Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Империя инков Юрий Евгеньевич Берёзкин Книга рассказывает об одной из величайших мировых имперских моделей – «Империи инков». Из всех индейских племен, проживавших на территории Южной Америки, достичь наибольших успехов и реально сформировать настоящую империю, подобную европейским, получилось только у перуанских племен кечуа, создавших могущественную империю инков. Она унаследовала многовековые традиции более ранних цивилизаций, но возникла из конгломерата сражающихся племен, чьи вожди набивали чучела врагов золой и соломой и пили пиво из человеческих черепов. Основой этой империи стала продуманная социально-экономическая и административная система. С помощью этой системы инкам удалось в невиданных прежде масштабах мобилизовать трудовые ресурсы огромной страны. Юрий Березкин Империя инков Введение Более половины тысячелетия миновало с тех пор, как в 1492 году каравеллы Колумба пересекли Атлантику. В 1513 году, преодолев Панамский перешеек, испанцы впервые вышли к Тихому океану. В 1521 году пала столица ацтеков Теночтитлан. В 1531 году Франсиско Писарро отплыл из Панамы в Перу завоевывать государство Инков, слухи о богатстве которого доходили до Центральной Америки. Конкистадоры высадились где-то в районе экватора и затем много месяцев добирались сушей до Тумбеса – самого северного инкского порта близ современной эквадоро-перуанской границы. Еще три месяца Писарро провел в окрестностях этого города, собирая сведения о стране, которую желал покорить. Новости оказались благоприятны: в Перу едва закончилась война между Атауальпой и Уаскаром – двумя претендентами на инкский престол. Атауальпа одержал победу и располагался с армией около Кахамарки, примерно в 500 км на юго-юго-восток от Тумбеса, в горах. С 62 всадниками и 102 пехотинцами Писарро в ноябре 1532 года достиг ставки Атауальпы и, заманив его в ловушку, захватил в плен. При этом погибли две тысячи индейцев, испанцы же потерь не понесли. Согласно легенде, лишь сам Писарро был легко ранен. Взяв с Атауальпы огромный выкуп золотом, испанцы затем казнили его. Одним из поводов для приговора стало обвинение в убийстве Уаскара. Почти без боев достигнув инкской столицы Куско, конкистадоры со всеми подобающими церемониями возвели на трон младшего брата Уаскара Манко Капака. Тот вскоре поднял восстание, но не смог отвоевать Куско и увел своих сторонников на запад-северо-запад от столицы, где в труднодоступном горном районе создал так называемое Новоинкское царство. Последний его правитель был казнен испанцами в 1572 году. К этому времени население страны сократилось на несколько миллионов человек – в основном из-за гибели коренных обитателей от занесенных европейцами болезней. Большинство испанцев, возглавивших завоевание Перу, умерло насильственной смертью в междоусобных схватках. Конкиста со всеми ее жестокостями и преступлениями явилась прямым следствием открытия Америки. И все же историки не смешивают эти два события, рассматривая их под разным углом зрения и оценивая неодинаково. Нарушение многотысячелетней изоляции Нового Света, установление глобальных международных связей рано или поздно должно было произойти. Для Западной Европы начало плаваний за океан означало выход из опасного кризиса. Встретившись с угрозой османского нашествия, Европа нуждалась в золоте, утекавшем в те времена на Восток, в обмен на пряности. Но без золота нельзя было ни собрать армию, ни построить мощный флот. Кто знает: опоздай Кортес и Писарро на пятьдесят лет – и западная цивилизация, быть может, вовсе не достигла бы того расцвета, который ожидал ее в последующие века. Что же касается индейцев, то им встреча цивилизаций принесла, конечно, мало хорошего. Но раз уж считать конкисту неизбежной, то следует подумать о том, что пятьюдесятью годами раньше последствия испанского завоевания для Мексики и Перу были бы еще более трагичны. Ведь в XV – начале XVI века народы этих стран переживали самый напряженный и отмеченный блестящими достижениями период своего развития. И хотя вслед за этим история аборигенов Америки оказалась оборвана, произошло это все же не на полуслове, а скорее, в конце очередной главы. Центральных Анд, как именуют область высоких перуано-боливийских культур археологи, сказанное касается прежде всего. С позиции сегодняшнего дня история древнего Перу выглядит поразительно стройной, прямо-таки образцово иллюстрирующей закономерный ход общественной эволюции. Пять-шесть тысяч лет назад местные индейцы вышли на магистральный путь, приведший их к вершинам цивилизации. Племена стали реже менять места обитания, охотники и собиратели, уделявшие выращиванию растений лишь незначительную часть своего времени, превращались в настоящих земледельцев. На побережье Тихого океана становлению оседлой культуры содействовало освоение богатейших рыбных ресурсов, в горах – одомашнивание альпаки и ламы. В конце IV – начале III тыс. до н.э. в некоторых районах северного Перу уже появились высокие платформы из щебня и глины, наглядно свидетельствуя о росте общественного богатства и умении строителей действовать сообща. В середине II тыс. до н.э. эти сооружения достигли гигантских размеров – в то время лишь древние египтяне могли похвастаться большими достижениями. Все более многочисленные и сложные коллективы людей требовали все более профессионального руководства. В первых веках нашей эры в Центральных Андах возникают настоящие государства или, чтобы быть осторожнее, общества уровня государств. Могущество их правителей крепнет. Одни культуры впоследствии гибнут, другие приходят им на смену, порой обширные области переживают упадок. Однако при всех зигзагах развития перуанская цивилизация эволюционирует в том же направлении, что и другие древние общества, например, ближневосточное или китайское: борьба народов и государств завершается объединением всех земель с определенными природно-ландшафтными условиями в границах одного гигантского политического организма – империи. Знаменитый английский историк Арнольд Тойнби много писал о том, сколь притягательна бывает идея империи – сверхгосударства, концентрирующего огромные ресурсы, осуществляющего грандиозные проекты и устанавливающего единообразие и порядок. Любая империя обречена на исчезновение, но и после распада и гибели остается ее идеализированный образ. Воодушевленные им люди не жалеют усилий для возрождения сверхгосударства, и порой это им удается. Поэтому от империи непросто избавиться: пережив свою смерть, она оживает в новом обличье. Иногда новая империя возникает непосредственно на руинах старой, но бывает и так, что их разделяют века, если не тысячелетия. Последний иранский шах уподоблял свою страну державе Ахеменидов, а его гонитель и преемник пытался вернуть весь исламский мир в эпоху халифатов. Что же касается китайцев, то название древней империи Хань даже стало самоназванием народа. Империя инков не составляет исключения. Во второй половине прошлого века в Латинской Америке было достаточно много людей, которые связывали с ней не прошлое, а будущее. Возможность возрождения андской державы не выглядит сейчас вероятной. И все же история непредсказуема – хотя бы уже потому, что представления о ее «законах» слишком сильно меняются в зависимости от накопленного нами опыта. Итак, инки. Слово это употребляется в разных значениях. Для большинства читателей, лишь понаслышке знающих о культурах аборигенов Америки, инки есть чаще всего то же самое, что и древние перуанцы. Специалисты порой имеют в виду под инками всю совокупность подданных инкского государства, но инками неверно называть создателей более древних индейских культур. Еще недавно считалось, что в отличие от майя и даже ацтеков инки вышли на арену истории очень поздно, всего лишь за сто лет до появления испанцев. Сейчас эта точка зрения пересмотрена: в XIII в. н.э. инкское государство уже сформировалось. Тем не менее границы инкской империи установились как раз накануне первого путешествия Колумба, а ее социально-экономическая структура окончательно выкристаллизовалась уже в те годы, когда конкистадоры уничтожали гаитянских араваков и покоряли Мексику. Рост империи Инков Под инками в точном значении слова надо понимать лишь столичную аристократию государства – потомков маленькой этнической группы (условно говоря, «племени»), жившей на юге Перу и лет за 400 или 500 до прихода испанцев установившей контроль над долиной Куско. Позже в категорию так называемых «инков по привилегии» вошло иноплеменное население окрестностей Куско, близкое настоящим инкам по культуре и издавна связанное с ними родственными отношениями. Само слово «инка» некогда означало, по-видимому, примерно то же, что и кечуанское «синчи», т. е. «воин», «военачальник», «доблестный и родовитый муж». Отсюда логичен переход к последнему важному значению слова «инка» – «предводитель», «царь». «Инка» входит поэтому в довольно длинный ряд эпитетов, из которых складывались имена верховных властителей андской империи (в литературе эти имена обычно даются в упрощенной форме). Таким образом, если «инки» есть название народа либо правящей социальной группы, то «Инка» (в единственном числе) обозначает главу государства инков. При необходимости подчеркнуть именно это значение пишут о Сапа Инке, т. е. Великом Инке (императоре). Об инках написано много, но тема эта неисчерпаема. Древнеперуанская цивилизация – явление мирового класса. От того, какой образ инкской империи создадут в своих реконструкциях ученые, быть может, зависит в определенной мере наше общее представление об истории человечества, а тем самым – в какой-то мере и о возможном и желательном направлении будущего развития. Так инки до сих пор оказывают на нас влияние. Но верно и обратное утверждение: мы сами влияем на инков. Каждое поколение по-новому смотрит на события прошлого. Вольно или невольно люди различают в истории лишь отражение тех идей, которые помогают им в данный момент ориентироваться в окружающем мире. Неудивительно поэтому, что в Новейшее Время одни видели в инках граждан социалистической утопии, другие – деспотов-рабовладельцев, третьи – создателей сравнительно примитивного раннего государства, причем в обоснование своей позиции приводили зачастую одни и те же факты. И если сейчас мы способны посмотреть на историю народов Центральных Анд иначе, чем 30, 50 или 100 лет назад, то не только из-за возросшего объема знаний об инках и их предшественниках, но еще и потому, что изменилось общество, в котором мы сами живем. Эта книга была закончена четверть века назад. На переиздание я согласился с условием, что смогу сделать исправления в тексте. По совести говоря, следовало бы не ограничиться исправлениями, а переписать текст от начала и до конца. За последние годы в науке о древних обществах произошла революция, а объем наших знаний о Древнем Перу возрос многократно. Российский читатель обо всем этом знает мало. И дело не в том, что информацию трудно найти – она открыта для всех в интернете, по крайней мере англоязычном. Проблема в утрате ориентиров. Господствовавшие в советское время представления о древней истории в основном сложились еще в XIX в. и к концу XX в. безнадежно устарели. Крах советской системы привел не столько к обновлению, сколько к кризису нашей науки – она лишилась поддержки общества, перестала быть ему интересной. Подавляющее большинство россиян не верит уже ни в какие теории и концепции и даже не пытается отличать доказанные факты от заведомой чуши и домыслов. Надеюсь, что читатели этой книги составляют исключение. Тех, кто хотел бы познакомиться с Древним Перу подробнее, прошу зайти на сайт Музея Антропологии и Этнографии (Кунсткамера), где среди электронных ресурсов доступна и моя недавняя монография «Между общиной и государством. Среднемасштабные общества Нуклеарной Америки и Передней Азии в исторической динамике» (СПб, 2013). В Кунсткамере можно приобрести и печатный экземпляр. В книгу же, которую читатель держит перед собой, были внесены лишь минимальные поправки и добавления. Особого комментария требуют последние главы книги, в которых говорится не столько об инках, сколько об империях вообще и прежде всего о той, в которой автор прожил больше половины своей жизни. Лет 15 назад могло показаться, что подобная проблематика в России раз и навсегда утратила актуальность – но ведь нет же! Так что большую часть соответствующего текста я оставил без изменений. Теперь объясню кратко, в чем именно наши представления об инках и их предшественниках отличаются от господствовавших в 1980-х годах. До середины XX века основным источником сведений об инках оставались так называемые хроники – труды, написанные в XVI—XVII веках и рассказывающие об истории, хозяйстве, обычаях, верованиях обитателей Перу. Их авторами были как испанцы, так и потомки индейской знати. Значение перуанских хроник невозможно переоценить и сейчас. Вместе с тем хроники не содержат ответ на все возникающие вопросы и в целом дают несколько более искаженную картину жизни инков, чем аналогичные работы по истории и культуре ацтеков. Традиции древнемексиканского общества начала XVI века оказались понятнее европейцам, чем андские. Религиозные и календарно-астрономические представления, государственные и политические институты, экономическая