Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Улей Елена Тодорова Аморальные #1 Адам и Ева. У каждого в руке по яблоку порока. Вкушают по привычке, безрассудно. Столкнувшись, они забавы ради затевают беспощадную игру-войну, не подозревая, что настоящая война началась до них. Война поколений. Война власти. Война нелюдей с людьми. Улей разворошен. Руки по локти в крови. Выберутся ли они из этой багровой полосы? Останутся ли людьми? Или предпочтут жить среди нелюдей? Елена Тодорова Улей Пролог Убивай меня. Убивай меня, как Эбола…     © Мот feat Jah Khalib День сорок третий. Ева врывается в гущу мрачного леса. Бежит на пределе возможностей, не чуя под собой ног. Задыхается и хрипит от прилагаемых усилий и бьющегося по венам адреналина. Тяжелые длинные волосы взметаются за спиной буйным шлейфом. Тугие ветки то и дело хлещут по лицу. А морозный воздух, раздражая слизистую, полосует горло. Сердце резко сокращается и едва не взрывается у Исаевой в груди, когда она улавливает позади себя глухие удары мужских ботинок. Адам Титов. Ее ненавистный враг. Ее любимейший противник. Он никогда и ни за что не делает ей скидок. Он играет с Евой, как с равной. И он ее, конечно, поймает. Он сегодня ее определенно поймает. Исаева уже это знает. Она этого нестерпимо желает. Погоня – лишь малая часть их сегодняшней партии. Титов заставляет ее испытывать незнакомые эмоции. Они Еве интересны. Она хочет их исследовать вдоль и поперек. Но врожденная предрасположенность к бунтарству и нездоровому азарту, данным девушке с фатальными излишками, управляет ее разумом и каждый раз склоняет к сопротивлению. Она несется вперед и упрямо обещает себе сражаться до последнего вздоха. Ева напугана и до нелепого взволнованна, потому что они оба – она и ее преследователь – знают, что этой ночью их жестокая игра модифицирует правила. После подстроенной ею сегодня пакости уже что-то изменилось. Это «что-то» Ева пока не понимает. Не способна осмыслить и дать определение. Тело терзает лихорадочная тревога, но из какого органа она исходит, девушка не знает. Определенно, не из головы. Там крутятся планы и схемы, расписаны четкие алгоритмы действий. Ева беспечно тянет нити своих эмоций, но так и не находит, откуда выходит ее слабость. От залпом заглатываемого морозного воздуха в груди распаляется режущая боль. Кровь громким стуком частит в висках. Но Исаева продолжает бежать, двигаясь меж деревьев, будто управляемый артиллерийский снаряд. Не страшится физической боли. Больше всего девушка боится слепящей неизвестности и горького разочарования, которое может скрываться за ней. Ее передвижение обрывается неожиданно и быстро. До того, как Ева понимает, что происходит, крепкие руки обхватывают ее плечи, отрывают от поверхности земли и грубо бросают прямо на снежный покров. Девушка приземляется на четыре конечности с задушенным истощенным вскриком. Стремительно разворачивается и упирается ободранными руками в жесткий мерзлый снег позади себя, окрашивая его чистоту кричащими алыми разводами. Чувствует, как колючее зернистое покрывало через плотную ткань брюк шпарит холодом ее ягодицы, как жгут раны на стертых ладонях, как скачет от сумасшедшего волнения сердце. «Смотри на него. Смотри! Не склоняй головы». Адам падает перед ней на колени и руками, словно в тиски, крепко фиксирует ее бедра. Склонив голову, впивается в глаза Евы диким взглядом. Срывает им все ее защитные оболочки, начисто счищает демонстрируемые ею браваду и пафос. И Ева цепенеет, переставая дышать. До ужаса уязвимая. До безумия чувствительная. Мир вокруг тих и спокоен, словно весь вероятный хаос осел у нее в груди. Лунная лампа, с незыблемой своей высоты, освещает сосредоточенное на девушке дьявольски привлекательное лицо Титова. Не в силах пошевелиться, она пытается контролировать свой затуманенный разум. Ищет в себе то, что сегодня потеряла. Мысленно повторяет мантру, с которой в последнее время засыпает: «Адам Титов. Бракован. Испорчен. Не годен». Ева Исаева никогда не склонит перед ним голову. Это против ее принципов, против ее природы. Это невозможно. Только в данный момент Еве хочется провалиться сквозь землю. И эта трусость вызывает внутри нее большее отторжение, чем контакт с соперником. Поэтому, сцепляя зубы, Ева выпрямляется. Спину осыпает мелкая противная дрожь, но девушка запрещает себе отводить взгляд в сторону. Нервно и неестественно громко всхлипывает, когда Адам наклоняется ближе, но не делает ни единой попытки, чтобы его остановить. Начинает сомневаться в том, что владеет лицом, и не выказывает хлещущего ее изнутри волнения. В ее сознании рождаются совершенно абсурдные, относительно Титова, мысли. Почувствует ли она с ним шквал, который он обещает? Или же, как раньше, зуд предвкушения после первого же прикосновения сотрется в призрачную пыль? Разделяющие их секунды кажутся невыносимо длинными, но Адам намеренно медлит, поглощая ее уязвимость. Впитывая застывшее на ее лице удивление. Заглатывая тени страха в ее глазах. Доминирует над несокрушимой до этой ночи Исаевой. – Эва, – неправильно, в своей раздражающе наглой манере, произносит ее имя Адам, только девушка не в состоянии даже возмутиться. Чует в этом грубоватом обращении откровенное вожделение. – Держи меня крепче, слышишь? – срываясь, быстро шепчет девушка, то ли требуя, то ли угрожая, то ли… умоляя. – Держи меня крепче, Титов, будто я уже тобой сломлена. Упивайся же этой мимолетной иллюзией. – Я тебя, Ева, не применяя физической силы, сломаю. Затушу твое бесовское пламя. Сделаю тебя безликой. Бесхребетной пустышкой, – жестко парирует Адам. – Чтобы от тебя, кровожадная моя, осталась лишь тень. Моя тень. Другое самодовольное обещание Титова вспыхивает в сознании Исаевой красными тревожными огоньками. «Здесь, на Земле, я буду твоим Богом». – Ты, видать, в предсмертном бреду, Адам, – сердито шипит Ева, комкая под руками колючий снег. Чувствуя острую физическую боль, белеет лицом. Но и это не успокаивает напичканную словами Титова душу. Именно из-за них она покрывается саднящими трещинами. Проступает каплями крови. – Никогда такому не бывать! Ты, дорогой Адам, взвоешь на половине моей выдержки. – Заткнись, Эва. Заткнись, – требует Титов, оставляя ее слова без должного внимания. – Ты самая невыносимая сука, едва только откроешь рот. – Ну, тебе же, дражайший друг, в нашей войне это больше всего и нравится. – Да, – без колебаний соглашается Титов. – Мне нравится, как ты делаешь вид, будто не боишься меня. Но ты забываешь, Исаева, что я чертовски наблюдателен. Увлекаясь нашей игрой, ты, сама того не желая, демонстрируешь мне свою истинную натуру. И я все больше склоняюсь к мысли, что Ева Исаева нереальна. Настоящая ты, моя персональная Эва, соткана каким-то чертовым шаманом из дикой тропической ширки, – поднимает руки и, будто изучая, касается уголков ее черных глаз. Не отрывая взгляда, прощупывает ее кожу. Ева незаметно сглатывает, игнорируя шпоры ледяного холода под его пальцами. – А ты, разлюбезный Адам, соткан самим сатаной. Из нитей греха и мора. – Да, Эва, я ключ от ада. Их холодные губы смыкаются, и Ева шумно вдыхает через нос. А Титов, усиливая напор, захватывает руками ее лицо и сильнее вжимается в нее ртом. Кусает ее за губу, тянет на себя. Облизывает, и толкается внутрь языком. И Исаева, ощущая, как тело бьет дрожь неподдельного восторга, опрометчиво и призывно распахивает свой рот. Впускает в себя его горячий, жестко контрастирующий с их холодными губами, язык. С наслаждением лижет его своим языком. Всасывает в себя. Тянется к Титову руками, хватаясь за шею. Елозит ногами по снежному покрову, разводя их в стороны, чтобы Адам имел возможность подступить ближе. И он продвигается. Причиняя боль, путает пальцы в растрепанных прядях ее волос. Ева в отместку кусает его. До крови. Остервенело слизывает эту соль, пока Адам не толкает ее на скрипучий снег, наваливаясь сверху. Сильно ударившись головой, Исаева сердито рычит ему в губы. Но Титову, как обычно, плевать с высокой колокольни на ее чувства. Он придавливает ее к земле своим твердым тяжелым телом и с новой силой впивается в податливый рот. В это мгновение ничто не способно их остановить. Жадно вкушают друг друга. Оставляя на уязвимой физической плоти следы боли и горького наслаждения. Оскверняя тела друг друга, беззастенчиво шарят руками под одеждой. Никакой нежности. Никакого такта. Никаких тормозов и сомнений. Вырывают желаемое губами, зубами, руками… Берут так, как привыкли с рождения – силой. Следуя выдуманной ими игре без правил, они шли друг к другу напролом. Все чаще задевая чужие интересы, хладнокровно раня и сжигая на костре своей ненависти невиновных. Ничем не гнушались, чтобы достигнуть цели. И эта ночь – их лобовое столкновение. Адам выдергивает форменный гюйс[1 - Гюйс – украшение рубахи флотского костюма; большой воротник синего цвета с тремя белыми полосами по краю.] из ворота Евиной рубахи, сминает полосатый тельник и прижимается носом к ее ключице. Нюхает, словно животное. И именно тогда Исаева неожиданно замечает, что Титов дрожит. Дрожит ровно, как и она. Эта мелкая дробь по мышцам совсем не от снующего под одежду холода. Она от сумасшедшего, непреодолимого желания близости. Невзирая на беспощадную войну, завладевшую всей его жизнью, Адам давно осознает свое сексуальное влечение к Еве. Оно изводит его тело второй месяц подряд. Титов, естественно, рассчитывает позабавиться с этой безбашенной заносчивой стервой. Он собирается тр*хнуть ее грязно и пошло. Потому что, в первую очередь, Исаева – его заклятый враг, он ее ненавидит. Ненавидит всем своим существом. Но Ева с расчетливой неожиданностью ломает все, что есть внутри Титова. Обнимает его неведомо мягко и чрезвычайно трепетно. Прижимается к Адаму всем телом с непривычным для них доверием. Так, словно они не остервенелые соперники, а чокнутые влюбленные. И Титову от этого ее фортеля внезапно становится не по себе. Внутри него, там, где по шкале Цельсия круглый год ноль градусов, распространяется сильнейший воспалительный процесс. Ничего и близко похожего он никогда в себе не чувствовал. Яркая вспышка жгучим всполохом ползет по периметру грудной клетки, и жесткая оболочка капает воском, открывая за своей толщей пульсирующую чувствительную ткань. «Я уничтожу тебя, Титов! Клянусь тебе! Я. Тебя. Уничтожу». Эта гневная клятва палящим обухом обрушивается на Адама. Ева Исаева – бешеная смертоносная зараза. Она жгучая, словно шоколадный хабанеро[2 - Хабанеро – жгучий перец.]. Она сладкая, словно мед. Она горькая, словно полынь. И соленая, словно кровь. Стремительно отдирает себя от девушки. Тяжело дыша, замечает, как широкая довольная улыбка растягивает ее дерзкий сексуальный рот. Как сверкают превосходством ее черные глаза. И все понимает… Он все понимает… Но слишком поздно. Она уже впрыснула яд ему под кожу. И жало оставила там. Наблюдая его ярость, Исаева не делает ни единой гребаной попытки перегруппироваться и принять защитную позицию. Продолжая улыбаться, расслабленно лежит под Титовым. Наплевательски отторгает тот факт, что тело все еще колотит от чувственного шока удовольствия. – Ох, милый, милый, сладкий Адам… Тебе никогда не сожрать меня. Никогда не отведать моих слез и слабости, – медоточиво шепчет она, со странным сожалением ощущая, как стремительно холодеет изнутри. – Проиграешься в пух и прах, Титов. Не стараясь понять чувства Адама, ожидает от него какой угодно реакции. Самой сумасшедшей. Он ведь так же непредсказуем, как она сама. Но Еве плевать. Пусть наорет. Если сможет… пусть задушит. Пусть закопает. Пусть. Рука Титова опускается на оголенный живот Евы, и она невольно вздрагивает, ощущая по коже жгучее покалывание. – Если я тебя еще не сожрал, распрекрасная гадина, то лишь потому, что время еще не настало. Я тобой еще не наигрался, – практически ласково бормочет Адам, пронзая ее похотливым взглядом. – Эва. И это нахальное заключение калечит ее самолюбие сильнее всего произошедшего. Глава 1 Два ненормальных человека, как-то встретили друг друга. Сойдя с ума, два сумасшедших полюбили.     © Мот feat Jah Khalib День первый. Гребаный унылый октябрь. Неуправляемое чувство смуты гложет Адама. Бродит по венам. Стучит в темные уголки его души. Искушает разум, дымящий лихорадочными идеями. Вытаскивает наружу самые больные схемы. Титов даже не пытается слушать лектора. Ожесточенно рисует в тетради диковатую композицию двух несовместимых стихий – воды и огня. Его лучший друг и соратник по различного рода махинациям, Ромка Литвин, обсуждает местных «шкур[3 - Здесь: девушки.]», беззаботно отпускает шутки, и сам же над ними ржет. А у Титова внутри скапливается ощущение невнятного напряжения и агрессии. – Бл*дь, мне от Ольки скоро придется скрываться, – говорит Рома, заметив направленный в его сторону обожающий взгляд. – Зачем? – не поднимая глаз, реагирует Адам. – Пошли ее, и дело с концом. – Нет, Тит. Грубость – твоя прерогатива. А я так не работаю. Титов надменно хмыкает и продолжает выводить на листе странные фигуры. – Мне, вроде как, нравится, что она всегда под рукой, – слышит он рассуждения Литвина. – Понимаешь? – Нет, не понимаю. Адам, и правда, не понимает, что может быть интересного в том, чтобы держать рядом с собой одну девку, касаться ее тела изо дня в день, слушать въедающийся в мозг голосок. В глазах Титова Олька Розанова – самая обыкновенная идиотка и прилипала. Она даже не стерва. Мелкая, сухая и пресная, не пробуждающая у него ни малейшего интереса. – Ладно, Тит, забей… Погляди-ка лучше на нашего Реутова, – прыснув со смеху в кулак, кивает Ромка на их общего школьного друга. На первом курсе все вместе они слыли безумной троицей. Но потом в Кирилла словно бес вселился. Он увлекся сокурсницей, и постепенно отдалился от друзей. – Сука, поверить не могу, что он бросил нас ради этой фифочки! А ведь подавал такие надежды! Теперь сидит, как дебил, в первом ряду, и косички ей заплетает, – не унимаясь, ржет Литвин. Тычет в направлении Кира рукой и заявляет: – Думаю, есть вероятность, что он… он просто подцепил какой-то инопланетный вирус. Адам поднимает глаза. Смотрит сначала на Ромку, затем сканирует взглядом затылок Реутова. Кирилл, будто ощущая взгляд холодных глаз, оборачивается. Слегка тушуется, но кивает бывшим друзьям в знак приветствия. Впрочем, те никак не реагируют. – Этот вирус, Рома, именуется любовью, – говорит Адам с подчеркнутым снисхождением, не отрывая от Реутова внимательного взгляда. – Инфицирование происходит различными путями и, в целом, на сам процесс не особо влияет. Пока проходит инкубационный период болезни, зараженные испытывают блаженство и эйфорию, – лениво указывает карандашом на Реутова и его подружку. – Жизнь – кайф! Понимаешь? За окном радуга, сиропный дождик, забавное облачко, люди – добрые великаны… А потом… БУ-У-УМ! – аффектируя объем сказанного, растягивает гласную и изображает руками «взрыв». – Исход, затухание, разочарование, боль… И человек полностью разбит. Ведь любить кого-то – значит признать, что он лучше, достойнее, умнее тебя. Запомни это, Рома. Ибо любовь – высшая мера духовной нищеты, – презрительно заключает Титов. – Тебе-то, Тит, откуда знать? – язвит Ромка. Адам склоняет голову на бок и указательным пальцем неторопливо трет бровь. Делает паузу, вынуждая Литвина заерзать на деревянном сидении. – Потому что, Рома, многих людей я вижу насквозь, – произносит он невозмутимо. – Большинство – как стадо, настолько однообразно и предсказуемо, что пропадает всякий интерес как-то контактировать. Если посмотреть, все их мысли – в глазах. – Да уж… Ты гениальный ублюдок, Титов. – Без ложной скромности – так и есть. Преподаватель обрывает лекцию и делает парням замечание, грозя в следующий раз без разбирательств выставить за дверь. Но все находящиеся в аудитории знают, что это лишь пустые слова. Администрация и преподавательский состав академии, чрезвычайно дорожа щедростью своего мецената Терентия Титова, закрывают глаза на любые выходки его сына. Адам насмешливо кивает лектору. Его извинения больше походят на издевку, но профессор Железняков, не имея иного выбора, принимает их и, негодующе краснея, отворачивается к электронной доске. В аудитории восстанавливается дремотная тишина, колеблемая только монотонным бормотанием лектора и редкими скрежетами шариковых ручек. Нервное напряжение снова скручивает и душит Адама. Схватив карандаш, он принимается отбивать бессмысленный неровный ритм. А затем… Некое необъяснимое чувство заставляет Титова поднять голову и бесцельно уставиться на дверь аудитории. Тишину прорезает резкий дребезжащий щелчок замка, и в лекционный зал влетает девушка. С беспорядочно разметавшимися темно-русыми волосами, в идеально сидящей по фигуре курсантской форме, с гипсом наперевес, с кричащим фиолетовым полумесяцем под левым глазом. Сердце Титова странно толкается в груди, будто узнавая ее. Но он ее не знает. Он, совершенно точно, видит ее впервые. Отбрасывая карандаш, Адам сглатывает. Делает глубокий вдох и раздраженно напрягает скулы. С глухой неприязнью отмечает, что практически вся аудитория как-либо реагирует на появление девушки: некоторые идиоты, отвесив челюсти, зависают; самые смелые восхищенно присвистывают; единицы громко комментируют. Перестает говорить седеющий профессор, застывая у электронной доски с детальным разбором устройства судна. Видимо, не так часто в морской академии встречаются курсантки с синяками и переломами. При этом, сама девушка, никак не реагируя на неослабевающее к ней внимание, невозмутимо поднимается по ступеням. Поворачивает в пятый ряд и бесцеремонно проскальзывает за спинами уже сидящих в самый центр. Плюхается на деревянное сидение, подкрепив свое приземление громким восклицанием: – Я на месте. Продолжаем. Девчонка смотрится, как первоклассная сука. И Титову она сходу становится ненавистной. Слегка прогнув спину, девчонка изящным взмахом здоровой руки отбрасывает длиннющие волосы назад, и они накрывают прижатые к парте ладони Адама. Он закипает от раздражения. Безобразно сквернословя, брезгливо сметает шелковые пряди. Грубость Титова понукает девушку обернуться, и застыть на нем изучающим взглядом. Он встречает ее интерес с подчеркнутой холодностью. Открыто морозит взглядом. Пренебрегает ее разительной красотой, словно с большим бы удовольствием смотрел на кикимору болотную. Адам ожидает, что его враждебность смутит и оттолкнет девчонку. Но ничего подобного не происходит. Ее диковинные черные глаза вспыхивают дерзкими огоньками, и Адам безошибочно узнает этот безрассудный азарт. Ведь подобный отблеск безумия слишком часто горит в его собственных глазах. – Роман, – прерывает их напряженный контакт Литвин, протягивая девушке руку. Она неохотно переключает внимание. Неспешно и сосредоточенно изучает Ромку. Адам читает равнодушие в ее потухшем взгляде, и ему, на удивление, небезразличен этот факт. – Ева Исаева, – уверенно сообщает свое имя девушка, и снова в рядах курсантов повисает неестественная тишина. Похоже, один лишь Титов воспринимает столь весомую информацию беспристрастно. – Здорово… – мычит Литвин, слегка бледнея от волнения. – На самом деле, приятно познакомится, – справляясь с замешательством, пытается улыбаться он. – Какими судьбами в Улье[4 - Здесь: неформальное названия морской академии, в которой они учатся.]