Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Трибунал (сборник) Владимир Николаевич Войнович Новая книга Владимира Войновича – настоящее не только литературное, но и культурное событие современности. В этой книге картина нашей сегодняшней действительности дана с яркостью и полнотой великолепного таланта, ровесника эпохи, пожалуй, одного из самых известных классиков русской прозы. Время действия в новой книге – от далекого 1982 года до сегодняшнего дня, место действия – современная Россия, в которой действительность фантастичнее любого вымысла, а из людей действительно можно делать гвозди, как писал другой известный классик. Только построить на этих гвоздях вряд ли что-то получится… Владимир Войнович Трибунал (сборник) © Войнович В., текст, 2014 © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014 Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. * * * Трибунал Действующие лица Подоплеков Леонид. Подоплекова Лариса. Подоплекова Света. Председатель трибунала Мешалкин. Прокурор Гвоздилов. Защитник Тюбиков. Секретарь Персикин. Мешалкина Людмила. Мешалкин Жорик. Бард. Горелкин. Юрченко. Терехин. Зеленая. Депутат. Священник. Зритель. Санитары и другие. Действие первое Что-то вроде пролога Посреди сцены – длинный высокий стол, покрытый зеленым сукном. За ним кресло с высокой спинкой. Еще три маленьких столика со стульями: один – перед большим столом, на авансцене, два – по бокам. В глубине сцены – статуя Фемиды. Левый глаз закрыт повязкой, правый открыт, в одной руке полицейская дубинка, в другой – весы. У весов одна чаша висит на оборвавшейся цепочке, а другой чаши вообще нет. Слева от Фемиды – клетка, а в клетке скамья подсудимых. В верхней части сцены портреты людей, нам пока не знакомых. Рабочие сцены суетятся, поправляя практически уже расставленную мебель и не обращая внимания на Священника, который ходит следом за ними с ведерком и кропилом. Окунает кропило в ведерко, окропляет все предметы, бормочет подходящие слова почти неслышно. Священник. Создателю и Содетелю человеческаго рода, Дателю благодати духовныя, Подателю вечнаго спасения, Сам, Господи, пошли духа Твоего Святаго с вышним благословением на обитель сию, яко да вооружена силою небеснаго заступления хотящим ея употребляти, помощна будет к телесному спасению и заступлению и помощи, о Христе Иисусе Господе нашем. Аминь. На сцену выходит Бард с гитарой. Протягивает купюру Священнику, тот молча берет и уходит. Бард (говорит тихим, домашним, совершенно не театральным голосом, в промежутке между фразами настраивая гитару). Кажется, они еще не готовы. Я имею в виду исполнителей. У них даже еще, по-моему, и окончательный текст недоработан. Это вот – современное искусство. Все делается наспех, небрежно. Сцену освятили, зрители собрались, а они там все еще текст дописывают, сюжет подправляют, не понимая того, что он все равно приведет их к тому же финалу. Ну, ладно. Я вам пока что-нибудь спою. (Поет.) Течет река издалека, Все ширясь и полнея. Течет река, и облака Качаются над нею… И отраженный небосвод Поблескивает тускло. Вот так и жизнь мою несет Извилистое русло. Во время пения где-то, сначала далеко, а потом все ближе, ближе слышатся прерывистые и тревожные звуки сирены то ли «Скорой помощи», то ли пожарной машины, то ли полиции. По мере того как звуки усиливаются, Бард поет все громче и громче, стараясь их перекрыть. Юг, Север, Запад и Восток, Меняются, плутуя… Из ничего я проистек И ни во что впаду я. Ну, а пока течет река, Пока водичка льется, Пускай и жизнь течет, пока Совсем не истечется. Бард (прекращает петь). Нет, это невозможно. (Помолчав.) Не понимаю, зачем это нужно. (Имитирует вой сирены.) У-у-у-у! Прежние так же уукали. А эти, вы помните, когда еще только на подходе были, когда еще боролись за власть, обещали, что при них никаких ууканий больше не будет. Вы посмотрите на нас, говорили они нам, мы простые люди, по существу, такие же, как и вы, мы из народа, мы носим дешевые ботинки, потертые джинсы, мы ездим в автобусах и метро. А теперь, видите, опять то же самое. Нет, я не критикан и не борец. Я, если хотите знать, вообще против всякой борьбы. Потому что все равно бесполезно. Будем бороться, получать дубинками по башке, отсиживать свои сутки в участке, пока не добьемся того, что заменим этих другими, которых вместе с нами били дубинками. Но они сядут в свои лимузины и опять засвистят мимо нас: у-у-у-у-у! А мы пойдем пешком и снова будем биты теми же дубинками. Сцена первая Между тем звук сирены, точнее многих сирен, катастрофически нарастает. Свет в зале и на сцене гаснет. Звук сирен смешивается с шуршанием колес, с шумом несущихся с огромной скоростью автомобилей. По сцене слева направо проносятся сине-красные мигалки, в результате чего возникает ощущение, что кортеж автомобилей пересекает сцену. Внезапно мигалки гаснут, исчезают все звуки. Несколько мгновений в зале и на сцене полная темнота и тишина. Затем вспыхивает свет, и одновременно на сцене, во всех проходах и у дверей появляются автоматчики. На сцену в темном строгом костюме выходит Секретарь. Деловой походкой подходит он к краю сцены и пристально всматривается в публику, пытаясь определить, нет ли среди зрителей возможных злоумышленников. Не разрешив до конца своих сомнений, тихо уходит за кулисы. В репродукторах раздается шум бурных оваций, и на сцену гуськом выходят: Председатель, Прокурор, Защитник и Секретарь. Это их портреты висят над сценой. Как бы отвечая на аплодисменты восторженной публики, они на ходу тоже хлопают в ладоши. Занимают места: Председатель – в центре, Прокурор – за маленьким столом слева, Защитник – справа и Секретарь – посередине. Молча раскладывают бумаги, иногда перешептываясь. Публика ждет. Наконец женщина в первом ряду не выдерживает и обращается к сидящему рядом с ней мужчине (это чета Подоплековых). Лариса. Леня, я не понимаю, что здесь происходит! Почему здесь так много вооруженных людей? Подоплеков. Успокойся, Лара. Что ты нервничаешь? Это же спектакль. Лариса. Я понимаю, что спектакль, но почему так много вооруженных людей? Подоплеков. Я не знаю почему. Наверное, так нужно. Ты разве никогда не видела на сцене вооруженных людей? Лариса. Я видела. Но если это настоящий спектакль, то исполнители должны что-нибудь говорить, а эти вышли и молчат. Подоплеков. Ну и что, что молчат? Возможно, у них такие вот молчаливые роли. Мне кажется, они изображают какое-то важное заседание. (Обращаясь к Председателю.) Господин артист, вы не скажете, какую вы роль исполняете? На сцене происходит некоторое замешательство. Председатель переглядывается с Прокурором и Защитником, те пожимают плечами. К Председателю подбегает Секретарь и что-то шепчет ему в ухо. Председатель. А-а, роль. (Подоплекову, важно.) Я исполняю роль председателя трибунала. Подоплеков (Ларисе). Ну вот видишь, я тебе говорил, что это спектакль. А товарищ играет роль как бы председателя трибунала. (Председателю.) И что? И вы, очевидно, собираетесь как бы кого-то судить? Председатель. Что значит «как бы»? Придумали эту дурацкую вставку «как бы» и суют куда ни попадя. Сегодня как бы хорошая погода, а вчера как бы шел дождь, а это как бы трибунал и как бы кого-то как бы будут как бы судить. Да не «как бы», а просто трибунал и просто будем судить. Без всяких «как бы». Подоплеков. Извините, слова-паразиты. Не могу избавиться. Как бы значит, так сказать, в плане того что. Сейчас это все как бы так говорят, как бы, как бы. (Ларисе.) Вот видишь. Я же тебе говорил. Интересная как бы завязка. Раз есть, так сказать, трибунал, значит, он должен как бы кого-то судить. (Председателю.) Это примерно как у Чехова, правильно? Если на сцене висит ружье, значит, оно непременно когда-нибудь выстрелит. (Смеется.) Прокурор. Еще как выстрелит! Так выстрелит, что о-го-го! Защитник (печально). Выстрелит, выстрелит. Председатель (знаком остановив Защитника, Подоплекову). А что вот вы про Чехова говорили? Он так и сказал, что если висит ружье, так оно обязательно выстрелит? Подоплеков. Ну да, так и написал, что если, говорит, в первом акте висит, то во втором или