организация, а главное, распространенный в Мексике способ накопления и передачи информации, т. е. письменность, не отличались принципиально от известных европейцам либо по собственному опыту, либо благодаря общению с другими народами Старого Света или сведениям, дошедшим от античности. Представители прежней ацтекской знати в свою очередь сравнительно легко перешли на латиницу и рассказали в своих сочинениях о жизни и истории разрушенного конкистадорами государства. Инки хранили информацию с помощью кипу – связок разноцветных шнурков с узелками. Подобная знаковая система была не менее емкой, чем ацтекское полупиктографическое письмо, но она несопоставима с европейской. Кипу не были случайным изобретением. Они появились до инков, а принципы мышления, лежащие в основе «узелкового письма», тесно связаны с присущими индейцам Анд календарно-астрономическими представлениями, с особенностями их социальной организации. В Андах пропасть между европейской и местной культурами была столь глубокой, что после конкисты образованные индейцы и метисы оказались способны изложить свои взгляды в доступной завоевателям форме лишь в тех случаях, когда их собственное мышление в определенной мере европеизировалось. У некоторых авторов, таких как очень популярный в свое время Инка Гарсиласо де ла Вега, европеизация была более, у других – менее полной, но в совсем нетронутом виде древнее индейское мировоззрение вряд ли кто-нибудь сумел передать. К тому же из-за вспыхнувшей между конкистадорами распри сбор сведений о культуре и прошлом Перу начался лишь через полтора десятилетия после похода Писарро, когда память о реальном государстве инков уже стала вытесняться его легендарным образом. Большинство же «хроник» написано не участниками событий 1530-х годов, а их потомками во втором и третьем поколениях. Увидеть за текстами хроник те грани, те стороны реальности, которые они отразили лишь мимоходом и неосознанно, помогло введение в научный оборот новых категорий источников. Чрезвычайно полезными оказались, например, этнографические исследования среди индейцев Боливии и Перу – особенно проведенные до разразившихся в 1970-е гг. социально-хозяйственных потрясений. Эти наблюдения позволили проникнуть в основы присущего обитателям Анд миропонимания, заложив краеугольный камень в реконструкцию древних общественных структур. Кроме того, в перуанских архивах были обнаружены не предназначавшиеся к публикации документы середины и второй половины XVI века, прежде всего так называемые visitas – отчеты испанских чиновников о положении дел в провинциях вице-королевства. Они включают частные, нередко отрывочные, но зато подробные и, по-видимому, объективные сведения о демографии, социальной организации, отношениях собственности в последние годы существования инкского государства. Например, в отчетах, поступивших в 1549 и 1562 годах из районов расселения индейцев чупачу к востоку от крупного центра Уануко на севере горного Перу, приводятся уникальные числовые данные о распределении рабочей силы согласно последней переписи, которая проводилась при инках. Здесь же перечисляются производимые чупачу изделия и продукты, указывается, куда они должны быть отправлены. Значение этих документов для восстановления социально-экономической обстановки в Андах к началу 1530-х годов можно, пожалуй, сравнить со значением Смоленского архива для реконструкции нашего собственного недавнего прошлого (попавший в 1945 году в США, этот архив, как известно, являлся единственным собранием советских материалов 1930-х годов, которое сохранилось в первоначальном виде и было общедоступно). Архивные материалы позволили оценить достоверность известной по хроникам панорамы инкского общества. Стало ясно, что она была излишне обобщена. Формы землепользования и управления, степень зависимости населения от центральной власти, соотношение доинкских традиций с навязанными из Куско новшествами были неодинаковы в отдельных районах. В то же время описания некоторых имперских хозяйственных и организационно-политических институтов оказались на удивление близко соответствующими подлинному положению вещей. Оказалось, что инки в самом деле централизованно контролировали продуктообмен, отчуждали в свою пользу не результаты труда, а лишь рабочую силу производителей, создали регулярную административную систему. Однако никакие документы XVI в. не могут сравниться по важности с другим источником для изучения древнеперуанской культуры – археологией. В отличие от письменных документов, этот источник неисчерпаем. Археологи не только исследуют все новые поселения и могильники, но и придумывают все более изощренные способы анализа информации, используют все более совершенные методы изучения ботанических и костных остатков, состава металлов, способов изготовления тканей и т.п. Многим знакомы фотографии Мачу-Пикчу – развалин инкского города в ныне малонаселенной местности на северо-западе от Куско. Создатель империи Пачакути основал здесь одну из своих резиденций, нечто вроде загородного дворца. После прихода испанцев город был заброшен, а его живописные руины открыты в начале нашего века. Не менее сильное впечатление на любителей экзотики производят детские захоронения на вершинах высоких гор. Видимо, они связаны с ритуалом «великого жертвоприношения», о котором еще пойдет речь. Подобные сенсационные открытия, однако, не всегда самые существенные для реконструкции прошлого. Раскопки велись и ведутся на многих больших и малых памятниках. Именно благодаря исследованиям археологов удалось существенно удревнить время появления инкского государства. Что же до предшественников инков, то почти все исследования, проведенные ранее 1990 года, выглядят сейчас как всего лишь первые шаги на пути познания. Самым же важным результатом исследований как в Андах, так и в других районах мира, стал отказ от представления об истории как о наборе кубиков, из которых строятся отдельные общества, и ступенек, по которым человечество поднимается все выше и выше. Историки не отказались от использования общих понятий, например, понятия раннего государства. Однако стало ясно, что границы между простыми и сложными, догосударственными и государственными обществами можно провести лишь условно. Именно благодаря археологам стало ясно, что для любых исторических тенденций и закономерностей всегда найдутся исключения. Английский социальный антрополог Эдмунд Лич был прав, когда еще в начале 1960-х годов написал: общество есть собрание не вещей, а переменных. Разумеется, у археологов немало проблем. Археология – сравнительно дорогая наука, так что средств на раскопки никогда не бывает достаточно. Нередко поэтому проводится лишь поверхностное обследование руин с выборочными зачистками и закладкой шурфов. При такой методике хорошо идентифицируются некоторые виды ремесленной деятельности, поддаются отождествлению хранилища, комплексы общественно-культового характера. Труднее бывает определить, в каких помещениях работали и сколь многочисленны были надзиратели и счетоводы со своими «кипу» или временно собранные неквалифицированные рабочие. Отсутствие «очевидных» данных легко принять за доказательство их отсутствия и прийти к ошибочным выводам. Я уже сказал, что археологические методы исследований постоянно совершенствуются. Однако это не значит, что с раскопками следует подождать, пока способы получения информации станут надежнее. Во всем мире происходит быстрое уничтожение археологических памятников. Их разрушают в процессе хозяйственного освоения территории и военных действий, их грабят «черные копатели» (которых в Андах зовут уакеро), некоторые виды памятников уязвимы и для природных воздействий – цунами и катастрофических ливней. Современные археологи часто следуют по стопам тех, кто разрушал памятники: стараются проследить то немногое, что еще сохранилось, зачищают стенки грабительских ходов, изучают черепки от разбитых сосудов и обрывки тканей. И лишь крайне редко в соревновании ученых и разрушителей первые побеждают. Так случилось в 1987 году в деревне Сипан на севере побережья Перу, где полиция остановила людей, только что набивших мешок драгоценностями, извлеченными из древней гробницы. Последовавшие затем раскопки захоронений культуры мочика, относящихся к III в. н.э., стали мировой сенсацией и придали мощный импульс археологическим исследованиям в Центральных Андах. На протяжении последних 25 лет здесь работали десятки хорошо оснащенных экспедиций – как местных, так и организованных учеными из США, Европы и Японии. Пожалуй, нигде в мире археология не развивалась в последнее время столь быстрыми темпами, как в Перу. В небольшой книге нет возможности рассказать о всех сторонах жизни обитателей инкского государства. Наша цель – заострить внимание не на этнографических или событийных подробностях, а на том главном, что выделяет инков среди остальных индейцев Америки и ставит в один ряд с создателями величайших империй древности. Инки не оставили после себя такого обилия великолепных произведений искусства, как их предшественники. Широко внедряя уже известные технические изобретения, завоеватели из Куско не сделали, по-видимому, ни одного из них сами. Но зато инки – это творцы продуманной социально-экономической и административной системы, с помощью которой им удалось в невиданных прежде масштабах мобилизовать и целенаправленно использовать трудовые ресурсы своей страны. Обладая многими важнейшими признаками всех империй, с одной стороны, и всех древних обществ – с другой, инкское государство отличается вместе с тем и рядом неповторимых особенностей. Возникает желание назвать его самым развитым из архаических и самым архаическим из развитых. Это государство унаследовало многовековые традиции более ранних цивилизаций, но возникло из конгломерата сражающихся племен, чьи вожди набивали чучела врагов золой и соломой и пили пиво из человеческих черепов. Десятичная административная структура инкского государства оставляет впечатление унылой стандартизации, но за кажущейся простотой скрывается сложный баланс политических и хозяйственных интересов, противостояние столицы и провинций, побережья и гор, юга и севера, приверженцев нового царя и потомков старого и т. п. Короче говоря, инки, осуществив свой исторический эксперимент, продемонстрировали достаточно своеобразный вариант организации коллектива из нескольких миллионов людей. Читатель, разделяющий гуманистическую систему ценностей, может быть, не сочтет подобный вариант особенно привлекательным, однако историки и философы весьма заинтересованы в его изучении. К тому же по сравнению со многими его предшественниками, инкское общество можно назвать почти гуманным – казни и пытки пленников перестали быть рутинной ритуальной практикой. Каждая из допустимых форм общественного устройства, включая и наименее удачные, позволяет нам лучше определить свои возможности и увереннее ориентироваться в окружающем мире. С этой точки зрения реализация «инкской модели» имела глубокий смысл. Речь, разумеется, не идет об оправдании попыток превратить общество в экспериментальную лабораторию. Любая «социальная инженерия» (излюбленный термин английского историка и журналиста Пола Джонсона) всегда влекла катастрофические последствия и для экономики, и для судеб отдельных людей. Однако есть основания подозревать, что в своих действиях древние и современные экспериментаторы бывали не столь уж свободны. Даже самые неожиданные исторические катаклизмы в немалой степени обусловлены многовековыми тенденциями общественного развития. Будучи следствием случайных, по видимости, обстоятельств, они все же оказываются частью естественного хода вещей. Тем более это относится к таким грандиозным, по любой мерке, событиям, как рождение и гибель целых цивилизаций. Церемониальная ваза с изображением бога Наймлапа. Наследие культуры Ламбаеке. Хранится в Музее Золота, Перу Народы и цивилизации вносят вклад в мировую культуру уже благодаря самому факту своего существования. Это справедливо и в отношении обитателей Анд. Древние перуанцы научились выращивать множество видов и сортов полезных растений. Их изобразительное искусство и фольклорные традиции оказывают серьезное влияние на современных художников, писателей, композиторов. Приток золота и серебра, награбленного в перуанских гробницах и храмах, влил в свое время, как уже говорилось, свежие силы в экономику Европы. Однако более всего ценен социальный опыт индейцев, обогативший историческую память человечества. Глава I Предыстория инков Природные условия центральных Анд Ведя рассказ о народах, населявших Перу и Боливию в прошлом, некоторые потомки которых живут там и поныне, нельзя не предварить его кратким описанием природы Центральных Анд. Экзотические для нас особенности древнеперуанской культуры могли возникнуть только в тех совершенно необычных ландшафтно-климатических условиях, которые характерны для западных областей южноамериканского континента. Анды – высочайшая после Гималаев горная система мира. Поскольку она пересекает тропический пояс, хозяйственная деятельность человека возможна здесь вплоть до высоты 4,5 км, то есть на 2 км выше, чем в Альпах или на Кавказе. Своеобразная, нигде больше не имеющая точных аналогов тундро-степь андских плоскогорий называется пуна. Она