? То есть, что я горожу… – он смущенно и поразительно громко хлопает рукой по парте. Рассеянно прижимает пальцы к губам. – Я, конечно, в курсе, что твой отец один из главных спонсоров академии… – Мать, – поправляет его Ева. – Что? – Спонсор – моя мама. Отец занимается только бизнесом. – Понятно. Так, почему ты оказалась в Улье именно сейчас? – Перевелась из другого университета. – Почему? Второй курс, середина семестра… – Есть причины, – отрезает Исаева, красноречиво давая понять, что делиться ими она не намерена. – Интересно… Я просто подумал… – Хватит, – цедит Адам, грубо толкая Литвина плечом. – Пусть она возвращается к своему столу, – выразительно кивает в сторону Исаевой. – Надоело слушать вашу пустую трескотню. Рома поджимает губы и закатывает глаза, но не пытается продолжать разговор. – Прошу прощения, – отнюдь не извиняющимся тоном обращается к Адаму Исаева. – Скажи, пожалуйста, из какой пещеры ты вышел? Разве тебя не учили элементарным манерам поведения в обществе? Адам собирается ответить Еве резко и грубо, чтобы в дальнейшем она боялась даже заговорить с ним. Но в последний момент в его расшатанном больном мозгу загорается дьявольская лампочка. А дальше начинается процесс, который уже невозможно остановить. Расчетливо ухмыляясь, Титов решает как следует позабавиться с Исаевой. – Какие-то проблемы, девочка? – У тебя, да. Похоже, с воспитанием. Адам хмыкает и растягивает губы в издевательской ухмылке. – Я бы сказал, оно у меня напрочь отсутствует. А ты, смотрю, тоже дефектная, – указывая подбородком на Еву, акцентирует взгляд на ее переломе. – Ты когда-нибудь слышала про инстинкт самосохранения, девочка? Говорят, самый сильный из имеющихся у человека. Определяющий поведение. Ева закусывает нижнюю губу, склоняет голову на бок и смотрит на Адама с едким прищуром. – Для начала, назови свое имя. Широкая настоящая улыбка невероятно преображает напряженное до этого момента лицо Титова, и в груди Исаевой отчего-то кислород стает клином. – Адам, – выраженная пауза. – Адам Титов, – с гипертрофированным самомнением представляется парень. Будто, только услышав его имя, Исаева обязана пасть перед ним на колени. – Надо же! – восклицает девушка с фальшивым энтузиазмом. – Какая радость! Какая приятность! – Титовы и Исаевы? – бубнит кто-то слева от них. – Все равно, что Монтекки и Капулетти. Нафиг такая драма в Улье? – Заткнись, придурок. Еще услышат, – усмиряет говорившего девичий голос. – Они, как те первородные Адам и Ева. Это гораздо хуже. Невольное беспокойство ворошит сознание Исаевой. Но она практически сразу же заталкивает это чувство на самые задворки. Ей нет дела ни до того, о чем судачат простые смертные, ни до их приверженности к столь глупому историческому романтизму. Рано или поздно, все эти невежды придут к разумному заключению: нет ничего сверхъестественного в том, что отпрыски владельцев двух самых влиятельных стивидорных компаний города учатся в морской академии. Если бы не мать, Исаева бы оказалась здесь еще год назад. Но Ольге Владимировне всегда хотелось для Евы чего-то большего. Вот она и отправила ее в юридическую академию. И, если размышлять философски, драка с Любашей и отчисление – вмешательство самой судьбы. Цепляя на лицо очаровательную улыбку, Исаева смотрит исключительно на Титова. Пристально рассматривает бритые виски, холодные и въедливые глаза, выразительные черты лица, виднеющиеся из-под гюйса черные штрихи татуировок. Оценивает непредвзято, признавая очевидную мужскую привлекательность Адама. – Я знаю твоего отца, – заявляет Ева, намеренно используя в предложении глагол «знаю», а не «знакома». Потому что, встречаясь на общественных мероприятиях, Исаевы и Титов никогда не контактируют. Ева не знает, какая черная кошка между ними пробежала, но то, что их семьи – лютые недруги, слышит с раннего детства. – А вот ты, Адам, стало быть, нелюдимый? Титов закусывает уголок нижней губы и ехидно ухмыляется. – Стало быть, – с внушительным нажимом говорит он, – в отличие от тебя, не позволяю своему старику таскать себя на поводке. На этот раз Ева не может парировать молниеносно. Титов умудряется ворваться внутрь нее. Не ведая того, хлестнуть глубоко. Или все же… расчетливо попадает в цель? Девушка сжимает челюсти. Щурит глаза и напряженно, не размыкая стиснутых губ, улыбается. – Как мило, Адам. Как мило, – фальшиво восхищается им. – С твоего позволения, я это запомню. – Как тебе угодно, – так же любезно отвечает ей Титов. Окидывает ее лицо нарочито небрежным изучающим взглядом и низко выдыхает: – Эва. Исаеву до крайности задевает насмешливое коверканье собственного имени. Она шумно втягивает воздух и резким тоном поправляет парня: – Ева. Но добивается лишь того, что Титов, выражая неподдельное веселье, нахально смеется. – Прости. Дефект речи, – врет он. И с издевкой повторяет: – Эва. Еву начинает потряхивать. Она едва сдерживается, чтобы не ударить парня. – Клянусь, Титов, уже к концу этого семестра твоей наглости значительно поубавится. – А кто это сказал? – продолжает издеваться парень. – Я. Я сказала. И тогда она впервые видит, как устрашающе стремительно меняется настроение Адама. От былого веселья не остается ни следа. Жесткий испытывающий взгляд впивается в лицо Евы. – А ты, бл*дь, кто такая? – с резкими расстановками между словами вкрадчиво уточняет Титов. – И почему решила, что можешь со мной разговаривать? «Да кто ТЫ, бл*дь, такой??? Что ТЫ о себе возомнил?» Лицо девушки принимает решительно стервозное выражение. – Я – Ева Исаева, – не дрогнув ни одним мускулом, надменно повторяет она. – Мне, дорогой Адам, можно все, что я сама себе позволю. – Наклоняется к Титову через парту и, играя интонацией голоса, низко шепчет ему: – I’m fucking wayward[5 - Я чертовски своенравна.]. Наплевав на и без того сорванную ими лекцию, Титов поднимается, и Ева за ним вскакивает на ноги. Только, как бы сильно эта высокомерная сучка ни желала превосходить его, Адам нависает над ней, будто скала. – Нестерпимо рад знакомству, – грубо выплевывает, прожигая ее взглядом. – I’m a muthafucking monster[6 - Я чертов монстр.]. Исключительно идеальный английский Титова, и сама фраза накрывают Еву с головой. Она ощущает, как сумасшедшие мурашки ползут по ее коже. Как нетерпеливым стуком заходится сердце. И ее настолько впечатляют эти сильные ощущения, что некоторое время она ими попросту упивается. Пронзительно трещит звонок, оповещая об окончании занятия. Но Адам и Ева замечают это, лишь когда мимо них протискиваются другие курсанты. – Ты никто, Титов. И я докажу тебе это, – твердо заявляет Исаева, тыча пальцем ему в грудь. Мимоходом пораженно отмечает, что у нее от волнения потеют ладони. – Осторожно, Ева. Ты сильно рискуешь, вставая на моем пути. Я не сделаю поблажек только потому, что ты девчонка. Пройдусь по тебе, словно бульдозер. От безжалостной угрозы, произнесенной злым и холодным голосом Титова, у девушки на секунду перехватывает дыхание. И все же она сохраняет уверенный тон, заявляя ему: – Тебе меня не испугать. – Я думаю, ты уже испугалась. Ева насмешливо фыркает. – Внимание, Адам Титов. Экстренное сообщение: в улье новая королева! Пылающий взгляд и фиолетовая отметка под левым глазом вкупе с гипсом придают ей совершенно сумасбродный вид. Адам не может не оценить того, насколько она органична и естественна. Насколько беспечна и азартна. Насколько самоотверженна. Ему чертовски хочется схватить Исаеву и свернуть ей шею. Но еще сильнее Титов жаждет отыскать внутри Евы тот сумасшедший фитилек, что заставляет ее так ярко вспыхивать, и поднести к нему спичку. Смотрит в ее черные глаза и заявляет: – Не знаю, что заставило тебя покинуть прежнее место учебы. Но, обещаю, из Улья ты уйдешь не просто с синяками и переломами. Будешь уходить с раздробленной душой. – Что-то еще? – уточняет девушка так, словно ей это важно. – Игра началась, Ева. – Да будет так, Адам. Ни Титов, ни Исаева еще не подозревают, настолько опрометчиво поступают. Прикрываясь гордыней и неразумными принципами, ступают в долину страданий и боли. * * * – Ну и как тебе в новой академии? Форма зачетная. Тебе очень к лицу. Прям очень! Исаева отрывается от стоящего на столе букета и переводит взгляд на подругу. – Немного непривычно, что тебя нет рядом, – говорит она, рассеянно помешивая соломинкой кофе-фраппе. Услышав недоверчивое фырканье Дарьи, смеется. – Да-да, Захарченко, я скучаю по тебе! – Некому подавать патроны? – ехидничает подруга, за что Ева бросает в нее скомканной салфеткой. – Веселая улыбка портит твое брутальное придыхание. Захарченко и не думает спорить. – Ну да, ну да… Признаю, я не королева сарказма. В отличие от тебя. – Учись, пока я жива, дорогая. – Боже, Ева, как высокопарно! – А то! Мимо их столика проходит группа парней, и Даша, перекидывая шикарные медные волосы на одно плечо, провожает их долгим мечтательным взглядом. Ева же удостаивает посетителей лишь мимолетным вниманием. Посмеиваясь, машет рукой перед лицом подруги. – Ау! Я здесь. Ни капли не смутившись, Даша улыбается. – Заметила того высокого блондина? Правда, красавчик? – Твой новый сосед? Ну… посмотреть есть на что, согласна. Хочешь, приглашу его к нам за столик? – Нет, не смей! У меня на подбородке кошмарный прыщ. Если он сядет рядом, обязательно заметит. – Не вижу ничего критичного. Вряд ли он заинтересуется твоими прыщами, когда ты с таким декольте. – Ой, прекрати… – краснеет Даша и бросает в Еву ее же искомканной салфеткой. Покашливает, прочищая горло: – Лучше расскажи, как прошел первый день в Улье? Жертвы есть? Исаева морщится. Отпивая кофе, выдерживает долгую паузу. – Сегодня я никого не убила. Но врага себе сыскала на первой же паре. Даша вмиг напряженно выпрямляется. – Перестань говорить загадками, – шикает она на Еву. – Не перебивай, – Исаева недовольно машет здоровой рукой. – Я пытаюсь тебе рассказать. – Ладно, извини. Обхватив холодный стакан ладонью, Ева задумчиво смотрит в окно. – Знаешь, я думаю, учеба в Улье будет весьма интересной. И все благодаря… Адаму Титову. – Титову? – Захарченко роняет трубочку в стакан. – Как «ТитовТрансСервис»? «ТТС»? – Ага, – важно кивает Ева. – Адам – сын Терентия Титова. Помнишь, Вика нам что-то рассказывала о нем? Я тогда не обратила внимание… Даша сосредоточенно морщит лоб. – Да, ее брат знаком с Титовым… То есть, они точно не друзья… Ничего такого. В общем, я не помню, что там за история… М-мм… Вика что-то говорила о матери Титова… – Она бросила семью и куда-то сбежала, да? – Ну, не прям сбежала. Просто переехала жить в другую страну. – По-моему, одно и то же. Даша эмоционально взмахивает руками. – Суть в том, что этот Адам – псих. – Прям, как я, – усмехаясь, вставляет Ева. – Не сравнивай. У него реальный сдвиг по фазе. Вика говорила, … – Будто у меня не сдвиг… – …он неуправляем. Настоящий подонок. Любитель жестоких психологических игр. Взгляд Исаевой туманится, когда она выдает решительное: – Я его обыграю. Я из него душу вытрясу. – Если она у него есть… – У всех есть, – уверенно заявляет Ева. – А в ней и слабые места. Я их все найду. Все просчитаю. Выверну Титова наизнанку. Захарченко качает головой. Не осуждает. Уже привыкла к взбалмошному характеру подруги. – Ты – страшный человек, Исаева. Иногда я даже боюсь тебя. – Как раз тебе, дорогая, нечего бояться, – заверяет Ева. – Тебя я люблю. А я слишком дорожу теми людьми, которых могу любить. Даша, скрывая волнение, закусывает губу и сжимает ладони. – И я люблю тебя, Ева. Поэтому каждая твоя новая афера меня пугает. А эта – особенно. Здоровой рукой Исаева накрывает стиснутую ладонь подруги. Ободряюще смотрит на нее. Светлая кожа, россыпь веснушек, добродушные и красивые зеленые глаза – спроси, она воскресит все это по памяти. С Дашей Захарченко связаны лучшие воспоминания ее детства и юности. Это подруга, которой Ева безоговорочно доверит любой свой секрет. – Захара, я – сильная, помнишь? Непобедимая. – Помню. – Лучше расскажи, как вы без меня? Как группа? Любаша? – меняя тему разговора, спрашивает Ева. Дашка медленно растягивает губы в улыбке. Откидывает волосы на спину и наклоняется через стол. – Шороху ты навела, дай Боже! Никак не утихнет наш юридический. Вся группа ополчилась против Любаши. Даже в больницу к ней никто не пошел. Ведь, если бы она не пожаловалась, если бы не заявила, тебя бы не отчислили. Ева недовольно машет головой. – Передай, пусть отменяют бойкот. Эта сука свое сполна получила. Даша неохотно кивает. – Я все-таки не понимаю, почему Ольга Владимировна, – Ева хмурится от одного лишь упоминания имени матери, – не замяла эту проблему? Почему позволила, чтобы тебя отчислили? – Ну… – надломленно выдыхает Исаева, – во-первых, меня не отчисляли. Мне разрешили перевестись по семейным обстоятельствам в другой университет. Кстати, представляешь, из-за смены специальности у меня три академических задолженности! Но, что самое ужасное, на их ликвидацию у меня только десять дней! Разве это реально? – Наша система образования – самая гуманная в мире! – Это точно. Я думала, мать хотя бы этот «нюанс» уладит, – недовольно бурчит Ева. – А что там «во-вторых»? – Во-вторых, мать заявила, что больше не собирается меня прикрывать. Мол, мне уже восемнадцать, и я должна отвечать за свои действия. В новой академии я буду учиться на общих основаниях. Никаких привилегий и связей. Глаза Даши расширяются от удивления. – Зная Ольгу Владимировну, могу предположить, что она пытается тебя в очередной раз проучить. – Поперек горла уже ее уроки! – взрывается Ева. – Никогда не спросит, «почему»? Никогда не спросит, что я переживаю? Всю жизнь, будто подчиненная у нее! Не справилась – наказание. Даша сочувственно вздыхает. – Ну, Ольга Владимировна, конечно, не мать года… Но все-таки, я уверена, беспокоится о тебе. На губах Евы появляется вымученная улыбка. – Слава Богу, о компании она беспокоится сильнее, и большую часть времени мне есть, чем дышать. – Она купила тебе Lexus RX, – гримасничает Дашка, чтобы хоть как-то развеселить подругу. Ева мягко смеется. – Да. Но из-за перелома я вынуждена передвигаться на такси. – Скажи спасибо, что не в инвалидном кресле, – хохочет Захарченко. – Кому? Любаше? – полностью расслабляется Ева. – Что ж… – вздыхает девушка. А затем, поднимая сломанную руку, торжественно произносит: – Спасибо, сучка, что у тебя всего лишь красный пояс по каратэ, а не черный. – У Любаши сломана челюсть, – напоминает ей Даша. – А это намного хуже, чем перелом руки. – Определенно, – соглашается Исаева. Вздыхает, принимая серьезный вид: – Ты все равно группе передай, что это наши с ней терки. Они не при делах. Тем более, сейчас, когда я учусь в другой академии. – Кстати… – нерешительно начинает Даша. – Леонид Борисович просил передать, что после случившегося не желает видеть тебя в секции. Ева фыркает. – Мне и без Леонида Борисовича дел хватает. Давно хотела бросить каратэ. – Ну и ладно… * * * – Господи, когда же ты перестанешь нас позорить, Ева? – влетая в комнату дочери, раздраженно восклицает Ольга Владимировна. Приблизившись к письменному столу, за которым находится Ева, швыряет перед ней газету. – Я просила тебя оставаться дома, пока не сойдет синяк! Даже не шелохнувшись под гневным взглядом матери, Ева невозмутимо изучает статью. «Очередное ЧП с дочерью морского полубога Павла Исаева». Ракурс на фотографии выбран весьма похвально: хорошо заметен и фиолетовый синяк под глазом, и рука в гипсе. Ева широко улыбается, бессердечно насмехаясь над матерью. Девушку искренне забавляет манерность Ольги Владимировны, ее зависимость от общественного мнения, одержимость своим социальным статусом. – Да. Плохо получилось, – безразлично комментирует она. Затем медленно отодвигает газету на угол стола и, возвращаясь к своему увлечению, задумчиво перебирает рассыпанные мелкокалиберные пазлы. Давно миновали те времена, когда у Евы дрожали губы при появлении матери. С возрастом она выработала идеальную тактику поведения. Никогда не спорить с матерью. Никогда ничего не доказывать. Никогда не пытаться объяснить. Ибо все перечисленное с Ольгой Владимировной бесполезно. Девушка смотрит то на сложенную половину картинки, то на имеющиеся не пристроенные детали. Усложняя себе задачу, она всегда собирает пазлы без образца, «вслепую». – Ева? – раздраженно окликает мать. Ей приходится оторваться от своего занятия и посмотреть в лицо Ольге Владимировне. Ведь она не уйдет, не получив желаемого. – Я не виновата, что всем есть дело до моей личной жизни, мама. Была бы я из «нормальной» семьи, никому бы в голову не приходило следить за мной с фотоаппаратом, – сухо поясняет Ева, ни на октаву не повысив голос. Ольга Владимировна сжимает челюсти настолько сильно, что у нее белеет кожа на скулах, и губы превращаются в тонкую полоску. – Как жаль, что ты не ценишь то, что имеешь с рождения, – цедит она. – Тысячи были бы счастливы жить так, как ты! Ты же продолжаешь называть нас «ненормальными». Чего тебе не хватает, Ева? Глаза матери блестят предательской влагой. Но Ольга Владимировна изящно шмыгает носом и быстро справляется с эмоциями. – Чего, мамочка? – повторяет девушка. – Как говорит Антон Эдуардович, – намеренно упоминает своего психотерапевта, зная, что мать угнетает «неполноценность» дочери, и добивается своего – Ольгу Владимировну практически перекашивает, – у меня избыток энергии. Вот я ее и расходую. Не могу же я сидеть дома сутками. За два дня чуть с ума не сошла. А ты не расстраивайся, мамочка, – снисходительно просит девушка. – Не расстраиваться? Как мне не расстраиваться, Ева? Бросив короткий взгляд на разъяренную мать, девушка снова усмехается. Пристраивает очередную частичку пазла на место. – Неужели так трудно быть нормальной, Ева? – устало вздыхает Ольга Владимировна. – Почему ты постоянно во что-то влезаешь? «Будь нормальной, ЕВА! «Боже, что ты за наказание Господнее?» «Когда же ты станешь нормальным ребенком?» «Нам очень стыдно за тебя, Ева. Ты позор для нашей семьи!» «Ева-Ева… Только посмотри на себя…» «У меня от твоих выходок когда-нибудь сердце остановится!» «У всех дети, как дети, только у нас… дьяволенок». Ева прикладывает все усилия, чтобы сохранить относительную неподвижность. У нее ускоряется пульс, колотится сердце и зудит все тело. Ей хочется смахнуть все со стола и вскочить на ноги! Ей хочется кричать! Она так сильно сдерживает себя, что поджимаются пальцы ног, и стопу прорезает судорога. Ее подмывает, как в детстве, лихорадочно заерзать ступнями по ковровому покрытию. Но она сжимает зубы и медленно ставит «на место» пазл. Торопливо облизывает губы и поднимает взгляд на Ольгу Владимировну. – Потому что я не робот, мама. Я не робот, – в голосе Евы сквозят огорчение и усталость, но она быстро проглатывает эти чувства. Далее говорит хладнокровно и официально, как ее учили с детства: – Мне очень жаль, что я тебя огорчила. Я прошу прощения. Лицо Ольги Владимировны смягчается. Она качает головой, отчего завитки ее волос плавно колышутся. – Ты безответственна, Ева. Ты слишком безответственна, – сурово говорит мать. – Мы с отцом столько для тебя сделали! Мы дали тебе целый мир, – высокопарно разводит руками. – Все у твоих ног. Любые возможности открыты. – Ты права, мама. Ольга Владимировна одобрительно кивает. – Научись, наконец, нам соответствовать. Правая нога Евы дергается и ударяется о коробку с журналами. Мать, замечая это, прикрывает глаза и терпеливо вздыхает. Внутри Евы барабанят эмоции, но она, цепенея телом, натянуто улыбается. – Обязательно, мама. – Переоденься и спускайся ужинать, – говорит Ольга Владимировна, окидывая недовольным взглядом растянутую футболку дочери. – Отец уже на подъезде. – Я не закончила, – кивает Ева на пазлы, в надежде, что мать разрешит ей собрать картинку. Но та с нажимом повторяет: – Переоденься и спускайся. – Хорошо. Ужинают Исаевы в большой столовой. Если оказаться здесь простым гостем, то интерьер, несомненно, впечатлит своей красотой и дороговизной. Пол и задняя стена помещения инкрустированы сверкающей зеркальной мозаикой. Передняя, полностью стеклянная стена, открывает вид на беспокойное, темное в это время суток, море. Углы комнаты закрыты массивными вазонами с необычными живыми цветами. А в центре пастельной боковой стены стоят старинные нидерландские часы. Они «идут» внушительно и гулко, отмеряя каждый час маятниковым боем. За светлым гранитным столом, рассчитанным на двенадцать персон, сидят лишь четверо. Во главе отец Евы – Павел Алексеевич. По правую руку от него, ее дедушка – Алексей Илларионович. С левой стороны, Ольга Владимировна и следом за ней – Ева. Первые двадцать минут ужина мать с отцом привычно ведут легкую будничную беседу, а Ева ковыряется ложкой в тарелке с тыквенным крем-супом и отрешенно смотрит на море. Ожидает того негласного часа, когда внимание будет обращено к ней. И этот момент наступает. – Ева, – властно зовет ее по имени отец. – Мама говорит, сегодня был твой первый день в академии. – Да, папа, – кивает, опуская руки под стол. – И как впечатления? – Все хорошо. Спасибо. Павел Алексеевич берет бокал с красным вином. Медленно отпивает, задерживая жидкость во рту. Проглатывает и жестко смотрит на Еву. – Надеюсь, ты хоть «мореходку» сможешь закончить? – с резким стуком ставит бокал на стол и трет подбородок рукой. Ева пылает от смущения и негодования под его взглядом, но не может подобрать правильных