третьем обязательно, говорит, бабахнет. Прокурор. И вы с ним согласны? Подоплеков. А как же я могу не согласиться, если такой авторитет, как Чехов, пишет. Это ж не то что теперешние, у которых в книгах только убийства, секс и мат. Иной раз такое наворотят, что я, взрослый человек, краснею, когда читаю. И вот не понимаю даже, куда государство наше смотрит. Согласен, цензуры нет и не надо, но ведь должны же быть какие-то ограничения. А если все позволено, мат, секс и так далее, значит, можно как бы и воровать, и насильничать, и убивать. Лариса. Леня, зачем ты так? Ты даже не знаешь этих людей, а такие слова говоришь. Подоплеков. А что я говорю? Я ничего такого не говорю. Я говорю только, что если можно петь под фанеру, торговать своим телом, писать в книгах всякие слова, показывать по телевизору секс, значит, можно воровать, насильничать, грабить и убивать. Председатель. Вы считаете, можно? Подоплеков. Что можно? Председатель. Вы сказали: «Можно воровать, насильничать, грабить и убивать». Подоплеков. Вы, господин артист, как-то выворачиваете и как бы даже вырываете мои слова из контекста. Прокурор. О, какой эрудит! Знает даже слово «контекст». Подоплеков. Ну конечно знаю. Я все-таки, слава богу, человек интеллигентный, образованный и любознательный. Председатель. И верующий. Подоплеков. Я? Председатель. Вы сказали: «Слава богу». Неверующий так не сказал бы. Подоплеков. Ну да. Сейчас мы все как бы верующие. А как же. Раньше были атеисты, кресты с колоколен сбивали, иконы топором рубили, в церкви свиней загоняли. А теперь все такие набожные, православные – просто жуть. Кресты носим, со свечками под образами стоим. А я вообще-то, честно сказать, не очень. Но когда о том о сем думаю, как оно все так получилось, то в голову невольно что-то закрадывается. Трудно, знаете, как-то представить, чтобы все это… ну, я имею в виду люди, коровы, собаки, ну и всякие другие звери, лягушки и насекомые сами по себе так вот, ну как бы из пыли возникли. Я думаю, там, может быть, какой-то такой вроде как высший разум как бы все-таки есть. Председатель. Думаете, все-таки что-то такое имеется? Подоплеков. Да, иногда думаю, что что-то все-таки такое есть. Прокурор. А иногда думаете, что ничего нет? Подоплеков. Ну да, иной раз такое тоже приходит в голову. Вот не далее как вчера пошел в супермаркет, пятисотенную бумажку взял, ну набрал в тележку триста грамм колбасы, двести сыра, пачку масла, гречку расфасованную, полез в карман расплачиваться, а моей пятисотки нет. Проверил правый карман, левый, в брюках, в пиджаке – нигде нет, Ну, думаю, значит, сперли или потерял. И так обидно мне стало. Ну, думаю, Бога нет. А тут какая-то тетенька говорит: мужчина, это не вы потеряли денежку? И подает мне мою пятисотенную. Нет, думаю, все-таки есть он. Но вы извините, я вас, вероятно, задерживаю. А вы кого, собственно, судить собираетесь? Председатель. Что? Кого судить? Нам все равно кого. Ну, допустим, вас. Секретарь. Да, допустим, вас. Подоплеков. Меня? (Смеется.) А почему меня? Председатель. А почему не вас? Секретарь. Вот именно. А почему? Подоплеков. Потому что меня вроде не за что. Я такой это, так сказать, самый простой человек. Инженер. Хожу на работу, смотрю по телевизору КВН, «Минуту славы», «Ледниковый период», а ничего такого как бы не совершал. (Садится на место.) Председатель. Всякий человек, который живет, что-нибудь совершает. Секретарь. А который не живет, тот ничего не совершает. Председатель. Ну что же вы сели? Поднимайтесь сюда. Секретарь. И не стесняйтесь. Подоплеков (встает, смущается). Я? Да ну что вы! (Смеется.) Я перед публикой выступать не умею. Все-таки, как бы сказать, не артист. Председатель. Ну почему же не артист? Знаете, Шекспир сказал: «Весь мир – театр, а люди – в нем актеры». Поднимайтесь и посмотрим, актер вы или не актер. Подоплеков (смущаясь еще больше). Да что вы! Да какой уж из меня актер! Если вам нужен из зрителей какой-нибудь такой ассистент, вы уж, как бы сказать, пригласите кого-то другого. Потому что я перед публикой просто теряюсь. Ну вы начинайте, начинайте. (Садится.) Председатель (смеется). Чудак-человек! Да как же мы можем без вас начинать? Мы же трибунал. Нам нужен подсудимый. Секретарь. А трибунал без подсудимого – это все равно что свадьба без жениха. (Смеется.) Председатель. Поднимайтесь, поднимайтесь! Подоплеков (вскакивает). Ну, мне это, в конце концов, надоело. Я думал, вы шутите. А вы из меня хотите какого-то, понимаете, клоуна сделать. А я вам вовсе не клоун. Вы выступаете, вот и выступайте, а я буду смотреть. А если что, и вообще уйду и потребую у администратора, пусть мне даже деньги за билет вернут. (Ларисе.) Пойдем, Лара! Я даже и вовсе этот спектакль смотреть не хочу, довольно, я бы сказал, дурацкий. Прокурор. Вы слышали? Он сказал – спектакль дурацкий. Председатель (Прокурору). Что? Что? Прокурор (волнуясь, встает). Ваша честь, я вот смотрю на то, что происходит, и думаю – ну как же вы позволяете этому человеку так нагло себя вести. Председатель. Ну а как же. Если даже человек совершил преступление, мы должны вникнуть во все подробности, понять, что его толкнуло на этот поступок, учесть смягчающие вину обстоятельства. Мы же в целом гуманные люди. Прокурор. Ваша честь, гуманизм, как всем известно, является важнейшей чертой нашего общества, но при этом никто не должен воспринимать наш гуманизм как слабость. Вы просите его по-хорошему, а он издевается, нам мешает, публику задерживает. А публика ждет. Подоплеков. Вот именно, что публика ждет. Публика ждет от вас нормальных, увлекательных спектаклей с глубоким содержанием, а вы какой-то чушью занимаетесь. Театр, понимаете ли, абсурда. Глупость такую придумали – зрителей на сцену таскать. Да я такую мерзость и смотреть не желаю. Лариса. Я же тебе говорила, не надо ходить на всякую современную чепуху. Лучше бы Чехова посмотрели или Островского. Подоплеков. Ну откуда же я знал, что чепуха. Я думал, раз такое название, «Трибунал», значит, детектив какой-нибудь про бандитов, ментов или чекистов. Пойдем отсюда, ну их! Председатель. Я вам последний раз говорю: поднимитесь сюда, или я прикажу вас доставить силой. Подоплеков (пробираясь к выходу). Как же, прикажешь. Приказатель нашелся. Председатель (полицейским). Доставьте его сюда! Трель полицейских свистков. Полицейские Горелкин и Юрченко в бронежилетах, в касках с прозрачными забралами спрыгивают со сцены, перегораживают Подоплекову дорогу. Завязывается борьба. Подоплеков (сопротивляясь). Только без рук! Я буду жаловаться! Помогите! Люди, куда же вы смотрите? Что же вы молчите? Разве вы не видите, что здесь происходит? О господи, народ безмолвствует. Лара, хоть ты меня слышишь? Лариса. Слышу, Леня! Сопротивляясь, Подоплеков слегка ударяет ладонью по забралу Горелкина. Прокурор. Ваша честь, прошу заметить, он ударил полицейского. Кажется, он его убил! Председатель. Убил или кажется? Прокурор. Кажется, убил. Председатель. Чтобы не казалось, надо сделать вскрытие и убедиться. Прокурор. Совершенно, ваша честь, с вами согласен. Защитник. Я протестую. Мой подзащитный никого не убил. Полицейский жив, он еще сопротивляется. Председатель (глубокомысленно). Если сопротивляется, значит, очевидно, все еще жив. Прокурор. Но если сделать вскрытие, он жив не будет. Председатель. Тоже верно. В таком случае пусть посопротивляется, а потом уже сделаем вскрытие. Прокурор. Но пока он вот. Всегда готовый к подвигу простой русский человек сержант Горелкин. Сцена вторая Горелкин и Юрченко доставляют Подоплекова с заведенными за спину руками на сцену и тут же начинают обыскивать. Стаскивают пиджак, раздирают подкладку. Выворачивают карманы брюк, вытаскивают ремень, спарывают пуговицы. Снимают ботинки, вытаскивают из них шнурки. Горелкин (составляя протокол, перечисляет изъятые при обыске предметы). Паспорт общегражданский, выданный на имя Подоплекова Леонида Семеновича, – один. Паспорт заграничный с визой турецкой, с визой болгарской – один. Театральные билеты – два. Водительские права одни. Сигареты «Мальборо», зажигалка, расческа, нож перочинный – один. Прокурор. Зачем