тянется от северного Чили до центральных районов Перу. Дальше по направлению к Эквадору ее сменяют альпийские луга, именуемые в Южной Америке парамо. Пуна и парамо различаются рельефом, климатом, флорой и фауной, поэтому эти зоны осваивали в древности разные группы людей. Пуна делится на нижнюю, где сажают картофель и другие горные клубнеплоды, сеют каньиуа и киноа (богатые белками растения из семейства маревых), и верхнюю, пригодную лишь для выпаса скота. Чем даль ше к югу, тем пуна засушливее, так что на боливийско-чилийской границе это местами уже настоящая солончаковая пустыня. Лучшие, хотя сравнительно небольшие по площади, пастбища пуны находятся в центральном Перу близ оз. Хунин. Ниже пуны располагаются более теплые долины и котловины. Центр самой обширной из них и выше других расположенной занимает крупнейшее озеро Южной Америки – Титикака. На дне глубоких долин картофельные поля уступают место посевам кукурузы. В основном долины засушливы, и поля приходится орошать, но на обращенных к востоку склонах гор на высоте 2.5-3.5 км местами выпадает очень много осадков. Эти холодные дождливые районы с бедными почвами покрыты низкорослыми зарослями и ныне почти безлюдны. Называют их «сеха де сельва» – «бровь лесов». Ниже по восточной окраине Анд растет уже настоящий горный лес, постепенно переходящий в тропический. В зону распространения центральноандской цивилизации лесные районы не входили, но их население порой проникало на запад, сыграв известную роль в истории древнего Перу. Нижний пояс гор, обращенных к Тихому океану, засушлив и рассечен крутыми ущельями. Населения здесь почти нет. Далее начинается прибрежная равнина, которая на севере Перу достигает ширины 50 км. К югу она сужается, так что горы местами вплотную подступают к воде. Холодное течение Гумбольдта определяет особенности климата побережья. Несмотря на близость к экватору, здесь не жарко, лето и зима слабо различаются по температуре. Воздух с океана, оказавшись над сушей, нагревается, и дожди идут только высоко в горах. Жизнь на побережье сосредоточена там, где на равнину выходят горные речки или имеются источники подземных вод. Оазисы отделены друг от друга участками пустыни шириной 20-40 км. Эти оазисы плодородны и густо заселены. В некотором отношении тянущаяся вдоль западных отрогов Анд пустыня (прямое продолжение чилийской пустыни Атакама) напоминает подгорные полосы, окаймляющие засушливые равнины Азии от Ирана до Восточного Туркестана. Возникшие здесь и там на основе орошаемого земледелия древние цивилизации тоже имеют кое-что общее, например, в технике домостроения: те же массивные сооружения из сырцового кирпича, те же прямоугольные в плане жилища с плоскими крышами. Однако различий, конечно, больше, чем сходства. Если азиатские речки теряются в песках, то перуанские несут свои воды к морю. Близ берега в океане действуют восходящие потоки воды, которые выносят из глубин соединения азота и фосфора. Благодаря поступлению питательных веществ у берегов Перу, особенно на участке от Лимы до северного города Трухильо (долина Моче), сложилась одна из самых богатых в мире биосистем морских организмов. Рыбы здесь было так много, что ею удобряли поля. Распределение природных ресурсов обусловило пространственную структуру центральноандской цивилизации. В ней с самого начала наметились два относительно независимых центра. В горах наилучшие возможности для развития производящего хозяйства существовали на юге области в бассейне оз. Титикака. Здесь расположены самые обширные пастбища и поля, немалое значение имел и сам пресноводный водоем – крупнейший в Южной Америке. На побережье центр развития был, напротив, смещен к северу, где оазисы наиболее обширны, а море богаче всего. Крайний юг побережья Перу – не более чем хозяйственный придаток бассейна Титикаки. В свою очередь горные районы на севере находились под влиянием мощных прибрежных культур. В центральном Перу соотношение горных долин и прибрежных оазисов более уравновешено и культурные взаимодействия носили здесь наиболее сложный характер. Благодаря тому, что участки плодородных земель разделены в Андах пустынями и горными хребтами, а преимущественно земледельческие районы перемежаются с преимущественно скотоводческими, культурное разнообразие в древности здесь было очень велико. Центральноандская цивилизация представляла собой исключительно сложную и динамичную систему, в которой взаимодействовали коллективы людей с весьма неодинаковыми формами социальной и хозяйственной организации. Если ранние цивилизации Старого Света были окружены варварской периферией, то в Андах периферийные общества глубоко вклинивались в зону высоких культур. С востока Центральные Анды ограничены лесами бассейна Амазонки, с запада – океаном. Северная и южная границы менее четкие, во всяком случае двухступенчатые. Первый рубеж на севере проходит чуть южнее современной границы между Перу и Эквадором. Горные хребты здесь настолько сужаются и понижаются, что сельва почти пересекает их, приближаясь к небольшим участкам тропического леса на западных склонах Анд. На побережье близ эквадорской границы пустыню сменяет саванна. В районе порта Тумбес воды океана резко теплеют и становятся беднее рыбой. В годы глобального климатического дисбаланса (явление «эльниньо») теплые воды распространяются дальше к югу, что не раз приводило в Перу к страшным стихийным бедствиям – дождевые потоки разрушали оросительные каналы, в море гибла рыба. Своеобразие природной среды на крайнем севере Перу по сравнению с более южными районами значительно повлияло на ход этнических и хозяйственных процессов. Ни одна из предшествовавших инкам перуанских культур не смогла распространиться на эквадорскую территорию. Неодолимым препятствием оказался данный участок для одомашненной на плоскогорьях Боливии и Перу холодолюбивой альпаки, которая, возможно, прижилась бы в горах Эквадора. Пять тысяч лет назад по североперуанскому коридору с востока на запад, видимо, проникли окультуренные в южноамериканских низменностях теплолюбивые клубнеплодные растения типа маниока и батата. Иногда здесь продвигались в горы из Амазонии лесные племена. Все же индейцы Эквадора, особенно жители побережья, не были полностью отрезаны от населения Центральных Анд. Обработка плодородных земель и посредническая торговля позволили эквадорским прибрежным обществам еще в I тыс. н. э. достичь предгосударственного уровня социально-политической организации. Горные районы этой страны приобрели важное значение позже – в основном уже при инках. В целом Эквадор образует северную периферию Центральных Анд, тогда как Колумбия в культурном отношении отличалась от Перу гораздо сильнее. На ее границе с Эквадором расположен труднопроходимый горный узел, где сходятся западные и восточные хребты Кордильер. Тихоокеанское побережье покрыто густыми влажными лесами, и лишь на его крайний юго-запад с середины I тыс. до н. э. проникали высокие культуры эквадорского типа. На юге Перу и в Боливии область древних цивилизаций простиралась примерно до 17° ю. ш. Южнее даже в горах осадков выпадает мало, и крохотные оазисы здесь отделены друг от друга многими десятками километров пустыни. Но в остальном аридная область Южных Анд в Боливии, Чили и Аргентине прямо продолжает центральноандскую, так что местные культуры земледельцев, скотоводов и рыбаков были достаточно сходны с культурами Перу. С начала I тыс. до н. э. Южные Анды прочно входят в орбиту того культурного центра, который сложился вокруг оз. Титикака. Лишь в центральном Чили и на восточных склонах аргентинских Анд ландшафтно-климатические условия уже принципиально отличаются от центральноандских. В этих субтропических долинах и пролегали последние рубежи инкского государства. Природные условия в Центральных Андах не только разнообразны – они неоднократно менялись. Так, до середины II тыс. до н.э. в бассейне оз. Титикака было так сухо, что о развитии земледелия и появлении сложных обществ не могло быть и речи. Затем дождей стало больше, и к концу I тыс. до н.э. культуры Боливийского плоскогорья вышли на тот же уровень, что и североперуанские. Упадок и возвышение отдельных культурных центров во многом были обусловлены изменением природных условий. Но засухи, землетрясения и цунами не были единственными факторами, вызывавшими кризисы. Самые крупномасштабные кризисы, приводившие к кардинальной перестройке культуры, были вызваны социальными факторами. Последняя по времени культурная перестройка, имевшая место на рубеже I и II тыс. н.э., и привела в конечном итоге к возвышению инков. Этноязыковая ситуация накануне инкского завоевания К концу 40-х годов нашего века археологи открыли главные предшествовавшие инкам перуано-боливийские культуры. Однако исследователи плохо представляли, где проходили и как менялись во времени границы этих культур, чем существенным одни общества отличались от других. И уж совсем темным оставался вопрос о том, какие народы жили в Центральных Андах до инков и на каких языках говорили. Сейчас положение существенно изменилось как благодаря продолжающимся раскопкам, так и работе лингвистов, о которой мы пока еще ничего не сказали. Сопоставляя результаты языковой реконструкции с археологическими фактами и сведениями письменных источников, удается получить представление о тех этнических процессах, которые предшествовали возникновению инкской империи и способствовали ему. Хорошо известно, какой огромный вклад внесло сравнительное языкознание в изучение дописьменного прошлого Евразии. К сожалению, индейские языки вообще, а южноамериканские в особенности, изучены пока слишком поверхностно, чтобы служить основой для столь же надежных исторических реконструкций. В наших этнографических и демографических справочниках, приводящих сведения о народах Америки, до сих пор нередко используется классификация индейских языков, предложенная в 1956 году Дж. Гринбергом. Этот выдающийся исследователь объединил все подобные языки (кроме нескольких северо-американских, так называемых надене) в девять семей и признал их потомками единственного праязыка, на котором говорила группа переселенцев из Сибири. По его мнению, именно эти люди прошли 15 тысяч лет назад через Берингию – сухопутный мост, соединявший в период великих оледенений Чукотку с Аляской. Сейчас сторонников Гринберга практически не осталось. Даже если интуитивно Гринберг был прав, доказать его построения пока практически невозможно. Не менее половины южноамериканских языков Гринберг первоначально объединил в одну макросемью – андо-эквато-риальную. Именно эта, не признаваемая сейчас никем таксономическая единица и фигурирует, увы, в русскоязычных справочниках. Поскольку древнейшие культуры, обнаруженные на востоке и на западе Южной Америки и датируемые временем ранее 10 тысяч лет назад, различаются капитально, маловероятно, чтобы между обитателями Восточной Бразилии и Анд могло существовать языковое родство. Весьма вероятно, что в период от 15 до 10 тысяч лет назад через Анды прошло несколько групп мигрантов, расселявшихся из Северной Америки на юг вплоть до Патагонии и Огненной Земли. Что же касается Бразилии, то заселение внутренних районов этой страны, вероятно, шло со стороны ныне затопленного атлантического континентального шельфа. Туда люди тоже попали из Северной Америки и в конечном счете из Сибири, но поскольку их стоянки находятся сейчас на дне океана, конкретные предположения делать трудно. Джозеф Гринберг – американский лингвист, профессор Стэнфордского университета, один из основателей современной лингвистической типологии Среди индейских языков притихоокеанского пояса Южной Америки наиболее распространены сейчас кечуа (не менее 13 млн. человек) и аймара (более 2 млн. человек). В обоих случаях, впрочем, правильнее говорить о целых языковых семьях, состоящих каждая по меньшей мере из двух взаимонепонимаемых языков, не считая диалектов. Большинство кечуанских диалектов от южной Колумбии до северо-западной Аргентины относится к группе А, а диалекты северо-центральной части горного Перу (департаменты Анкаш, Уануко, Паско, Лима, Хунин) – к группе Б. По другой номенклатуре группа А обозначается цифрой II, а Б – цифрой I. Такая путаница возникла потому, что данная классификация была создана двумя независимо работавшими исследователями – американцем Дж. Паркером и перуанцем А. Тореро. Что касается языка аймара, то это основной представитель семьи хаки (или ару). На нем говорят индейцы Боливийского плоскогорья, живущие вокруг оз. Титикака, а также на юг и юго-восток от него на территории современных Перу, Боливии и Чили. В эпоху конкисты зона распространения аймара простиралась дальше на северо-запад, охватывая горные районы нынешних перуанских департаментов Пуно, Мокегуа, Арекипа и часть департамента Куско. В нескольких горных деревнях к юго-востоку от Лимы до самых недавних пор сохранялись диалекты языка хакару, чье расхождение с языком аймара началось примерно полторы тысячи лет назад. Точный ареал распространения хакару к началу инкской экспансии не установлен, но, вероятно, он простирался от северо-западной границы расселения аймара до района оз. Хунин в центральном Перу, т. е. до северной границы распространения пуны. Совокупный ареал хаки (т. е. аймара и хакару) весьма точно вписывается в пределы того участка андской горной системы, для высокогорных районов которого характерна тундростепная растительность. Семьи кечуа и хаки в прошлом признавались родственными. Ныне общие черты в них считаются скорее следствием долгих контактов, чем единого происхождения. Даже Дж. Гринберг, на совести которого немало рискованных объединений, полагал, что в пределах андской семьи аймара стоит несколько особняком. Язык кечуа А/П считался в государстве инков официальным и назывался «языком народа», или руна сими. Инки содействовали его распространению на завоеванных территориях, хотя окончательная кечуанизация Центральных Анд произошла лишь в колониальный период. Тогда же кечуа А проник в районы, никогда инкам не подчинявшиеся, такие как южная Колумбия, восточный Эквадор, некоторые области Аргентины и восточного Перу. Наряду с кечуа и хаки к началу конкисты в Центральных Андах были представлены десятки других языков, о многих из которых мы в лучшем случае располагаем данными топонимики. Намечаются три их территориальные группы. Обитатели северного побережья Перу говорили на двух основных языках – кингнам и мучик. Первый был языком завоеванного в XV веке инками царства Чимор. Область распространения кингнам простиралась на юг от города Трухильо (долина Моче) – по некоторым сведениям почти до самой Лимы. Мучик – язык культуры (и, видимо, государства) сикан. Он был распространен от нынешнего Трухильо на север до пустыни Сечура. В южной части этого ареала кингнам успел его несколько потеснить – вероятно, с тех пор, как в XI-XII веках н.