для отца слов. Сказать же, что думает – не смеет. Внезапно на всю столовую гремит громкое чертыханье Алексея Илларионовича. Он, словно маленький ребенок, рассерженно шмякает ложкой в свою тарелку, и тыквенный суп разлетается во все стороны. Попадает и на Евино платье, но она со скрытым восторгом терпит этот факт. – Ненавижу!!! Ненавижу эту гадость! – заходится Алексей Илларионович свистящим криком. – Господи! – возмущенно вскрикивает Ольга Владимировна, прикрываясь руками. – Прекратите немедленно… – Папа, что ты творишь? Папа! У Евы вырывается несдержанный хохот. К счастью, ни мать, ни отец не в состоянии обратить на нее свое внимание. – Ненавижу! – дедушка Алексей продолжает усиленно елозить и плескать ложкой в тарелке. – Я прошу вас… Алексей Илларионович… На шум прибегает сиделка. – Лидия Михайловна! – с облегчением выдыхает Ольга Владимировна. – Скорее, пожалуйста… Женщина откатывает инвалидное кресло от стола, но Алексей Илларионович успевает швырнуть грязной ложкой сыну в лоб. – Черт возьми! Папа! Ева едва не падает под стол от смеха. Прикрываясь ладонью и краснея лицом, вовсю хохочет. Ей плевать, что тыквенное пюре залипло у нее в волосах, и рябью пошел лиф платья. Пока Ольга Владимировна с салфетками кидается на помощь мужу, Алексей Илларионович резко утихает и заговорщицки подмигивает Еве. Она поднимает руку и выставляет большой палец. Дедушку Алексея вывозят из столовой. Протестуя, он поет во всю мощь своего голоса известную портовую песню. – Это просто возмутительно! – подрывается на ноги Павел Алексеевич и брезгливо отряхивает испачканную одежду. – Что поделаешь… – сдержанно сопит Ольга Владимировна. – Старость меняет людей до неузнаваемости. И мы, к сожалению, никак не можем это предотвратить. – Он, будто, специально… – Нет. Нет, что ты, Паша? Он тяжело болеет… Знаешь, меня больше беспокоит то, что он ночами разъезжает по дому. Коляска поскрипывает, Алексей Илларионович напевает эти ужасные портовые песни, еще и за окном то ветер завывает, то чайки кричат… Одним словом, жуть! – Семейка Адамс, – мрачно шутит Ева, хватая яблоко и с облегчением поднимаясь из-за стола. Мать с отцом не успевают ей ответить. Из комнаты Алексея Илларионовича раздается протяжный разрыв аккордеона. * * * Ступая за порог квартиры, Адам сталкивается в холле с отцом. Закрывает дверь, пока Терентий Дмитриевич смотрит сквозь него и разговаривает по телефону. – Что значит, могут быть проблемы? – небрежно накидывая плащ на плечи, говорит отец в трубку. – Леня! Судно зашло в порт – значит, должно быть отгружено. Не знаю! Выкручивайтесь, как хотите. Все должно быть в срок. Адам бросает кожаную куртку на тумбу и, скрестив руки, опирается спиной на стену. – Да, и насчет «Четвертого звена»… Слиянию быть. Да, уже решенный факт. Этот причал добавит нам необходимой мощи. Будем расширять базу, – довольно смеется Терентий Дмитриевич. – Исаев позеленеет от злости… Уловив фамилию, Адам невольно напрягается. – Дело двух-трех дней. Да, конечно. Именно. Хорошо. Нет. Точно, нет. Да… До связи, – разъединившись, отец еще некоторое время задумчиво смотрит на дисплей. – Пап, – привлекает его внимание Адам. – Привет, сынок, – рассеянно шепчет одними губами. – Привет. Терентий Дмитриевич прячет телефон в портмоне и, наконец, сосредотачивается на сыне. – Днем звонила Ирина Викторовна. Ты пропустил прием, – говорит он со слышимым огорчением. Адам ненавидит, когда голос отца становится таким сокрушенным. Будто сын – главное разочарование в его жизни. Будто он – ярмо на шее. – Пусть эта сука сначала себе голову вылечит, – зло отмахивается парень. – Адам. Мы с тобой тысячу раз обсуждали эту тему. Нельзя называть женщин суками, – терпеливо поясняет Терентий Дмитриевич, словно сыну все еще идет десятый год. Столько лет прошло, а ничего не изменилось. Разве только еще хуже стало. – Твоя мама… Слушать что-либо о матери Адам не собирается. Одно лишь существительное «мама» до сих пор отзывается внутри него волнами боли. – Они и есть суки, – взрывается, резко перебивая отца. – Все! – То, что твоя мать так поступила с нами, не значит… – пытается упорствовать Терентий Дмитриевич. – Папа, замолчи! – отталкиваясь от стены, Адам яростно надвигается на отца. Перед глазами словно пелена опускается. Все внутри немеет от напряжения. И только подойдя к ошеломленному отцу вплотную и нависая над ним, осознает, что ступает за черту. Отворачивается. Несколько раз тяжело вздыхает. Трет лицо руками. – Прости, папа. Хоть ты не занимайся промывкой моих мозгов. Ладно? – не дожидаясь от отца ответа, разворачивается. – Просто скажи этой суке… то есть, Ирине Викторовне, что у меня возникли неотложные дела, – окончательно расслабившись, натягивает на лицо привычную ухмылку. – Так и быть, я приду на следующий прием. Но передай, чтобы эта «мозгоклюйка» не смела больше обрывать мой телефон! И пусть приготовит хороший кофе. В прошлый раз были ужасные помои. Я даже куплю ей коробку конфет, – усмехается парень. – Пускай ее ж*па вырастет еще на три размера. – Адам! – Кстати, она сказала, у моего имени тяжелая энергетика, – сообщая это, парень широко разводит руками, и Терентий Дмитриевич машинально отмечает, как бугрятся мышцы его груди и плеч. Мысленно возлагает молитвы, чтобы это были естественные результаты тренировок, а не последствия химических препаратов. – Она, бл*дь, кто? Психотерапевт или экстрасенс? Ее методика совершенно нелогична. Я даже больше скажу, она абсолютно некомпетентна. Я, – смеясь, высокомерно тычет себя в грудь, – профлитературы больше нее прочел. Она – тупая крыса с купленным дипломом. – Адам, прошу тебя… Перестань оскорблять Ирину Викторовну. – Хорошо, пап. Я понял, – отмахивается от отца. Взмахнув рукой в сторону двери, добавляет: – Ты, кажется, торопился. Отец нерешительно смотрит на сына. Ощущает, как чувство крайней беспомощности затапливает его снизу доверху. Адам растет красивым мужчиной. Уже сейчас выше отца, и шире его в плечах. Но как был неуправляемым и проблемным ребенком, таким и остается. Нет в нем зрелости. Нет ответственности. Не думает о последствиях. Творит, что вздумается. Обладая поразительным складом ума, постоянно направляет его в дурное русло. Каждый раз проявляет пугающе агрессивную изобретательность. Терентий Дмитриевич не знает, где границы его жестокости. Иногда ему кажется, что и сам Адам этого не знает. – Галина Васильевна готовит тебе ужин, – сдавшись, вымученно говорит Терентий Дмитриевич. – Отдай распоряжение, где будешь есть. Разворачивается к двери, но Адам внезапно останавливает его. – Пап, ты сейчас по телефону назвал одну фамилию… Исаев, – Титов поворачивает голову и тревожно смотрит на сына. – Я познакомился с его дочерью, – последняя фраза заставляет мужчину сделать резкий вдох. – Адам, ради всего святого, не трогай ее. – Почему, папа? – сощурившись, интересуется Адам, и Терентий Дмитриевич чувствует себя так, словно попался на крючок. – Что значит, почему? – с бессилием повторяет он. – Потому что, Адам. – Хороший ответ. Я сразу все понял, – исходит сарказмом сын. – Я не желаю сталкиваться с этой семьей, – пытается найти ответ, который утихомирит Адама. Но, Бог видит, зря. – Почему? – усмехается отпрыск. – Боже, на что я надеюсь! Тебе бесполезно что-то запрещать. Ты все равно сделаешь наоборот. Назло мне. Адам осуждающе качает головой. – Как ты можешь, папа? Я ничего не делаю назло тебе. Я делаю то, чего сам хочу. Это разные вещи. – Адам… – просит Терентий Дмитриевич, всматриваясь в лицо сына. – Послушай меня хоть раз. Не трогай ее. – Ладно, – соглашается неожиданно парень. – Перестань беспокоиться, папа. Я ведь просто спросил. Терентий Дмитриевич внимательно смотрит на безмятежное лицо Адама, и это пугает его еще больше. – Не пытайся меня успокоить! Ты ничего не спрашиваешь просто так. Адам присвистывая, усмехается. – А ты растешь, пап, – похлопывает родителя по плечу. – Раньше ты мне всегда верил. Велся на любые мои слова. – Не смей играть со мной в свои игры, – злится Терентий Дмитриевич. Адам отходит. Усмехается. – Удачного вечера, папа, – салютует отцу, прежде чем покинуть холл. – Думаешь, это легко, иметь такого сына, как ты? – устало выкрикивает ему вслед Терентий Дмитриевич. Адам оборачивается. Прижимает пальцы к губам, словно правда размышляет о словах отца. – Не знаю, папа. Ты мне расскажи, – говорит он издевательским тоном. – Ах, да! Ты же уходишь. Как всегда, папа, – разводит руками в стороны. – Не задерживайся, тебя ждут важные люди. А я найду, чем себя занять. Уж поверь мне, – подмигивает оторопелому отцу и уходит. Войдя в свою комнату, Адам стягивает верх курсантской формы и откидывается на кровать. Ощущает себя психологически изнеможенным. Несколько раз совершает планомерные вдох-выдох и впускает в голову Еву Исаеву. После обеда Титов пересекся со знакомым прогером-хакером, который в кратчайшие сроки соберет на выскочку всю необходимую ему информацию. Взломает ее социальные сети, кредитные и медицинские карты, влезет в домашний компьютер и телефон. Адам планирует забраться Исаевой в мозг. Узнать все ее страхи и слабости. Разрушить ее мир. Игра началась! А значит, пришло время решительных действий. Глава 2 Ты король, малыш, а я – королева катастроф. © Lana Del Rey День четвертый. Ева повсеместно ощущает взгляд Титова. Он промораживает ее насквозь. Неотрывно наблюдает, приводя девушку в разрушающее ее нервную систему суетливое состояние. Запускает в сознание Исаевой несвойственные ей корни психастении[7 - Психастеническая психопатия (психастения) – расстройство личности, для которого свойственны детальный чрезмерный самоанализ.] и социальной рассеянности. Один дьявол знает, какие планы против нее строит этот ненормальный! Но и Бог не заставит Еву убраться с траектории его пути. «Как бы не так, Адам! Как бы не так!!!» Подпирая здоровой рукой подбородок, Исаева отключается от разглагольствований преподавателя психологии. Прикрывает веки, и на неоправданно долгое мгновение дает себе передышку. Ева умеет признавать очевидное. И она отдает Титову должное: его ночная выходка впечатлила ее сверх меры. Пробрала до дрожи. Холодок и сейчас сползает по натянутой спине девушки, едва только она воскрешает в памяти свое внезапное пробуждение во втором часу ночи. Открытую балконную дверь. Врывающийся в спальню, и свирепо шарпающий тяжелыми шторами, гудящий непогодой ветер. Утонченную, чарующую слух мелодию. Грустную балерину, медленно вращающуюся по черному глянцевому основанию резной музыкальной шкатулки. Выведенную острым крупным почерком считалочку: «Раз, два, три, четыре, пять. Вышел Еву я искать…» «Что ты за нечистая сила, Адам?» Он раздобыл ее адрес. Преодолел мощную каменную ограду Исаевской собственности. Взобрался на второй этаж дома и вычислил Евину комнату. Есть ли у этого сумасшедшего какой-либо тормоз? Что ж, к несчастью Титова, его целенаправленность и размах энтузиазма приходятся Еве по вкусу. Разжигают ее интерес. Исаева готова пойти на все, чтобы доказать этому самовлюбленному ублюдку: она ему не по зубам. – А сейчас, затейники-курсанты, мы с вами переносимся в альтернативную вселенную, – Леонтий Трофимович, словно настоящий волшебник, манерно щелкает пальцами и останавливается между рядами с глупой, но отчего-то завораживающей, улыбкой на тонких устах. Тон его голоса падает, и курсанты невольно притихают, чтобы слышать следующие слова: – Каждый из вас должен выбрать фантастического супергероя, которым он будет в выдуманном мною мире. И будьте готовы объяснить свой выбор, господа. Итак… Исаева? Ева привыкла к тому, что ее личный психотерапевт дает нелепые задания. Но не рассчитывала, что на академическом курсе психологии ей придется делать нечто подобное. Она предпочла бы отмолчаться, отсидеться в сторонке. Но Леонтий Трофимович с самого начала дал понять: у него подобная тактика не прокатит. Похоже, на семинарском занятии у Орловского работают все без исключения. Ему неважно, каким словарным запасом располагает тот или иной курсант, каким складом ума обладает. Он не критичен, готов выслушать абсолютно любое, самое абсурдное мнение. Но настаивает, чтобы все курсанты участвовали в дискуссиях и опросах. Высказывались открыто, кто как умеет. – Мне нужно подумать, – берет Ева отсрочку. Леонтий Трофимович спокойно кивает и обращается к сидящей рядом девушке. Исаева машинально прослеживает за взглядом Орловского и впервые за четыре дня учебы в Улье обращает внимание на хрупкую темноволосую девушку. Та выглядит до безобразия консервативно, но не только благодаря курсантской форме. Очки в строгой черной оправе, идеальный пучок на затылке, отсутствие косметики, которой грешат их ровесницы. Именно эти детали выделяют, и в то же время растворяют ее в толпе. – Возможно, женщина-кошка, – отвечает шатенка, и яркий румянец проступает на ее светлой коже. Пожимая худенькими плечами, девушка смущенно поправляет гюйс. – Она сексуальная и довольно крутая. – Думаю, так и есть, Лиза, – пряча усмешку, добродушно соглашается Леонтий Трофимович. – Реутов? Ева видит, как смуглый зеленоглазый парень вскидывает голову к профессору и незаметно убирает ладонь с коленки застенчивой шатенки. Откидываясь на спинку стула, он складывает руки на широкой груди. – Бэтмен. Он реально известен, буквально каждой собаке. Он всеми обожаем! – с явным, почти что детским восторгом рассуждает он. – Сильный, умный, достойный. – Прекрасно, – негромко говорит Орловский, задерживаясь на Реутове взглядом. – Прекрасно, Кирилл. Постепенно их «вселенную» населяют Железный человек, Халк, Тор, Фаора и Шторм. – Литвин, что скажешь? – Росомаха. Потому что он устойчив к любым повреждениям. И еще он, как и я, острый на язык, – ухмыляясь, заявляет парень. – Хороший выбор, Роман, – соглашается Леонтий Трофимович, растирая пальцами гладкий подбородок. – Ну, а ты, Адам? Кем будешь ты? – Джокером[8 - Джокер – суперзлодей вселенной DC Comics, заклятый враг Бэтмена. Ему часто предоставлялась возможность убить Темного Рыцаря, но он этого не делал. В одном из выпусков он говорит: «Но если я пристрелю Бэтмена, с кем же мне играть?». У Джокера гениальный интеллект. Он превосходный планировщик и детектив. У злодея несгибаемая сила воли. Это значит, что он неуязвим для пыток.], – отвечает Титов, самоуверенно улыбаясь. – Крас-с-са-ва, – растягивая слоги, одобряет Литвин и, поднимая руку параллельно столу, подставляет другу кулак. Титов выставляет свой, и они стукаются костяшками. Так делают многие мальчишки, когда хотят продемонстрировать миру свое кичливое самодовольство. – Хорошо, Адам, – Орловский кивает и поправляет тонкие серебряные дужки очков. Охватывает парня внимательным взглядом из-под кустистых бровей и просит: – Объясни, почему? – Потому что быть Джокером – весело, – ухмыляясь, объясняет Адам. Выдает эту причину, как что-то, само собой разумеющееся. Реутов резко передергивает плечами и встревает в диалог с собственными рассуждениями: – Но у Джокера практически нет суперспособностей. Он не летает, не свергает горы, не управляет стихиями, не обладает телекинезом… У него нет суперсилы. Чем он крут, вообще? Адам поджимает губы и испепеляюще смотрит на бывшего друга. Он собирается ему ответить, но Исаева вдруг решает выйти из тени, в которой держалась весь сегодняшний день. Она начинает говорить раньше Титова. – Главная фишка Джокера – высокий интеллект. Он запросто обставит любого летающего, свергающего горы, управляющего стихиями… – объясняет Ева Реутову. Разворачиваясь к Адаму, смотрит в его холодные глаза. – Он настоящий суперзлодей. Возможно, тебе, Адам, стоило бы обратить внимание на кого-то с суперспособностями, помогающего людям, окружаю… – Имея суперспособности, я бы не стал помогать людям, – спокойно обрывает ее Титов. – Хм… – Ева привычно щурит глаза и рукой взбивает волосы на виске. – Ок. На самом деле, очень предсказуемо. Так и знай, Адам. – Если ты, Исаева, еще не поняла: мне плевать, что ты думаешь. – Зря. – Хорошо… – тусклым тоном прерывает их перепалку Леонтий Трофимович. – Скажи же, Ева, кем будешь ты? Девушка возвращается к своей парте, и Титов ощутимо расслабляется. Он ненавидит то, как Ева на него смотрит. Будто видит больше, чем он показывает. Будто знает его, как личность. – Я бы хотела быть суперменом, – произносит Исаева, а Титов реагирует на ее слова тихим едким смехом. Она пытается его игнорировать, продолжая формировать свои мысли: – Он умеет летать. Помогает людям. У него красивое тело. И красивый костюм. – Супермен – мужчина, Исаева. А ты – нет, – грубо бубнит ей в спину Адам. – У тебя, Ева, нет члена. Аудитория взрывается дружным хохотом, а девушка снова оборачивается к Титову. – И что с того, блин? Разве член нужен супермену, чтобы летать? Разве в члене источник его суперсилы? По аудитории гуляют несдержанные смешки и комментарии. Кирилл Реутов смеется громче всех, с интересом рассматривая дерзкую покалеченную Исаеву. Леонтий Трофимович кашляет в кулак, но дает дискуссии развиваться. – Естественно, нет, – резко отвечает Титов. – Просто выбери кого-нибудь из своей половой категории. Существует много персонажей-женщин с суперспособностями. Ева фыркает, и Адам непроизвольно отмечает, как забавно и сексуально подворачивается ее пухлая верхняя губа. – А что, если я не хочу быть женщиной? Может, внутри меня живет суперсильный благородный мужчина? И вообще, какая тебе разница, Адам, есть ли у моего персонажа вагина? Титов стопорится на Исаевой тяжелым взглядом. Она ему не нравится. Ему не нравятся ее слова. Но ему нравится то, с какой страстью горят ее черные глаза. Как звучит ее терпкий медовый голос. Как шевелятся нетронутые им малиновые губы. Адам нутром чует, что Ева – первосортная бесовка. Коварная. Гадкая. Мерзкая. Рисковая. Вот только его проблемный разум принимает эти факторы, как свои кровные. Определяет позитивными. Исаева видится Титову невероятной, богемной штучкой. – Никакой. Мне нет никакой разницы, – отвечает парень ровным до безразличия тоном. – Будь хоть Нельсоном Манделой[9 - Нельсон Мандела – один из самых известных активистов в борьбе за права человека в период существования апартеида, за что 27 лет сидел в тюрьме.]