так длинно писать: «нож перочинный»? Напишите просто «нож». Горелкин. Просто нож, один. Председатель. А что это у вас, Горелкин, под глазом? Горелкин. Разрешите доложить, ваша честь, это синяк… Прокурор. Это гематома. Тяжкое телесное повреждение. Горелкин. И еще он мне сломал ноготь на пальце. Вот. (Показывает палец.) Секретарь. Какой ужас! Прокурор. Гематома и ноготь – это множественные повреждения. Я полагаю, ваша честь, что Горелкина надо немедленно отправить в медицинское учреждение. Председатель. Я об этом же и говорю. Приобщите протокол обыска к делу, водворите задержанного на скамью подсудимых и доставьте Горелкина в медицинское учреждение. Пусть наши специалисты его вскроют и выяснят, насколько опасны для здоровья полученные им увечья. Защитник. Ваша честь, я возражаю, Горелкин жив. Председатель. Ну и хорошо. Я буду только рад, если вскрытие подтвердит вашу гипотезу. Полицейские отводят Подоплекова в клетку, после чего Горелкин, прикрывая рукой подбитый глаз, удаляется, а Юрченко с автоматом наизготовку занимает место у клетки. Подоплеков садится на скамью подсудимых, успокаивается и деловито оглядывает свою поврежденную при обыске одежду. Председатель. Ну что, подсудимый, вы готовы? Подоплеков не отвечает. Председатель. Подсудимый, я к вам обращаюсь. Подоплеков. Ко мне? Председатель. Ну а к кому же? Подоплеков. А я не признаю себя подсудимым. Председатель. А это не важно, кем вы себя признаете. Важно, кем мы вас признаем. Секретарь. Вот именно. Мало ли кто кем себя признает! Важно, кто вы на самом деле. И вообще, когда к вам обращаются, надо вставать. Подоплеков (поднимаясь). Ну хорошо, могу и постоять. Председатель. Назовите ваше имя, отчество, фамилию. Подоплеков. Ну, допустим, Подоплеков Леонид Леонидович. Председатель. Кем работали до ареста? Подоплеков. До незаконного задержания работал инженером в фирме по ремонту холодильных установок. Председатель. Семейное положение? Подоплеков. Женат. Имею двоих детей. Председатель. К судебной ответственности прежде привлекались? Подоплеков. Не привлекался. Сцена третья Председатель (встает и вместе с ним встают все участники спектакля). Зачитывается обвинительное заключение по делу Подоплекова Леонида Леонидовича, женатого, имеющего двоих детей, ранее не судимого. Подоплеков обвиняется в том, что сего дня (указывается действительная дата, когда играется спектакль), явившись в помещение, где происходило заседание специального трибунала, вел себя вызывающе, высказывал суждения экстремистского характера, публично пропагандировал воровство, насилие и убийства, произносил угрозы террористического характера, ссылаясь на некоего авторитета – Чехова, упоминал о каком-то ружье, которое якобы непременно должно выстрелить. Будучи вызван для допроса, отказался прибыть к месту отправления правосудия, не подчинялся требованию Председателя трибунала, называя данное заседание чушью, абсурдом, дурацким спектаклем, мерзостью… Подоплеков. Да это какой-то бред! Председатель. …бредом… Подоплеков. Идиотизм! Председатель. …идиотизмом. При задержании оказал сопротивление представителям власти, в результате чего сержант Горелкин получил увечья, не совместимые с жизнью, и доставлен в медицинское учреждение для патолого-анатомической экспертизы. Все эти деяния предусмотрены Уголовным кодексом и содержат в себе признаки таких преступлений, как оскорбление и неподчинение власти с попыткой совершения террористического акта и убийства представителя власти. Защитник. Ваша честь, если вы имеете в виду полицейского Горелкина, то он все-таки еще жив. Председатель. Жив? А что же делали с ним врачи? Прокурор. Они до сих пор борются за его жизнь. Председатель. Ну хорошо, пусть пока поборются. (Подоплекову.) Вы признаете себя виновным в предъявленных вам обвинениях? Подоплеков. Конечно нет. Председатель. Подсудимый, как Председатель данного Трибунала, я должен вам разъяснить, что чистосердечное признание совершенных вами преступлений и искреннее раскаяние могут облегчить вашу участь. Подоплеков. Но я не понимаю, в чем я должен признаться! Председатель. Почему же вы не понимаете? Вы же не можете сказать, что обвинения вымышлены. Подоплеков. Вот именно вымышлены. Председатель. Напрасно вы так говорите. С практикой вымышленных обвинений мы давно покончили. Мы предъявляем обвинения только в действительно совершенных преступлениях. Ну посудите сами – разве вы не утверждали, что в нашем обществе можно воровать, грабить, насиловать и убивать? Разве не вы угрожали нам ружьем, которое, как рассчитывал ваш авторитет, должно здесь выстрелить? Разве не вы оскорбляли суд и оказывали упорное сопротивление власти? Прокурор. В результате которого сержант Горелкин получил тяжелые повреждения, находится в критическом состоянии и врачи борются за его жизнь. Подоплеков. Вы все врете! Что я мог ему сделать? Он такой здоровый. Ноготь он сам сломал, когда вцепился в меня, синяк у него был до того, а я ему только пуговицу оторвал. Прокурор. Умышленное повреждение имущества и оскорбление мундира. Председатель (Прокурору). А что, если Горелкина еще не вскрыли, мы можем его допросить? Прокурор. Я думаю, что можем. Он находится в тяжелом состоянии, и врачи борются за его жизнь, но когда речь идет о долге, Горелкин готов подняться даже из гроба. Председатель. Для допроса вызывается свидетель Горелкин. Где Горелкин? Прокурор. Да вон же, видите, врачи борются за его жизнь. На сцену вкатывается больничная койка с Горелкиным, которого обступили врачи в масках. Один из них занес скальпель над Горелкиным, тот хватает его за руку, сопротивляется. Председатель. Горелкин, пока наши специалисты не подвергли вас патолого-анатомической экспертизе, вы можете ответить на наши вопросы? Горелкин. Да-да, я могу. Не надо экспертизы, я все и так скажу. Председатель. Скажите, Горелкин, а руководство вашего отделения, я уверен, учтет ваш подвиг. Вам знаком подсудимый? Горелкин (приподнявшись на локте, вглядывается в Подоплекова). Так точно, знаком. Председатель. Что вы можете сказать по данному делу? Горелкин. Значит, дело было так. Находясь в данном помещении на дежурстве, я был предупрежден, что ввиду важного юридическо-политического мероприятия здесь возможны провокации со стороны экстремистских элементов и других групп враждебного населения. А майор Коротышев прямо сказал, что провокация не только возможна, но даже непременно будет ввиду неизбежного характера данного мероприятия. И одному из вас, говорит, то ли тебе, Горелкин, то ли тебе, Юрченко, будет заехано в физиономию, и этот заезд необходимо будет использовать в борьбе с нашими оппонентами. Я, конечно, надеялся, что заехано будет Юрченке, а не мне, но все же подготовился и, пришедши сюда, стоял вон там, когда мне было сказано, что вот этот человек, который с женой громко разговаривает, его как раз будем брать и, возможно, он, значит, этот заезд совершит. Ну, так оно впоследствии и получилось. Когда мы его пригласили на сцену, он стал произносить всякие слова, кусаться и махать кулаками, в результате чего я имею сломанный ноготь, синяк и, возможно, даже сотрясение мозга. Защитник. Возможно или точно сотрясение? Председатель. Я снимаю ваш вопрос. На него не может быть ответа, пока вскрытие не подтвердило диагноз. Защитник. Тогда другой вопрос. А как вы думаете, Горелкин, действия подсудимого носили заранее обдуманный характер или были совершены в порядке самообороны? Горелкин. Поскольку я заранее был предупрежден о возможном нападении, то думаю, и нападатель знал о своих планах заранее. Прокурор. Логично, логично. Защитник. Скажите, Горелкин, когда вас инструктировали по поводу… Председатель. Ваш вопрос снимается как не имеющий отношения к делу. Защитник. Горелкин ответьте на вопрос, были ли… Председатель. Вопрос снимается. Защитник. Ваша честь, я еще не задал вопрос, а вы уже… Председатель. Возражение снимается. Допрос окончен. Свидетель, вы можете идти. Горелкин. А, спасибо, спасибо! (Вскакивает с койки и порывается убежать.) Председатель. Свидетель, куда вы? Горелкин. Вы же сказали, что я могу идти. Председатель. Но я же не в буквальном