, но это были солнечные блики, которые, проходя через имплювий[63 - Имплювий – в римском атрии световое окно в крыше, под которым располагается бассейн для сбора воды (комплювий).], трепетали на стене. Посреди атрия стояли рядом ее дед и Лукан. Почти за год, истекший с последней встречи, он немного возмужал, хотя по-прежнему был худощав и угловат. И лицо его сохраняло прежнее надменное, неприступное выражение, но, как только он увидел Поллу, глаза его загорелись неподдельным восхищением. Нет, она не могла ошибаться – она нравилась ему! Следующие несколько месяцев Полла провела как во сне. Все события внешней жизни, бурлившей за порогом их дома и время от времени захлестывавшей своими тревогами ее семью, померкли для нее. В памяти сохранились лишь обрывки разговоров, смысл которых стал ей понятен потом, в свете последующих событий. Все, что происходило тогда, она воспринимала, только если об этом рассказывал он, ее жених, о котором она теперь думала дни и ночи напролет и который, как она знала, тоже думал о ней. Впрочем, в его жизни было немало событий и помимо нее. Лукан приходил в их дом, где с невестой ему разрешали видеться только в присутствии кого-то из старших. Влюбленным дозволялось лишь смотреть друг на друга. Поэтому значительная часть времени протекала в общих разговорах, в которых всегда участвовал Аргентарий и крайне редко – Цестия, чей пристальный взгляд, казалось, замораживал кровь. Аргентарий же был наблюдателем снисходительным и чутким. Не попуская ничего недозволенного, он умел доставить будущим супругам позволительные и вполне невинные радости, которые сам хорошо знал: невзначай обменяться кубками или что-то передать так, чтобы рука коснулась руки, или же сесть так, чтобы одежды слегка соприкасались. К тому же он умело вел беседу, не доводя до неловкого молчания. И вскоре Лукан, освоившись и чувствуя себя как дома, охотно читал свои стихи, а также с воодушевлением рассказывал о молодом цезаре, о том, что тот собирает вокруг себя одаренных людей и что наконец, похоже, представляется удачная возможность создать то идеальное государство, о котором мечтал Цицерон. Полла с восхищением слушала жениха и была уверена, что он всегда говорит в высшей степени умно и проникновенно. Собственные не слишком приятные впечатления от выступления цезаря уже казались ей недоразумением. Впрочем, что бы Лукан ни говорил, Полле было отрадно просто смотреть на него, внимать самому звуку его голоса. Аргентарий же слушал его то с печальным, то с насмешливым выражением лица и только качал головой. С наступлением нового года встречи стали реже. Лукан был до срока избран квестором[64 - Квестор – высший финансовый чиновник (непременная ступень карьеры римлянина на пути к консульской должности). Возрастной ценз для квесторов составлял 27 лет, Лукану, когда он вступил в эту должность, было всего 20.], а потом еще и авгуром[65 - Авгуры – жрецы, толковавшие волю богов по крику и полету птиц, по падению молнии и другим небесным явлениям. Должность авгура являлась пожизненной и почетной.]. Новые обязанности, а также неизменное желание цезаря видеть его около себя, поглощали почти все его время. Зато теперь Лукан стал просить Аргентария, чтобы заранее установленный срок для их свадьбы – через три года после помолвки – был сокращен. Как-то раз речь зашла о том, что весной цезарь вновь собирается устроить состязания, и на этот раз еще более пышные и многообразные, по образцу Олимпийских игр: в поэзии, в музыке и в колесничных ристаниях. Неожиданно Лукан заявил: – Насчет музыки и колесничных ристаний не стану и обещать, но в поэтических состязаниях победу одержу я! Вот увидите! – Почему ты так уверен? – спросил Аргентарий. В глазах его загорелся