. Мне нас*ать. Только это чистопробное притворство с твоей стороны. В тебе, черт возьми, Ева, нет ни капли альтруизма. Имея суперспособности, ты бы только ради забавы вселенную с ног на голову перевернула. Исаева реагирует на обличительную речь Титова неожиданным искренним смехом. – Что ж, Адам… – склоняя голову, подмигивает ему девушка. – Ты прав. Мне бы быстро надоело быть хорошей. Добрые дела утомительны. А доброта, сама по себе, наказуема. Спасибо за экстренный ликбез. Я передумала. – Как же ты непостоянна… – Я буду Харли Квинн[10 - Харли Квинн – суперзлодейка вселенной DC Comics. Она является возлюбленной Джокера и его главной сподвижницей. В силу неуравновешенных характеров, отношения у них нестабильные. Периодически они пытаются друг друга убить.], – вспыхивая, будто сухая спичка, выпаливает Исаева. – Ух… – со свистом выдыхает Литвин. – Горячая девчонка. Мне нравится. А Титов умолкает. Некоторое время читает эмоции на лице девушки. Но там отражается такой оголтелый сумбур, что вычленить что-то определенное практически невозможно. В сознании Адама всплывает запись из электронного дневника Евы. «Моя душа – затерянный тропический остров с относительно неравномерным колебанием климата. Я не люблю в себе сезон дождей. Но меня пугает и затяжная палящая засуха. Тогда я ощущаю себя выжженной пустыней, способной убить в себе все живое. Свободно дышу лишь, когда во мне сверкает шалая молния, и грохочет свирепый гром. Ибо я, как тот самый чертов бермудский треугольник, чтобы выжить, поглощаю других людей». Не осознавая, с кем связалась, расставила, глупая, силки на Титова. Адаму ни на грамм не жаль девушку, потому что она заслуживает того, чтобы ей преподали хороший урок. «Ты забыла, Исаева. После грома почти всегда идет дождь. Я заставлю тебя плакать, драгоценная моя кукла». – Идеальный выбор, Эва, – хладнокровно одобряет Титов. * * * После окончания пар девушка поджидает Титова на парковке. Когда Адам появляется, спрыгивает с капота его черного БМВ и улыбается своей лживой, но тем не менее губительно – обворожительной улыбкой. – Сделать мне подарок – так мило, – буквально напевает Ева. – Тебе понравилось? – лениво улыбается парень, подыгрывая ей. – Прям очень, Адамчик, – гримасничает Ева, вытягивая губы, словно для поцелуя, и «чмокая» воздух между ними. – Ты так внимателен ко мне. А я люблю жуткие вещицы, знаешь ли… Титов продолжает улыбаться, но во взгляде его появляется тяжесть. – Что ж, рад, что угодил, Эва. – О, разве я могла не оценить твою изобретательность? Ты мне, Титов, прям очень резко занравился. Адам игриво дергает бровями и закусывает уголок нижней губы. Ева, к собственному удивлению, внезапно смущается под его взглядом и опускает глаза ниже. Видит, как дергается его кадык, как выделяются на загорелой коже черные штрихи татуировок. Ей становится безнадежно интересно, что скрывает его одежда. Еве хочется увидеть Титова без нее. Подобные мысли обжигают жаром ее щеки, и девушка надеется на то, что Адам не примет этот румянец на свой счет. Облизывая пересохшие губы, она поднимает взгляд выше. К его темным внимательным глазам. – Должен предупредить: я вызываю зависимость. – Да что ты? – беззаботно восклицает Исаева. – Я уж как-нибудь постараюсь справиться со своими бушующими гормонами и твоей зашкаливающей все пределы манией величия. – Главное, держи себя в руках, Эва. – Непременно. – Что-нибудь еще? – насмешливо интересуется Титов. – Извини, я сегодня тороплюсь. Мне нравится твой гипс, но не рассчитывай, что я подвезу тебя домой. Исаева возмущенно цокает языком и легонько хлопает его по груди. Сквозь тонкую ткань формы отмечает каменную твердость мышц, и ее девичье воображение разыгрывается еще ярче. «Похоже, он наполнен каким-то дьявольским эфиром. На тебе, естественно, это не сработает. Но лучше не прикасайся к нему». – Нет, Адам, я не за этим тебя ждала. К тому же, уже вызвала такси. – Что тогда хотела? – Вручить тебе ответный подарок, – довольно улыбается Ева. Замечая, как напрягается тело Титова, улыбается еще задорнее. – Прости, что так примитивно, дорогой Адам. В другое время я бы, конечно, рискнула ради тебя, и взобралась бы на седьмой этаж, – намеренно ставит парня в известность: она тоже знает его адрес, – но со сломанной рукой это немного опасно. Поэтому вот, – протягивает ему большой голубой конверт. – Наслаждайся, Адам. Титов, пренебрежительно ухмыляясь, принимает ее подарок. – И что здесь? – вяло интересуется он. – Это сюрприз! Открой и взгляни сам, – подначивает его Ева. – Ну же! Я хочу видеть твое лицо! Исаева хлопает в ладоши от нетерпения, а Титов широко улыбается, наблюдая за ней. Если кто-то посторонний обратит на них внимание, то скорее всего решит, что они – давние друзья. Но все меняется, едва лишь Адам вскрывает конверт и извлекает его содержимое. Ева с чувством острого, разрушительного восторга замечает, как парень резко втягивает воздух, как каменеет его лицо. В глубине темных глаз появляются вспышки дикой ярости и задушенной боли. Исаева странным образом откликается на эмоции Титова. Ее сердце заходится безумными быстрыми ударами, и от этого ненормального нервного возбуждения закладывает уши, перекрывает дыхание. По коже ползет неторопливая морозная дрожь, отражающая долгожданное и едкое удовлетворение. Исаева не понимает, почему ей так беспричинно приятны страдания Титова. Таращиться на парня, жадно впитывая его эмоции. Она готова буквально слизывать их с его лица, и подобное желание запоздало пугает, будоражит ее кровь. Еву распирает от стремления вскрыть все гнойники Адама. Вонзить лезвия поглубже и вертеть-вертеть-вертеть… Пока не останутся одни лишь кровавые борозды. Чтобы у Титова черные точки в глазах заплясали, чтобы воздух покинул легкие. Впервые, фактически необоснованно, испытывает такую жгучую, отчаянную по своей силе агрессию в отношении постороннего человека. – Я знала, что ты оценишь, Адам, – ангельским голоском проговаривает Ева. – Что ж, один – один, Титов. Я бы сказала даже, два – один, потому что мне смело можно засчитать два очка. Признай же, что мой ход – хорош! Вот где истинная изобретательность и ловкость. – Убирайся с дороги, Ева, – рычит Адам, грубо отпихивая девушку в сторону. Она едва удерживается на ногах, но не замечает этого, упрямо преследуя парня. – Куда ты? Титов пронзает ее настолько ненавидящим взглядом, что у нее волосы на затылке встают дыбом. – Туда, где тебя нет, – сквозь сжатые зубы, зло выталкивает Адам. – Иначе я убью тебя, Ева. Этим словам девушка верит безоговорочно. Тут явно слышится не простая угроза. Прямая констатация внутреннего стремления. Титов садится за руль и яростно хлопает дверью. Резкий рев мотора мощными волнами расходится по парковке. Исаева ловит на себе заинтересованные взгляды всполошившихся курсантов, но привычно игнорирует непомерное человеческое любопытство. Высоко вскидывая голову, надменным взглядом провожает машину Титова. * * * Адам без стука врывается в рабочий кабинет отца. Бросает перед ним врученные ему Исаевой снимки. – Ты знал? – сходу спрашивает он. Терентий Дмитриевич опускает взгляд и внутренне вздрагивает. Белеет лицом, ощущая, как тепло сходит с тела, и немеют пальцы рук. – Адам… – Ответь мне, черт возьми! Ты, бл*дь, знал? – Давай сохранять спокойствие, сынок, – осторожно и тихо просит отец, поднимаясь на дрожащие ноги. – Дьявол тебя забери, папа! Ты знал! – кричит Адам, одним взмахом сметая со стола отца бумаги и антикварные статуэтки. – Ты знал, что у нее другая… нормальная, полноценная семья. У нее, бл*дь, новый сын! Жизнь с чистого листа! Так, получается? Адам не замечает, какие слова подбирает, какую силу вкладывает в голос, как дрожит всем телом. Он чувствует только то, как за грудной клеткой обрываются сгустки плоти. Как между ними хлещет беспредельная ярость. Он жаждет выплеснуть эту злость. Рвать. Ломать. Крушить. И ему безразлично, в какую сторону направлять эту ярость. – Адам. Сынок, – зовет сына Терентий Дмитриевич, хотя видит, что тот находится в угрожающем состоянии: не способен что-либо понимать и слышать. Одержим своими эмоциями. Глаза совершенно черные. Неосмысленные. Сумасшедшие. – Я хотел тебе рассказать. Я несколько раз пытался. Но, как только начинал разговор о матери, ты обрывал меня. – Это все отговорки. Папа, – его крик сочится нескрываемой болью. – Ты отец – я ребенок! Почему ты, бл*дь, боишься меня? – расчленяет в один миг загустевшее пространство этой полновесной правдой. – Почему не можешь настоять на своем? Хоть раз… Ты, папа, всегда трусишь. Ты настолько боишься меня, что шарахаешься, едва я только вхожу в комнату. Прости, но именно ты заставил меня поверить в то, что я – исчадье ада! Именно ты, папа, – сердито и одновременно истерзанно заключает Адам. Терентию Дмитриевичу нечего ему возразить. Сын озвучил то, что сидело между ними годами. Его отцовское малодушие. – После мамы… это… это слишком, – едва выталкивает из себя эти кровоточащие обрывистые слова. Испытывая душевные страдания, сыпет эмоциями. – В твоих глазах я видел себя монстром. Но я не был монстром, папа. Я был израненным ребенком. Терентий Дмитриевич давится подступающими слезами. Беззвучно всхлипывает. Тянет воздух. Слабо и приглушенно стонет, опираясь на стол. – Я не… не… Сынок, я не знал, как тебя воспитывать… – закрывает лицо руками. Растирает глаза. Несколько раз выдыхает и вдыхает. – Ты был трудным ребенком. И я не знал, что тебе было нужно. Не понимал, как реагировать на твою нескончаемую агрессию. Я понимал, чего ты от меня добиваешься. И я пытался уделить тебе все внимание, какое было в распоряжении отца-одиночки. Из раза в раз ничего не получалось… Ты продолжал расти и буйствовать… Я подумал, что лучшее, что я могу дать тебе – быть примером. – И ты был гребаным идеальным человеком. Поздравляю, папа, – горько усмехается Адам. – А я рядом с тобой – ниже плинтуса. На самом дне, – тяжело выдыхает он. Поперек горла встает ком и беспощадно душит его. – Я узнал о новой семье своей матери от постороннего человека. Из-за твоей трусливости и нерешительности, папа. – Твоя мама лишь недавно вышла на связь, – оправдывается Терентий Дмитриевич. – Она желает с тобой встретиться. Хочет начать поддерживать отношения. Ей очень жаль, что так получилось. Адам заходиться диким продолжительным хохотом. – Что за бредовый водевиль, а? Вы, бл*дь… что ты, папа, что мама… Вы, нахр*н, в своем уме? После всего, что было, в далекой перспективе я даже к ее могиле не подойду. И это ее выбор. – Так нельзя, сынок. Нельзя. – Кто сказал, папа? А? Кто сказал? – Адам, давай успокоимся, и обсудим все обстоятельно. – Нет. Извини, отец, – издевательски кланяется. – Меня не будет пару дней. Терентий Дмитриевич обреченно вздыхает. Он уже знает растяжку времени. Порой «пара дней» у сына затягивалась на недели. Бесполезно расспрашивать, «куда» и «к кому». С шестнадцати лет Адам периодически пропадает, а спустя какое-то время, как ни в чем не бывало, появляется вновь. – Я старался быть тебе хорошим отцом. Признаю, что иногда мне хотелось сдаться. Но я всегда любил тебя. Каким бы ты ни был, Адам, я любил тебя. – Ты сдался, папа, – на этот раз голос парня звучит жестко, с несгибаемой силой. – На самом деле, ты давно сдался. И мои демоны выросли вместе со мной. Сбивая со стеклянной полки блестящие «гранты», разворачивается к двери. Оставляет Терентия Дмитриевича разгромленным вдребезги. * * * Бушующее море пышными пенными волнами бьет песчаный берег. Адаму зябко, но не из-за осеннего ненастья. Истинный источник холода сидит глубоко внутри него. Титов смотрит вдаль. Наблюдает за тем, как вдалеке плывут корабли, как за темным горизонтом постепенно прячется солнце. Закрывает глаза и пытается отключиться. Ловит слухом знакомые с детства звуки: прощальный гул теплоходов, шум прибоя, крики чаек. Больше всего на свете Адам хотел бы, чтобы отсутствие матери его не затрагивало. Можно орать на Исаеву. Можно за злостью скрыть свои истинные чувства. Только от себя невозможно упрятать стонущую болью и обидой душу. К горлу подкатывает тошнота. Пустой желудок скручивается дубовой спиралью. Титов морщится, сцепляя зубы. К сожалению, истерзанные мысли не тают на холодном ветру. Голову охватывает и зверски сдавливает терновый венец. Адаму необходим выплеск эмоций, но дьявол, укоренившийся в нем, не умеет плакать. Он выравнивает свое эмоциональное состояние, причиняя боль другим людям. Услышав тихие шаги позади себя, Титов придает лицу хладнокровное выражение. Поворачивая голову, натыкается ледяными глазами на Литвина. – Что сделала новенькая? – спрашивает Ромка. – Подписала себе смертный приговор. Литвин качает головой, не до конца понимая ненависть Адама. – И все же? Но Титов игнорирует расспросы друга. – Пока меня не будет, подготовь то, что я просил. – Все будет готово, – обещает Рома, прикусывая щеку с внутренней стороны и с любопытством изучая застывшее лицо Адама. – Сколько тебя не будет? – Не знаю. Я напишу за день до возвращения. Ближе к ночи, Титов садится в машину. Едет по проложенному накануне маршруту. Останавливается у высокого каменного ограждения и пишет смс: «Если не боишься – выходи. Поиграем». Когда Ева выходит за ворота, Адам не испытывает ни единой здравой эмоции. Равнодушно наблюдает за тем, как она размеренно шагает к его машине. Открывает дверь и беспечно ныряет в теплый салон. Титов молча встречает ее заинтересованный взгляд. Следует глазами вниз, к приоткрытым малиновым губам. Едва не физически ощущает, как трещат и лопаются нервные клетки. Собирается напугать Еву, заводя мотор, но она не возражает, даже когда машина срывается с места. Поднимает здоровую руку и растягивает поверх желтой кутки ремень безопасности. Щелкает замок, и Адам на мгновение прикрывает веки. Ева не знает, какие ужасные мысли висят в его сознании. Титов хочет причинить ей адскую боль. Он хочет убить ее. Воскресить. И снова убить. За то, что она в нем разворошила. За то, что она, такая сумасшедшая гадина, на свет родилась. Адам бросает на девушку мрачный взгляд. Ее смирение и безрассудная смелость искушают его. Пробуждают все самое ужасное и бесчеловечное, что имеется внутри него. И Титов неожиданно, словно заглядывая в будущее, осознает: с Исаевой он совершит по-настоящему чудовищные преступления. Когда Адам глушит мотор и выбирается из салона, Ева тихонько и взволнованно вздыхает, но следует за ним. Шагает по длинному темному тротуару, изредка пересеченному тусклыми полосками света. Они дважды сворачивают, огибая жилой многоэтажный дом, и вскоре оказываются на обшарпанной временем детской площадке. Ева глубоко вдыхает влажный ночной воздух и садится на металлические качели. Титов встает позади нее. – Мне понравился твой подарок, Эва, – нарушает он затянувшееся молчание. – И я решил… Намеренно медлит, заставляя девушку нервничать. – Что ты решил, Адам? – торопит его Ева. Титов сжимает руками облущенные металлические прутья и склоняется к уху девушки. Ветер подхватывает ее распущенные волосы и, играя тяжелыми прядями, бросает их ему в лицо. Адам выдыхает, и говорит вполголоса, без всякой возможной нежности: – Здесь, на Земле, я буду твоим Богом. – Не дождешься, – фыркает Исаева. Титов довольно усмехается. Выпрямляясь, отступает в сторону от Евы и раскачивает скрипучие качели. Смотрит на нее. Ловит момент, когда ее щеки румянятся, а глаза загораются. Из-за гипса она не может держаться обеими руками, поэтому огибает локтями железные прутья. Запрокидывает голову к звездному небу и радостно улыбается. Адам раскачивает качели довольно сильно, и его бесит то, что Исаева не боится. Более того, она умудряется наслаждаться. – Приоткрою тебе занавес, Эва, – говорит Титов, стремясь стереть с ее губ эту вероломную улыбку. – А то у меня ощущение, что я играю со слепым котенком. Это, знаешь ли, совсем не интересно. – Говори уже. – Я читал записи с твоего ПК. Я знаю о тебе… все. Ева инстинктивно вздрагивает. Улыбка моментально покидает ее губы. Бледнеет тон лица. Она поворачивает голову и недоверчиво смотрит в глаза Титова. И он замедляет колебания качелей, позволяя считывать необходимые ей ответы. – Да, Ева, – тон его голоса вибрирует, сочится абсолютным превосходством. – Я изучил твой дневник. – Ты блефуешь, Титов. – Нет. – Подтверди, – сипло и взволнованно требует Исаева. – Твоя главная мечта – влюбиться, – сухо делится информацией Адам. И тут же комментирует: – Это так глупо, Ева. Жаждешь контролировать свои разум и тело, но при этом хочешь отдать кому-то душу? «Контролировать свое тело…» Эти слова отпечатываются в ее мозгу красным жирным курсивом. – Как ты посмел, Адам? Как же ты посмел? – задыхается девушка. На глаза ей наворачиваются горячие слезы. Она чувствует себя униженной и уязвимой. Титов не просто вскрыл ее душу. Он с нее буквально кожу стянул. Адам останавливает качели и приседает перед Евой на корточки. Заглядывает в ее глаза. Довольно улыбается, отмечая их предательскую влажность. – Правила не были зачитаны, а значит – правил нет, – снисходительно поясняет парень, поглаживая ее напряженные колени. – Я надавила на твою гнойную рану, да, Титов? Теперь ты пойдешь на все? – Не обольщайся, Ева. Я пошел «на все» до того, как ты нашла те дебильные фотографии. Уже два дня тебя изучаю, аномальная моя. – Ты абсолютно о*реневший, – зло шипит девушка, крепче цепляясь за прутья качелей. Адам приглушенно смеется, и Ева сердито толкает его в грудь. Он ловит ее ладонь. Зачем-то сжимает холодные пальцы и приподнимается, равняясь взглядом с ее бушующими глазами. Девушке абсолютно не нравится, как от этого сдержанного контакта внутри нее все накаляется и дрожит. Исаева сглатывает подступивший к горлу ком. Быстро моргая, прогоняет из глаз непрошеную влагу. Смотрит на Адама и слушает его хриплый въедливый голос. – Ты отдашь мне свою душу, Эва. Сама в руки вложишь. Причем, я буду вести себя очень-очень плохо, но ты все равно любить меня будешь. Любить, как сумасшедшая. – Я скорее сердце себе вырву, чем буду тебя любить. Резко выдергивает руку из его ладони, ощущая, как кожу покалывает, будто после ожога. Пытаясь незаметно выровнять дестабилизированное дыхание, сжимает ладонь в кулак. Злится на себя за этот неожиданный гормональный всплеск. Титов же снова смеется. – Будешь, Эва, – с разительной хрипотцой в голосе обещает он. – Будешь меня любить. – Фантазируй, пожалуйста, мысленно, Титов. Не желаю слушать этот бред. Он молча встает. Отходит в сторону и медленно раскачивает качели. – Я напомню тебя одну древнюю библейскую легенду. Когда Бог создал из ребра Адама женщину, именно Адам дал ей имя – Ева. Она была глупой, любопытной и сумасбродной. Поэтому змею-искусителю не составило труда ее соблазнить. Думаю, Адам возненавидел ее после этого. Должен был. И вероломная Ева навсегда осталась его остаточным рудиментом. Чертовым неприкаянным куском ребра. К концу этого монолога Исаева пылает не излитым нервным раздражением. – Если даже Ева и часть Адама, то этот гребаный Адам без того же куска – неполноценный. С брешью. С тоской под сердцем, – горячо выпаливает она. – Полная чушь, милая моя. Все зажило и забылось. – Тогда и Ева, должно быть, восстановилась, – не сдается девушка. – Нет. Смотри… Похоже на то, что у тебя ко мне природная повышенная чувствительность, – нагло заявляет Адам, а Исаева скрипит зубами от досады. Буравит его сердитым взглядом. – Прошли тысячелетия, но ты нашла меня. Мы связаны намертво. Только я искушу тебя, как тот самый порочный змей, и выброшу из жизни, потому что ты, Ева, не нужна мне. – Ты мне тоже не нужен, Адам. И никогда-никогда не будешь нужен. – Посмотрим. Исаева умолкает, ощущая себя ошеломляюще подавленной. Эмоционально истощенной. В голове девушки до сих пор не укладывается тот факт, что Титов изучал ее дневник. Ева не фиксирует определенные события. Не описывает свои действия. Не называет имен. Ее электронный дневник содержит гораздо больше всего этого. Он является тайным сливом личных, порой запретных, мыслей Исаевой. Ее эмоции, ее стремления, ее мечты. – Ты хорошо играешь, Адам, – успокоив дыхание, невозмутимо констатирует девушка. Чувствует прокатившуюся по спине ледяную дрожь. То ли Еву напрягает, что Титов переместился и встал за ее спиной. То ли ночная прохлада от продолжительной неподвижности забирается под одежду. – Ты не первая моя игрушка, Эва, – и, склоняясь к ее щеке, спрашивает шепотом, с намеренным подтекстом: – А я – твой первый? Лицо девушки ощутимо теплеет от смущения и нервного волнения. Дыхание обрывается, оседая на губах влажным паром. Титов усмехается. Краем губ касается девичьей щеки и, с потайным наслаждением, ощущает жар нежной кожи. – Ох, Адам! – выдыхает Исаева. – Так спрашиваешь, будто правда веришь, что я тебя, распрекрасного, восемнадцать лет ждала. Парень громко смеется и, выпрямляясь, толкает качели вперед. – Я не ожидал от тебя другого ответа, испорченная Эва. – Вот и славно. Девушка вытягивает ноги и откидывает голову назад. Шелковые пряди спадают вниз и щекочут Адаму руки. Его это по обыкновению раздражает. Он ненавидит длинные волосы, они всегда мешают. У Исаевой же волосы особо длинные и густые. Лезут просто повсюду. Как бы он не стоял, ветер, будто нарочито, бросает их ему. Ева замечает, как брезгливо Титов относится к ее волосам и, наконец, тоже смеется. – Раз так хочешь, Адам, последуем твоему плану. Только будь готов к тому, что я нетерпеливая. Стреляю на поражение – сразу в сердце. И затем – еще контрольный, в голову. Завладею твоей сатанинской душой. – Это попросту невозможно. Пойми, ядовитая моя, я пью, и не пьянею. Выпью тебя, и забуду. – Рано зарекаешься. Ведь ты меня еще не пробовал, Адам. Я сверну твою кровь, милый. – Ты красивая, Ева, – равнодушно признает Титов. – Но не более. Внутри тебя нет ничего особенного. Несмотря ни на что, Исаевой приятно знать, что он считает ее красивой. Она собирается доказать ему: для него она станет особенной. Чумовой зависимостью. – Адам, Адам… Ты заставляешь меня очень сильно зацикливаться на тебе. А это критически плохо. Я всегда ломаю свои любимые игрушки. Измучаю тебя, ненаглядный мой. Незаметно для самого себя, Титов начинает раскачивать качели сильнее. Это тупое ребячество, но ему хочется, чтобы девушка слетела с сидения и шмякнулась своей напыщенной прекрасной задницей прямо в болото. Но, на самом деле, он не стремится причинить ей физические увечья. Его желания гораздо глубже. – Жаль будет тебя выбрасывать, – замедляя ход качелей, с притворным прискорбием выдает Адам. – Хотя нет, вру. Не