смысле. Вы свободны, но ходить вам еще, наверное, нельзя. Вы лежите, а наши специалисты сейчас вас бережно отнесут. Защитник. Ваша честь, мне кажется, свидетель был в не очень тяжелом состоянии, раз он может ходить. Прокурор. Ваша честь, я протестую. Свидетель ходить не может. Защитник. Но он же сейчас сделал несколько шагов. Прокурор. Мало ли кто чего сделал. А может, он был в горячке. Так бывает. Я сам помню, у нас в Афгане голову кому-нибудь, бывало, прострелишь, ну даже совершенно насквозь, так он сначала вроде как упадет, а потом вскакивает и бежит, как курица, знаете, без головы бегает. (Смеется.) Председатель. Смешно было? Прокурор. Очень. Бежит, руками машет, как крыльями, а в голове дырка. (Смеется.) Председатель. Ну ладно, зачем вспоминать такое. Что было, то прошло. У вас есть вопросы к подсудимому? Прокурор. Есть. Скажите, обвиняемый, каким образом вам удалось проникнуть в это помещение? Подоплеков. Что это значит – проникнуть? Я не проник, я прошел, как все, через дверь. Председатель (мягко). Подсудимый, не надо говорить за всех. Нас сейчас интересуют не все, а только вы. Подоплеков. А я говорю, что прошел сюда, как все, – по билету. Прокурор. А кто вас снабдил билетом? Подоплеков. Меня никто не снабжал, я купил два билета за свои собственные деньги. Прокурор. Где купили? Подоплеков. У нашей сотрудницы Зеленой. Она раньше, когда наша фирма называлась еще НИИ, культоргом была и вот до сих пор проявляет инициативу, шарит по Интернету, достает дешевые билеты на что-нибудь и всем предлагает. Она тоже здесь находится. Если вы мне не верите, можете спросить у нее. Прокурор. Еще спросим. И когда же вы приобрели у нее эти билеты? Подоплеков. Недели две тому назад. Прокурор. То есть заблаговременно? Подоплеков. Я не понимаю, к чему вы клоните. Председатель. Подсудимый, вам не надо ничего понимать. Вам надо только отвечать на вопросы. Прокурор. А что же у этой вашей Зеленой были билеты только сюда или еще куда-нибудь? Подоплеков. Я не знаю. У нее бывают билеты на разные мероприятия. В другие театры, в кино, в зоопарк, в планетарий, иногда – в Лужники или на какие-то выставки. Прокурор. Но вы из всех возможностей выбрали только эту? Почему? Не потому ли, что именно эта площадка вам показалась наиболее подходящей для вашей акции? Защитник. Ваша честь, я протестую. Председатель. Протест отклоняется. Подоплеков. Я пришел сюда, потому что Зеленая мне сказала, мол, есть такая пьеса, называется «Трибунал», я подумал, может быть, что-то интересное, а если бы знал, что такая дурь и что со мной такое будут вытворять, разве я пошел бы? Прокурор. Логично. Каждый злоумышленник, совершая преступление, рассчитывает избежать наказания. Если бы он знал, что наказание неотвратимо, с преступностью давно было бы покончено. Председатель. А что бы мы тогда делали? Прокурор. Что? Председатель. Ничего. У защиты есть вопросы? Защитник. Есть. Скажите, Подоплеков, вы сожалеете о том, что произошло? Подоплеков. Еще бы не сожалеть! Да если бы я знал… Прокурор. Вот-вот. Если бы он знал… Защитник. У меня пока все. Сцена четвертая Председатель. Для допроса вызывается свидетельница Подоплекова. Свидетельница, поднимитесь сюда! Лариса. Еще чего, буду я подниматься. Над мужем издеваетесь, так еще и я вам нужна. Председатель. Свидетельница, вы видели, что бывает с теми, кто отказывается выполнить распоряжения трибунала? Не заставляйте нас прибегать к силе вторично. Поднимайтесь. Лариса. Хорошо, я подчиняюсь. (Поднимается на сцену.) Председатель. Свидетельница, суд предупреждает вас, что на задаваемые вам вопросы вы должны отвечать только правду. За отказ от дачи показаний и за дачу ложных показаний вы будете привлечены к уголовной ответственности. Понятно? Лариса. Чего уж тут не понять? Председатель. Распишитесь у секретаря, что предупреждение вам сделано. Лариса расписывается. Председатель. Свидетельница, вы знакомы с подсудимым? Лариса. Как же мне быть с ним не знакомой, если я его жена? Председатель (мягко). Свидетельница, вы должны не комментировать вопросы, а отвечать на них – по возможности ясно и кратко. Сколько лет вы знакомы? Лариса. Пятнадцать лет. Председатель. А в браке как давно состоите? Лариса. Это как считать. Мы сначала два года без расписки жили. Прокурор. То есть незаконно? Лариса (сердится). Я вам говорю: не незаконно, а без расписки. Председатель. Свидетельница, не придирайтесь к словам. Без расписки – это и есть незаконно. И как же это с вами случилось? Лариса. Что «это»? Прокурор. Вас спрашивают, как вы впервые вступили на путь незаконных отношений с подсудимым? Лариса. Обыкновенно, как все. Председатель. Обобщать не надо, говорите конкретнее. Защитник. Ваша честь, а мне кажется, свидетельница говорит достаточно конкретно. Как все – это значит, что были влюбленные взгляды, встречи под липами, пение соловьев, стихи любимых поэтов, вздохи, касания… Лариса. Как здорово вы все описываете! Защитник. Вот видите, значит, так все и было? Лариса. Ну да, да, почти что. Правду сказать, всяких этих взглядов, лип, соловьев, стихов, вздохов не было. А касания были. Мы познакомились у моей подруги на дне рождения, сидели рядом, и он под столом положил мне руку сперва на коленку… Защитник. И вы, конечно, тут же дали ему отпор? Лариса. Ну да, я хотела дать отпор, а потом побоялась. Дашь, думаю, отпор, а потом с этим отпором одним и останешься. Прокурор. Логично. Председатель (заинтересованно). И что же потом? Лариса. Потом мы разговорились… Защитник (подсказывая). О стихах? О звездах? Лариса. Да нет. Совсем о другом. Он говорит, у него ключ есть. Товарищ в командировку уехал, квартира простаивает. Прокурор. И вы в тот же вечер согласились? Лариса. Ну да, в тот же. Потому что на следующий вечер его товарищ уже возвращался из командировки. Прокурор (выражая презрение). У меня больше нет вопросов. Лариса. А потом мы три года жили вместе, и я ему на расписку ни разу даже не намекнула. Но когда забеременела, он сам благородно мне предложил, и мы взялись за руки, как дети, и пошли в ЗАГС пешком. Председатель. Значит, в законном браке состоите… Лариса. …тринадцать лет. Председатель. Дети взрослые? Лариса. Света в пятом классе, а Игорь в детский сад ходит, в старшую группу. Председатель. Значит, вы вместе прожили большую жизнь. И наверное, никто другой не знает подсудимого так хорошо, как вы? Лариса. Да уж, конечно. Председатель. В таком случае расскажите нам все, что вам известно о подсудимом. Лариса. О подсудимом мне известно, что он очень верный муж, заботливый отец и вообще очень хороший человек. Прокурор (иронически). Прямо хоть икону с него рисуй. Председатель. Хороший человек или плохой, суд таких оценок не принимает. Защитник. Ваша честь, все-таки моральный облик, поведение подсудимого, репутацию его следует учитывать. Председатель. Учтем. Продолжайте, свидетельница. Лариса. Я не знаю, что продолжать. Прокурор. Ну, расскажите хотя бы, что вам известно об экстремистских взглядах вашего, с позволения сказать, мужа. Лариса. Ни о каких таких взглядах ничего не знаю. Прокурор. Ну, хорошо. Когда вам стало известно о намерении вашего мужа проникнуть сюда? Лариса. Вот опять – проникнуть. Мы не проникали, мы просто пришли. Леня как-то вернулся с работы… Председатель (мягко). Вы должны говорить не «Леня», а «подсудимый». Лариса. Для кого – подсудимый, а для меня – Леня. Леня как-то пришел… Председатель (строже). Свидетельница, а я вам еще раз говорю, вы должны называть его не «Леня», а «подсудимый». Лариса. А я вам говорю, что я не буду называть своего мужа подсудимым. Для меня он Леня, Ленечка. Председатель. Свидетельница, мне придется вас наказать. Подоплеков. Лара, я тебя прошу, не возражай им. Ты же видишь, это какие-то придурки. Если они и тебя схватят, с кем наши дети останутся? Лариса. Я понимаю. Я должна быть очень осмотрительной, но не могу же я тебя называть подсудимым. Я люблю тебя, Ленечка. Председатель (почти в истерике). Свидетельница, ну что же вы делаете? Я не хочу вас наказывать, но вы меня вынуждаете. Горелкин! Черт подери, где этот Горелкин? Неужели его уже вскрыли? Горелкин. Я