э. территория Сикан вошла в состав царства Чимор. В долинах между пустыней Сечура и Эквадором говорили на языках сечура (вдоль побережья) и тальян (ближе к горам). Все перечисленные четыре языка считаются изолированными. Правда, для мучик предполагались северные связи (вплоть до майя), но эти гипотезы не признаны. Индейцы, говорившие на кингнам, мучик, сечура и тальян, в течение XVII-XVIII веков перешли на испанский, хотя и в XIX, и даже в XX веках встречались люди, помнившие из них отдельные слова. Языки второй территориальной группы представлены на севере горного Перу. Это чолон и ряд других, частью исчезнувших уже ко времени испанского завоевания. Дж. Гринберг объединял все эти языки в одну семью с кечуа, а А. Тореро не возражал, по-видимому, категорически против такого предположения. Скудость конкретных фактов исключает здесь возможность уверенных суждений. Третью группу составляют реликтовые языки бассейна оз. Титикака, отмеченные на той же или несколько более широкой территории, что и язык аймара. Несмотря на сравнительно обильный лексический материал, вопрос об их взаимном родстве также не решен. Не исключено, что речь идет о двух совершенно независимых семьях. Одна из этих семей представлена довольно сильно различающимися между собой диалектами языка пукина. Совокупные данные разных источников свидетельствуют о преимущественном распространении пукина к юго-западу, северу и востоку от Титикаки. Другой язык, урукилья, был представлен от южного берега Титикаки до южной оконечности Боливийского плоскогорья. Между языком и хозяйственно-культурными особенностями отдельных групп населения южного Перу и западной Боливии однозначного соответствия в XVI веке не наблюдалось. Большинство тех, кто говорил на пукина, в остальных отношениях мало отличались от аймара. Исключение составляют индейцы кольяуайя, живущие не на самом плоскогорье, а в долинах на его северо-восточной окраине. Сейчас они перешли на кечуа, но знахари кольяуайя употребляют пукина в качестве особого, «тайного», языка. Кольяуайя в целом могут быть противопоставлены аймара как земледельцы – скотоводам. На урукилья до недавних пор говорили водные собиратели и рыбаки уру, жившие по берегам озер Титикака и Поопо, но этим же языком пользовалась и скотоводческая община Чипайя, а некоторые уру в XVI веке были аймара – или «пукинаязычны». Независимо от того, как решится вопрос о взаимном родстве пукина и урукилья, оба эти языка имеют по крайней мере одно общее: на протяжении всего периода, отраженного в исторических источниках, они сдавали свои позиции кечуа и аймара. К приходу инков на западной и северо-западной стороне Титикаки господствовали два основных племенных объединения – лупака и колья. А. Тореро полагал, что первые были чистыми аймара, тогда как вторые включали сильный субстрат пукина. Предшественники инков по данным археологии В горных районах Центральных Анд империя инков не была первым, древнейшим государственным образованием. Инкам предшествовали цивилизации уари и тиауанако, расцвет которых приходится на третью четверть I тыс. н. э., а корни уходят в середину II тыс. до н. э. Территория тиауанако довольно близко совпадает с областью расселения аймара в XVI веке, а уари – с зоной распространения языков кечуа, если принимать во внимание только перуанские диалекты, без отдаленных анклавов в Эквадоре, Аргентине и в тропических низменностях. Центр культуры уари находился в 240 км на запад от Куско, близ нынешнего города Аякучо. Ее влияние прослеживается от Куско на юго-востоке до Кахамарки на севере, а также на южном и центральном побережье Перу, в меньшей мере и на северном побережье. Главные памятники культуры тиауанако, в том числе одноименное столичное городище, расположены на равнине, прилегающей с юга к оз. Титикака. Изобразительное искусство уари и тиауанако отличает сходный парадный художественный стиль, восходящий к какому-то более древнему источнику в бассейне Титикаки. Некоторые археологи полагают, что прямые предки аймара были создателями культуры тиауанако, тогда как жители государства Уари говорили на кечуа. Пример древней Мексики показывает, насколько шаткими оказываются предположения подобного рода, основанные лишь на корреляции ареалов археологических культур и языков. В XVI веке по-ацтекски говорили примерно на той же территории, на какой в начале и середине I тыс. н. э. существовала великая цивилизация Теотиауакана. Лингвисты, однако, доказывают, что ацтекский язык очень близок языкам земледельческих народов северо-западной Мексики и более отдаленно родственен языкам охотников-собирателей на западе США. Степень расхождения всех этих языков позволяет уверенно утверждать, что ацтеки пришли на берега озера Тескоко лишь за несколько веков до конкисты. Они лишь унаследовали (причем, опосредованно) достижения культуры Теотиуакана, но не имели к ее создателям прямого отношения. Правда, еще до ацтеков в центральную Мексику могли проникать родственные им группы науа, но почти невероятно, чтобы науа был основным языком создателей Теотиуакана. В Центральных Андах могло случиться нечто подобное. Хотя в инкской культуре есть восходящие к уари и тиауанако черты, в таких показательных сферах, как производство керамики и архитектура, преемственность не слишком заметна. Еще меньше связей с цивилизациями I тыс. н.э. обнаруживает культура аймара. Уже было сказано, что самый конец I – начало II тыс. н.э. ознаменовались в Андах бурными и не вполне понятными событиями. Просуществовавшая на протяжении многих веков система культурных взаимодействий распадается. Столичные города Уари и Тиауанако, в которых жили десятки тысяч людей, равно как и провинциальные центры, пустеют. На большинстве поселений следов намеренных разрушений пока не найдено, хотя некоторые могли подвергнуться разгрому. Сгоревшие здания и разбросанные среди руин останки убитых обнаружены, в частности, на городище Асангаро в 15 км от Уари. Многие сельские поселения в долинах и на плоскогорье также были оставлены. Исчезает изысканный художественный стиль, отличавший искусство этих древних цивилизаций. Пропадает расписная керамика с сюжетными изображениями, а на поселениях и в могильниках «позднего промежуточного периода» (как принято именовать отрезок времени, разделяющий уари и инков времен империи) археологи находят покрытую геометрическим орнаментом или вовсе неорнаментированную довольно грубую посуду. На юге горного Перу и в нынешней северо-западной Боливии появляются погребальные сооружения неизвестного раньше типа – высокие башнеобразные склепы, так называемые чульпы. По историческим данным известно, что в подобных башнях аймара хоронили своих вождей и старейшин. Чульпы встречаются вплоть до севера горного Перу, откуда они, скорее всего, и распространились. В районе Лимы чульпы, видимо, были связаны с теми племенами хаки, которые относятся к группе хакару. В башнях хоронили покойников и смертельные враги инков – чанка, жившие в современном департаменте Апуримак, к западу от Куско. Культуры эпохи чульп в Боливии и Перу настолько отличаются от культур уари и тиауанако, что предполагать, что создатели тех и других говорили на близкородственных языках (хаки или аймара) чрезвычайно рискованно. Кем же были строители Тиауанако? Скорее всего, они говорили на пукина или урукилья. Помимо прочих соображений, об этом свидетельствует мелкий, но красноречивый факт. Прическа статуй женского божества в Тиауанако (множество косичек) в точности соответствует характерной для современных индеанок из общины Чипайя, но не имеет ничего общего с той манерой укладывать волосы, которая типична для женщин кечуа и аймара. Относительно языка создателей культуры уари сказать что-либо трудно, но если это и был кечуа, то уж во всяком случае не тот его вариант, на котором позже говорили в Куско. Об этом свидетельствуют как лингвистические, так и археологические материалы. За несколько веков до сложения инкского государства в маленькой долине Куско, а также во всей прилегающей к ней с севера гораздо более протяженной долине Урубамбы появляется новая культура. Она была открыта в начале 1940-х годов американской экспедицией под руководством Дж. Роу и названа кильке. Кильке пришла на смену короткому периоду владычества в данном районе уари, чьи создатели воздвигли в находящейся в 30 км от Куско долине Лукре свой крупнейший провинциальный форпост Пикильякту. Культура кильке истолковывалась по-разному. Интерес в свое время вызвала гипотеза перуанской исследовательницы М. Ростворовски де Диес Кансеко. По ее мнению, кильке – это культура народа айярмака, жившего в Куско до прихода собственно инков. Свой город они называли Акомана. Айярмака и позже сохранили известную самобытность. Отождествлять упоминаемый в хрониках небольшой этнос с широко распространенной археологической культурой было, однако, неправомерно. В конце 1990-х годов американские археологи провели обследование прилегающих к Куско районов. Им удалось сопоставить культурную принадлежность и время существования древних памятников с данными испанских хроник, в которых говорится о войнах первых правителей Куско с соседями и о браках, которые они заключали. В результате удалось реконструировать следующую картину. Пикильякта, то есть форпост государства Уари в районе Куско, была покинута около 900 н.э., после чего долина Лукре надолго обезлюдела. Долина Куско находилась вне прямого контроля Уари и именно поэтому оказалась после краха Уари в выигрышном положении. В X в. н.э. это был еще малонаселенный район, где отдельные деревни сохраняли полную самостоятельность. Однако на протяжении последующих веков вожди Куско постепенно усиливались и к началу XIII в. установили контроль над территорией поперечником несколько десятков километров. Культура кильке соответствует этому политическому образованию, которое с некоторыми оговорками можно назвать ранним инкским государством. Куско стал его столицей и центром в силу исторической случайности. Однако, утвердившись в роли столицы, он уже не сдавал позиций и шаг за шагом расширял пределы контролируемой области. Судя по данным письменных источников, вплоть до начала XV века в Куско и поблизости от него жило множество этнических групп, говоривших, скорее всего, и на кечуа, и на аймара, и на пукина. Тем не менее оставленные этими группами археологические памятники очень похожи и все объединяются понятием культуры кильке. Керамикой кильке наверняка пользовались и предки собственно инков. Что же касается имперской инкской культуры, то она не была принесена новым населением, хотя и не выросла из кильке путем постепенной эволюции. Археологи считают, что имперский стиль в керамике и архитектуре инков сложился в течение очень короткого времени как прямое следствие социальных процессов, связанных с образованием крупного государства. После того как ремесленников объединили для работы в больших мастерских, им пришлось отказаться от некоторых старых традиций и ориентироваться на отобранные образцы. Так или иначе, но общая преемственность, идущая от кильке к инкам, несомненна. А вот генетических связей между уари и кильке нет. Происхождение культуры кильке и соответственно инкской культуры остается неясным. Среди самых типичных инкских керамических сосудов – так называемый арибалл (узкогорлый сосуд с приостренным дном, отогнутым венчиком и ручками-ушками по сторонам) и небольшая расписная мисочка. Обе эти формы не имеют предшественников в Андах, но зато обнаруживают несомненные аналогии к востоку от Анд – в низменностях Боливии и Парагвая. Еще в XIX в. парагвайские индейцы тоба делали сосуды, по форме похожие на инкские арибаллы, а роспись на мисочках воспроизводит орнамент на керамике из области