лукавый, насмешливый огонек. – Потому что я лучший поэт нашего времени, – невозмутимо ответил Лукан. Легкая усмешка тронула губы Аргентария. – В мое время говорили, что скромность украшает юношей… – произнес он как будто невзначай. – Но если бы Гораций, – а он жил еще до твоего времени, – следовал этому правилу, он никогда не написал бы своей оды к Мельпомене[66 - Ода к Мельпомене – знаменитое стихотворение, начинающееся словами «Exegi monumentum», ставшее образцом для последующих поэтических «Памятников».], – без тени смущения отозвался Лукан. – Я сказал «юношей»! – возразил Аргентарий. – Стань сначала Горацием, а потом уж обращайся к Мельпомене. – Мне не надо становиться Горацием. Я Лукан, – отчеканил поэт, и при этих словах у него нервно задергалась щека. – Моя муза – Каллиопа. – Приятно познакомиться, юный любимец Каллиопы! – Аргентария явно забавляли и запальчивая самоуверенность Лукана, и его внезапное раздражение, но тон его звучал более примирительно. – Вот что я тебе скажу, мой друг! Победишь – сыграем свадьбу сразу после окончания игр. Ну а не победишь – не обессудь, будешь ждать еще год. На том и порешили. Буквально через несколько дней после этого разговора распространился слух о появившейся в небе комете[67 - 60 г. по Р.Х.], и весь народ дружно бросился наблюдать небесное явление. Вечерами кто выбирался на крышу, кто выходил в поле, подальше от домов. Полла тоже вместе со всеми всматривалась с крыши их фиденского дома в это продолговатое светящееся пятнышко с ярким твердым ядром и размытым хвостом, с каждым днем немного сдвигавшееся по отношению к соседним звездам. И вновь зашевелились в сердцах смутные предчувствия. Вспоминали, что шесть лет назад, незадолго до смерти принцепса Клавдия, на небе тоже являлась комета. А кто-то помнил даже, что комета была предвестием смерти божественного Августа. Вывод, который можно было из этого сделать, вслух произнести большинство не решалось, но все трепетали. – Что скажешь о новом небесном явлении, почтеннейший авгур? – спросил Аргентарий Лукана, когда тот в очередной раз появился в их доме и участвовал в семейном обеде. – Слава богам, наблюдение за небесными телами не входит в наши обязанности, – ответил Лукан, заканчивая расправляться со свиным ребрышком. Несмотря на худобу, ел он всегда много и охотно. Полла поглядывала на него с нежностью: ей доставляло удовольствие смотреть, даже как он ест. – Это дело Бальбилла и других астрологов. А птицы предвещают удачу. Священные куры клюют зерно исправно и исправно несут яйца, и вообще все как при Ромуле и Реме: шесть коршунов из-за Палатина, двенадцать из-за Авентина…[68 - Когда Ромул и Рем поспорили, на каком холме строить город, они прибегли к птицегаданию. Результат можно было понять неоднозначно, но победила точка зрения Ромула.] – Да, но судьбы тех близнецов все-таки сильно разнились, несмотря на обилие коршунов, – произнес Аргентарий, разводя руками. – И пусть их летает побольше со стороны Палатина и над ним. Но все же каковы предположения, что это может значить? – Я могу только сослаться на мнение дяди, но думаю, что ему вполне можно доверять. Он считает, что новая комета положила конец тому позору, который возвещала комета времен божественного Клавдия. – Аргентарий скептически поджал губы, услышав это, однако Лукан, не обращая внимания на выражение его лица, продолжал. – Кстати, он написал небольшое исследование о кометах. Я уже прочел его, могу, если хочешь, принести тебе. – Я бы прочел с интересом, так что будь любезен, – попросил Аргентарий. – А сейчас хотя бы в двух словах поясни, как наш философ понимает, что такое комета. – Дядя считает кометы вечными божественными огнями. Это что-то вроде блуждающих звезд. Он отвергает предположения, что они являются вследствие случайного воспламенения воздуха… Но он согласен, что они могут предвещать будущее. Лукан первым покончил с обедом и спросил себе воды для омовения рук[69 - Вода для омовения рук была непременным атрибутом застолий, как в Новое время – салфетки.]