здесь! Санитары вкатывают койку с Горелкиным. Подоплеков. Ваша честь, не надо Горелкина! Моя жена не подумала. Она, как бы сказать, политически незрелая и юридически неграмотная. Это моя вина. Я в Интернете сидел, все читал, а ей ничего не рассказывал. А ей самой некогда. Работа, дорога, пробки. А еще ведь надо сготовить, постирать, за Игорьком в садик сходить, у Светки уроки проверить. Лара, пожалуйста, не противься, называй меня как они хотят. Мне все равно будет приятно. Я люблю слышать твой голос, что бы ты им ни произносила. Лариса. Ленечка! Прокурор. Ды-ды-ды! Лариса (спохватившись). Подсудимый мой! Подсудимочкин! (Плачет.) Председатель (растрогавшись). Надо же! Какая любовь! Как она его любит! Почему меня никто так не любит? Секретарь (волнуясь). Ваша честь, разрешите возразить. Вас народ любит. Председатель. Народная любовь переменчива, как погода в октябре. Пока сидишь высоко, народ тебя превозносит, а слетишь с кресла – затопчет. Ну да ладно. Продолжим допрос. (Ларисе.) Значит, вы говорите, подсудимый пришел с работы и… Лариса. …и говорит, что достал билеты в театр. Я ему сразу сказала, что, наверное, какая-то чепуха, но потом подумала, что надо же когда-то выйти на люди, отвлечься от домашнего быта, от кухни, от стирки… Прокурор. Значит, вы даже не попытались отговорить его от этой безумной затеи? Лариса. Нет, не попыталась. Если б я знала… Прокурор (смеется). Ну вот опять. «Если б знала». Надо было знать. Ведь это преступление не могло совершиться случайно, по внезапному, необдуманному побуждению. Оно, безусловно, результат выношенных и законченных убеждений. Вы живете с подсудимым столько лет. Неужели за это время он ни разу не высказал вам своего неприятия нашей судебной системы, не высказал своей звериной, я бы сказал, ненависти ко всему нашему? Лариса. Да что это вы такое говорите?! Да зачем это он будет на себя такое наговаривать? Председатель. Ну зачем же наговаривать? Бывает, у человека накипело на душе, по службе обошли, премии лишили, зарплату задержали, в автобусе кто-нибудь на ногу наступил, ну и срывается. На людях еще как-то терпит, а домой придет – и сорвется. Ненавижу, говорит, этот народ, эту страну… Прокурор (подхватывает). Взял бы, говорит, ружье – и всех этих председателей, секретарей, прокуроров… Лариса. Да что вы! Да как можно! Да мой Леня, он не только секретарей и прокуроров – он даже мухи в жизни не обидел. Прокурор. Ха-ха, сейчас мы у мух еще справку попросим. Председатель. Свидетельница, поймите, перед вами не враги. Мы пришли сюда не для того, чтобы сделать кому-то плохо, а для того, чтобы разобраться во всем спокойно и объективно, чтобы помочь вашему мужу и вам. Но и вы должны помочь. Прокурор. Да-да, вы должны нам помочь помочь вам и тем самым помочь вашему так называемому мужу. Может быть, он такой скрытный, что даже от жены утаивал свои звериные взгляды. Но между мужем и женой бывают же такие интимные, понимаете, ли, ситуации, когда он не выдерживает и полностью раскрывает свою звериную сущность. Лариса. А-а, вы об этом. Это другое дело. Конечно, в интимной ситуации он да, иногда звереет. Прокурор (быстро). И что он вам тогда говорит? Лариса (взволнованно). Он ничего не говорит, он рычит. Прокурор. И тем самым выражает свою звериную ненависть? Лариса. Да что это вы такое говорите?! Да почему же ненависть? Он выражает свою звериную страсть ко мне. Он такой, знаете, неуемный. Я вот на двух работах работаю и целый день на ногах, а он, если первый домой пришел, не – успеешь дверь открыть – кидается прямо как зверь… Я говорю: «Леня, да что же ты делаешь?» Председатель. Не «Леня», а «подсудимый». Лариса (покорно). Да что же ты, говорю, подсудимый, делаешь! Председатель (нервно). Свидетельница, не надо так говорить! Вы волнуете членов суда. Вы оказываете на них воздействие. В такой обстановке просто невозможно работать. Суд удаляется в совещательную комнату. Секретарь. Прошу встать! Суд уходит. Прокурор и Секретарь скрываются за дверью туалета с вывеской «WC», а Председатель замешкался. Лариса вскакивает на сцену, приближается к клетке. Лариса. Леня! Подоплеков. Лара! Лариса. Ленечка, ты не беспокойся, я буду за тебя бороться, тебя освободят, ты вернешься домой. Подоплеков (обреченно). Нет, Лара, не надо себя тешить напрасными надеждами. Отсюда не возвращаются. Лариса. Леня, я тебя не понимаю, почему ты не веришь в наше правосудие? Ведь есть же у нас какие-то законы, и есть, я уверена, есть, есть честные неподкупные судьи. Мне рассказывали, в одном городе, не помню в каком, там есть один судья очень добрый и, ты себе представляешь, даже взяток, говорят, не берет, к телефону не подходит и судит всегда только по закону и справедливости. И этот тоже… ну в нем же есть что-то человеческое. Разберется, Леня, примет правильное решение, и справедливость рано или поздно восторжествует. Мой дедушка тоже в свое время пострадал, его расстреляли, а потом реабилитировали. Посмертно. Мама рассказывала, что это был праздник в нашей семье. Подоплеков. Не надо тебе таких праздников, Лара. Не жди меня, выходи замуж. Ты еще молодая, красивая, у тебя и зарплата неплохая. Ты еще встретишь какого-нибудь хорошего человека. Может быть, даже богатого. Будешь хорошо одеваться, ездить на дорогой машине. Только смотри, чтобы он не таскал тебя по театрам. Лариса. Не говори глупости, мне никто не нужен, кроме тебя, Ленечка, я тебя люблю, я буду за тебя бороться. Я добьюсь твоего освобождения. Председатель (остановился перед дверью туалета). Это что там за разговоры? Разве можно допускать контакты подсудимого со свидетелем? Остановите их. Есть там кто-нибудь? Голос Горелкина. Есть! Появляется Горелкин в больничных штанах, шлепанцах и в полицейском форменном пиджаке. Председатель. А, это вы, Горелкин? Врачи вас еще не вскрыли? Горелкин. Никак нет. Я с ними борюсь за свою жизнь. Но когда я слышу, что кого-то надо остановить… Председатель. Удалите, пожалуйста, подсудимого и отправляйтесь в реанимацию. Главное в вашем положении – это интенсивное лечение, уход и покой. (Скрывается за дверью.) Горелкин (зычно). Ну, разойдись! (Толкает клетку в глубь сцены.) Лариса (оставаясь на месте, простирает руки). Леня! Подоплеков. Лара, забудь меня! И детям не говори, что я арестован. Лариса. Но они же спросят, куда ты делся. Что я им скажу? Подоплеков (удаляясь). Скажи им… Скажи, что я попал под автобус. Сцена пятая Секретарь (вышел из туалета, идет по направлению к Ларисе и, заглядывая в книгу, заучивает английские фразы). Хелло. Ай эм рашен ситизен. Ай вуд лайк ту бай сам кайнд оф модест вилла он Майями бич. (Наталкивается на Ларису.) О, сорри! Лариса. Что? Секретарь. А, это вы? Очень переживаете? Лариса. Я не переживаю. Я возмущена. Я просто дрожу от негодования. За что вы схватили моего мужа? Вы же знаете, что он ни в чем не виноват. За что вы его схватили? Секретарь. Лично я никого не хватал. Я канцелярская крыса. Я сижу и пишу протокол. Что скажут, то и пишу! Скажут: «Освободить» – я напишу: «Освободить». Скажут: «Расстрелять» – напишу: «Расстрелять». Но это я так, фигурально. Смертная казнь у нас отменена, и сейчас самое большое, что может грозить вашему мужу, – это пожизненное заключение. Лариса. Пожизненное?! За что?! Секретарь. Бессмысленный вопрос. Мой сосед на даче копал огород. Поднялась буря, свалила сосну, сосна упала, убила соседа. За что? Мой товарищ поехал в Таиланд отдохнуть, а там цунами, и он утонул. За что? А тетя моей бабушки не пила, не курила, а в двадцать восемь лет, вы представляете себе, заболела раком легких и умерла. За что? Лариса. Что вы сравниваете? Там воля Божья, а тут люди решают. Секретарь. Вот именно, что люди решают. Но если Бог допускает такую несправедливость, то чего же вы от людей-то хотите? Чтобы они были справедливее Бога? Лариса. Вы так говорите, чтобы оправдать то, что вы участвуете в этом безобразии. Секретарь. Велл, я участвую. А вы разве нет? Лариса (изумленно). Я? Ну да, ну в каком-то смысле, конечно, но все-таки у нас очень уж разные роли. Секретарь. Роли разные, а игра одна. Лариса. Но имеет же значение, кто какое