жаль, Эва. Глава 3 Я ищу твою вену. Любовь, рок-н-ролл, героин. © Константин Потапов День двенадцатый. Свирепый порыв ледяного ветра едва не срывает с головы Исаевой черный берет. Чтобы удержать его, она машинально выпускает из рук полы наброшенной на плечи куртки. Содрогается от холода и тихонько ругается. Уже который день подряд Ева пребывает в паршивом настроении. Расследование Титова и его последующее внезапное исчезновение заставляют ее чувствовать себя крайне напряженно. Исаева пытается перешагнуть господствующую в ней нервозность. Безразлично отбросить тот факт, что Адам зондирует ее мозги. Только ничего у нее не получается. Ева отчетливо понимает, что сдерживаемые ею эмоции не рассеиваются за сроком давности. Хлипкими массами наслаиваются в бесприютных уголках души. Выработанное с годами равновесие оказывается под угрозой. Все стремится к нулю. Если не ниже, к минусовым отметкам. Кажется, любая мелочь может посодействовать грандиозному нервному срыву. Качни только, подтолкни – душу вывернет в истерике. Вцепляясь озябшими пальцами в полы куртки, Исаева хмурится и быстро шагает в сторону спасительного тепла академии. Слыша смех и беззаботные разговоры курсантов, давит в себе подспудное желание перегрызть кому-нибудь глотку. – Будь нормальной, – бубнит в полтона, поднимаясь по ступеням. Протягивает руку к двери. Но открыть ее не успевает. Мужские руки сжимают ее плечи и оттягивают назад. Ботинки Евы с легкостью поддаются, скользя по мокрой плитке. Она хочет возмутиться, но не успевает даже обернуться, как крупные ладони отпускают ее плечи и закрывают ей глаза. – Конец уровня, Ева. Сохраняйся, – слышит у самого уха и задыхается от одного лишь звука грубого голоса Титова. Судорожным залпом хватает кислород. Холодный воздух с густой примесью сногсшибательного мужского парфюма. – Что за дурацкая манера, дышать мне в затылок? – резко спрашивает она. Отмечает, как неестественно высоко звучит собственный голос, но не задумывается, от чего так происходит. Наклоняет голову чуть в сторону и бесконтрольно вздыхает, когда губы Адама прикасаются к ее щеке. – Я люблю эту позицию. Сзади. – Ты просто больной. – Да. Так и есть. Еве не нужно прислушиваться к себе, чтобы понимать, как сильно она желает взглянуть Титову в лицо. Задерживает вдох и резко разворачивается. Впиваясь в парня взглядом, шумно вдыхает. И, как будто… тонет. Утопает в темных ледяных глубинах его глаз. Ни берегов, ни дна не ощущает. Только сбивающее с ног убийственное нервное возбуждение. Инстинктивно хочет барахтаться, чтобы всплыть и глотнуть воздух… Но, наряду с этим разумным желанием, ее мозг посещает необузданный порыв: пасть на самое дно и планомерным шагом истоптать его. Распространиться по нему гигантским подводным землетрясением. Лицо Адама покрыто свежими ссадинами и рубцами, но и это почему-то не умаляет его привлекательности. Он как беспроигрышное искушение. Как магнит. Как воронка. Затягивает. И его притягательность ни с чем для Евы несоизмерима. Незнакома ей. – Скучала, Исаева? – Ликовала. Думала, ты исчез навсегда. – Врешь, Ева. Врешь же… Я знаю, что скучала. Задерживает на ней взгляд дольше положенного. Нахально разглядывает с головы до ног. И девушке становиться жаль, что нет в ней сейчас ничего интересного. Не может она привыкнуть к глухой форме академии. Сама себе в ней не нравится. – Чего ты хочешь, Адам? Я не в настроении. Кусай быстрее. Не стану защищаться. Говорит это, и понимает, что врет. Конечно, станет. Увидев Титова, словно дополнительную дозу кислорода ухватила. Голова закружилась от резкого прилива в кровь адреналина, дофамина, серотонина и прочих неконтролируемых гормональных выплесков. Адам видит эти вспышки в ее глазах и торжествующе улыбается. – Забьем на пары? – прямо предлагает он. Ева настораживается, но смотрит с явным интересом. – А что мы будем делать? Титов нарочито неторопливо пожимает плечами. – По ходу сообразим. Что нам захочется, то и будем делать. – Что ж… Мне нравится этот план. – Я подозревал. * * * – Что за место? Ева крутится и пританцовывает, окидывая любопытным взглядом просторную, но весьма скудно обставленную квартиру. – Тайное пристанище. – Опрометчивый поступок – сдать врагу свое местонахождение. – Отважный поступок – добровольно прийти в логово врага. Девушка забавно гримасничает, давая Адаму понять, что ее нисколько не заботят его слова. – Здесь хорошо. Ничего лишнего. Мне нравится, – отмечает Ева, следуя за ним по пятам. – Что-то конкретное связано с этим районом? Та детская площадка во дворе… Титов оборачивается. Окидывает ее напряженным взглядом, но ничего не отвечает. Бросает кожаную куртку прямо на паркет и проходит в комнату. Ева осознает, что звучит, как надоедливая муха, но ничего не может с собой поделать. Сыпет вопросами. – Ты жил здесь? Эту неделю? – Нет. – А где ты был? – В другом городе. – В каком именно? – В Днепре. – Зачем? Упирая руки в бедра, он глядит на нее с нарастающим раздражением. – Не твое дело. – Ты подрался? Почему? С кем? – Заткнись, Ева. И подойди сюда. Исаева вызывающе хмыкает. Аккуратно пристраивает свою куртку и рюкзак в бордово-красном кожаном кресле. – Если я тебя так раздражаю, зачем зовешь меня? – спрашивает, пересекая длинную комнату. – Ты заряжаешь меня. – Как ток? – насмехается девушка. – Как радиация, – говорит Титов абсолютно серьезно. – Неприятное обстоятельство, – фальшиво сочувствует она, выпячивая нижнюю губу. – Для тебя, Эва. Ведь я собираюсь исполнить свое обещание. – Обязательно, дорогой мой. Я размышляла об этом… Порывшись в низкой прикроватной тумбочке, Адам извлекает оттуда тонкий черный шнурок, и Исаева резко обрывает свою язвительную речь. Вскидывая здоровую руку, рассеянно касается рукой шейных позвонков. Сердце, реагируя на предполагаемую опасность, заходится паническим ритмом. В конце концов, что она знает о Титове? Осознает ли, на что он способен? Чем думала, следуя за ним? – Собери волосы. Ненавижу их, – невозмутимо велит парень, резко обрывая поток ее мрачных фантазий. Подаваясь вперед, Ева выхватывает черную полоску из его рук. Сердито выдыхает и демонстративно взмахивает перед ним гипсом. Ей и самой мешают волосы, но она не может заплести или собрать их одной рукой. И Титов в очередной раз ее удивляет. Негодующе закатывая глаза, он разворачивает девушку к себе спиной и осторожными движениями пальцев начинает собирать растрепанные пряди в пучок. Этот жест непонятным образом трогает Исаеву. Сумасшедшие мурашки пробегают по ее коже, от затылка к пояснице, и она вздыхает, не скрывая своего удовольствия. «Черт возьми, это прекрасно!» Еву уже долгое-долгое время не заплетают. Парикмахеров и стилистов, выполняющих свою работу ради денег, она не принимает в расчет. Давно позабыв, что такое обыденная родительская забота, девушка позволяет себе наслаждаться этим затянувшимся процессом. Ее подсознание ошибочным путем отождествляет Адама с близким человеком, но в данный момент Еву это не тревожит. – В следующий раз попробуем заплести косички? – беззаботно шутит она, оглядываясь через плечо и подавая ему шнурок. – Вряд ли… – поймав ее взгляд, отвечает Адам. – Когда я смотрю на тебя, Ева, я хочу раздевать тебя, а не собирать в школу. Только Титов одной недвусмысленной фразой способен заставить ее покраснеть. – Признайся, что просто не умеешь, – закусывает губу. Парень, связывая шнурок, некоторое время молчит. А затем выдает информацию, которая удивляет Исаеву. – На самом деле, умею. У меня же есть младшая сестра. Девушка смеется и качает головой. – Нет, – не верит его словам. Адам за ее спиной недовольно хмыкает. – Двоюродная, – уточняет он и одной рукой сдерживает ее за шею. – Не вертись, Эва. Исаева застывает и спрашивает первое, что приходит ей на ум. – И какая она? – Нормальная. Сейчас. Но не исключено, что вырастет такой же сучкой, как все бабы, – выдает он, отпуская и чуть отталкивая девушку. Поворачиваясь, Ева фиксирует на нем все свое внимание. Использует все внутренние резервы, чтобы углубиться внутрь Титова и понять его. Но он не позволяет и на дюйм пробраться. Поэтому ей остается только задавать вопросы и ждать, когда его защита сместится под этим напором. – Сколько ей? – Четыре. – Хочешь сказать, что ее оставляют с тобой? С кончика ее языка буквально свисает фраза: «Ты же такой придурок!». Но она сдерживается, по каким-то неясным причинам щадя чувства Адама. Возможно, это милосердие имеет глубокие и болезненные корни. Ее собственное многолетнее родительское угнетение. Только Титова, кажется, абсолютно не беспокоит, что думают о нем люди. Он раздражающе безразличен к этому фактору. – Иногда у моих дорогих родственничков просто нет выбора, – вяло информирует парень. – Все они помешаны на бизнесе. – Легко говорить, когда сам ничего не зарабатываешь, только тратишь, – поддевает его Ева и резко умолкает, осознавая, что за каким-то чертом процитировала любимое выражение своего отца. Ее оно всю жизнь бесило, а тут прям само с языка сорвалось. – Исаева, звучишь, как зануда. – Знаю, – едва ли не впервые соглашается с его мнением и пристыженно опускает глаза. Быстро переключается. Поднимая взгляд, глядит пристально и ехидно. – Я волнуюсь за девочку. Адам ухмыляется и качает головой. – Нет, не волнуешься. С нетерпением ожидает, пока она снова среагирует, и отмечает, как вспыхивают бесшабашным упрямством ее глаза. – Как ее зовут? – Разве для тебя это важно? Почему мы вообще продолжаем об этом говорить? Ева неопределенно пожимает плечами и заявляет: – Я бы хотела, чтобы у меня была сестра. – Ага, или брат, – ерничает Титов. – Все так говорят при случае. Но ты, черт возьми, и близко не знаешь, каково это. Челюсти Исаевой сжимаются. – Ты прав, я не знаю, – переводя дыхание, соглашается она. – Но это не значит, что я бы не хотела узнать. – А знаешь… – короткая пауза, и неожиданное для самого Адама решение. – Я вас познакомлю. Чтобы ты поняла, что все не так радужно, как ты себе представляешь. Жаль, София уже вышла из того возраста, когда ей нужно было менять подгузники. – Хорошо, – быстро соглашается девушка. А Титова только сильнее злит ее легкомысленность. – И да, ты чертовски права, Ева, – порывисто выдает он. – Отец всегда был против того, чтобы София оставалась со мной, – часто дышит в промежутках между словами, тем самым невольно выказывая, насколько сильно его это задевает. – Он считает меня монстром, – кровожадно ухмыляется. – Если София со мной, Терентий Дмитриевич бросает любые дела и приходит домой. Исаева слабо кивает, и удивляет саму себя молчаливым решением – не использовать эту информацию против Адама. – А ее родители? Значит, они доверяют тебе? Парень тяжело выдыхает. – Диана. Мать Софии. – Значит, она не сука? – шутит Ева. Тон ее голоса поражает Титова. Впервые он не слышит в нем иронии и сарказма. Впервые он звучит легко и участливо. – О, еще какая! – усмехается он. – Диана орет и возмущается по любому поводу. Если я заляпаю обивку ее дизайнерского дивана или, не приведи Господь, дам Соне газировку… Или же позволю долго смотреть мультики… Причин наберется сотня… А уж когда я подстриг Софии волосы, Диана вопила, как адская сирена… Зато малой понравилось. Ева мягко смеется. – Тебе нравится Диана, – с легкой ноткой грусти замечает она. – Нет, – слабо отрицает Адам. И улыбается. Настоящей улыбкой, из-за которой у Евы все внутри переворачивается. – Признай же… – настаивает она, отмахиваясь от своих эмоций. – Тебе нравится, что Диана воспринимает тебя нормальным. И, по правде, ты не считаешь ее сукой. Титов сглатывает, проводит языком по губам и тяжело выдыхает. Ему вовсе не нравится их разговор. Его злит этот незапланированный поворот. Вначале он, как обычно, контролировал эмоции и слова, которые выдавал. А потом, в одну минуту, их диалог возымел непозволительное отступление. Впервые Адам споткнулся. Они оба это понимают. Смотрят друг на друга продолжительное время и принимают самое естественное для обоих решение – защищаться. А в их понятии, лучшая защита – это нападение. Ева сменяет улыбку на ехидную ухмылку. Титов же, видя это, намеревается пошатнуть ее равновесие. – Хватит разговоров, Исаева. Раздевайся. – Что? – Раздевайся, Ева. – Зачем, черт возьми? – Таковы правила. Никаких внешних барьеров, – спокойно поясняет Адам и улыбается. – Или ты боишься? Может, стесняешься? – Нет. Я не стесняюсь, – чеканит девушка, тыча в него указательным пальцем. – Но, знаешь что, Титов? – усмехается, впиваясь в него взглядом и выдвигая бесстыдное требование: – После тебя. Обладая маниакальной самоуверенностью, он, конечно же, не медлит. Улыбаясь шире, дергает гюйс[11 - Гюйс – украшение рубахи флотского костюма; большой воротник синего цвета с тремя белыми полосами по краю.] и, приподнимая рубашку за горловину, снимает ее вместе с нательной полосатой майкой. А Ева в буквальном смысле слова торопеет и беззастенчиво разглядывает исписанный чернилами мускулистый торс. Физически Адам безупречно красивый. Большой и сильный. С резко очерченными выпуклыми мышцами. «Да… Он идеальный». Его татуировки выполнены различными стилями, но вместе образуют органичную композицию. Одинокие буквы и целые фразы – латинские и кириллица. Непонятные символы и знаки. Острые рваные штрихи и геометрические фигуры. Все вместе смотрится потрясающе и несет в себе тайную смысловую нагрузку. Когда руки Титова ложатся на металлическую пряжку ремня, Исаева невольно следует взглядом за ними. Скрывает от себя, что ей нравится то, как лихо он действует. Как уверенно он раздевается. – Достаточно, – протестующе выставляет руку. Демонстрируя необычайную ловкость, учитывая надоевший гипс, стягивает свои рубашку с майкой через голову. Дергает молнию и спускает на пол юбку. Следом вовсе не изящно скатывает колготки. Оставшись в лифчике и трусиках, перешагивает ворох одежды. Опускается на широкую кровать, заправленную бордовым покрывалом, и откидывается на подушку. Ее сознание будоражит мысль, которая никогда прежде не звучала при подобных обстоятельствах. «Вдруг я ему не понравлюсь?» Ловит пристальный взгляд Титова на своих ногах. Выше. По линии бедер, животу, оголенной части груди. И ее кожа наливается пьянящим жаром. Еве нравятся эти ощущения. Настолько сильно нравятся, что ей приходится контролировать свое дыхание. – Я удивляюсь, Исаева, как легко ты поддаешься на провокации. Нет, серьезно, – неожиданно налетает Адам с обвинениями, не раскрашивая при этом голос эмоциями. Холодно звучит. – В тебе нет и грамма здравого смысла. Испытывает разочарование. Потому как решает, что она слишком рано ему сдается, и портит тем самым всю игру. Его предвкушение. Его погоню. Ева не нужна ему для быстрого голодного тр*ха. Не то, чтобы он не думает о сексе с ней. Конечно, думает. Но хочет Адам намного больше, чем секс – ожесточенного противостояния. Неужели он ошибся в своих суждениях? Неужели составил обманчивое мнение об Исаевой? Еве же нравится злить Титова, и ей безразлично, что при этом он думает и говорит. Она даже готова использовать понятие, которое в лексиконе других людей ее раздражает – обожание. «До чего же нелепое слово!» И все-таки… «Я обожаю тебя злить, Адам!» Забавляясь его реакцией и собственными мыслями, девушка беспечно пожимает плечами и смеется. Хохочет так увлеченно, что не сразу может ответить. Да и что ему сказать? Сказать, что рядом с ним ее сердцебиение учащается… Стучит столь незнакомо: воодушевленно и усердно. Признаться, что все ее чувства рядом с ним обостряются и отвлекают от более глубоких внутренних переживаний… Нет, Исаева не расскажет Титову ничего подобного. Тайком продолжит питаться его энергией, но правды никогда не скажет. Отталкиваясь, плавно перемещается на колени и манит парня пальцем, призывая склониться к ней. И он наклоняется, упираясь руками в плотное покрывало. Встречая его взгляд, Ева ощущает, будто ее внутренности лижут языки адского пламени. Заглядывает ему в душу, и опять-таки ничего не видит. Нет у Титова дна. Он – не океан. Он – космос. Темный и бесконечный. Но как же он ее захватывает… Уму непостижимо! Что бы Адам ни планировал, какой бы позже не нанес урон, Еве безумно нравится потрескивающее между ними напряжение. Сглатывает, прижимая кисть к его обнаженной груди. Наслаждаясь теплом гладкой кожи, скользит ладонью вверх. Обхватывает за шею, и сама подтягивается выше. Еще ближе к нему. – Послушай меня. Я расскажу тебе кое-что важное, – с хрипловатым придыханием говорит девушка. – И были оба наги, Адам и Ева. И не стыдились этого до грехопадения, – бессовестно коверкает священное писание на свой собственный лад. – Если мы не допускаем плотской близости, не интересуем друг друга в этом плане, то есть ли смысл нам стыдиться? – спрашивает она и тут же сама отвечает: – Нет. Яркая вспышка одобрения проносится в глазах Титова, но когда он начинает говорить, тон его голоса выверенно скучающий. – Это старая сказка. – Это вечная сказка, – поправляет Ева. «Если мы не допускаем плотской близости, не интересуем друг друга в этом плане…», – странно ли то, что он выдыхает с облегчением, слыша в ее голосе подобную убежденность? Правда в том, что Титову плевать на любую из своих странностей. Он снова восхищается Исаевой. Он чует «запах крови» и смакует предстоящую охоту. Ворошит в памяти ее безумные заметки. «Мне нравится говорить «НЕТ». Мне нравится разочаровывать людей. Нравится не давать желаемое. Позволить чего-то захотеть, и в последнюю секунду сказать «нет». Видеть, как осознание отказа ранит человека. Да, мне нравится играть с чужими чувствами. Нравится получать, и не отдавать взамен ничего. Ничего». Убирает руку девушки со своей шеи и выпрямляется. Отмечает, как тень удивления мелькает на ее лице. Усмехается и, обрывая зрительный контакт, позволяет ей за собой наблюдать. Адам знает, что физически он Еве уже нравится. «Маленькая, глупая сучка». Из той же прикроватной тумбочки достает картонную коробку и извлекает грубый неровный косяк. Зажимает его зубами и чиркает зажигалкой. Скулы на лице Титова выделяются острее, когда он с силой затягивается и выдыхает. Противный сладковатый запах ползет по комнате, но Еве удается не морщиться. – Будешь? – Буду. Принимает косяк из его рук без опаски, хотя курить травку ей предстоит впервые. Делает глубокую затяжку и кашляет, едва не до слез, ощущая, как едкий тошнотворный дым забивает легкие и горло. Адам же неотрывно наблюдает за ней, будто она – его личный эксперимент. Словно позже ему предстоит задокументировать реакции ее тела и сознания в чертов медицинский протокол. Когда Ева возвращает косяк, ложится на спину и закидывает руку за голову. Легко втягивает наркотическое вещество. Пускает дым кольцами, и они завораживающе-медленно плывут вверх, чтобы в конечном итоге незримыми парами рассеяться по зеркальному потолку. После трех глубоких затяжек Исаева ощущает, что ее сознание постепенно плывет. Становится подконтрольным исключительно внешним факторам. Разгибая колени, вытягивается рядом с Титовым. Рассматривает в потолке его полуголое отражение. Восхищается силой и красотой его тела. Ей никогда особо не нравились татуировки, но сейчас на парне они кажутся ей искушающим искусством. Еве хочется коснуться их кончиками пальцев. Прочитать несущиеся в них сообщения. Она бы тщательно изучила их руками. Она бы скомплектовала личность Адама в цельную фигуру. – И все-таки, твоя азартность поражает, – говорит парень, перехватывая ее взгляд. – Мне любопытно знать, на что еще ты способна. Сможешь ли, например, испачкать руки в кровь? Передает ей косяк. – Если будет нужно, по локти окунусь. – Пойдешь со мной на одно дело? Сегодня вечером. – Что будем делать? – Ломать и разрушать. Ева выдыхает сизую дымку и, поворачивая голову, внимательно смотрит Адаму в глаза. – Не знаю, захочу ли я… Он не отвечает. Забирает сигарету и неспешно докуривает. – Так разберись в себе, Ева, – закрывает глаза, глубоко вдыхая. Мерно выдыхает. – Прежде всего, определись с тем, чего хочешь. Из поверхности своего сознания Исаева вылавливает то, что беспокоит ее больше всего прочего. Сильнее, чем она может себе позволить. – Я хочу, чтобы ты перестал меня изучать. – Тогда играй со мной. Некоторое время Ева серьезно размышляет о том, может ли она принять его предложение. Может ли решение их конфликта быть настолько простым? Понимает, что нет. Титов наглым образом лжет. Приглушает ее бдительность, предлагая липовое сотрудничество. Отвлекает, чтобы после нанести настоящий удар. – Ладно, – обманывая его, старается звучать искренне, и ей это легко удается. – Я помогу тебе сегодня. – Хорошая девочка. – Только… – играя голосом, давит на эмоции, которых на самом деле нет ни у одного из них. – У меня к тебе еще одна просьба, – слышит в своем голосе жалобные нотки, и едва сдерживает смех. – Чего ты хочешь? – тембр его голоса отнюдь не отзывчивый, скорее раздраженный. – Разбуди меня, Адам, – звучит отменно жалко, будто загнанный зверек. И в следующее мгновение отчасти так себя и ощущает. Приоткрывая тяжелые веки, Титов плавно опускается на девушку. Прижимается к стройному телу своим, ноющим. Лицом к ее бледной тонкой шее. Глубоко вдыхает ее запах. И в это мгновение Ева кажется ему фантомной. Нереальной. Навеянной сонной фантазией. Гремуче красивой. Чрезвычайно желанной. – Абракадабра, Ева, – прикусывает и сильно всасывает ее прозрачную кожу. А Исаева теряется. Не может определить, к чему они движутся. Что собираются делать? Слабо вскрикивает и упирается рукой в крепкое плечо. Пытается оттолкнуть. Вот только Адама пронзает неконтролируемое желание стиснуть ее крепче. Испугать. Измучить. Развратить. Растопить, как масло. Чтобы томилась в его руках, не имея сил даже на стоны. – Просыпайся, my darling[12 - My darling – моя дорогая.], – его голос не звучит нежно. Напротив, он, как заржавевший скрипучий механизм – бьет по нервам. Ева сглатывает, ощущая, как странно кружится голова и срывается сердце. Судорожно сжимает сильные татуированные предплечья и отвечает ему инстинктивно. Покоряясь своей дикой натуре, надевает свою любимую маску. – Darling? It’s just pure sex[13 - It’s just pure sex – просто чистый секс.], – ее голос сочится, будто мед. И Адам не может не реагировать на соблазн, которым Ева опутывает его. Откликается. – So let’s fuck, pussy[14 - So let’s fuck, pussy – так давай трахнемся, киска.]