. – А подвижнические увлечения дяди тебя, я смотрю, миновали? – посмеиваясь, спросил Аргентарий. – Он, помнится, в юности чуть совсем себя не заморил, – воздерживаясь от мяса, да и, кажется, от всего остального. – Я попробовал было именно под воздействием его воспоминаний, но у меня ничего не вышло, – с искренним сожалением произнес Лукан. – Весь день мысли только о еде, внутри как будто огонь, и к тому же сам всех вокруг себя испепелить готов. Как-то я иначе устроен. – Ну и слава богам! Твоему деду некогда с большим трудом удалось убедить твоего дядю есть хоть что-нибудь, когда того уже шатало даже от дуновения фавония – сейчас, конечно, глядя на него, трудно в это поверить. А на тебя посмотреть, ты и так вот-вот взлетишь. Так что не прими мои слова за упрек и ешь на здоровье, сколько требуется. Это я так, шучу по-стариковски. Наконец на исходе весны настали дни Нероний. К счастью, на этот раз выступления пантомимов были запрещены. Колесничные ристания предполагалось проводить в Большом цирке, мусические состязания – в театре Помпея на Марсовом поле. Аргентарий на этот раз выступать отказался, сославшись на нездоровье – он и правда прихварывал всю зиму, у него случались приступы удушливого кашля. В поэтических состязаниях можно было участвовать только с чтением собственных произведений, так что Полле и не предоставлялось возможности выступать, чему она была только рада. Она всей душой желала победы Лукану, ради чего даже, тайком от Цестии, посвятила свои любимые жемчужные сережки в храм богини Победы[70 - Драгоценности посвящались в храмы в качестве обетных даров.], послав с поручением служанку. В самый день состязаний Полла волновалась гораздо сильнее, чем год назад, готовясь к собственному выступлению. Зато Лукан, накануне побывавший у них, казалось, не волновался совсем и был твердо настроен на победу. И вновь они ехали в карруке, с трудом протискиваясь по узким, кривым, наводненным народом и повозками улицам Города. На этот раз путь был короче, пересекать реку было не нужно. Обширный театр Помпея высился среди окружавших его садов с портиками и торговыми палатками подобно горе, поднимающейся над поросшей кустарником равниной. Аргентарий стал рассказывать, что многие осуждали Помпея за то, что он его построил. Иметь в городе театры считалось предосудительным, для зрелищ каждый раз возводили лишь временные деревянные ряды. И еще он рассказывал о том, что тут же, рядом, в примыкающей к театру курии Помпея, позднее пал от рук заговорщиков Юлий Цезарь… И снова была прохладная гулкость театра, слаженные песнопения молебствий, волнение выступающих, мелькание в толпе статных августианцев. Зрители на этот раз были рассажены по всем правилам: сенаторы отдельно, всадники отдельно, причем мужчины и женщины тоже порознь. Полла с Цестией и присоединившаяся к ним Аргентария Старшая оказались в первом ряду зрительских мест для знатных женщин, начинавшихся прямо за орхестрой. Эти места им указал театральный распорядитель. От волнения у Поллы все плыло перед глазами. Нет, она точно не волновалась так в прошлом году! Но ведь тогда это была всего лишь праздная попытка увлечь своим чтением слушателей. Сейчас же от исхода состязаний зависела ее судьба: немедленное воссоединение с любимым или еще год неизбывного томления. Но она-то выдержит, ей некуда деваться, а вот он… Среди стольких соблазнов, среди вольных развлечений цезаря, о которых ходили разноречивые