Мохо в восточной Боливии, который в свою очередь копирует орнаментацию плетеных изделий, использовавшихся при обработке маниока. О чем свидетельствуют подобные факты, трудно сказать. Вряд ли инки пришли в Анды из низменностей Амазонии, но нет сомнений, что они поддерживали с Амазонией гораздо более тесные связи, чем их предшественники. Распространение языков кечуа и хаки На многих примерах известно, что для создателей земледельческих структур характерна языковая раздробленность. Обитатели каждой долины или оазиса живут на одном месте на протяжении многих веков, в результате их язык становится все менее понятным соседям. То же касается и оседлых рыболовов. Иное дело – подвижные племена скотоводов или охотников. Легко перемещаясь на огромные расстояния, эти люди часто вступают в контакты с соседями, что препятствует языковой обособленности. Если же скотоводы мигрируют между земледельческими оазисами, они нередко берут на себя роль посредников между ними. Их язык сперва превращается в средство межэтнического общения, а затем и вовсе вытесняет древние говоры. Скульптурный портрет в форме бутылки. Культура мочика. Национальный музей археологии и антропологии в Лиме. Перу Именно это, по-видимому, произошло и в Перу. Распространение языков кечуа и аймара наиболее правдоподобно связывать не с расцветом цивилизаций уари и тиауанако, а с их гибелью. Хаки-аймара явно были преимущественно скотоводами и отчасти сохранили подобную хозяйственную ориентацию до сих пор. С кечуа дело сложнее. Те из них, которые говорили на диалектах группы А/П (напомним, что к ней относится и официальный инкский «язык народа»), жили преимущественно в долинах. Сам этноним, «кечуа» произошел от обозначения одноименной высотно-климатической зоны, противопоставляемой холодной пуне. В совсем иных условиях обитали носители диалектов группы В/1. Подобно аймара, это преимущественно горцы с той разницей, что основная область их расселения лежит в зоне парамо, а не пуны. Диалекты группы А/П более «молодые». Они распространялись в эпоху инков и непосредственно перед ней. Что же касается диалектов В/1, то они на занятой ими сейчас территории были локализованы с глубокой древности. Весьма вероятно, что впервые кечуа заявили о себе как о важной самостоятельной силе в конце I тыс. до н.э. В то время в северо-центральных районах Перу начались крупные передвижения племен. Скотоводство распространилось в районы, где ранее оно было неизвестно. Появились культуры, создатели которых изготовляли керамику с геометрической росписью, нанесенной белой краской по красному фону. В эпоху уари эти горные племена утратили часть своего могущества и даже, может быть, попали в зависимость от обитателей долин. Однако в конце I тыс. н. э. хозяйственный баланс снова сместился в пользу горцев. Гибель цивилизаций в горах Боливии и Перу повсюду сопровождалась переносом мест обитания вверх, в зону выращивания картофеля и разведения лам и альпак. В связи с только что упомянутыми боливийско-парагвайскими параллелями для инкской керамики, можно упомянуть гипотезу о происхождении языков кечуа, почти полвека назад предложенную американским лингвистом Л. Старк. Изучая диалекты кечуа, распространенные в горах Эквадора и в большинстве своем близкие к классическому руна сими (языку Куско), Старк заметила среди них группу архаических говоров, отражающих, по ее мнению, еще более древнее состояние языка, чем даже кечуа В/1. Сопоставляя лингвистические и археологические карты, Старк пришла к выводу, что племена прото-кечуа обитали на восточных склонах эквадорских Анд, после чего в середине I тыс. н.э. проникли в район Кито, где сохранились до самого прихода инков. Часть же кечуа мигрировала дальше на юг, именно от них произошли все перуанские диалекты. Прародину кечуа на обращенных к тропическим низменностям склонах Анд видел и археолог Д. Латрап, известный своими исследованиями в Амазонии. Он, однако, не уточнял ее широтную локализацию. Латрап был известен как человек, способный увидеть то, что другие не замечали, и предложить оригинальные и нестандартные гипотезы. Большинство их не подтвердилось, но некоторые сохраняют свою актуальность. Тема восточных связей ранней инкской культуры сейчас отложена, поскольку разобраться с этой проблемой можно, лишь развернув крупномасштабные археологические работы на восточных склонах Анд и в прилегающих низменностях, а это очень непросто. Пока же более обоснована гипотеза раннего распространения языка кечуа не в восточном, а в западном направлении. Она была предложена А. Тореро и поддержана многими лингвистами. Согласно этой гипотезе, язык кечуа в Перу очень рано проник на побережье в районе Лимы. Исходя из археологических данных, это могло произойти либо в конце I тыс. до н.э. (распространение керамики с белой росписью), либо вскоре после гибели уари. В середине I тыс. н.э. неподалеку от сегодняшней перуанской столицы возникает святилище божества, которого инки впоследствии стали называть Пачака-маком. А. Тореро доказывал, что обслуживавшие храм жрецы в XV веке говорили на кечуа. Храму Пачакамака, чье влияние непрерывно росло, суждено было сыграть выдающуюся роль в истории древнего Перу. Происхождение и язык собственно инков Вернемся непосредственно к инкам – на каком языке они говорили? Последний вопрос вызван тем, что у инков, как и у современных кольяуайя, был, по сообщениям хроник, свой особый язык, отличавшийся от «языка народа». Ряд исследователей полагает, что таким языком являлся (опять же как и у кольуайя) пукина или, во всяком случае, один из тех языков, на которых обитатели Боливийского плоскогорья говорили до распространения аймара. Не исключено даже, что «племя» инков пришло в долину Куско из самого Тиауанако. Основанием для такого предположения служат прежде всего генеалогические и мифологические предания инков. Упоминаемые в них пункты и местности лежат исключительно на юг и юго-восток от Куско, а вовсе не на северо-запад, чего следовало бы ожидать, если бы инки являлись одним из кечуанских племен. В хрониках отражены две версии мифа о происхождении инков. Одна начинается с описания космогонических событий в Тиауанако, центре индейской вселенной. Далее первопредки направляются в Куско. Подробно их путь не описывается, но если соединить оба пункта прямой линией, она пересечет несколько важнейших инкских святилищ. Если же продлить ее еще дальше, прямая достигнет моря где-то в Эквадоре. Подобный длинный (до Эквадора) вариант пути в мифе тоже отражен: по нему следуют воплощения верховного божества после завершения трудов по сотворению мира в Тиауанако. Согласно другой инкской этногонической версии, первопредки вышли из горной пещеры Пакаритампу, или (в более испанизированной огласовке) Пакаритамбо. Селение с подобным названием, впервые упоминаемое, правда, лишь в 70-х годах XVI века, расположено в горах в 26 км к югу от Куско. На данном маршруте также расположены важнейшие святилища, соответствующие остановкам на пути в Куско. Через эти же святилища проходят расходящиеся из Куско лучевые линии (их называют «секе»), каждая из которых соответствовала одному из родовых подразделений кусканской общины. Есть мнение, что линии разграничивали прилегающие к городу земли этих общин. Таким образом, путь первопредков из Пакаритампу как бы фиксирует на местности ориентиры, на которые направлены секе. Приводились доводы в пользу того, что лишь версия с Пакаритампу оригинальна, народна, тогда как легенду о приходе первопредков из Тиауанако сочинили жрецы уже в имперский период, дабы связать происхождение аристократии Куско с древним городом и тем подвести правовую основу под захват земель в бассейне Титикаки. Исключать возможность подобной «подделки» нельзя, но в то же время надо принять во внимание, что мифы о Пакаритампу и о Тиауанако не столько дублируют, сколько дополняют друг друга. Хотя в XVI веке многие полуразрушенные памятники предшествующих эпох служили в Андах объектами религиозного культа, между инками и Тиауанако существовали какие-то особые связи. Так, наблюдениями солнца на широте Тиауанако можно объяснить ряд особенностей инкского календаря. Реконструированный по изображениям пантеон Тиауанако вполне соответствует инкскому. Гончары инков копировали ритуальные тиауанакские кубки. Но если «тайным» языком инков и был пукина, это вовсе не значит, что в период гибели Тиауанако в XI-XII веках этот язык еще оставался на Боливийском плоскогорье господствующим. Состав населения северо-западной Боливии и юга Перу начал меняться с IX-X веков н.э., о чем косвенно свидетельствуют процессы, протекавшие в самой культуре тиауанако. Заключительный этап в ее развитии археологи обозначают как период V. Ему предшествовал период IV, который синхронен времени существования культуры уари и ознаменовался наивысшим расцветом тиауанакской цивилизации. Раньше считалось, что в период V (т. е. после гибели соседней культуры уари) политическое объединение с центром в Тиауанако достигло максимальных размеров, но одновременно с этим изобразительный стиль деградировал, а строительство монументальных сооружений прекратилось. Даже знаменитые Ворота Солнца так и остались не закончены. После многолетних археологических исследований картина стала иной. Примерно в X в. н.э. Тиауанако утратил все свои отдаленные форпосты (колонии или религиозные и торговые центры – вопрос особый) в Боливии, Чили и Перу и сохранял контроль только над территорией у южного берега Титикаки. Гончары продолжали делать поражающие своим великолепием расписные и скульптурные керамические сосуды, но использовались они только по случаю особых религиозных обрядов. Город Тиауанако был окончательно покинут в то время, когда Куско уже набирал силу, поэтому возможность переселения какой-то элитарной группы из Тиауанако в Куско нельзя категорически исключать. К этому времени Боливийское плоскогорье уже заселили скотоводы аймара, отчасти вытеснившие местное население, отчасти ассимилировавшие с ним. В бассейне Титикаки после периода ожесточенных столкновений между племенами возникли крупные объединения колья и лупака, а также несколько менее значительных. Как уже говорилось, некоторые из них могли быть созданы потомками людей, живших на плоскогорье в I тыс. н.э. и говорившими на пукина или других местных языках. Такова была этноязыковая ситуация в Центральных Андах к началу инкской экспансии. И здесь важно указать на своеобразное положение, которое занял в ней Куско. Город оказался на границе нескольких языковых ареалов. К югу и, видимо, к западу шла зона распространения языков хаки, в том числе аймара. На юго-востоке, где жили кольяуайя, продолжал господствовать пукина. Кроме того, островки пукина сохранялись почти повсюду в зоне преобладания аймара. На северо-запад от Куско жили племена кечуа группы А/П, занявшие ту часть бывшей территории уари, которая не досталась горцам, говорившим на хакару. В самой долине Куско, скорее всего, царило многоязычие. Почему же именно кечуа, а не пукина (родной язык инков?) и не аймара (шире, чем кечуа, распространенный в то время на юге Перу) получил статус «языка народа»? Наиболее вероятно, конечно, что инки учитывали соотношение отдельных языков непосредственно в долине Куско. Однако могли быть и другие соображения, на одно из которых указала М. Хардманн. По ее мнению, правители Куско должны были знать, что на кечуа говорит население центрального побережья, в том числе жрецы Пачакамака. Выдающееся значение этого святилища в прединкский период подтверждают как сообщения хроник, так и находки в Пачакамаке погребений, инвентарь которых выдает их неместное происхождение. Похоже, что вблизи храма хоронили паломников из отдаленных мест. Любым вождям в Андах, претендовавшим на власть за пределами собственной деревни, было выгодно опереться на поддержку Пачакамака. Союз с этим храмовым центром стал и оставался краеугольным камнем инкской политики, особенно в годы правления второго по счету императора, Тупака Юпанки. Обстоятельства, благоприятствовавшие возвышению куско Реконструкция этноязыковой истории Центральных Анд накануне инкского завоевания помогает лучше понять, почему правители Куско смогли выступить в роли создателей империи. Опыт показывает, что узко национальная идеология – ненадежная основа для наднациональных объединений, здесь нужны политические символы, приемлемые для разных народов. Еще до начала великих завоеваний инки вступили на путь создания особой элитарной субкультуры. Для этого они своим вполне рядовым этническим традициям придали новые статус и форму. Из независимой племенной группы инки превратились в совокупность аристократических родов, господствующих над разноязычным населением долины Куско и до определенной степени представляющих его интересы. Признавая власть Куско, индейцы Центральных Анд подчинялись некоторой качественно новой, этнически почти нейтральной силе, без предубеждения относившейся к противникам и сравнительно безразличной к их культурным особенностям. В этом, видимо, и состояла пресловутая справедливость инков, подчеркиваемая отдельными хронистами. Привыкшие издавна жить в обстановке своего рода «этнического плюрализма», инки прилежно оберегали замкнутый мир собственной общины и в то же время умели достичь соглашения с самыми разными