участие в этой игре принимает. Секретарь. Вот именно! Имеет. Очень даже имеет. (Неожиданно наклоняется к Ларисе.) Ничего, вот Прокурор умрет, и тогда все будет хорошо. Лариса (видя в Секретаре тайного единомышленника). Да? А с чего бы ему умереть? Он прекрасно выглядит. Секретарь. Это только снаружи, а внутри он весь давно прогнил, можно даже сказать, разложился. Лариса (с надеждой). И думаете, он скоро умрет? Секретарь. Непременно умрет. Я еще в жизни не встречал ни одного бессмертного Прокурора. Лариса. Ну как же… Прокурор умрет, а Председатель? Секретарь. Так и Председатель умрет. Лариса. И тогда, вы думаете, что-то может перемениться к лучшему? Секретарь. Да, вот так. Лариса. Ну почему у нас все так устроено, что, если надеешься на перемены, надо дожить до того, чтобы кто-то умер? Секретарь. Такая традиция. Но я вам должен сказать, что, когда Председатель умрет, о нем напишут, что был он хорошим добрым человеком, любил людей, детей и животных, в душе был гуманист и всегда хотел только хорошего, но имел слишком мягкий характер. Лариса. И выносил мягкие приговоры? Секретарь. О, нет. Приговоры он выносит не мягкие. Понимаете, если он будет выносить мягкие приговоры, то все поймут, что у него мягкий характер. Поэтому он скрывает, что у него мягкий характер, и приговоры выносит суровые. (Заметив вышедшего из уборной Прокурора, шепотом.) А вот, кстати, и Прокурор. (Меняет тему, громко.) И вы напрасно пытаетесь таким образом добиться для своего мужа каких-то поблажек. Нельзя сосредотачиваться на своих мелких обидах. Оглянитесь вокруг, и вы увидите, сколько хорошего есть в нашей жизни. Строятся новые дороги и расширяются старые. Протяженность линий метро увеличилась на восемь процентов. Идет подготовка к Олимпийским играм и футбольному чемпионату. Взят курс на инновацию и модернизацию, скоро учителям повысят зарплаты, а ветераны Великой Отечественной войны получат по отдельной квартире. Лариса. Я вас не понимаю, что вы такое говорите? Если ветераны войны, которая кончилась семьдесят лет назад, до сих пор без квартир, то сколько же лет мне добиваться справедливости для своего мужа? Секретарь. Вам только муж ваш интересен, а на других вам наплевать. На то, что в аптеках не хватает нужных лекарств, а четверть населения страны живет за чертой бедности? Прокурор (приблизившись). В чем дело? Секретарь. Да вот гражданка утверждает, что муж ее ни в чем не виновен. Прокурор. Ну да, невиновен. Лариса. Вы согласны? Значит, вы снимаете ваши обвинения? Прокурор. С какой стати? Я же обвинитель. Лариса. Ну и что? Бывают же случаи, когда Прокурор убеждается, что подсудимый не совершал преступления и отказывается от обвинения? Прокурор. Бывают такие случаи? Где вы такое видели? Лариса. Вчера видела в каком-то сериале по телику. Прокурор. А-а, по телику. По телику и оправдать могут. Лариса. А в жизни нет? Даже если невиновен? Прокурор (Секретарю). Взрослая женщина, а не понимает, что невиновность – это еще не повод для оправдания. Уходит. Секретарь. Видите, какие у нас прокуроры. Но его самого можно оправдать. Он в Афгане был, он в Чечне воевал, он контуженный. Но мне, честному человеку, каково в такой системе работать? Лариса. Найдите себе работу в другой системе. Секретарь. Милая моя, да что же вы такое говорите? У нас у всех одна система. Если вы печете булки, чините сапоги, сидите в Госдуме, судите сами или вас судят, вы все равно участвуете в одном общем деле. Лариса. Ой, господи! По вашим словам, мы все, что бы мы ни делали, все равно все подлецы. Секретарь. Именно, именно – все подлецы. Одни больше, другие меньше, а в общем, какая разница? Лариса. Это у вас хорошая философия, удобная. Одни сажают, другие сидят, а в общем все участвуют в одном подлом деле. Какой же тогда выход для честного человека? Секретарь. Выход один. Валить отсюда, и как можно дальше. Вы думаете, для чего я учу чужой язык? Лариса. А для чего? Секретарь. Для того, чтобы… (Заметив подходящего Председателя, резко меняет тему.) Вы думаете, там вам будет лучше? Да там гораздо хуже. Произвол в Гуантанамо. Пытки заключенных. Ракеты средней дальности. Вмешательство во внутренние дела. Прослушивание частных разговоров. Акт Магнитского и расчленение русских сирот, вот куда вы нас зовете. Лариса (ошеломленно). Я? Я никуда вас не зову. Я хочу только, чтобы моего мужа, моего Леню чтобы освободили, и все. Он ни в чем не виновен. Председатель (подошел). О чем разговор? Секретарь. Да вот гражданка утверждает, что муж ее ни в чем не виновен. Председатель. Оставьте нас. Секретарь. Пожалуйста. Уходит. Лариса. Хамелеон. Председатель. Что, сильно переживаете? Лариса. Ну а как же мне не переживать? Сами подумайте. Еще вчера мы жили как нормальные люди. Работали, воспитывали детей, строили планы, в Турцию собирались на отдых. И вдруг ни с того ни с сего я лишаюсь мужа, дети – отца, отец – свободы. За что? За то, что он пришел в театр? Председатель. А вы считаете, этого мало? Лариса. А вы считаете, много? Если этого достаточно, то почему вы арестовали только моего мужа? Вон их сколько, все они пришли, проникли в данное помещение с заранее обдуманным намерением, а некоторые даже и по предварительному сговору, – почему вы их не хватаете? Председатель. Понятно почему. Потому что они сидят тихо, с места не вскакивают, не задают лишних вопросов и вообще молчат. Впрочем, все впереди. Лариса. Они молчат потому, что их лично пока что не трогают. А если любому из них ваш этот недорезанный сержант начнет заламывать руки да бить дубиной по голове, так в любом из них быстро проснется гражданское чувство. Председатель. Так вот в том-то и дело. Чтобы в них во всех это чувство не проснулось, надо брать кого-нибудь по отдельности и заранее. Тогда все невзятые будут знать, что карающий меч правосудия может опуститься на каждого. Поэтому благоразумный гражданин ведет себя осторожно, ни с какими вопросами не выскакивает. Он молча смотрит что ему показывают и хлопает, когда нужно. Или не хлопает. Но не лезет со своими неуместными вопросами. Лариса. И за вопросы надо его сажать? Председатель. Вот вы послушайте мнение старшего человека. Родство с Подоплековым ничего хорошего вам не даст. Но как только будет вынесен приговор, вас по вашему желанию сразу же с ним разведут. А вы еще молодая, красивая, полная сил, вы найдете себе кого-то другого, еще даже лучше вашего этого. Мы вам даже можем помочь подобрать кого-нибудь. Например, из недавно освобожденных. Лариса. Никто мне не нужен, кроме моего Лени. И если вы его посадите на долгие годы, я его буду ждать. А если ушлете его куда-нибудь далеко, я поеду за ним в Магадан, на Колыму, на Северный полюс. Председатель. Да ладно, «поеду». Декабристка нашлась. Так уж сильно любите? Лариса. Да вот, представьте себе, сильно. Председатель. Да? И чем это он вас так прельстил? Большими заработками? Лариса. Да какие там заработки. Зарплата, которую два месяца платят и три задерживают. Председатель. А тогда что еще? Это самое? Лариса. Да, и это самое. И не только. Он вообще верный муж, любящий отец, честный и благородный человек, наглому не уступит, слабого не обидит, у богатого копейки не возьмет, с бедным последним поделится. А меня любит, как в самом начале, когда мы жили еще без расписки. Председатель. И в чем же это проявляется? Лариса. Хотя бы в том, что всегда с работы спешит домой. И вот сколько уж лет, а я для него всегда желанна. Другие на сторону смотрят, а он ко мне. И мне, говорит, никто больше не нужен. Председатель. И чем же вы его так привязали? Лариса. А тем, что стараюсь ему во всем угодить. Всегда к его приходу с работы в квартире приберу, сама принаряжусь, причешусь, на ужин что-нибудь вкусненькое приготовлю. Председатель (недоверчиво). И так каждый вечер? Лариса. Каждый. Председатель. И это вам не в тягость? Лариса. Что вы! В радость. Это же муж, отец моих детей. Председатель. Слушайте, а как же вы будете жить без него? Будете правда ждать? Лариса. Если посадите, буду. Председатель. Ну и дура. Лариса. А почему вы меня обижаете? Председатель. Я не обижаю, я констатирую. Дура. Она будет ждать, стареть, а