толки… Один за другим на сцену выходят состязающиеся. Вот и он, ее жених. Держится уверенно. Только знакомое ей подергивание мускула на его щеке выдает внутреннее напряжение. Взглянул в ее сторону – она поймала его взгляд – и слегка улыбнулся. Вот он, запрокинув голову, читает нараспев, подчеркивая ритм стиха. Полла слушает его чтение, тонет в мощном ритмичном потоке и вновь не может связать в сознании слов, но не потому, что стихи плохи – нет, она чувствует, что они прекрасны! Но она боится, что сейчас он запнется, что-то забудет… Нет, выступление проходит без единой помарки. Рев одобрения рассеивает малейшие сомнения: он лучший! И судьи не могут считать иначе. Вот только как выступит цезарь?.. Нерон выходит на сцену. С прошлого года он стал еще мощнее. Какая-то неприятная печать лежит на его лице… Но Полла гонит прочь возникающие сомнения. Ведь и Лукан ей тоже не понравился с первого взгляда, но она ошибалась, зато теперь она любит его всем сердцем! Цезарь настраивает лиру и начинает петь. Нет, это уже не так плохо, как в прошлом году. Видимо, он усердно занимался и кое-чему научился. Откровенных срывов голоса нет, хотя все равно покрыть пространство театра он не в состоянии. Пение звучит натужно и вымученно. Однако по окончании его выступления театр неистовствует, больше всех усердствуют августианцы. Шиканья и улюлюканья уже не слышно, но причиной тому не столько возросшее мастерство цезаря-певца, сколько страх перед участью, постигшей прошлогодних недовольных. Как ликовало сердце Поллы, когда глашатай объявил о победе ее Лукана! А потом настал тот незабываемый миг, когда Лукан, увенчанный золотым венком, спустился со сцены и, миновав ряды сенаторов, подошел к ней и передал в ее трепещущие руки сияющую драгоценность. Полла слышала, что где-то у нее за спиной произносят ее имя. Она и не предполагала, что оно может быть кому-то известно, ей всегда казалось, что она – маленькая девочка, живущая незаметно и никому неведомая. От смущения она опускает голову, мечтая скрыться от этого шепота, одобрительных кликов, рукоплесканий. Но, как бы то ни было, эта победа и этот неожиданный миг испытания всеобщим вниманием открывают дорогу к ее счастью. Полла с трудом помнила, как ее куда-то позвали, как они с Луканом рука об руку – непривычное и сладостное чувство! – шли по переходам театра, среди приветствовавшей их толпы, и за ними едва поспевали бабушка Цестия, мать и служанки, а Аргентария, похоже, рядом не было… Как внезапно она очутилась перед цезарем и тот вблизи показался ей просто огромным, хотя был не выше среднего роста. Цвет его лица был розовый, какой бывает у рыжих, и по щекам частой россыпью разбегались веснушки. Маленькие близорукие глаза, зажатые в щелки мясистыми щеками, казались совсем бесцветными, а выдающийся нос напоминал хищный клюв чайки. – Что же ты, друг Лукан, скрывал от нас такую дивную жемчужину? – произнес Нерон со сладкой улыбкой, сразу сделавшей его похожим на сытого кота. – Негоже, негоже… Полла хотела было ответить, что в прошлом году выступала на Ювеналиях, но язык ее словно прилип к гортани. – Моя невеста целомудренна и воспитана в строгих правилах, о цезарь! – ответил Лукан с поклоном. – Поверь, я бы не таил ее, если бы не правила ее дома, согласно которым сам я лишь изредка имел удовольствие лицезреть ее. Но теперь моя победа открыла нам путь к ничем не стесняемому блаженству. В ближайшее время состоится наша свадьба, и ты будешь первым из приглашенных, если, конечно, согласишься почтить нас. – Что ж… Я всегда рад, если могу сделать приятное другу, – ответил Нерон. – Тем более, как знать, может быть, и мне в ближайшем будущем богами суждено подобное счастье. Полла заметила, как при этих словах забегали