противниками. Выгоды, которые сулило местной знати сотрудничество с инками, неоднократно склоняли ее к добровольному подчинению. Наиболее ожесточенной оказалась схватка инков с вторгнувшимися с запада чанка. Враг был отброшен, а затем частью истреблен, частью вытеснен со своей земли. Хроники относят эти события к 1438 году, но скорее всего они произошли раньше. Согласно хроникам, победа над чанка положила начало эпохе завоеваний, а археология свидетельствует о том, что экспансия инков в область вокруг Титикаки началась уже в середине XIV в. – по крайней мере с этого времени в этом районе появляется инкская парадная керамика. Если бы инки действовали только такими методами, которые они использовали в отношении чанка, их ожидала бы, скорее всего, неудача. Однако следующие походы велись с целью не столько полностью сокрушить, сколько подчинить противника и ознаменовались переходом от грабежа к упорядоченной эксплуатации покоренных земель. Судя по хроникам, в частности, по словам одного из самых ранних, авторитетных и добросовестных авторов Педро де Сьеса де Леона, инки вполне сознательно играли на стремлении уставших от войн обитателей Анд к миру и порядку. Индейские информанты Сьеса де Леона всячески подчеркивали, в каком безобразном положении находилась их страна столетием раньше. Нравы были жестоки, пороки цвели пышным цветом, шла война всех против всех. В этой картине несомненно сгущены краски, однако в главном она подтверждается материалами археологии. Поселения «позднего промежуточного периода» теснятся к вершинам гор, что имело единственное преимущество – удобство обороны. В истории древнего Перу периоды усиления военной активности случались и раньше. Один из них приходится на последние века до нашей эры, когда жизнь также стала неспокойной. Археология свидетельствует, однако, что на протяжении нескольких веков, предшествовавших возвышению Куско, строительство крепостей и бегство населения в горные убежища достигли небывалого прежде размаха. Страна явно устала от нескончаемых войн и готова была подчиниться любой силе, способной установить мир. Для образования империи созрели, таким образом, подходящие условия. Однако всех благоприятных политических обстоятельств оказалось бы недостаточно, если бы к началу инкской экспансии не сложилась хозяйственная база огромного государства. Нет ничего столь дорогостоящего, как империя, поэтому в Центральных Андах она смогла возникнуть лишь на основе блестящих достижений предшествующих эпох, при редкостном сочетании природных богатств, ставших доступными здесь людям бронзового века. Страница из книги «Хроника Перу» 1553 года. Автор – Педро Сьеса де Леон Глава II На пути к империи «Энергия и структура» Ричарда Адамса Понятие «исторического прогресса», столь популярное в начале нашего века, оказалось в значительной степени дискредитировано к его концу. Опыт человечества успел за это время включить и практику геноцида в СССР и Германии, и угрозу экологической катастрофы в планетарном масштабе, и деградацию многих традиционных обществ, приведшую к ожесточенным гражданским конфликтам и массовому исходу населения. Однако все, видимо, согласятся, что два фактора, описывающих состояние общества, все же обнаруживают явную тенденцию развиваться по восходящей. Во-первых, это технология, и прежде всего способность людей использовать для собственных нужд все более значительные и все менее доступные источники энергии. Во-вторых, сложность политического устройства. Если не всегда из века в век, то по крайней мере от одного тысячелетия к другому возрастала интенсивность связей между людьми и коллективами, множилось разнообразие социальных позиций, источники и формы влияния одних людей на других, росли предельные размеры организованных коллективов. От мелких общин из нескольких десятков человек каждая, вступавших в регулярные контакты лишь с близкими соседями, – к мировому сообществу государств, меж– и надгосударственных организаций – вот путь, пройденный человечеством за пятнадцать последних тысячелетий. Технология и политика взаимосвязаны. Одна из самых успешных попыток описать их взаимодействие была предпринята в начале 70-х годов профессором социальной антропологии Техасского университета Р. Н. Адамсом. У нас его труды так и остались малоизвестными. Одним из первых обратил на них внимание африканист Л. Е. Куббель. Оценив заслуги американского исследователя, его советский коллега в эпоху перестройки все же не преминул подчеркнуть, что Адамс пытается «все объяснить и обосновать чисто технологическими причинами», упрощая «реальную сложность исторической эволюции». Подобный упрек не вполне справедлив, хотя и понятен. Авторы, признававшие возможность и неизбежность коренных изменений в обществе и утверждения нового социального строя, естественно, стремились обнаружить революционную смену формаций также и в прошлом. Поскольку предполагаемые рубежи между формациями ознаменовывались не столько существенными сдвигами в развитии производительных сил, сколько изменением производственных отношений, именно эти отношения, а точнее – отдельные их особенности, зачастую выбранные весьма произвольно, и оказались в центре внимания историков-марксистов. Полвека назад вопрос о формационной принадлежности перуанского и сходных с ним древних обществ и об их хронологических границах тоже довольно горячо обсуждался. Подобные дискуссии оказались не слишком плодотворны, а порой заводили в откровенный схоластический тупик. Утверждения типа «феодальный общественно-экономический строй был, несомненно, большим шагом вперед по сравнению с молодым и неокрепшим рабовладельческим строем инкского государства» давно уже не требуют комментариев. При традиционном марксистском подходе общества с догосударственным уровнем организации (так называемые «первобытно-общинные») настолько же резко противопоставлялись классовым, насколько классовые – коммунистическому. Соответственно, для описания тех и других требовались совершенно разные терминологические словари. Подобно тому, как московский коллега нью-йоркского мусорщика именовался не иначе как работником треста очистки, точно так же первобытная община становилась сельской, «протогород» – настоящим городом, а потестарные отношения (т. е. отношения по поводу власти в традиционном обществе без четких классовых делений) – политическими в зависимости от того, признавал ли историк за каким-либо древним объединением статус государства или нет. Самоочевидно, что и община, и город, и отношения господства-подчинения меняли свой характер от эпохи к эпохе, но происходило это чаще всего весьма постепенно, скорее эволюционным, чем революционным путем. И если изучение одних исторических проблем определенно требует акцентирования различий, то есть и такие, где важно не оставить незамеченным сходство. Примером служит хотя бы проведенное в 1980-х годах английским археологом Р. Флэтчером исследование хода урбанизации в эпоху первичных государств и в новейшее время. Оно обнаружило структурное сходство этих процессов и выявило тем самым закономерности такого высокого порядка, по отношению к которым известные ранее причинно-следственные механизмы оказываются всего лишь частными случаями. Ричард Адамс, основываясь прежде всего на работах своих американских предшественников, начиная с Лесли Уайта, предложил понятийный аппарат, отвлеченный от реалий конкретного общества и годный для описания социальных процессов любого масштаба. Характеристики социального макромира американский ученый выводил из законов взаимодействия своего рода «элементарных частиц», составляющих любое общество, т. е. отдельных людей и коллективов, поставленных в известные условия. В применении к конкретным событиям подобная теория, конечно же, недостаточна для их всестороннего объяснения. Однако Адамс и не претендовал на создание историософской концепции – типа тех, которые предлагают теория исторического материализма или христианские вероучения. Речь идет лишь об уточнении политических и технологических рамок человеческой деятельности, т. е. необходимых параметров, без знания которых историк и культуролог не в состоянии судить о достижениях отдельных обществ. Согласно Адамсу, масштабы власти одного человека (или коллектива) над другими обусловлены тем, насколько первый контролирует (т. е. способен ими распорядиться практически) элементы окружающей среды, представляющие для остальных интерес. Человек как существо биологическое непосредственно зависит в своей жизни от внешнего притока энергии и веществ, необходимых для функционирования и обновления организма. Кроме того, как существо социальное индивид не может обойтись без постоянных и разнообразных контактов с окружающими людьми. Соответственно, возможность человека воздействовать на других, т. е. власть, которой он обладает, зависит от множества обстоятельств и факторов: от положения человека в административной или иной социальной структуре, от его знаний, навыков, владения орудиями и механизмами, вообще от любых небезразличных для окружающих физических и духовных качеств. Каждый человек, находясь в системе социальных отношений, имеет какую-то власть. Так, хотя древнеперуанский вождь и распоряжался судьбой работавшего в его хозяйстве ремесленника, последний тоже обладал известным влиянием на вождя, раз тот был заинтересован в золотых украшениях, для производства которых требовался труд специалиста. Власть в подобном социологическом смысле кончается, однако, там, где человек относится к другому как к неразумному существу, к простому элементу внешней среды. Поэтому террорист, захвативший заложников, лишь использует их, стремясь повлиять на поведение третьих лиц, с самими жертвами он ни в какие человеческие отношения не вступает. Пределы власти раздвигаются по мере увеличения контролируемого людьми потока энергии и вещества, но сама власть лежит в сфере не технологии, а культуры, имеет не физическую, а социально-психологическую природу. Люди передают свою власть другим путем простого волеизъявления. Эта передача власти – снизу вверх и сверху вниз по общественной лестнице, ее концентрация в руках одного лица или рассредоточение среди многих обеспечивает возможность появления сложно организованных коллективов вплоть до государств и империй. Коллективы складываются для решения общих задач. В простейшем, наименее сплоченном коллективе каждый его член наделен лишь своей независимой властью. Хотя люди здесь и преследуют единые цели, они, однако, взаимно не координируют свои действия. Не осознающую себя как целое общность из независимых индивидуумов или более мелких коллективов, связанных одной лишь «общей адаптацией», Адамс называет агрегатной (т. е. не имеющей своей выраженной структуры). Такова совокупность больных в поликлинике или пассажиров в аэропорту. В эпоху первобытности агрегатные общности складывались в рамках больших природно-ландшафтных областей, одной из которых и была центрально– и южноандская. Населявшие некогда эту обширную зону мелкие независимые общины охотников, собирателей и примитивных земледельцев мало знали друг о друге, хотя и решали сходные хозяйственные задачи. Обитатели областей с отличными от андских условиями, например, индейцы лесов Амазонии, осваивали свою природную среду иным образом и составляли особые общности. Границы между общностями такого рода нечетки, едва намечены. Первый шаг на пути интеграции коллектива – пробуждение его самосознания, т. е. осознания культурной близости и общности интересов. Индейцы обычно отличают пусть и враждебные, но сходные с ними по культуре племена от тех, чей образ жизни им совершенно чужд. Инки именовали обитателей лесов на восточных и южных границах государства «аука», т. е. «враги», «дикари». Сходные названия для чужаков, скорее всего, появились задолго до возникновения империи. Следующая ступень к объединению – начало согласованных действий между членами общества, что предполагает передачу доли власти от одних людей и коллективов другим. На подобной передаче основана любая неформальная группа, любой круг единомышленников. Это есть и наиболее ранняя мыслимая в человеческой истории ступень интеграции маленького коллектива. Классический пример общности, сплоченной лишь единством целей, самосознанием и символическим обменом ценностями, – совокупность общин, образующих мельчайший этнос («племя»), который еще не имеет вождя. Точнее, речь идет даже не о совокупности общин, а о множестве мельчайших коллективов, члены которых легко переходят из одного в другой, но остаются в пределах своей «племенной» территории. Именно такой была организация у бродячих охотников-собирателей Африки и Австралии. Дальнейшее развитие приводит к тому, что члены коллектива уполномочивают кого-нибудь одного взять на себя принятие выгодных всем решений. В общине появляется лидер, вождь. Но сперва это слабый вождь, не обладающий собственной властью. Если соплеменники откажут ему в поддержке, он немедленно лишится всего. У нас немногим лучшее положение занимают сейчас организации с глобальными полномочиями типа ООН или Международного Суда в Гааге. Хороший пример перехода от предыдущей стадии развития к рассматриваемой дает история ацтекского государства. До третьей четверти XIV века городом Теночтитланом управляют собирающиеся на совет старейшины