. – Fuck you[15 - Fuck you – пошел на х**.]. Кривовато усмехается, слыша столь грязное выражение из ее уст, и снова прижимается к шее. Касается губами теплой кожи и влажно всасывает, бесцеремонно оставляя кричаще-пурпурную метку. Вжимается в низ девичьего живота болезненно-твердым членом. Слышит, как этот контакт обрывает дыхание Евы. И его сердце, та проклятая мышца, которой у него якобы не существует, яростно шарахнувшись, должно быть, пробивает в ребрах зияющую дыру. Странное страстное возбуждение бешено пульсирует и мчится по венам вместе с кровью. Поднимая голову, Адам ловит губами горячее дыхание девушки. Жадно смотрит на пухлые губы, неожиданно испытывая сумасшедшее желание их целовать. Заторможенно моргает и качает головой. «Что за кощунство, мать твою? Никаких, бл*дь, поцелуев!» Насыщенность собственных эмоций порядком удивляет Адама. Должен ли он столь сильно наслаждаться этой забавой? Колеблясь несколько долгих секунд, Титов приходит к разумному заключению, что его свирепое вожделение обусловлено исключительно наркотой. Именно травка дурманит его кровь. Не Исаева. Все еще глянцевая и дикая. Неестественная и деревянная. Поломанная и расчетливая. Она ему даже не нравится. Эти ее буйные волосы, явная худоба, бл*дские губы и черные глаза… Ева вызывает внутри Адама чувство нездорового отторжения. Ему бы просто тр*хнуть ее. Только не сейчас. Чуть позже, на здоровую голову. Тогда уж точно ничем сверхблаженным она ему не запомнится. Резко выдыхает, испытывая непреднамеренную злость. Отстраняясь, прижимает палец к малиновым губам. Смотрит пустыми глазами, вынуждая Исаеву сомневаться в своих дальнейших действиях. – Теперь молчи, дьявольская кукла. Хватит этого тошнотворного притворства. Они могут лгать. Лгать, не поворачиваясь спиной, глядя противнику прямо в глаза. И сейчас они оба врут. Врут, что притворяются. * * * Этап-узнавание. Практическое испытание. Адам предлагает Еве субъект, информацию, действие. Метод исполнения оставляет за ней. Опасаясь того, что девушка передумает и убежит, едва они входят в дом, заполненный изрядно «накачанной» алкоголем толпой, крепче стискивает тонкую кисть в своей ладони. Пока ведет Еву по образовавшемуся в толпе проходу, ловит взглядом сигнальный кивок Литвина. «Они здесь». Припоминает их недавний телефонный разговор. – Почему ты решил все изменить в последнюю минуту? Почему передумал относительно Исаевой? – недоумевает Ромка. – Я не передумал, – раздраженно отвечает Титов. Прислушивается к тихому передвижению девушки за спиной. Оглядываясь, умолкает. Невольно наблюдает за тем, как она одевается. В ней нет ничего особенного. Она всего лишь девчонка. С такими же прелестями, как у тысячи других. Но по какой-то необоснованной разумом причине Адам не может оторвать от нее взгляда. – Все будет. Только позже, – уверяет он Литвина. – Я просто решил растянуть охоту. Исаева оглядывает собравшихся. Ищет свою жертву глазами. И вскоре находит. На одно короткое мгновение ощущает к субъекту испытания неподдельную жалость. Но это чувство настолько мимолетно, что Ева даже при желании не может его зафиксировать. – Как ты это сделаешь? – склоняя к ней голову, перекрикивает музыку Титов. Сердцебиение девушки ускоряется. Она самоуверенно улыбается, ощущая мощный прилив адреналина. – Следи внимательно. Глаз с меня не спускай. Выдергивает руку. Двигается раскованно, с определенной целью. И возникает перед Реутовым, словно дикое видение. Вероятно, парень не успевает ее даже узнать, когда она с размаху бьет его по щеке. Литвин выполняет вторую часть своей работы, приглушая музыку до едва различимого шелеста. – Ср*ный муд*к! А ведь я верила тебе, – наигранно вздыхает Ева и делает крохотную паузу. Следит за тем, чтобы в глазах проступили слезы. – Ты говорил, что она, – небрежно кивает на стоящую рядом с Реутовым Лизу, – просто развлечение. А сам сделал ей ребенка! – в широко распахнутых голубых глазах девушки отражается запредельный шок, и Исаева, хладнокровно довольствуясь этим, продолжает. – То, что изначально оговаривалось, как небольшая пауза, переросло в неконтролируемый бедлам. Я ради тебя перевелась из юридического! А теперь что, Кир? Лиза двигает челюстью, пытаясь вербально среагировать на происходящее, но Ева намеренно говорит без продыху. – Даже не рассчитывай, что мы с Титом в очередной раз решим эту проблемку за тебя! Господи, Кир, меня уже тошнит от тебя и твоего увлекающегося юными девственницами члена! – Я тебя даже не знаю, – приходит в себя парень. – Что ты несешь? Я… – Ох, да, конечно, Реутов! Тебе очень нравилось то, что я позволяла тебе меня не знать. А теперь катись ты к черту, ублюдок! Исаева практически с интересом наблюдает за сменой эмоций на лице Лизы. Половину из всего она даже не понимает. Но пытается их визуально запомнить, чтобы позже сыграть нечто подобное. Реутов задыхается гневом и багровеет. Переключается на стоящего рядом с Евой Титова. – Это все ты? Зачем ты это делаешь, Тит? Детство прошло, шутки кончилось. Только ты… Видимо, тяжело принять то, чего ты не понимаешь? То, чего никогда не ощущал? Адам хладнокровно смеется, и его глаза мерцают, словно черные угли. Зачем же ему понимать нечто подобное? Нахр*на ощущать пресловутую навязываемую обществом любовь? Чувства такого рода делают человека слабым и никчемным. И лучшая тому демонстрация – его друг детства. – Ради чего столько страданий? – спрашивает Титов с притворным милосердием. Ухмыляется. – Ради кайфа? – смотрит на друга с выражением крайней брезгливости. – Это просто смешно! Завязывай, Кир. Твоя забава вышла за пределы интриги. Смотреть тошно. По холлу прокатываются смешки и пьяные комментарии. – Иди ты на х**, – рявкает Реутов, с силой толкая Адама в грудь. А ему только это и нужно. Стремительно бросается вперед и, хватая Кирилла за рубашку, яростно бьет его головой в переносицу. Парень покачивается и, прижимая ладонь к лицу, пятится назад. К большому удивлению «заряженного» Титова, не отвечает на удар. Непродолжительное время зло смотрит на него, а затем и вовсе, следуя за выбегающей в слезах девушкой, теряет к бывшему другу всякий интерес. Уход Реутова буквально оглушает Адама. Раньше частенько случалось, что они дрались из-за мелочей, просто потому, что что-то не поделили. А сегодня, когда он нанес, по его мнению, весомый удар, Кирилл его просто проигнорировал. Медленно моргая, Адам заторможенно реагирует на то, что громкость музыки возвращается в привычный диапазон. Отчаянно нуждаясь в каком-либо выплеске эмоций, тянет Еву вглубь длинного коридора. Распахивает первые попавшие двери и заталкивает девушку в темное помещение. Бескомпромиссно притискивает спиной к прохладной поверхности. Жестко сжимая изящную челюсть пальцами, принимает катастрофическое решение. Собирается ее поцеловать. Приближает рот к подрагивающим девичьим губам. Вдыхает ее дыхание. Практически касается манящей его плоти… – Не смей меня целовать, Адам, – резко дергает головой Ева. Застает не готового к отпору Титова врасплох. Он чувствует, но не видит, как смещается и отклоняется в сторону ее голова. – Адам, прекрати. В ошеломляющем и назойливом стремлении верховенства, лезет руками под короткую пышную юбку и сминает пальцами упругие ягодицы. Ловит зубами острый подбородок. Сосет его. Не стремится причинить Еве физическую боль. Жаждет вкусить ее холодную филигранную красоту. На вкус она даже лучше, чем на вид. Ее тонкая кожа какая-то невероятно особенная. Свежая и соленая. Холодная и нежная. Пока Ева сопротивляется, она только сильнее распаляет его интерес. «Хватит». «Хватит, Титов. Оставь на завтра». «Не поломай ее раньше времени». – Адам… Он отпускает ее так же стремительно, как и захватил. Щелкает выключателем и, пока Исаева жмурится, привыкая к освещению, высаживает ее на кухонный островок. Не смотрит в ее сторону. Отходит обратно к холодильнику и достает две бутылки «Corona Extra[16 - Пиво производства мексиканской компании Grupo Modelo.]». Ева непроизвольно морщится, когда Титов открывает их, зацепив краешком крышки за отвес дорогущей столешницы, и ударяя сверху ладонью. Делая небольшой глоток врученного ей пива, ждет, пока Адам посмотрит ей в глаза. И когда он это делает, желудок Евы скручивает до головокружительной тошноты. Его глаза больше не пустые. Они полны злости и похоти. Одуряющей похоти. Исаева заставляет себя отвернуться, но не может от него оторваться. Наблюдает, словно загипнотизированная, за тем, как алчно Титов смотрит. Как резко дергается его кадык. Как напрягаются мускулы в сильном теле. И ей безрассудно хочется, чтобы этот монстр слетел с катушек. Манит его глазами. Просит выйти из-под контроля. Только Адам понимает, что Ева желает этого лишь затем, чтобы снова его оттолкнуть. Медленно опускает веки. Прикусывает уголок губ. Снова смотрит на нее. «Глупая-глупая Эва, ты вовсе мне не нужна». Отпивает сразу половину бутылки и, наконец, подходит к девушке. Останавливаясь напротив, касается пальцами вздернутого подбородка. Врезается взглядом. – И все же, таких, как ты, у меня еще не было. – После меня, других у тебя уже не будет. Обещает это себе и ему. Только Титов не воспринимает ее слова серьезно. Упирается в стиснутые колени Евы ощутимо-твердым пахом и застывает на ней изучающим взглядом. Она буквально ощущает, как крутятся шестеренки в его гениальном мозгу, пока он вспоминает что-то из ее дневника. «Кто я? Все смотрят на меня. Но человек, которого они видят перед собой, не Ева Исаева. Это просто девушка, что играет Еву Исаеву. Я не допускаю эмоциональной привязанности к этому персонажу, чтобы не ощущать по-настоящему все то, что она чувствует. И тогда, ночью, меня колотит от перезарядки. Я не могу уснуть. А если засыпаю…. Мне снятся кошмары, и я кричу. Кричу так, что просыпаются родители. Но они давно не заходят в комнату, чтобы успокоить меня. Я расстраиваю их. Что же до моих чувств? Безумие. Отчаяние. Хаос. Сумятица в голове. О, Боже мой, я просто пытаюсь жить… Выживать». Дыхание Исаевой слабеет, а глаза вспыхивают. – Прекрати, Адам, – сердито шипит она. – Ты не можешь продолжать изучать меня, словно подопытную. Нельзя так делать. Так никто не делает. Люди не хотят знать друг друга настолько глубоко. Потому что это рушит все границы и делает их слишком близкими. А это, уж поверь мне на слово, может причинить боль нам обоим. Но Ева лукавит. В действительности, больше всего на свете она хочет, чтобы кто-то узнал ее по-настоящему. Чтобы увидел то, что она скрывает внутри себя. Чтобы показал ей нечто иное, помимо жестокости и боли. – Поздно, Ева, – Адам стучит пальцем по своему виску. – Я уже все запомнил. Теперь мне предстоит самое интересное. Выяснить, честна ли ты перед собственным сознанием. Девушка сглатывает. – Как пожелаешь, Адам… Смотри только, не захлебнись. Ибо я тебе не понравлюсь. Но отвергнуть меня ты уже не сможешь. Титов опускает руки Еве на бедра, и она задыхается от того, как тяжело и горячо они ощущаются. Чувствуя, как по телу разливается лихорадочное тепло, сжимает ноги крепче. Ремень Адама задирает тонкий капрон и холодит ее колени, но она не может заставить себя пошевелиться. Застывает, подобно статуе. – Говоришь глупые вещи, Ева. Но мне нравится тебя разочаровывать. Из нас двоих ты будешь единственной пострадавшей стороной. Девушка спешно перемещает взгляд. Что-то ищет в глазах Титова. Нечто важное для себя. Только он замыкается, не дает ей ответов. – Чтобы ни случилось… – отчаянно выдыхает она. – Запомни, не хочу с тобой дружить. – Мы не друзья, – грубо отрезает парень. – И никогда ими не станем, – горячо настаивает Ева. – Даже если я мертвой лягу, не приходи ко мне, Титов. Останься за чертой, – заключает сделку с монстром и с собственной безумной натурой. – Не приду, – легко обещает он ей. – Хорошо, – выдыхает Исаева с облегчением. Отставив пиво на столешницу позади себя, берет Адама за руку. – А теперь послушай, каким будет твое испытание. – Субъект. Информация. Действие, – равнодушно внимает ее указаниям Титов. – Павел Исаев. Двадцать девятое октября, морской бизнес-центр. Знакомство, – решительно выпаливает девушка, и безразличие Адама сменяется коварной ухмылкой. Склоняясь, он задумчиво перебирает выбившуюся прядь ее волос. – По рукам? – По рукам, аномальная моя. Беспечные, неуравновешенные, аморальные дети. Они еще не осознают, что этим вечером запустили цепь чудовищных непоправимых ошибок. Они еще не знают, что этой ночью умрет чья-то маленькая мечта, ставшая первой жертвой их развлечений. Они еще не ведают, что спустя каких-то сорок два часа своими опрометчивыми действиями потревожат настоящего дьявола. Глава 4 Услышь меня и вытащи из омута. Веди в мой вымышленный город, вымощенный золотом.     © Oxxxymiron День четырнадцатый. – Папа! Пап…, – прилагая все усилия, Ева тянет на себя тяжелые дубовые двери отцовского кабинета. На мгновение нерешительно застывает в проеме. Отец не позволяет ей входит в свою святыню, но сейчас, когда мама в отъезде, девочке тоскливо и очень страшно. – Папочка… Сминая в руках ночную сорочку, осторожно ступает в слабоосвещенную комнату. Вздрагивает, едва босые ступни касаются сверкающего пола. Черный мрамор пронизывает маленькие ножки ледяными шпорами, словно напоминая Еве, что ей здесь не будут рады. Оглядывая помещение, девочка тоненько вскрикивает и тут же зажимает рот ладошкой, чтобы сдержать рвущийся из груди вопль. Будто завороженная, смотрит, как узкая красная струйка шустро бежит по роскошному половому покрытию. Липким слабым теплом лижет детские пальчики и огибает пяточки. Страх, омерзение и полнейшее замешательство искажают миловидное личико Евы. Ее губы дрожат, пока глаза следуют вглубь помещения в поисках источника грязной лужицы. Сердце с ужасом врезается в грудную клетку, колотится об нее, будто до безумия взбудораженная птица. Густая алая жидкость скорым ручейком вытекает из лобового отверстия распростертого на полу человека. Еву пугают не столько рана и вид крови, сколько неподвижные пустые глаза мужчины. – Ева? Что ты здесь делаешь? – слышит гневный голос отца. Павел Алексеевич хватает ее за плечи и пытается развернуть к себе. Но девочка, словно упрямый бесенок, уклоняется и вертится, не желая отрывать взгляд от потухших человеческих глаз. – Что случилось с этим человеком, папочка? – взволнованным шепотом спрашивает Ева. – Ничего, – выплевывает Исаев и встряхивает дочь, будто тряпичную куклу, насильственно разворачивая ее к себе. Всматривается в искаженное ужасом детское личико недовольным взглядом. – Этот человек мертв? Ему больно? Тонкий голосок Евы со звоном отлетает от высоких стен помещения и извлекает наружу то, что Исаев всеми правдами и неправдами пытается скрыть. Сражаясь с подспудным желанием накричать на дочь и силой заставить ее молчать, он вынужденно ищет слова утешения, способные успокоить детский пытливый мозг. – Нет, Ева. Он не мертв, – отмеряет каждую интонацию в своем голосе. Пытается звучать благожелательно и миролюбиво, чтобы расположить ребенка к себе. – Папа ему поможет. Последняя фраза понукает застывших у порога людей в черных костюмах двигаться. Тихо переговариваясь, они проходят мимо Евы и Павла Алексеевича. Склоняются над неподвижным телом. – Это ты наказал его? Что он сделал? – Ева оглядывается через плечо, невзирая на то, что тело опутывает жгучая боль от силы сдерживающих ее отцовских рук. Исаев запальчиво вздыхает. – Он хотел обокрасть папу, – выдает часть правды. Ева, поворачивая голову, обращает свой взгляд к отцу, и Павел Алексеевич едва удерживает самообладание. Так обличительно и укоризненно она на него смотрит. Пронзает насквозь. – Думаешь, он больше не станет так делать? Исаев на мгновение прикрывает глаза и медленно выдыхает. Его пятилетняя дочь проявляет снисхождение, благосклонно создавая вид, что верит отцовским словам. Павел Алексеевич чувствует себя мерзким подонком и глупцом, но ничего не может с этим поделать. – Нет, Ева. Он никогда больше так не сделает. …Резко распахивая глаза, девушка судорожно вздыхает и стремительно садится на постели. Несколько раз, по счету, планомерно вдыхает-выдыхает и устало растирает лицо. Откидывая одеяло, встает с постели. На ходу, по устоявшейся привычке, щелкает пультом дистанционного управления. Быстрая зажигательная песня растворяет удушающую тишину комнаты, но Ева накручивает громкость повыше, стремясь поскорее скинуть с плеч оковы дурного сна. Поднимает руки вверх, мимолетно досадуя на неприятную тяжесть гипса, и тянется на носочках. С минуту методично вращает плечами и головой. Десяток раз приседает. Наклоняясь, растягивает мышцы ног и ягодиц. Совершает эту элементарную зарядку не с целью поддержания формы. За годы занятий каратэ ее тело привыкло к большим нагрузкам. С помощью же подобных упражнений Ева просыпается. Ровно к девяти тридцати девушка спускается к ненавистному ею воскресному завтраку. Трудней всего выдерживать именно воскресенье, потому что, как правило, оба ее родителя никуда не спешат, и засиживаются за столом дольше положенного. – Всем доброе утро! – улыбаясь, здоровается чересчур бодро. Чувствует на себе пристальные взгляды родителей, но не устанавливает зрительный контакт ни с одним из них. После этого неотвязного, повторяющегося годами кошмарного сна тяжелее всего смотреть в глаза отцу. Стремясь сохранить равновесие, игнорируя повисшую за столом тишину, изучает бушующее за окнами море. – Почему на твоей футболке написана какая-то похабщина? – голос Павла Алексеевича ржавым скальпелем вскрывает черепную коробку Евы. Расщепляясь на эховые волны, множится в ушах, будто крики буревестников. – Какая разница, что на ней написано? – смеет противиться отцовскому недовольству. – Это же моя футболка. Не твоя. Ей не нужно поворачивать голову, чтобы знать – отец приходит в ярость от подобной дерзости. – Большая разница, – громко чеканит он. – И если мне не нравится, ты ее носить не будешь. Тратишь мои деньги на всякое барахло, еще и огрызаешься? – Павел, – мягко останавливает мужа Ольга Владимировна. – Что Павел? – обращает свою злость на жену, так как Ева игнорирует его. Молча размазывает масло по двигающемуся на тарелке за ножом тосту, беспокоясь лишь о том, сможет ли проглотить хоть что-нибудь. – Вырастили на свою голову! Восемнадцать лет, а разговаривать с родителями так и не научилась! Громкий лающий кашель дедушки Алексея