глаза у окружавших цезаря людей. – Да пошлют тебе боги то, чего ты желаешь, о божественный! – произнес кто-то в толпе, и несколько голосов подхватили высказанное пожелание. После победы Лукана на Нерониях началась ускоренная подготовка к его свадьбе, назначенной, после многочисленных гаданий и исчислений, на седьмой день до июльских календ, на праздник Фор туны. К свадьбе Нерон подарил Лукану новый роскошный пригородный дом на Эсквилине, в самом начале Ламианских садов, за Сервиевыми стенами. Ввиду ожидавшегося присутствия множества важных гостей было решено, что невесту будут забирать не из скромного фиденского дома Аргентария, а из более представительного римского дома его дочери. Впрочем, для цезаря и этот дом был слишком скромен, поэтому основное празднование, в его присутствии, переносилось на второй день и должно было совершаться уже в доме новобрачных. Все приготовления, касавшиеся Поллы, тоже вышли на иной уровень. В их жизнь вошло новое лицо – сваха-про?нуба, распоряжавшаяся всеми действиями со значительностью полководца, определяющего стратегию наступлений. Ткани, предназначавшиеся для свадебных нарядов, уже не вытаскивались из бабушкиных сундуков, как было всегда в жизни Поллы, когда ей полагались обновки, а покупались в лучших лавках Города. Поллу таскали по этим лавкам до изнеможения, она с удивлением и восторгом смотрела на переливающиеся в руках торговцев пурпурные и белоснежные потоки тканей. Эти потоки на мгновение окутывали ее, сравнивались, оценивались, в конце концов выбирался один, застывавший в виде небольшого свертка и перекочевывавший в корзину сопровождавшей их рабыни. Выбирались и драгоценности. Это были уже не те скромные сережки с жемчужинками, с которыми она рассталась, а тонкие, искусной работы, золотые цепи, змеевидные браслеты, таинственно мерцающие драгоценные камни. 4 В день, предшествовавший свадьбе, Полла посвятила своих кукол, в которых давно уже не играла, домашним богам, а потом надо было ехать в Город, где ей предстоял еще один знаменательный обряд: посвящение платья в храм Фортуны-Девы на Бычьем рынке. Собираясь в этот путь, Полла пыталась осознать, что навсегда покидает дом, в котором выросла. Она прошлась по привычным комнатам, немного посидела в саду, где ей знаком был каждый кустик, каждый цветок. Глядя на трепещущие тени ветвей, следя за кружением мух, копошением пчел в цветах, слушая щебет проносившихся ласточек, она думала, что должна бы чувствовать грусть, но грусти не было. Было ожидание новой светлой жизни. Эту грусть она ощутила только годы спустя, когда, блуждая по закоулкам памяти, вновь и вновь обходила дедовский дом, любовно касаясь каждого камня. В доме матери, который был для Поллы уже совсем чужим, она провела одну, почти бессонную, ночь. От волнения сон не шел к ней, она ворочалась на непривычной постели, забываясь ненадолго, но вскоре опять просыпаясь. Кажется, ей что-то снилось, но, проснувшись, она не могла вспомнить, что именно. С утра ею занялись служанки матери. Полла всегда была чистоплотна – в доме бабушки Цестии иначе и быть не могло, – но по тому, сколько времени было потрачено на приведение в подобающий вид ее тела, с использованием различных душистых притираний на основе бобовой и рисовой муки, смолистых мазей для вытравления волос, благовонных масел, она почувствовала некоторую неловкость и показалась себе замарашкой. Впрочем, бабушка всегда учила ее, что слишком много внимания уделяют своему телу только непотребные женщины. Она поделилась своими сомнениями с матерью, но та лишь рассмеялась и потрепала ее по щеке: – Сегодня главный день твоей жизни, глупышка! Сегодня все это можно и нужно! Потом началось долгое причесывание и одевание. Волосы Поллы тщательно