если он когда-то вернется, его встретит старуха… Лариса. Он и сам будет немолодой. Председатель. Не надейтесь. Лагерная жизнь многим людям идет на пользу. Свежий воздух, физический труд и умеренное питание. Это не то что мы – сидим целые дни без движения, курим, потребляем алкоголь и жирную пищу. А там человек лучше сохраняется. И вот он придет, еще здоровый, крепкий, истосковавшийся по женскому телу, а его встретит старуха, седая, беззубая, с отвисшими сиськами. Или вы надеетесь, что он будет жить с вами из благодарности? Из благородства? Лариса. Я думаю, что он будет любить меня любую. Председатель. Да? Лариса. Да. Председатель. Да, счастливый он человек, ваш Ленечка. И потому снисхождения не заслуживает. Лариса. Как это? Председатель. А вот так. Баланс нужно соблюдать. Такое счастье в любви должно же быть уравновешено чем-то противоположным. (Уходя, рассуждает сам с собой.) Вот говорят, справедливость, справедливость. Какая там, к черту, справедливость! Сцена шестая Большая клетка. В ней Подоплеков. Юрченко, лязгая засовом, открывает дверь в клетку и закрывает за вошедшим внутрь Защитником. Защитник стоит перед Подоплековым улыбаясь, но тот в апатии и ни на что не реагирует. Защитник (протягивает руку). Позвольте от всей души крепко пожать вашу руку. Подоплеков (не глядя на Защитника, вяло протягивает руку). Пожмите. Защитник (трясет руку Подоплекова). Восхищен! Искренне восхищен вашим мужеством. Вы так прямо, откровенно, при всем народе высказали свои принципиальные, критические убеждения. Подоплеков. Вы что, смеетесь? Какие у меня убеждения? У меня их отроду не бывало. Защитник. Ну зачем так скромничать? По-моему, у вас убеждения есть, и вполне определенные. Подоплеков. Убеждения, убеждения… Длинный язык у меня, а не убеждения. Защитник. Значит, вы чувствуете, что вели себя как-то не совсем правильно? Подоплеков. Что за вопрос? Вы же видели сами, как я себя вел. Характер такой дурацкий. Всегда лезу узнать, что, где, чего. Все мне интересно. Сидел бы себе, помалкивал в тряпочку, как другие. Да что там говорить! Защитник. Очень рад от вас все это слышать. Когда человек сам понимает свои ошибки, начинает осознавать пагубность своих поступков, это уже и есть первый шаг к исправлению. А если вы к тому же прямо и принципиально осудите свое недавнее поведение во весь голос, моя задача защитить вас значительно упростится. Подоплеков (настороженно). Я не понимаю, о чем вы говорите. Защитник. Слушайте, мы должны вместе разработать определенную и четкую программу вашей защиты. Вот сейчас судьи выйдут, я попрошу дать вам немедленно слово, и вы сразу, без обиняков, не виляя, со свойственным вам мужеством скажете, что, оказавшись в тихой, спокойной, располагающей к размышлениям обстановке, обдумали свое неправильное поведение, осудили свое преступное прошлое и глубоко раскаиваетесь, что своими действиями нанесли непоправимый ущерб народу и обществу. Подоплеков. Чушь какая! Какой ущерб, какое преступное прошлое? Ну, сказал я что-то, ну, не подумал… Защитник. Вот именно! Вот так и скажете: не подумал. В конце концов, судьи и Прокурор – они же люди. Они могут понять и простить. Ну, конечно, полностью оправдать они вас не могут, но, учитывая чистосердечное признание и искреннее раскаяние, могут значительно снизить наказание. Ну, дадут они вам лет, скажем, пять, ну, десять от силы. Подоплеков (хватается за голову). Десять лет! Защитник. Что вы так пугаетесь! Вы знаете, годы летят так быстро. И эти десять пролетят, вы и не заметите… Зато вернетесь, дети уже взрослые, не надо растить, беспокоиться. Даже младшенький уже и коклюшем переболеет, и скарлатиной. Подоплеков (закрыв лицо руками, сквозь слезы). Десять лет! Защитник. Я вижу, вас ужасает сама эта цифра «десять». Но в местах заключения есть самые разнообразные возможности. Зачеты за перевыполнение плана, за хорошее поведение. А может, так повезет, что попадете куда-нибудь, скажем, на урановые рудники. Там и вовсе день за три идет. Поработаете – и через три года дома. Подоплеков. Через три года? Лысый и импотент? Защитник. Ну и что, что лысый. У нас вон сколько лысых, и ничего – живут, женятся, делают карьеру. Даже среди руководителей государства бывают. А что касается второго, то дети у вас уже есть, а заниматься этим просто так глупо, скучно, как говорят, контрпродуктивно. Тем более что жена ваша готова любить вас любого. Слушайте, Подоплеков, Леонид Семенович, Леня, признайся честно и бескомпромиссно, и ты мне поможешь. Ты поможешь мне, я помогу тебе. Я буду тебя так защищать, я произнесу такую речь, ты даже представить себе не можешь. Подоплеков. Слушайте, а вы, может быть, того?.. (Крутит у виска пальцем.) Защитник (обиженно). Ты хочешь сказать, что я сумасшедший? Подоплеков. Да не только вы. Председатель, Прокурор, заседатели. Защитник. Нет, Леня, ты не прав. Так не может быть, чтобы ты один был нормальный, а все остальные нет. Ну сам подумай. Подоплеков. Да, может быть, вы правы. Мне, правда, кажется, что я живу среди сумасшедших. Но так же не может быть, чтобы все – да, а я нет. Защитник. Вот! Это разумное предположение. На этом мы и будем строить нашу защиту. Вызовем хороших экспертов и отправим тебя лечиться. Там тебе процедуры разные, галаперидол, аминазин, шоковая терапия. Лет пять-шесть полечишься и выйдешь полным идиотом. Я не шучу, но это правда – здорово быть идиотом, которого ничто не задевает, не волнует, не терзают ночные страхи, не мучает совесть, не будоражит сознание. Соглашайся, Леня! Подоплеков. Нет, только не это. Хочу видеть, слышать, знать, чувствовать, любить и ненавидеть. Защитник. Ну что ж, подсудимый, вы лишаете меня аргументов, затрудняете мою задачу и усложняете собственную судьбу. Увы! (Покидает клетку.) Сцена седьмая Квартира Председателя. Людмила Мешалкина в халате и в папильотках сидит перед телевизором смотрит передачу «Давай поженимся». Открывается дверь. Входит Председатель, снимает ботинки, надевает домашние тапочки. Людмила (полуоборотясь). Чего так поздно? Председатель. Задержался. А почему в таком виде? Людмила. В каком? Председатель. В этих вот штуках. В халате застиранном. Людмила. Мы же сегодня никуда не идем. Председатель. А ты считаешь, что прилично выглядеть нужно только где-то и для кого-то? А перед мужем можно как угодно? Людмила. Опять не в духе? Председатель. А с чего мне быть в духе? У других мужа в тюрьму сажают, она готова ждать его хоть всю жизнь. Я от тебя такой жертвы не требую и на любовь уже не надеюсь, но на уважении буду настаивать. В конце концов, я работаю как вол, я занимаю важную должность, я получаю большую зарплату и имею еще кое-что помимо зарплаты, и все это не прогуливаю в Куршевеле, а приношу домой. И в своем доме я имею право хотя бы на уважение. Людмила. Сань, да ты что, да ты как это и с чего? Я тебя уважаю. Я уже семнадцать лет тебя уважаю. Председатель. Да? А за что ты меня уважаешь? За то, что я людей безвинных сажаю? Людмила. А что делать, Саня? У тебя ранимая душа и мягкий характер, но тебе приходится быть суровым. Но если ты откажешься, на твое место придет кто-то еще хуже тебя. Председатель. Что ты говоришь! Хуже меня никого не бывает. Людмила. Это как для кого. Для меня ты лучше всех. Председатель. А почему ж ты меня встречаешь в таком виде? Неужели у тебя нет понимания или хотя бы чувства, что выглядеть надо хорошо не только до замужества, но и после. После даже важнее, чем до. Чтобы поддерживать то, что меня влекло к тебе раньше. Чтобы я, придя с работы, увидел тебя, потянулся к тебе, захотел тебя. Людмила (игриво). А сейчас ты меня не хочешь? Председатель. А сейчас я хочу есть. Как у нас насчет ужина? Людмила. Сейчас. Гречневую кашу с котлетой будешь? Председатель. Да что ты мне все время кашу, кашу, кашу. Хоть бы что-нибудь придумала для разнообразия. Водка есть? Людмила. Ну конечно. Вот. Председатель. А закуска? Есть у нас что-нибудь кроме каши? Людмила. Сань, ну конечно. Колбаса докторская, сыр маасдам… Сань, икра есть! Белужья. Председатель. Белужья. Тебе деньги, что ли, некуда девать? А где сын? Людмила. Жорик у себя в