прерывает сердитую брань отца. – Прикрывай рот, папа, – раздраженно бросает Павел Алексеевич. Старик, заходясь надрывным кашлем, сгибается над столом. Что-то звякает о пустую тарелку, и Ева машинально поднимает глаза, чтобы увидеть выпавшую на нее вставную челюсть. – Господи, Боже мой!!! В этом доме хоть когда-нибудь можно нормально поесть??? – взрывается криком Павел Алексеевич. – Лидия Михайловна! Ева чувствует внутри себя настолько сильное угнетение, что не может даже рассмеяться. Слабо улыбаясь, провожает дедушку Алексея взмахом руки и с омерзением смотрит на принесенную ей овсяную кашу. Взяв в руку ложку, пытается заставить себя есть. Но желудок протестующе сжимается, посылая все ее попытки к чертям собачьим. Тост с маслом таким же нетронутым грузом лежит на блюдце. – Отличное начало дня! Сжимая ложку сильнее, девушка зачерпывает ненавистную еду. – Как ты сидишь, Ева? – назидательным тоном прерывает ее мать. – Выпрями спину. Ева шумно вздыхает и отводит плечи назад, фиксируя позвоночник идеальной дугой. Адресуя матери недовольный взгляд, снова смотрит на содержимое ложки. – Это всего лишь каша, Ева. Открой рот и съешь ее. – У меня нет аппетита, – сипит девушка с отчаянием. – Есть, нет… – монотонно произносит Ольга Владимировна. – Просто проглоти ее. Это в состоянии сделать любой мало-мальски уравновешенный человек. Ева с силой сцепляет зубы, проглатывая рвущееся из груди негодование. – Ты возмутительно не организованна. Не дисциплинированна. Неисчерпаемо упряма, – сухо продолжает мать. – Диву даюсь! В твои годы я профессионально занималась музыкой, строила планы на будущее, училась и работала. Девушка со свистом втягивает воздух и швыряет ложку с кашей обратно в тарелку. – Поздравляю, мама! – Что за тон, моя дорогая? – хладнокровно отражает вспышку дочери Ольга Владимировна. – Попроще, пожалуйста. Я не из вредности тебе это говорю. Хочешь нормальное будущее – прислушайся, – отпивая апельсиновый сок, ждет от Евы какой-то реакции. Но та, упрямо сжимая губы, молчит. – Как учебный процесс? Ты все академические задолженности закрыла? – Да, мама, – медленно вздыхает. – Все нормально. – Хорошо, – одобряет мать. – И что хорошего? – вмешивается молча жующий до этого отец. – Как была непутевой, такой и осталась. Я сомневаюсь, что она, – указывает в сторону Евы пальцем, – без нашей помощи закончит академию. В конце этого курса технологическая практика. Ты представляешь ее на грузовом судне? – жестоко глумится он. – Я – нет. Это просто смехотворно. – Согласна, подобное представляется нереальным, – выдержанно улыбается Ольга Владимировна. Ева смеряет обоих сердитым взглядом и, создавая раздражающую их паузу, неторопливо наливает в стакан вишневый сок. Делает несколько глотков, перед тем как заговорить. – Почему бы тебе хоть раз не поверить в меня, папа? – с горячностью выпаливает она. – Не такая я недотепа, как ты думаешь! Справлюсь. Павел Алексеевич откидывается на спинку стула и насмешливо смотрит на дочь. – А я ничего не придумываю, Ева. Я лишь констатирую то, что вижу. – Ну, ладно-ладно, Паша, – похлопывая мужа по руке, заступается за дочь Ольга Владимировна. – Дай ей шанс. Исаев сурово поджимает губы, выказывая свое раздражение. – Уже дал, когда оплатил ее учебный контракт. – Спасибо, – язвительно шипит девушка, испепеляя отца взглядом. – Закончишь – отработаешь, – гневно рубит он. Эта фраза влетает в грудную клетку Евы пушечным снарядом и вытаскивает наружу то, что ранее никогда не поднималось. – Непременно, папочка. Я же знаю, долги ты не прощаешь. Никому, – давит ухмылку отца своей самодовольной улыбкой. – Даже собственной дочери. – Ева! – одергивает ее Ольга Владимировна. – Хватит уже. Угольные глаза отца врезаются в идентичные глаза дочери с остервенелой пытливостью. – Поговори еще! – рявкает Исаев, поднимаясь из-за стола. Бегло читая в ее глазах приумноженное за тринадцать лет осуждение, равнодушно отмахивается от Евы. – Я на работу. В зерновом терминале проблемы… Кучка не востребованного миром дерьма в очередной раз решила, что им мало платят. Ольга Владимировна поджимает губы, выражая свое сдержанное недовольство высказыванием мужа. А Ева вздыхает с облегчением, получая небольшой перерыв от родительского внимания. – Павел, будь аккуратен в выражениях. Это все-таки люди. Не гневи Бога. – Это им стоит быть аккуратными. Со мной, – властно заявляет Исаев, по обыкновению мня себя мировым правителем. Ольга Владимировна изящно отбрасывает салфетку на стол и провожает удаляющегося мужа негодующим взглядом. – Я могу идти? – нетерпеливо окликает ее Ева. Мать, обращая взгляд к дочери, смотрит на нее с явственным укором. – К чему этот вечный бунт, Ева? Разве так сложно прислушиваться? Делать что-то для своего развития. Для своего будущего. Не для нас! Как ты не понимаешь? Для себя! – Можно на сегодня закончить, мама? – постукивая ногой по полу, вымученно просит Ева. – У меня от вас голова разболелась. – От нас? – сверлит дочь недовольным взглядом. – Почему ты решила, что мы с отцом тебе враги? – Я ничего не решала. Вы за меня все сами решили, – взрывается Ева. – Все! – Разговаривай, не повышая голоса, пожалуйста, – стальным тоном одергивает ее мать. Девушка медленно вдыхает и выдыхает. – Можно я уже пойду? – сдержанно повторяет вопрос. – Ты ничего не съела. – И что? Мама, мне, что, пять лет? – задыхается отчаяньем. – Я поем, когда буду голодна. И поем то, что захочу. – Да, конечно, – невозмутимо произносит Ольга Владимировна. – Пиццу или спагетти. А я учу тебя уважать и беречь свой организм. – Мама, пожалуйста… – просит девушка дрожащим голосом. – Не дави на жалость, Ева, – хладнокровно обрывает мать и, уставившись в окна, отпивает сок. Ева сердито вздыхает. Снова берет ложку в руки. Быстро, практически не пережевывая, заталкивает в себя овсянку и демонстративно отодвигает пустую тарелку, нечаянно опрокидывая стакан со своим соком. – Вот, пожалуйста! Теперь я могу идти? Вишневая жидкость растекается по идеальной поверхности и стекает на светлые леггинсы Евы. Она морщится, шустро вскакивая из-за стола. Ольга Владимировна поджимает губы и недовольно качает головой. – Не устраивай из всего представление. – Как я могу без вас? – иронично смеется девушка. – Я сначала жду, пока вы за ниточки подергаете и укажете, что именно мне играть. – Ева, – спокойно окликает ее мать, поправляя волнистые волосы. Окидывает дочь холодным взглядом. – Футболку не забудь выбросить. Девушка расстроенно качает головой. – Как же все-таки хорошо, что у вас, – делает упор на это местоимение, – нет других детей! Разворачивается и стремительно покидает ненавистную столовую. Поднявшись на второй этаж, проносится через спальню сразу в ванную комнату. Склоняется над унитазом и привычными манипуляциями опустошает желудок. * * * – Ну, как у тебя дела? – спрашивает Антон Эдуардович, глядя на свою юную загадочную пациентку. Постукивая тяжелым ботинком по полу и барабаня пальцами по колену, Ева хладнокровно выдерживает паузу, пристально изучая Гольдмана. Черные глаза девушки сверкают недобрым блеском, когда она выдвигает голову вперед, и Антон Эдуардович выпрямляет спину, инстинктивно вжимаясь в твердую спинку кресла, чтобы увеличить расстояние. Непрофессиональное сравнение, но с этой пациенткой, словно с непредсказуемым диким зверьком, постоянно нужно быть настороже. На висках психотерапевта выступают бисеринки пота. Он прилагает все усилия, чтобы контролировать свое дыхание в застывшей вокруг них тишине. – Все хо-ро-шо, – странно растягивает слоги Ева. Гольдман кивает и с ожившим интересом рассматривает девушку. Он знает Еву Исаеву на протяжении довольно длительного периода времени, но так и не нашел разгадку к ней. Все дело в том, что Ева – многообразная особа. Он бы поставил ей диссоциати?вное расщепление личности[17 - Диссоциати?вное расщепление личности – очень редкое психическое расстройство из группы диссоциативных расстройств, при котором личность человека разделяется, и складывается впечатление, что в теле одного человека существует несколько разных личностей (или, в другой терминологии, эго-состояний).], если бы не понимал, что она нарочито изменяет свои рассказы, эмоции и мысли. Антон Эдуардович видел ее вульгарной, агрессивной, язвительной, молчаливой и замкнутой, неутомимо болтливой, жизнерадостной и безразличной к жизни, словно древняя старуха. Исаева требовала называть ее разными именами и прозвищами. Но ни разу она не показала свою истинное лицо. У Гольдмана ушел целый год, чтобы осознать тот факт, что девушка попросту с ним играет. – Расскажи мне, Ева, что произошло за то время, что мы не виделись. Ты завела новых друзей? Смена учебного заведения – это хороший шанс начать все заново. Маленький старт. Ты следовала моим советам? Исаева усмехается и задирает нос, раскланиваясь перед ним в своем превосходстве. – Конечно же, нет, – отрезает она, словно он спросил глупейшие вещи. – Мне не нужны друзья. Мне также не нужен новый старт. Антон Эдуардович делает короткую запись в раскрытой красной папке и, потирая переносицу, внимательно смотрит на девушку. – Всем нужны друзья, Ева. Тебе необходимо выражать свои истинные мысли, испытывать реальные эмоции… Девушка шаркает по полу тяжелым ботинком и грубо перебивает его. – У меня есть друг. – К сожалению, я в этом не уверен. Я слушаю тебя, наблюдаю… и, мне кажется, что с Дарьей ты тоже не до конца открываешься. Думаю, ты выбрала какой-то определенный макет поведения и следуешь ему. – Нет! Это неправда, – гневно восклицает Ева. Но Гольдман не останавливается, рискует довести ее до предела своими рассуждениями. – Дарья – единственный человек в твоем окружении, которого ты боишься разочаровать, – сглатывает и гулко клацает шариковой ручкой. – Именно из-за страха оттолкнуть ее ты играешь определенную роль. И, скорее всего, этот персонаж тебе наиболее близкий и наиболее тобой желанный. Но это все-таки не ты, Ева. – Таки-я, – издевательски передергивает его коренную манеру разговора. – А вы знаете, доктор, почему еврею нельзя быть строителем? Антон Эдуардович настороженно улыбается. – Почему? – Чтобы он ни строил, у него все равно получится Стена Плача[18 - Стена Плача – главная святыня в иудаизме и одна из самых известных религиозных достопримечательностей Израиля. Место, где молятся. Паломники со всего мира приезжают в Иерусалим ради того, чтобы увидеть святыню и оставить свое послание Всевышнему.]. – Вполне возможно. – Хоть в чем-то вы со мной согласны. Антон Эдуардович умолкает. Дает Еве небольшую передышку. Следит за тем, как ее острые плечи опускаются, что должно свидетельствовать о том, что она расслабляется, и продолжает диалог. – Почему ты не можешь быть откровенной, Ева? Я не собираюсь ломать тебя. Не собираюсь исправлять тебя. Или использовать сказанное против тебя. Я желаю тебе помочь. – Я такая, какой вы меня видите, – упрямо отвечает девушка. – Я ведь не плод вашего воображения. Я – абсолютно реальная. Возможно, вы заблуждаетесь? – бегает по Гольдману лихорадочным взглядом. – Возможно, именно у вас проблемы? Может, вы, доктор, хотите найти во мне то, чего нет? – разводит руками. Психотерапевт будто физически ощущает, как Ева перетягивает на себя его полномочия. Представляет Гольдмана проблемой, мировым недоразумением. Она смотрит на него с непомерным высокомерием и напускным превосходством. И он практически поддается на эту уловку. Его спина покрывается испариной и притягивает к себе наглаженную его любезнейшей маман – Риной Марковной, голубую рубашку. – Было бы хорошо, если бы ты контактировала с большим числом людей, – говорит Антон Эдуардович, пытаясь звучать невозмутимо. – Возможно, кто-нибудь из них раскрыл бы тебя настоящую. Ева медленно поднимается из кресла. – Я и есть настоящая, – сердито возражает, дрожа губами. В ее глазах выступают слезы, и на секунду Гольдман верит им, но вовремя одергивает себя. Он наступал на подобные грабли долгое время. Нет, Исаева не расстроена. Она выставляет очередной блок. – Ева, – торопливо озвучивает свои мысли психотерапевт. – Ты со всеми разная. Это заметно по тому, как ты переключаешься во время рассказов. Об отце одним образом говоришь, о матери – другим, о Дарье – третьим… Девушка гневно выдыхает и смотрит на него жутким взглядом. – Вы начинаете меня утомлять. Я думала, мы остановились на гиперреактивности? – Гиперреактивность и синдром дефицита внимания, – спокойно повторяет за ней Антон Эдуардович. – Ты делаешь все… Нет, не так. Все, – ставит акцент на этом слове, – что ты делаешь, ты совершаешь с целью обратить на себя внимание. И ты готова сыграть абсолютно любую роль, чтобы оказаться в центре, но при этом спрятать и защитить свое ранимое настоящее «я». Ева раздраженно и нетерпеливо фыркает. – Вы шарлатан, доктор. Или сами больны… Как знать? Я выпишу вам диету. Диету от таких, как я. Раскидывая руки, издевательски смеется. – Езжайте в отпуск. Отдохните, – прикладывая палец к губам, размышляет. – Рим! Вам понравится Рим. Музей Ватикана, Пантеон, фонтан Треви… Это место создано для вас! Привыкший к ее экспрессивному поведению, Антон Эдуардович кивает и продолжает задавать интересующие его вопросы. – Как дела с родителями, Ева? – Без изменений, – отмахивается от него девушка. Пытаясь отвлечь и запутать его, загорается каким-то немыслимым сумбуром. – А вы слышали, что Китай научился управлять погодой? Это же… ВАУ! Невероятно просто! Управлять погодой! Создавать дождевые тучи… – Да, это здорово, – рассеянно кивает Гольдман. – Ты все еще чувствуешь давление со стороны родителей? – Всегда. И на веки вечные, – с фальшивым легкомыслием заявляет девушка. – Покойся с миром, Ева Исаева! Гольдман мнет губы, наблюдая за ней. – На прошлой неделе я говорил с Ольгой Владимировной. Она утверждала, что у вас в семье полное взаимопонимание. Ева взрывается безумным хохотом. Смеется и, словно в танце, раскачивается по комнате. – Она бессовестно врет, – застывает неподвижно лишь на время этой рубящей короткой фразы. А потом начинает ходить из стороны в сторону, моментами рассеянно натыкаясь на мебель. – У нас никогда не было взаимопонимания. Слышите? Никогда. Маме нравится идеальная картинка мира. И если человек не вписывается в ее совершенный коллажик, она безжалостно обрежет все острые углы и запихнет его в нужное окошечко, – рассказывает так легко, словно небылицу какую-то. Останавливается, чтобы выдать очередную отвлекающую чушь. – А вы слышали, что поданные Хаммурапи отрезали своим детям языки, если те смели сказать им: «Ты – не мой отец» или «Ты – не моя мать»? Антон Эдуардович кивает, хотя он не слышал ни о «Хаммурапи», ни об «отрезанных языках», и вообще имеет сомнения в том, что Исаева не придумала это собственнолично. – Что такое счастье, Ева? – задает ей прямой и простой по своему смыслу вопрос. – Состояние полного, высшего удовлетворения. – А без справочника? Своими словами. Что для тебя счастье? Ева равнодушно пожимает плечами. – Возможно, новые туфли… Пицца на ужин… Ночевка у Дашки… – Продолжай, – просит Антон Эдуардович, делая заметки. – Я не знаю. Не знаю, что еще можно перечислить… – Почему, Ева? Ты бываешь счастливой? По-настоящему счастливой. Когда доволен не твой желудок и не твое тщеславие… Когда тебе не просто весело, – широко улыбается, стараясь собрать все внимание девушки на себе. – Ощущение, когда все твое существо наполняет такая сильная эйфория, что хочется петь и танцевать, кричать от восторга? Исаева отвечает психотерапевту настороженным взглядом, словно ей наперед становится стыдно за свой будущий ответ. – Нет. У меня такого не бывает. Гольдман склоняет голову над папкой и шкрябает в ней шариковой ручкой. – Антон Эдуардович, а вы слышали такую информацию, что воображаемые друзья способствуют счастливому состоянию ребенка наравне с реальными приятелями? Доктор коротко кивает. – В детстве было похожее состояние, как я сейчас описал? – Я не знаю, – злится Ева на его настойчивость. – Я радуюсь, понимаете? – неестественно улыбается и указывает пальцем на эту улыбку. – Часто радуюсь. Но вот прям так, как вы рассказываете, я не чувствую. Гольдман окидывает девушку рассеянным взглядом и снова делает запись. – Когда в последний раз ты спала спокойно всю ночь, без кошмаров? – Не помню. Может, пару недель назад… Может, больше, – вздыхая, Ева подходит совсем близко к его столу и нависает над столешницей. – А вы знали, что в племени могикан человек мог быть либо охотником, либо земледельцем, либо собирателем. Все! Никаких, черт возьми, менеджеров среднего звена, на случай, если ты серая посредственность! Либо стань смелым, и пойди, убей палкой мамонта! Либо, словно проклятый, паши землю. – Мамонты жили на тысячи лет раньше… – машинально поправляет ее Антон Эдуардович. – Я знаю, доктор. Просто мне нравится представлять эту огроменную тушу рядом с человеком. Гольдман невольно улыбается. – Что насчет того, чтобы к следующей встрече быть смелой, Ева? Пойти, и завалить мамонта голыми руками? Проще говоря, завести друга. Исаева наклоняется вперед и раздраженно щурится. – А я уже говорила вам, Антон Эдуардович, с каким матерным словом рифмуется ваше имя? * * * – Ева! – восклицает Никита Круглов. – Очень рад тебя видеть! Выражает такой эмоциональный восторг, словно и правда не подозревал, что Ева будет сопровождать родителей на этом пафосном мероприятии по случаю дня рождения отцовского бизнес-партнера. Ей хочется закатить глаза и выплеснуть на Никитоса немалую дозу своего сарказма. Но она мысленно отдергивает себя и широко улыбается. – Какая встреча! – подыгрывает ему. – Сколько мы не виделись? Год? Полтора? Павел Алексеевич бегло оценивает встречу дочери с сыном старого друга и довольно смеется. У Евы сводит скулы от фальши и лицемерия, которыми пропитан этот пластмассовый звук. – Непозволительно долго в ваши годы, – на правах главного встревает отец и важно похлопывает Никитоса по плечу. – И с вашими возможностями. Я сколько раз предлагал Еве: проведай Никиту в Кембридже, но, увы… Никита, я рад, что твоя учеба благополучно завершилась. Теперь уж точно часто станете видеться. Может, ты повлияешь на сознательность Евы? Смотрит на дочь с условной приязнью и любовью, а ей блевать хочется от одного слова «Кембридж». Помешанный на всемирном превосходстве, отец упоминает сына своих друзей и то, как много он достиг в свои годы, едва ли не ежедневно. Ева научилась отключаться от полосы этих новостей, но мозг успешно реагирует на раздражитель «Кембридж», выхватывая его из обильного потока укоризненных фраз. – Пора задуматься о том, чтобы в дальнейшем объединить ресурсы наших семей. – И я о том же! – с энтузиазмом подхватывает Виталий Иванович, отец Никиты. «Я лучше сдохну!» Никите нравится слушать хвалебные речи Исаева. Он напыщенно улыбается, и при этом умудряется непристойно изучать Еву. – Ты стала еще красивей, – благосклонно заключает Никитос, нисколько не смущаясь присутствием своих и ее родителей. Девушка сухо кивает в знак благодарности и улыбается. – Ты тоже, – лицемерит она. Ощущая сумасшедший стук пульса в висках, старается дышать размеренно и глубоко. – Детка, а что с рукой? – всполошившись, спрашивает мать Никиты, и все, как по команде, врезаются взглядами в прикрытый белой шалью гипс. – Неудачно упала на тренировках. – А что, можно упасть удачно? – смеется Никитос. – Представь себе, – холодно отрезает Ева. Сглатывает, и добавляет менее резко. – Если правильно сгруппироваться, то возможно избежать многих травм. – Ты все еще занимаешься каратэ? – хлопая наращенными ресницами, искренне недоумевает Ирина Петровна и тут же переключается на Исаева. – Павел, ты, помнится, был яро против этого… Отец отпивает из своего бокала красное вино и, выказывая недовольство, привычно мнет полные губы. – Не то, чтобы яро… В таком случае, Ева бы и одного дня там не была. Но да… Эта затея никогда мне не нравилась, – скользит по лицу дочери небрежным взглядом, и она моментально ощущает неприятный холодок внутри себя. – К счастью, после травмы она сама осознала, что каратэ – не лучшее хобби для девушки. – Мы хотим, чтобы Ева выросла сильной личностью, – вмешивается Ольга Владимировна, мягко прижимая теплую ладонь к локтевому изгибу дочери. – Поэтому даем ей свободу выбора. Она набивает шишки, но решения принимает самостоятельно. Девушка поворачивает лицо и отвечает на