расчесали, разделили на шесть прядей, – во время всего этого действа в руках служанок мелькал странный предмет, оказавшийся наконечником копья. Полла что-то слышала о том, что невестам разделяют волосы копьем, но ей не приходило в голову, что наконечник самый настоящий. Затем ей стали укладывать на макушке башневидный венец, перевивая волосы красной шерстяной лентой. Получившаяся прическа совсем не понравилась Полле: щеки опять казались ей толстыми, весь облик – непривычным и странным. Но все вокруг выражали восхищение, и она смирилась. После этого на нее надели белоснежную прямую тунику, сотканную, как это было принято в древности, и долго завязывали на поясе замысловатый геркулесов узел, который должен был развязать жених. Поверх туники было надето широкое платье с золотыми нашивками и короткими рукавами, подпоясанное еще одним, широким, поясом, украшенным золотисто-зелеными камнями, называемыми сагдами, а поверх платья – пурпурная пала[71 - Палла – женская верхняя одежда.] Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/tatyana-aleksandrova-2/den-rozhdeniya-lukana/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Августалии – поэтические состязания, проводившиеся в Неаполе раз в пять лет. 2 12 августа 90 г. по Р.Х. 3 Цезарь – в эту эпоху уже не имя собственное, а титул императора. 4 Принцепс – наименование императора. 5 Нотарий – секретарь, стенограф. 6 Ритор – преподаватель риторики. 7 Имеется в виду Эпикур. 8 Карру?ка – дорожная повозка на четырех колесах; наиболее комфортабельная из римских повозок. 9 Стола – женская одежда, какую носили знатные матроны. 10 Везувий до своего извержения считался просто горой (несмотря на предположения Страбона о когда-то бывшем в нем огне) и сильно отличался по виду от нынешнего: это была одноверхая гора, намного выше, чем потом. За прошедшие почти две тысячи лет облик Везувия вновь изменился и пугающую картину взорвавшегося вулкана, которая открывалась взорам в конце I в. н. э., современному человеку трудно представить. 11 Фазелл – прогулочное или спортивное судно. 12 Parada – тент. 13 На момент опысываемых событий со дня извержения Везувия (24 августа 79 г.) прошло 11 лет. 14 Асфодель – растение семейства лилйных. Согласно мифам, асфодели росли в царстве мертвых; это символ забвения. 15 Гаргеттиец – Эпикур, уроженец афинского дема Гаргетта. 16 Сенаторы и всадники – первое и второе привилегированное сословие в Древнем Риме. 17 Аканф – колючее растение вроде чертополоха, рисунок листьев которого широко использовался в искусстве как декоративная форма (например, узор коринфских капителей). 18 «Живи незаметно!» – девиз эпикурейцев. 19 Клиенты в древнем Риме – прослойка населения, зависимая от патрициев; люди, ищущие покровительства богатых и власть имущих. 20 Римская пословица. 21 Претор – второй после консула сановник, осуществлявший верховную судебную власть. Тем самым оценка поэтических состязаний по авторитетности как бы приравнивается к решению высшего суда империи. 22 «Софо?с!» – по-гречески буквально означает «мудро», «искусно». Одобрительный возглас, аналогичный современному bravo. 23 Пифиец – эпитет Аполлона. 24 «Фарсалия» – расхожее название «Поэмы о гражданской войне» Лукана (от названия г. Фарсал в Фессалии, при котором 9 августа 48 г. до н. э. состоялось решающее сражение между войсками Цезаря и Помпея). 25 Античная книга представляла собой папирусный свиток, который для большей прочности мог наматываться на палочку, с двух сторон выдававшуюся по краям и имевшую закругленные концы (отсюда название умбили?к – «пупок»). По бокам срезы свитка отшлифовывались пемзой и могли покрываться позолотой или выкрашиваться краской. С внешней стороны к папирусу прикреплялся кусок пергамена, служивший переплетом. 