кальпулли (общин). Затем избирается первый тлатоани (правитель), но еще более полувека он играет в основном символическую и представительную роль. Пятый уровень интеграции связан с появлением у лидера своих независимых, хотя поначалу весьма ограниченных источников власти. Племя во главе с вождем, свободным в принятии решений, в этнографии принято именовать вождеством, причем если лидеру подчиняются не только главы мелких общин, но и племенные вожди более низкого ранга, вождество называется сложным. На той же ступени интеграции, но в гораздо более обширных пространственных и демографических рамках находится так называемое территориальное царство – сообщество городов-государств во главе с сильнейшим. Правитель подобного царства способен покорить силой множество общин, но не в состоянии в дальнейшем вмешиваться во внутренние дела подчиненных центров, ограничиваясь сбором дани и пресечением явных попыток отколоться. Держава Саргона Древнего и государство ацтеков считаются лучшими примерами подобной организации. И наконец, завершающая ступень. Теперь центр становится относительно независимым от поддержки «отдельных элементов» общества силой. В формировании социальных структур делегирование власти сверху вниз, от правителя – работникам специализированного управленческого, административного аппарата, становится важнее ее передачи снизу вверх, от рядовых членов общества – функционерам. Именно теперь формируются органы государственного управления, а в крупных государствах – и сложный бюрократический аппарат. Государство, объединившее все население в пределах большой природно-ландшафтной и культурно-хозяйственной области или даже нескольких областей, при этом лишившее подчиненные политические единицы не только независимости, но и реальной автономии, есть империя. Этого уровня в древней Америке достигли только инки. Где же находят верховные органы управления столь необходимые им независимые источники власти? Во-первых, они обеспечивают себе самостоятельность, создавая своего рода «запас» переданной снизу власти, приобретая тем самым возможность маневра. Здесь и прямая концентрация разнообразных ресурсов, и прежде всего, продовольствия (а в наши дни также топлива) на государственных складах, и создание подчиненных правительству профессиональных воинских отрядов, и, не в последнюю очередь, накопление авторитета, кредита доверия, которым пользуется правитель. Чем больше проходит времени между волеизъявлением членов общества и ответными действиями центра, тем труднее бывает определить конечный источник власти. И все же никакой кредит не бессрочен. Если вся сосредоточенная наверху власть образовалась в конечном итоге из тех ее «порций», которыми наделили центр тысячи и миллионы людей, непосредственно контролирующих среду, положение правителя не будет прочным. Он получает солидную опору лишь с появлением такого источника власти, который другим членам данного коллектива вообще недоступен. Монополизируя товарообмен с соседями, личность или небольшая группа людей, стоящих у руля управления, концентрирует в своих руках ценные и престижные изделия и материалы, распределяя их потом по своему усмотрению. Правитель удовлетворяет потребности подчиненных, успешно организуя оборону или агрессию. Не случайно появление новых политических образований от вождеств до империй так часто связано с международной торговлей и войной. Опять-таки хороший пример находим в ацтекской истории. В 1426 году на трон Теночтитлана восходит Ицкоатль. В это время ацтеки участвуют в разгроме объединения тепанеков, в результате чего большие богатства впервые стекаются в город и оказываются в распоряжении правителя. Это меняет расстановку сил: «покупаемые» главы кальпулли становятся теперь более зависимыми от верховной власти, чем от рядовых общинников, кристаллизуется социально-иерархическая структура общества. Любой централизованный коллектив, таким образом, есть непременно открытая система (т.е. обменивающаяся энергией с «внешней средой»), в которой руководство черпает часть власти извне, контролируя источники энергии, находящиеся за пределами среды обитания коллектива. Отсюда, кстати, следует оптимистический вывод: глобальная империя, всемирное правительство, лишающее свои «отдельные элементы» независимости и даже автономии, невозможны, ибо вся власть, которой центр в этом случае располагал бы, должна была бы оказаться получена «снизу». Социальные фантасты типа Дж. Оруэлла и А. А. Зиновьева это, кстати, учитывали: в их антиутопиях мир разделен на несколько враждующих тоталитарных государств. Лишь гипотетическая встреча с внеземной цивилизацией может принципиально изменить положение. Кока-Мама и Первый Инка, осматривающие свои владения Говоря о зависимости жестко централизованных систем от независимых источников власти (т.е. не зависящих от влияния управляемых), важно отметить, что речь здесь идет не только о чисто материальных ресурсах (например, о той же концентрации в руках государства дефицитного сырья и разного рода престижных изделий). «Внешнюю» опору создает и сакрализация власти идеологическими средствами: благодаря этому в сознании подданных она предстает как священная, раз и навсегда данная свыше, не нуждающаяся ни в согласии на нее людей, ни в каком-либо «общественном договоре». В этих условиях сомнения в праве элиты принимать решения рассматриваются как кощунство, а само благополучное существование народа признается благодеянием государственной власти и ее неоценимой заслугой: так, у инков, например, ритуальное руководство земледельческими работами как бы обеспечивало саму возможность получения людьми пропитания. Можно предполагать, что монополия на «тайное знание» была одним из важнейших способов удержания элитой власти в Древнем Перу, точнее, в тех обществах, которые существовали там ранее II тыс. н.э. Об этом в частности свидетельствует не просто использование в ритуалах вызывающих галлюцинации сильных наркотиков, но и демонстративное изображение соответствующих галлюциногенных растений и предметов для их использования на каменных монолитах, изделиях из золота, парадных тканях и т.п. Монополия на «тайное знание» опасна тем, что при определенных условиях ценность такого знания может быть поставлена обществом под сомнение и тогда вся социально-политическая система разваливается. Видимо, это и произошло в Центральных Андах сперва в середине I тыс. до н.э., а затем на рубеже I и II тыс. н.э. В эпоху инков контроль элиты над «тайным знанием» сохранялся, но перестал играть ту основополагающую роль, которую он играл раньше. Вместо этого на первый план вышли более прагматические формы утверждения власти – регулирование производства продуктов потребления и контроль над движением престижных изделий, таких как металлы, редкие раковины и ткани. Для поддержания власти важна и возможность психологически обеспечить единство людей, противопоставляя всех членов данной общности неким внешним, чуждым и враждебным силам. Без «образа врага», без имитации «осадного положения», никакая простая, иерархически жестко построенная централизованная система долго не просуществует. Она либо (при редких благоприятных условиях) преобразуется в более сложно организованную, органически целостную, либо попросту распадется, раздираемая социальными и этническими конфликтами. Растущая интеграция – не единственная тенденция в развитии общества. Совершенствование технологии делает формы контроля человека над средой, а следовательно, и источники власти разнообразнее. Появляется все больше независимых «доменов» власти (термин Адамса), высокая позиция в одном из которых вовсе не гарантирует господства в других. Один и тот же человек может быть политическим деятелем и одновременно физиком или же писателем, но в каждой своей ипостаси он создает разные, не связанные непосредственно одна с другой сферы влияния на людей. Общества с обилием независимых доменов власти не только сложнее, но и динамичнее тех, в которых рычаги воздействия одних людей на других однообразны и находятся в руках немногих. Такие общества могут быстрее реагировать на изменения среды, изыскивать новые средства ее использования, новые ресурсы и, следовательно, более конкурентоспособны. Освоение новых источников энергии и расширение производства само по себе привело в древности не к изменению социальных структур, а всего лишь к росту населения, увеличению его плотности вплоть до того максимума, который был возможен при данном типе хозяйства в данной среде. Впрочем, и в наше время глобальные последствия технологической революции точно такие же. И лишь после того, как много больше, чем раньше, людей оказывалось втянуто в регулярные контакты друг с другом, менялся сам характер контактов: возникала более сложная, нежели прежде, общественная иерархия, формировались более крупные и сложно организованные коллективы с разной степенью централизации. Этнологи и социологи много внимания уделяют изучению факторов, ускоряющих или замедляющих подобный процесс. Однако все эти факторы теряют значение, если оказывается невозможным существенно увеличить поток потребляемой энергии. Уровень развития отдельных обществ в конечном итоге определяется поэтому обширностью известных и доступных ресурсов, т. е. особенностями окружающей среды и развитостью технологии, а также интенсивностью связи и обмена с другими человеческими сообществами. Становление хозяйственных основ перуанской цивилизации Для того чтобы осмыслить ход эволюции общества, необходимо, таким образом, прежде всего оценить изменение энергетического потенциала культуры, а затем выяснить, что за коллективы существовали на данной территории в отдельные периоды, насколько они были велики, сложны и централизованы. Если говорить о древнем Перу, то в грубом приближении археология способна сейчас дать ответ на оба эти вопроса. Начнем с пищевой и технологической базы центральноандской цивилизации. До возникновения производящего хозяйства люди жили за счет ресурсов дикой флоры и фауны. Это был легкодоступный, но крайне ограниченный источник энергии. Вместе с тем возможности для охоты и собирательства на западе Южной Америки можно оценить как благоприятные. Здесь было много копытных животных, прежде всего, оленей и гуанако, а некоторые из дикорастущих растений оказались пригодными к окультуриванию. Так, остатки фасоли обнаружены в пещерных стоянках уже в слоях VIII тыс. до н.э. Не позже X тыс. до н.э. люди научились регулярно использовать сезонные ресурсы разных природных зон, которые в Андах расположены недалеко друг от друга. Во всяком случае на крайнем юге Перу небольшие группы людей передвигались от побережья океана до высокогорья. Обитатели горных районов центрального Перу примерно с VII тыс. до н.э. стали развивать такие методы охоты на викунью и гуанако, которые в итоге привели к одомашниванию этих животных, т. е. превращению их в альпаку и ламу. И все же в целом экономика Центральных Анд продолжала оставаться присваивающей. Перелом произошел в конце IV – начале III тыс. до н.э. На побережье океана он был вызван прежде всего распространением рыболовства. «Морская» теория становления центральноандской цивилизации была создана в 1970-х годах американским археологом М. Мосли и поддержана многими специалистами. Как уже говорилось, перуанские воды исключительно богаты рыбой, особенно анчоусами. Вылов всего лишь одного процента этих запасов в год обеспечивает существование более ста тысяч человек – и это без каких-либо дополнительных источников питания. Эффективный лов возможен, однако, лишь мелкоячеистой сетью с лодок. В IV тыс. до н.э. на побережье Перу начали выращивать хлопчатник. Именно освоение техники плетения сетей из хлопчатобумажного волокна и привело, по всей видимости, к внезапному расцвету прибрежной культуры с рубежа IV и III тыс. до н. э. Лодки же стали делать из тростника, а поплавки к сетям – из легких плодов тыквы-горлянки, которую научились разводить еще раньше хлопка. Хотя по мере развития земледелия и скотоводства приморские районы Центральных Анд теряют то исключительное положение, которое они занимали в IV-II тыс. до н.э., рыболовство и по сей день составляет одну из основ перуанской экономики. К середине III тыс. до н.э. относятся первые свидетельства выращивания на побережье Перу и северного Чили тропических клубнеплодов – сладкого маниока, батата и некоторых других растений, в частности, арахиса. Родом эти виды из низменных областей к востоку от Анд, где их окультурили значительно раньше. Не позже III тыс. до н.э. в Андах появилась и кукуруза, но она не играла большого значения, а во многих районах оставалась вообще не известна. Лишь с появлением в I тыс. до н.э. новых высокоурожайных сортов кукуруза в питании местных индейцев заняла действительно важное место. Рыба как основа белкового питания и калорийные высокоурожайные клубнеплоды – именно это сочетание обеспечило первоначальный рост населения в долинах тихоокеанского побережья. Результатом этого роста стало образование крупных и хорошо организованных общин. Лишь подобные коллективы и могли возвести те необычные постройки, которые впервые появились в Андах более 5 тысяч лет назад. Древнейший комплекс сооружений общественно-культового назначения, Сечин Бахо, обнаружен пока в долине Касма примерно в 300 км к северу от Лимы. Радиоуглеродные даты показывают, что он был построен еще во второй половине IV тыс. до н.