комнате. Он, кстати, тоже не ужинал. Председатель. Так зови. Людмила стучит в дверь. Появляется Жорик с айпадом в руках. Жорик. Привет, пап. Председатель. Привет. Садись поешь. Что ты все со своим айпадом ходишь? Порнуху, что ли, в нем смотришь? Жорик. Зачем? Председатель. Ну а что там еще? Жорик (делает бутерброд с икрой). Много чего. Новости смотрю, блоги читаю. Председатель. Нашел тоже чем заниматься. Слова какие-то появились: «блоги», «твиты», «посты», «хосты», «инстаграммы». Уж лучше б порнуху смотрел. Людмила. Сань, ты что говоришь?! Ребенку шестнадцать лет. Председатель. Как раз самое время смотреть порнуху. Более естественно в этом возрасте, чем лазить по блогам. Гей-пропаганда среди несовершеннолетних запрещена, значит, пропаганда нормального здорового гетеросекса должна поощряться. (Жорику.) А что ты сразу за икру хватаешься? Поешь котлеты сначала. Жорик. Не хочу котлеты. Надоели. Председатель. А икра не надоела? И что же твои блогеры пишут? Жорик. Как всегда. Коррупция, подтасовки на выборах, рейдерские захваты, оборотни в погонах, басманное правосудие. Председатель. И обо мне пишут? Чего молчишь? Пишут? Жорик (потупясь). Пишут. Председатель. И что пишут? Жорик. Сам почитай. Председатель. Не буду. Перескажи своими словами. Жорик. Ну, пишут «печально известный судья Мешалкин»… Председатель. Ну да, для кого печально, а для кого, может, и радостно известный. Ну а чем именно я печально известен? Жорик. Пап, ну ты же сам знаешь, что о тебе такое мнение, что ты не судишь, а исполняешь заказ, телефонное право, слушаешь только прокурора, защиту игнорируешь, что твои процессы называют «Мешалкин суд». Председатель. Мешалкин суд? Это уже что-то литературное. Это может войти в историю. Был Шемякин суд, а теперь Мешалкин. Это небось ваш учитель литературы говорит. Говорит? Жорик. Нет, он ничего не говорит. Он в мою сторону даже не смотрит. А учитель физики, он у нас новый, вчера знакомился с классом, перекличку делал, когда до меня дошел, посмотрел на меня, спрашивает: «Мешалкин, а твой отец кем работает?» Я сказал «юристом», и весь класс засмеялся. И он тоже улыбнулся. Председатель. Ага. Класс засмеялся, он улыбнулся, ты устыдился. Да? Стыдишься отца? (Жорик молчит.) Чего молчишь? Я тебя спрашиваю, стыдишься отца? (Распалившись.) Говори, сукин сын, стыдишься? Жорик (с вызовом). Да, стыжусь. А как не стыдиться, если учителя мне в глаза не смотрят, а в классе Серов сидел рядом со мной, пересел к Кузичеву? Председатель. Понятно. Дай-ка сюда. (Выхватывает из рук сына бутерброд с икрой, икру стряхивает на тарелку. Хлеб возвращает сыну.) На, кушай. Полакомься. Если хочешь с икрой, в холодильнике есть кабачковая. Жорик. Я не люблю кабачковую. Председатель. Ах, ты не любишь? Ты любишь красную, ты любишь черную. Но если ты хочешь, чтобы папа твой был честным судьей, привыкай к простой пище. Честные люди питаются скромно. С завтрашнего дня на скутере ездить не будешь, это стыдно. Часы сними. Я тебе куплю за сто рублей на блошином рынке другие. Куда пошел? Жорик. К себе. Председатель. Айпад оставь. Честный судья тебе такого купить не может. Жорик. Хорошо. Что еще? Вот у меня айфон. Положить? Председатель. Положи тоже. Причин стыдиться поменьше будет. Жорик кладет на стол айпад и айфон, выходит, громко хлопнув дверью. Людмила. Ну зачем ты так? Ты же видишь, у него в школе такая нагрузка. Он и так ничего не ест, а ты… Председатель. Ничего, проголодается – съест. Не обязательно питаться деликатесами. Мне дедушка мой говорил: хлеб да вода – молодецкая еда. И тебе тоже не обязательно в норке ходить. Норковая шуба больше подходит норке, а не корове. Людмила. Сань, не пей больше. Председатель. И без этого, что у тебя в ушах и на пальцах, можно обойтись. И ездить на «Тойоте» не обязательно. У нас метро – лучшее в мире. Людмила. Сань, что с тобой? (Пытается убрать со стола водку. Председатель перехватил бутылку, наливает, выпивает.) Председатель. У меня вон подсудимый на фирме инженером работает, приносит домой в месяц, сколько ты за один раз в супермаркете оставляешь, а она его любит. Она, когда он приходит домой, в папильотках не сидит. И не ждет, что он сам в холодильник полезет. А теперь, когда его посадили, готова за ним на край света, готова ждать его, несчастного, нищего, всю жизнь. И ничего за это не потребует, никаких «Тойот», никаких норок. Он нищий, а она его уважает. Он принципиальный, а она готова в самовязаной кофте ходить. Ладно, стели, спать хочу. Сцена восьмая Квартира Подоплековых. Света сидит за компьютером. Входит Лариса. Лариса. Чем занята? Света. Уроки собираюсь делать. Лариса. А пока в фейсбуке своем копаешься? Света. Да нет, читаю блоги, комменты, твиты. Лариса. О нашем деле что-нибудь пишут? Света. Только о нем и пишут. Лариса. А что именно? Света. Да разное. Пишут, что процесс Подоплекова играет роль маленькой победоносной войны, то есть способствует отвлечению внимания наиболее уязвимых слоев населения от ухудшения их экономического положения. А один очень известный блогер пишет, что дорогостоящий процесс затеян исключительно с коррупционной целью. Потому что бюджетные деньги, выделенные на следствие, предварительные экспертизы, адвокатские услуги, охрану и содержание подсудимого, уведены в сторону и растворились в офшоре. Лариса. Я так и думала, что дело в воровстве. Но не понимаю – неужели для того, чтобы что-то украсть, надо обязательно кого-то посадить? Света. Посадить – это само собой. Но есть и другая причина. Тут в комментах один пишет под ником Старикхоттабыч, в одно слово. Судом, говорит, над заведомо невиновным власть посылает обществу сигнал, что у нас ни один человек, каким бы законопослушным он ни был, не должен чувствовать себя полностью защищенным. Ни презумпция невиновности, ни отсутствие вины не могут защитить никого ни от чего. Прокурор, пишет он, говорит глупости не потому, что он правда глуп, а потому, что тем самым доказывает – вот я буду говорить глупости, все мои доказательства будут бредовыми, а адвокат, наоборот, будет красноречив и убедителен, алиби твое будет бесспорным, но ты все равно будешь сидеть. Лариса. А еще что пишут? Света. Да эти комменты – это как мусор. Пишут чего хотят. Лариса. Ну например? Света. Ну вот я тебе подряд прочту. Динозавр 84: «Процесс Подоплекова показывает, что воровская власть чувствует свою полную безнаказанность». Дмитрий: «Всякая власть от Бога. Справедливых судов нет нигде. В вашем Пиндостане безвинных просто казнят, но либерасты об этом говорить не любят». Бульдог: «А ты, портянка, пройди стирку, а то воняешь». Комментарий удален. Комментарий удален. Авгур: «Пока цены на нефть стоят высоко, Подоплеков будет сидеть». Бригадир: «Запасов нефти хватит еще лет на сорок». Авгур: «Вот сорок лет и будет сидеть». Силин: «А по-моему, Подплеков – еврей». Опер76: «Окстись, Маруся. С такой-то фамилией». Силин: «Да фамилия у него, может, по бабушке». Опер76: «А ты прибабахнутый по дедушке». Бульдог: «Неуправляемая монархия – наше светлое будущее!» Антиквар: «Бульдожий словесный понос принял угрожающую форму». Бульдог: «А ты его принимай внутрь три раза в день по рецепту врача». Динозавр 84: «Пока чекисты у власти, никакой оттепели не будет». Озирис: «Вот, блин! А у меня Винда семерка опять глючит». Гибридизатор: «Предлагаю поменять местами: Мешалкина на нары, Подоплекова в председатели!» Лариса. Хватит. Надо же, какие глупости пишут. Света. Давай и мы что-нибудь напишем. Лариса. Давай напишем, только не сюда, а в Страсбург, в Европейский суд по правам человека. Света. Это мы еще успеем. А пока предлагаю одиночный пикет. Лариса. Это как? Света. Очень просто. Берем картонку, пишем на ней фломастером «Мешалкин – сволочь». Лариса. Ну, это слишком грубо. Света. А не грубо он не поймет. Лариса. Нет-нет, это все-таки слишком. Давай напишем так: «Я – жертва Мешалкина». Или даже без «я», просто «Жертва Мешалкина». Света. Давай. Вешаем это на грудь и стоим в людном месте напротив театра. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/vladimir-voynovich/tribunal-6890014/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.