26 Рэда – четырехколесная повозка. Слова «рэда» и «каррука» могут употребляться как полные синонимы; здесь они противопоставляются по степени комфортабельности. 27 Дневные часы считались от рассвета, в зависимости от времени года. То есть шестой час дня – время около полудня. 28 Фавоний – юго-западный ветер. 29 Здесь и далее «Фиваида» приводится в пер. Ю. А. Шичалина. 30 Австр – южный ветер. 31 Здесь и далее «Фарсалия» цитируется в переводе Л. Е. Остроумова. 32 3 ноября. 33 «Почтить маны» – т. е. почтить память умершего. 34 Дуумвиры – два человека, исполнявшие какое-либо ответственное поручение. В небольших городах дуумвиры могли иметь власть, подобную консульской. То есть, будучи одним из дуумвиров, Поллий фактически стоял во главе своего города. 35 Кубикулария – рабыня, которая следит за порядком в спальне, горничная. 36 58 г. по Р.Х. 37 Пер. С.В. Шервинского. 38 Перевод наш – Т.А. 39 Меретрика – meretrix – в Риме то же, что греческая гетера. 40 Квинкватрии – праздник в честь Марса и Минервы 19–23 марта. 41 Флоралии – празднования в честь богини цветов Флоры с 28 апреля по 3 мая. 42 Называть господина первым именем (praenomen) со стороны слуг не фамильярность, как это может показаться современному человеку, а, наоборот, наиболее официальная форма. 43 Пер. С.А. Ошерова. 44 Лары и пенаты – домашние боги у римлян. 45 Lucana, lucanica – луканская колбаса. 46 Argentarius – меняла, банкир. 47 Красиво укладывать складки одежды в античности было целым искусством, этим и занимались рабыни-вестиплики. 48 Пер. С.А. Ошерова. 49 Сатурналии – празднества в честь Сатурна, справлявшиеся во время зимнего солнцестояния. 50 Мусические игры – т. е. музыкальные и поэтические (без колесничных ристаний и атлетических состязаний). Ювеналии – первые состязания, устроенные Нероном в 59 г. 51 Здесь и далее «Энеида» цитируется в пер. С.А. Ошерова. 52 Инсула – многоквартирный доходный дом. 53 Лекти?ка – носилки, паланкин (весьма распространенное у римской знати средство передвижения). 54 Навмахия – морское сражение, представляемое в цирке. 55 Преторианцы – личная охрана римских императоров, гвардия. 56 Августианцы – при Нероне – особое военное или полувоенное подразделение, гвардия императора, его театральная клака, и вообще проводники его воли. 57 Камена – то же, что и муза. 58 Самбука – струнный инструмент. 59 Пантомимы – танцовщики, представлявшие нечто вроде балета. 60 Рукоплескания были не столь общепринятыми, как в Новое время; существовали различные их виды и некоторые были приемлемы для цирка, но не для мусических состязаний. 61 Восьмой час дня – примерно два часа пополудни. 62 Атрий – главное помещение в римском доме. 63 Имплювий – в римском атрии световое окно в крыше, под которым располагается бассейн для сбора воды (комплювий). 64 Квестор – высший финансовый чиновник (непременная ступень карьеры римлянина на пути к консульской должности). Возрастной ценз для квесторов составлял 27 лет, Лукану, когда он вступил в эту должность, было всего 20. 65 Авгуры – жрецы, толковавшие волю богов по крику и полету птиц, по падению молнии и другим небесным явлениям. Должность авгура являлась пожизненной и почетной. 66 Ода к Мельпомене – знаменитое стихотворение, начинающееся словами «Exegi monumentum», ставшее образцом для последующих поэтических «Памятников». 67 60 г. по Р.Х. 68 Когда Ромул и Рем поспорили, на каком холме строить город, они прибегли к птицегаданию. Результат можно было понять неоднозначно, но победила точка зрения Ромула. 69 Вода для омовения рук была непременным атрибутом застолий, как в Новое время – салфетки. 70 Драгоценности посвящались в храмы в качестве обетных даров. 71 Палла – женская верхняя одежда.