э. Гораздо больше подобных центров найдено в расположенном ближе к Лиме районе Норте Чико. Их открытие в 1990-х годах стало сенсацией, поскольку некоторые из комплексов (наиболее известен Караль) имели подлинно монументальные размеры. Большинство памятников Норте Чико относятся ко времени между 2600 и 1800 до н.э., но некоторые, в частности Асперо, возникли раньше, может быть, даже в конце IV тыс. до н.э. Эти искусственные платформы были давно замечены, но еще 20 лет назад мало кто предполагал, что они такие древние. Материальная культура строителей оставалась, однако, удивительно примитивной. Кроме обрывков циновок и несложных тканей, сосудов и поплавков из тыквы-горляки да рыболовных крючков, сделанных из обточенных раковин или колючек, в культурном слое мало что можно найти. По такому набору артефактов определить возраст памятников непросто. По сравнению с более ранними деревушками собирателей раковин и рыбаков поселения Норте Чико были достаточно велики, однако их размеры все же плохо соответствуют величине монументальных сооружений. Во многих случаях жилая застройка занимает меньшую площадь, чем общественно-культовые сооружения. Свидетельств социального расслоения в Норте Чико тоже нет. Не может быть никаких сомнений, что в общинах были лидеры, которые организовывали строительство храмов, но эти люди не считали возможным и нужным выставлять напоказ свое положение. Где-то около 1800 до н.э. в Центральных Андах распространяется керамика. Появление сосудов из обожженной глины вряд ли внесло существенные изменения в повседневную жизнь людей. Однако керамика вскоре стала излюбленным материалом для изготовления сосудов с культовыми изображениями, которые использовали в ритуалах и клали в могилы знати. Эту свою роль керамика в культуре Перу и Боливии сохранила и дальше, хотя с конца I тыс. до н.э. сосуды из золота и серебра несколько оттесняют керамику на второй план. Одновременно с появлением керамики на побережье Перу начинают строиться не просто большие, но гигантские платформы из щебня и глины, которые принадлежат к числу самых массивных и высоких искусственных сооружений, когда-либо возведенных в доиспанской Южной Америке. Население тоже растет, хотя число обитателей каждого из оазисов не превышало нескольких тысяч человек. В горах Перу по крайней мере с конца IV тыс. до н.э. выращивали не только фасоль, но и тыквы, киноа, картофель, перец и в некоторых случаях кукурузу. В совокупности эти растения содержат почти все необходимые организму вещества, но урожайность их в это время была еще низкой. Первые оседлые деревни появились где-то в конце III тыс. до н.э., а древнейшие сложенные из камней святилища – несколькими веками раньше. Свои потребности в животных белках обитатели горных районов северного Перу вплоть до середины I тыс. до н.э. продолжали удовлетворять в основном за счет охоты, хотя мясо прирученной морской свинки местами имело существенное значение. Домашние альпака и лама появились первоначально в более южных районах, в зоне пуны. Эти животные ценились в Перу прежде всего за то, что давали шерсть, а ламы могли использоваться для перевозки грузов. Пометом лам удобряли поля. Нормы потребления мяса домашнего скота были сравнительно низкими. Однако это потребление было хотя и не ежедневным, но регулярным: лам забивали и поедали во время праздничных жертвоприношений. Подобные ритуальные пиршества сопровождались употреблением алкоголя. Лучший, наиболее богатый питательными веществами и витаминами слабоалкогольный напиток получали из кукурузы. Вплоть до прихода испанцев, кукуруза ценилась прежде всего как сырье для изготовления такого напитка, чичи, и лишь во вторую очередь как продовольственная культура в узком значении. Формирование пищевой базы центральноандской цивилизации завершается к рубежу нашей эры. Судя по данным палеоботаники и по изображениям на древних сосудах и тканях, к этому времени в Перу были введены в культуру практически все растения, которые выращивали здесь и в XVI веке, все их главные разновидности и сорта. В конце I тыс. до н.э. скотоводство, как уже говорилось, получает развитие в северных районах горного Перу, где ранее оно оставалось неизвестным. В I тыс. до н.э. лам начинают широко использовать на Тихоокеанском побережье. Господствовавшее некогда мнение, будто ламы не выносят климата низменностей и что этих животных разводили исключительно в горах, опровергнуто археологами. В Центральных Андах отсутствовали условия для распространения экстенсивного переложного земледелия. Почти каждый клочок земли требовал сложной и трудоемкой обработки, но зато давал устойчивые и высокие урожаи. В теплых долинах и в оазисах побережья собирали по два и по три урожая в год. В зависимости от особенностей климата и ландшафта применялись разные формы мелиорации: искусственное орошение, террасирование склонов (с одновременным регулированием полива), устройство посевов в выемках или на грядах с целью использовать подпочвенные воды или, наоборот, избежать переувлажнения. Мелиорация в древнем Перу развивается как минимум с середины II тыс. до н.э. В начале нашей эры на побережье уже создаются единые в пределах целых долин оросительные системы. На прилегающих к озеру Титикака заболоченных равнинах осваиваются тысячи гектаров заболоченных территорий, превращенных теперь в грядковые поля. Именно такие гряды (андские крестьяне называют их вару-вару), на которых сажали картофель, стали основой земледельческого потенциала цивилизации тиауанако. Вару-вару дают втрое более высокий урожай картофеля, нежели тот, что собирают без применения минеральных удобрений на обычных участках. Что же касается удобрений, то скалистые островки близ побережья Перу славятся, как известно, залежами гуано – помета морских птиц. В прошлом веке при разработках гуано были обнаружены древнеперуанские изделия, оставленные, очевидно, индейцами, которые приезжали за удобрениями и попутно совершали какие-то обряды. Самые ранние по времени вещи оказались принадлежащими культуре мочика и датируются III-IV веками н.э. В одной из хроник XVI века рассказывается, как обитатели прибрежных долин плавают в лодках за гуано на острова и какому божеству они при этом поклоняются. Что касается обработки минерального сырья, то и в этой области основные открытия уже были сделаны к первым векам нашей эры. Керамика начала I тыс. н.э. по твердости и тонкости черепка и равномерности обжига не уступает лучшей продукции древневосточных гончаров. Правда, обжигалась она не в горнах, а на открытом воздухе, точнее, под грудой топлива, уложенного особым образом. Сосуды лепили не на круге, а в формах или на специальной болванке. Подобные способы обжига и лепки уступают в эффективности евразийским, но эти различия не слишком существенны. Аналогичными методами пользовались в свое время и некоторые древневосточные ремесленники. На северном побережье Перу традиционные индейские способы производства глиняной посуды сохраняются до сих пор среди испаноязычных креолов, успешно конкурируя с европейскими. Сама идея массового производства стандартных, сделанных в специальных формах глиняных изделий, возможно, проникла в Перу через Эквадор из Мезоамерики. Если это так, то перед нами единственное заметное технологическое нововведение, освоенное древними обитателями Центральных Анд в результате внешних контактов. Во всяком случае в Мексике прямоугольный стандартный кирпич-сырец впервые появляется еще в третьей четверти I тыс. до н.э. На северном побережье Перу лепку в формах начинают применять с рубежа нашей эры для изготовления как кирпичей, так и сосудов и немногочисленных здесь статуэток. В I тыс. н.э. прямоугольный кирпич, сменивший менее удобные конические адобы, распространяется по побережью на юг. С точки зрения истории техники довольно любопытно, что колесо и вообще идея вращения были американским индейцам вообще-то знакомы. Хорошо известны, например, «игрушки» (на самом деле, вероятно, культовые предметы) в виде фигурок животных на колесиках, происходящие из древних захоронений на западе Мексики. В Андах в середине I тысячелетия н.э. создатели культуры рекуай в горах северного Перу изготавливали парадные сосуды на гончарном круге достаточно быстрого вращения. Тем не менее подобные изобретения не получали распространения и о них забывали. Собачка на колесах. Детская игрушка. Культура ольмека. Найдена при раскопках в Мексике Ремесленникам, освоившим к I тысячелетию н.э. уже довольно сложную технологию, было, по-видимому, непросто перейти к совершенно другим приемам обработки материала или к созданию изделий абсолютно нового класса. Быть может, если бы в Новом Свете имелись домашние животные, пригодные для того, чтобы тянуть упряжку, полноценная колесная повозка была бы индейцами в конце концов создана и внедрена в хозяйство. Однако ни лошадей, ни крупного рогатого скота до появления европейцев в Новом Свете, как известно, не было (точнее, местная американская лошадь вымерла около 10 тысяч лет назад), а довольно слабосильную ламу было целесообразнее использовать в качестве вьючного, а не тяглового животного, особенно на горных дорогах. В Мексике же, обитателям которой даже ручная тележка могла бы изрядно пригодиться, не существовало развитой металлургии, а следовательно, нельзя было изготовить втулки для колес. Выплавку меди из окислов первыми в западном полушарии открыли не позже середины II тыс. до н.э. индейцы горной Боливии или севера Чили. Тогда же или несколько раньше здесь появилось и золото. В конце II тыс. до н.э. металлургия стала известна на севере Перу. Сосуды и украшения из золота и серебра, найденные в датируемых первой половиной I тыс. до н.э. погребениях северного побережья, свидетельствуют о превосходном владении техникой обработки драгоценных металлов. Последний заметный сдвиг в совершенствовании технологии приходится в древнем Перу на конец I тыс. н.э. Он ознаменован прежде всего прогрессом металлургии. На северном побережье осваивают выплавку меди из серосодержащих руд, что позволяет отныне неограниченно расширять производство этого металла. Бронзу (мышьяковистую на побережье и оловянистую в горах) используют теперь для изготовления любых орудий. Сплав меди с оловом был уже хорошо знаком создателям культуры тиауанако – они, скорее всего, и открыли эту технологию в середине I тыс. н.э. Железа обитатели Нового Света в доколумбовый период своей истории не умели, как известно, ни добывать, ни обрабатывать. С IX—X веков н.э. на побережье Перу начинается прокладка более крупных, чем ранее, магистральных каналов, соединивших оросительные системы отдельных долин. Центральные Анды в сравнении с Мезоамерикой Достижения древних перуанцев в области сельского хозяйства и ремесла по достоинству оцениваются лишь на фоне того, что происходило в других областях Нового Света. Народы Центральных Анд не только опередили в развитии индейцев востока Южной Америки, но и имели важные преимущества по сравнению с народами Мексики – Гватемалы. Большим тормозом в развитии Мезоамерики стало отсутствие надежных источников белковой пищи. Даже если бы ацтеки и майя путем селекции вывели сорта кукурузы, вдвое урожайнее тех, которые они выращивали в XVI веке, им вряд ли бы удалось добиться пропорционального роста населения, оставаясь зависимыми от результатов охоты на кроликов и оленей. Употребление в пищу богатых белком водорослей или птицеводство не могли решительно поправить дело. Многие исследователи считают одной из причин запустения многих городов майя в конце I тыс. н.э. хронический дефицит белкового питания в условиях перенаселенности. В Древнем Перу проблема сбалансированного питания не стояла. К приходу испанцев как скотоводство, так и морское рыболовство процветали, вполне обеспечивая полноценными белками те восемь-десять миллионов человек, которые, по достаточно осторожным оценкам, жили в пределах инкской империи. Что касается развития ремесла, то в этой области Мезоамерика не уступала, на первый взгляд, Андам. Те, кто видел фотографии ольмекских статуэток из нефрита, золотых украшений миштеков или фантастических фигурных кремней майя, по праву восхищаются этими произведениями искусства. Однако нас в данном случае интересуют не уникальные достижения, а массовое производство. И здесь при сравнении доиспанских культур Мексики и Перу нам придется сопоставлять каменный век с бронзовым. Обитателей Мезоамерики эквадорские торговцы познакомили с обработкой меди, золота и серебра лишь в IX веке н.э., а в повседневной жизни металл в Гватемале и Мексике оставался редок до самой конкисты. Применение медных и бронзовых орудий в сельском хозяйстве Мезоамерики не сулило существенных выгод, а лишь оно одно могло дать резкий толчок развитию новой отрасли ремесла. В Перу же, по крайней мере на побережье, бронзовые землеобрабатывающие орудия к началу нашего тысячелетия получили распространение. Даже если такие орудия использовались главным образом в ритуалах, ими, судя по большому числу дошедших до нас экземпляров, могли владеть не только верховные жрецы. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/uriy-berezkin/imperiya-inkov/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.