участливость матери вымученной улыбкой. – Спасибо, мама, – сдержанно благодарит она, хотя и понимает, что мать, перекручивая действительность, в первую очередь защищает честь семьи, нежели ее личные интересы. – Ева – молодец, – надменно хмыкает Круглов-старший и привычно поглаживает короткие аккуратные усы. – Она умеет жить для себя. Девушке хочется его ударить. Она чувствует, как со всех сторон ее зажимают в тугие рамки. Ощущает на своих усталых плечах груз такого давления, что в одно мгновение ей кажется, будто у нее реально переломится позвоночник. Смотрит на Кругловых, на мать с отцом, и поражается тому долбанному фальшивому идеализму, который они навязчиво демонстрируют, как ячейки общества. Только при этом замечает эмоциональную усталость, проявляющуюся в углубившихся морщинках матери. Видит в Ирине Петровне гордую, но патологически несчастливую женщину. Виталия Ивановича воспринимает никчемной пустой оболочкой, способной принимать требуемые ситуацией формы. Никиту – испорченным и высокомерным дебилом. «Да простит меня Антон Эдуардович за нелицензированную постановку диагноза». Но, самое страшное, в собственном отце уже много лет видит ослепшего безумного карателя. Властного и жестокого социопата. Комок нервов сдавливает горло Евы, и она отворачивается, стараясь отгородиться от негативных эмоций. Бесцельно бегает глазами по чванливому панству и застывает. Воспроизведение ее монохромной жизни останавливается, едва она встречается взглядом с Адамом. Люди вокруг превращаются в безликие пятна. Только пол под ногами продолжает вращаться, вызывая у нее странное головокружение. Титов заговорщицки подмигивает Еве и откровенно ее оценивает. Белое волнообразное платье, доходящее до середины ее бедер, создает непривычно нежный и невинный силуэт. Волосы, сплетенные в пышную причудливую косу, наконец-то, смотрятся превосходно. А минимум макияжа на лице подчеркивает юный возраст девушки. Незнакомая версия дикарки Евы. Оригинальный чертеж четы Исаевых. К собственному изумлению, Адам покупается на эту визуализацию. Его тело неуловимо раскачивается, будто на судне в призрачный штиль. А желудок, от незнакомого нервного волнения, скручивается в сотни морских узлов. Ева Исаева – его самый опасный эксперимент. Но он безумно хочет его завершить. Цепляя на лицо нахальную ухмылку, преодолевает расстояние и, без колебаний, расторгает привилегированное кольцо собравшихся. Все, кроме Евы, застывают на нем рассеянными взглядами. Черный безупречный костюм и прирожденное высокомерие на лице Адама не позволяют им отнестись к нему с моментальным пренебрежением. Воспитанные чваны пытаются припомнить его имя, но, по понятным причинам, не могут этого сделать. – Добрый вечер, Павел Алексеевич, – расточая самодовольство, уверенно здоровается Титов. – Ольга Владимировна, – целует женщине руку и поворачивается к ее дочери, своему временному тайному сподвижнику. – Ева, – ласково произносит ее имя, – душа моя. Она делает шаг вперед и прижимает губы к его щеке. – Простите… – грубо вмешивается Павел Алексеевич, недовольным взглядом оценивая положение дочери в руках незнакомого ему человека. – Мы знакомы? – Нет, – Адам дает Еве отстраниться, но не выпускает ее ладонь из своей руки. – Не представлялось возможности. – Надо же… – Ольга Владимировна заученно и холодно улыбается. – Тогда, позвольте узнать ваше имя. Адам растягивает губы в ленивой ухмылке и, выдерживая паузу, поворачивает лицо к Еве. Подмигивает ей и в каком-то мимолетном подшкурном порыве касается пальцами ее подбородка. Девушка улыбается, заговорщицки сверкая черными глазами. Титов осознает, что ее улыбка полностью фальшивая, только в эту секунду она так сильно ему нравится, что его сердце ускоряет свой бег. Обращая взгляд к теряющим терпение Исаевым, боковым зрением ловит приближение еще одного собеседника – своего изумленного отца. – Адам Титов, – позволяет им взвесить эту информацию. Ощутить ее полновесно. – А вот и мой отец – Терентий Дмитриевич Титов, – небрежно представляет он. – Хотя вы, наверняка, знакомы, – тихо смеется, забавляясь оторопелой реакцией собравшихся. – Только не делайте такие убитые морды. Это предсказуемо. Давайте, удивите меня. Окатите по-настоящему хорошим воспитанием. Ненависть, с которой Исаевы взирают на Терентия Дмитриевича, а он в ответ – на них, просачивается в воздух густым удушливым смрадом. Еве не хватает кислорода, чтобы сделать следующий вдох. Рассматривая лицо своего разъяренного отца, она дышит поверхностно и шумно. – Адам, – тихо окликает его отец. – Что ты делаешь? – Что происходит? – практически одновременно с ним цедит Павел Алексеевич, покрываясь неровными красными пятнами. Ответов не последовало. Гримасничая и задорно двигая подбородком в такт музыке, Адам увлекает Еву в сторону танцующих пар. Весело хмыкая, сжимает девичью ладонь у своей груди и раскачивает ее в медленном танце. – Исаева… – мягко зовет он. – Расслабься и получай удовольствие. Она изящно виляет бедрами и смеется, слегка откидывая голову назад. Забывает о том, что с другого конца зала за ними неотступно и остервенело наблюдают. Вычеркивает из памяти, как накануне до горечи опустошала свой желудок и судорожно рыдала в своей комнате, размазывала по лицу красную помаду. Поднимает руку выше и обхватывает Титова за шею. Он скользит освободившейся рукой по ее спине и смыкает за ней пальцы. Смотрит на чистые губы Евы и темнеет взглядом, но продолжает улыбаться. Пользуется тем, что в танце может без вопросов к ней прижиматься. Скользя руками по мягкой ткани платья, изучает плавные изгибы девичьего тела. У девушки появляется необъяснимое чувство, словно ее душа вверх улетает, такой невероятный восторг она ощущает. Адам не пытается ею руководить, не задвигает ее на задний план, не пользуется ее положением. Он просто полностью сосредоточивается на ней, и это радует Еву больше всего происходящего. Она буквально заставляет себя сосредоточиться на их миссии, и посмотреть в сторону отца. – Кое-кто выглядит очень напряженным, – произносит Адам, перехватывая ее взгляд. – Того и гляди, огненный пар из ноздрей повалит. Ева расчетливо кивает. – Выжмем максимум из его эмоций. – Будешь должна мне. – Я знаю. – Готов признать, твой отец похлеще моего будет. Такой тугой самодур. Но все-таки… Зачем ты это делаешь? Зачем злишь его? – Мне так хочется, – уклоняется от ответа девушка. – Почему тебе так хочется? За что ты его ненавидишь? – Я не ненавижу его, – слабо отрицает Ева, встречаясь с Адамом взглядом. – Я хочу свободно жить. Ты – мое восстание. – Восстание? Да, ты обратилась по адресу. Только, сама подумай, Исаева, твой отец не исправится лишь потому, что ты этого хочешь, – серьезно выдвигает свои наблюдения Титов. – Иногда кровные узы способна разорвать только смерть. Слыша эти хладнокровные слова, и понимая истинный посыл Адама, Ева невольно вздрагивает. – Я знаю. Хотя, на самом деле, тяжело принимает эту информацию. – Почему они так друг друга ненавидят? – хмуря брови, размышляет дальше Титов. – Это не просто конкуренция. Тут зарыта большая и грязная собака. – Так давай ее выроем, – беспечно предлагает Ева. Парень кривит губы в издевательской усмешке. – Боюсь, ты забыла, девочка, мы не вместе, – безразлично доносит он, а девушка фыркает ему в ответ. – У нас временное соглашение. Дальше каждый сам по себе. Наша война никуда не исчезла. – Так говоришь, будто это я звоню, и пишу сообщения. Готова спорить, Адам, ты уже сходишь по мне с ума. Он смеется. – Я и без тебя нормально схожу с ума, душа моя. – Нет, Адам, – подмигивает. – Без меня совсем не то. Без меня тебе уже не будет вкусно. – Не стану рушить твои мечты. Раз хочешь – думай так. Больнее будет падать. – Боюсь-боюсь, – забавно кривляется девушка. – Не выпячивай губы, Ева. Ты похожа на капризного ребенка. Услышав эти слова, она довольно улыбается. – Я заметила, тебе нравится. – Твои губы? – изображает безразличие, но при этом непроизвольно опускает взгляд вниз, на ее губы. – С чего вдруг? – Я не прям так сказала, – смеется девушка. – Но хорошо, они тебе нравятся. – Нет. Не нравятся. – У меня есть одна идея, – хмурясь, резко меняет тему Ева. – Какая? – Я проберусь в кабинет отца и поищу там что-то на твоего. А ты сделаешь то же у себя дома. Титов закатывает глаза. – Не думаю, что мне настолько интересна эта вражда. К тому же, мой отец ничего не прячет. Я, в отличие от тебя, Эва, могу входить в любую комнату. – Сколько просить? Не называй меня так, – недовольно одергивает его и тут же продолжает. – Может, Терентий Дмитриевич намеренно не ставит запреты, чтобы не возбуждать твой интерес? Ты не думал об этом? – Не думал, – отвечает Адам, чувствуя, как слова Евы сеют в нем зерна подозрительности. Песня заканчивается, и когда они возвращаются, Павел Алексеевич едва сдерживает гнев. – Сейчас же убери руки от моей дочери, – зло растягивая слова, медленно выталкивает он. – Павел, – напряженно произносит Ольга Владимировна. – Не здесь. Адам пренебрежительно усмехается и вяло отвечает: – Я уберу свои руки лишь в том случае, если Ева лично меня об этом попросит. – Какой ужас, – глухо мямлит Круглова, сжимая локоть застывшего в неопределенности сына. Он явно не желает встревать между разъяренным Исаевым и ненормальным Титовым. Но мать, следуя внутреннему инстинкту, считает не лишним удерживать сына. – Руки, я сказал, – рявкает Павел Алексеевич, окончательно привлекая внимание окружающих. Пытаясь освободить Еву, дергает ее за свободную руку, выше гипса. Она испуганно вздрагивает, но не принимает никаких попыток остановить отца. Только ладонь Титова сжимает со всей силы, будто по-настоящему опасаясь того, что ее от него оторвут. – Что вы, бл*дь, делаете? – Адам выступает вперед и с силой толкает Исаева в грудь, заставляя его отступить на два шага. Толпа вокруг них возмущенно ахает и застывает. – Хотите запоминающееся представление? – обводит собравшихся диким взглядом. – Я могу вам его дать! Пока Кругловы пытаются удержать пышущего праведным гневом Исаева, Терентий Дмитриевич цепляется за плечо сына. – Сейчас же прекрати, Адам, – шипит он нервно. – Успокойся. Но тот дергает плечами с такой силой и злостью, что пиджак расходится и съезжает вниз по бицепсам. – Себя успокойте для начала. Гребаные благочестивые позеры! – выкрикивает он. – Адам, кругом люди… прошу… – Не людей нужно бояться, папа, – окинув тяжелым поплывшим взглядом едва владеющих собой Исаевых, отца и незнакомую толпу, твердо и четко выговаривает следующее: – Бойтесь пасть в глазах своих детей. Это и есть самое страшное. Воцаряется плотная напряженная тишина. Но Еве отчего-то хочется заткнуть уши, перекрыть этот звенящий растянутый гул. Ей чудится, словно вот-вот в стороны полетят стены. Рухнут в черную бездну нарушенного вселенского равновесия. Титов волочит ее к выходу, с легкостью оставляя за спиной оторопелую толпу. Только она не ощущает внутри себя подобной ему уверенности. Именно Ева ускоряет ход в холле, практически сбегая по ступенькам. А в конце лестницы, слыша громкие оклики матери, ныряет за тяжелый атласный занавес и увлекает за собой Адама. – Почему мы прячемся? – яро протестует он. – Тс-с-с, – прикладывает пальцы к его губам. Естественно, Титов готов ко второму акту. Всех задавить способен. – Тише, прошу тебя. Адам легонько кусает ее пальцы и прижимается ближе, намереваясь получить нехилые дивиденды из их тесного положения. – С какой стороны молния? – серьезно спрашивает он, шаря руками по спине Евы. – Адам, стой тихо, – упираясь в его грудную клетку, отталкивает лишь на несколько сантиметров. Холодное оконное стекло глухо вибрирует от их сдержанного противостояния, и девушка, закусывая губу, мысленно возносит молитвы, чтобы они остались незамеченными. Рука Титова напористо скользит вверх и ложится поверх ее груди. Ощущая сильные длинные пальцы сквозь призрачный слой одежды и выше неглубокого выреза, девушка теряется от расплавляющей ее внутренней дрожи. – Ева, – хрипло зовет Адам. – Закрой сегодня ночью балконную дверь. – Зачем? Замирает взглядом на его губах, словно из-за гула в ушах готовится читать ответ по одному их движению. – Чтобы я не смог до тебя добраться. Тяжело, в унисон, выдыхают. И столбенеют, когда за плотной ширмой раздается голос Ольги Владимировны. – Бога ради! Что за наказание? Куда они подевались? – Я убью. Я убью их обоих, – раздается рубящий гневный голос Павла Алексеевича, и Ева вздрагивает всем телом, невольно притискиваясь к Адаму ближе. Слышит, как он шумно сглатывает и тяжело выдыхает. Смещая руки ей на талию, напряженно смотрит сверху. Она будто физически чувствует этот взгляд, он ее прожигает до костей. Не поднимая собственных глаз, изучает в лунных отблесках причудливую структуру его галстука. – Стой здесь. На случай, если они еще не покинули здание. А я посмотрю на улице, – командует Исаев. Некоторое время из-за занавеса доносятся лишь тяжелые шаги и оборванные ругательства. Но вскоре разговор возобновляется. – Куда они пошли? – запыханно вопрошает Терентий Дмитриевич. – Не знаю, – слышит Ева недовольный голос матери. – Не думаю, что успели выйти на улицу. Возможно, где-то рядом, – после раздраженного вздоха следует череда непонятных упреков. – Как это вообще получилось? Как они познакомились? – Адам учится на том же курсе в мореходке, что и Ева. Он говорил мне об этом. – Давно они… Давно они дружат? – Не думаю, – коротко отвечает Терентий Дмитриевич. А затем продолжает нервным голосом. – Это немного странно… В юности мы увлекались легендами и мифологией, но я никогда не подозревал, что, давая имена детям, мы попадем в одни ворота. Ольга Владимировна фыркает, вызывая у Евы немое изумление столь не типичным для матери выражением эмоций. – Было бы странно, если бы я назвала дочь Деметрой или Персефоной. Слыша сдавленный смех Адама, Ева щипает его за шею. Лицо парня искажает забавная возмущенная гримаса и… ей отчего-то хочется… Хочется его поцеловать. – Мы всего лишь оба выбирали те имена, что звучали бы гармонично с нашим временем. Меня беспокоит другое… – Ольга Владимировна выдерживает длинную паузу, и Ева уже практически теряет ниточку разговора, углубляясь в свои ощущения в руках Адама. – Тот Терентий Титов, которого я знала двадцать лет назад, получил бескомпромиссный медицинский диагноз. Он не мог иметь детей, – Ева едва не вскрикивает, когда крепкие руки до боли стискивают ее талию. – Возникает резонный вопрос… Кто такой Адам Титов? Глава 5 Четыре танца с ней танцуют демоны, Но этот пятый танец – мой.     © В. Меладзе День шестнадцатый. Порой прикосновение слов может быть убийственно болезненным. Оно прожигает кожу и поражает жизненно важные органы подобно губительным раковым клеткам. Не дает дышать полноценно, затягивая по окружности горла удушливую петлю. «Кто такой Адам Титов?» Вопрос, вторые сутки живущий и блуждающий внутри Адама. Он не способен думать о чем-то другом более минуты, постоянно возвращаясь к этой разрушающей мозг информации. Изучает свое свидетельство о рождении и свидетельство о браке отца с матерью – не к чему придраться. И тот факт, что дата его рождения идет через восемь месяцев после свадьбы, чрезмерного подозрения не вызывает. Этому можно найти объяснения… Или нет… Помимо прочего, в глубине отцовского стола Титов находит стопку фотографий приблизительно двадцатилетней давности, на большей части которых Терентий Дмитриевич запечатлен с матерью Исаевой. Молодые. И счастливые. «Сука, это пи*дец какой-то!» Ситуация тупиковая и абсурдная до безобразия. Просто в голове не укладывается. Титов не может решить этот вопрос самостоятельно, но не рискует привлекать кого-то со стороны. Поэтому, на второй день своего мытарства, он отправляет отцу, дяде и тете сообщения с настоятельной просьбой ждать его вечером дома. Готовящиеся к плохим новостям родственники встречают Адама гробовой тишиной. В обращенных к нему взглядах он читает настороженность и осуждение. После его «отвратительной антиобщественной выходки», которая «всех Титовых втоптала в грязь», нервишки у них пошаливают и буянят от малейшего сквозняка. Адам садится напротив своей немногочисленной родни и ответно душит их молчанием. Разглядывает намеренно неторопливо и снисходительно. – Кто я? – этот вопрос плывет в воздухе дребезжащим эхом. Спрашивает, и боится услышать ответ, способный разрушить его до основания. Не чувствует с ними связи. Никогда не чувствовал. Они смотрят ему в глаза. Они сидят с ним за одним столом. Говорят о том, как он важен для них. Но они не принимают его. Всегда сам по себе. Всегда сам за себя. Чужой среди своих. – Что за странный вопрос? – хрипло смеется Диана. Отстраненно поглядывает на циферблат наручных часов и хмурится. – Знаешь, у меня времени сегодня совсем в обрез… – Кто я? – грубо чеканит, обращая взгляд к отцу. – Кто я есть? И есть ли «я» вообще? – Адам… – Откуда это имя, папа? Я думал, что у меня есть хоть что-то… – издает горький смешок и резко склоняется над столом. Сверлит отца взглядом. – Я внушал сотням и тысячам, кто такой Адам Титов. Я был им! Я гордился тем, кто я есть. А сейчас… Оказывается, я и не Титов вовсе. Что у меня осталось, папа? Что из громкого «Титов Адам Терентьевич» мое? Скажи мне, черт возьми! Сцепленные ладони Дианы с глухим стуком опускаются на стеклянную поверхность стола, и Адам молниеносно следует за ней взглядом. Видит полнейшее замешательство на миловидном лице женщины и осознает, что она выпадает из их диалога по причинам своей неосведомленности и бесполезности. Тогда он устремляет свой пристальный взор на дядю Марка. Обрывки далеких воспоминаний раздирают его сознание. «Он весь в отца! Из него ничего не выйдет!» «Все бесполезно, Терентий. Гены пальцем не размажешь». – Не молчи, – подернутый отчаянием взгляд теряет свою уверенность, невзирая на то, что голос звучит твердо. – Говори, дядя. Я же знаю, тебе есть, что сказать. Квадратная челюсть мужчины выделяется отчетливее, когда он, в порыве откровенного недовольства, с силой стискивает зубы. – Марк, – предупреждающе окликает брата Терентий Дмитриевич. Тот отрывисто выдыхает и, прижимая к губам кулак, отводит взгляд в сторону. – Это не моя история. – Какого черта? Что вы скрываете? – Ничего не скрываем. Ты – мой сын. Всегда был им, и всегда будешь. Адам непреклонно качает головой. – А вот я так больше не считаю. Мне нужна правда, а не твои дурацкие сантименты. – Откуда эти мысли, Адам? – снова вступает в диалог Диана, будто ощущая, что его равновесие утекает, как сквозь пальцы вода. – Конечно же, ты – Титов, – не разделяя всеобщей нервозности, спокойно заявляет она и сжимает ладонь племянника своими теплыми руками. Только на самом деле она не стремится понять его. Просто пытается приглушить его гнев. Адам не раз замечал в поведении Дианы подобные хитрости. Иногда он даже умышленно шел у нее на поводу. Но сейчас ему не до Дианы. – Все не так просто, – смотрит на непробиваемо-страдальческую мину отца и снова задыхается злостью. – Кто я, папа? Ответь же мне, наконец! – Я уже ответил. Ты – мой сын. Титов Адам Терентьевич. Адам прикрывает глаза большим и указательным пальцами. Растирает их, скрипя зубами. А затем, шумно вдыхая через нос, с силой бьет ладонью по столу, вызывая гулкие вибрации по всему его периметру. – Это ложь! Теперь я знаю. Господи, да как я сам не догадывался… – Адам, прошу тебя… – Не проси меня, чтобы я успокоился! Сейчас не проси. Ты не имеешь на это никакого права! Теперь-то я точно буду поступать так, как посчитаю нужным. Я не обязан держать перед тобой ответ! – Не говори так, Адам. Ничего не изменилось… – Я хочу знать, кто я есть… – Ты – Титов, – ледяной тон Марка Дмитриевича каким-то невообразимым способом пригвождает всех присутствующих к местам. Вынуждает замолчать и застыть в оцепенении. – Адамом тебя назвал Терентий. Он же был первым, кто взял тебя на руки. Но он действительно не приходится тебе биологическим отцом. Это часть той правды, которая тебе нужна. Истина, которую Адам, вопреки здравому смыслу, не может осознать. Человек, которого он девятнадцать лет считал отцом, ему не родной. Долго смотрит на Терентия Дмитриевича, пока боль не застилает глаза. Медленно моргает, в попытке прогнать ее. Но ничего не получается. Жжение не проходит. Терентий Дмитриевич не выдерживает подобного напряжения и закрывает лицо руками. Он понимает, что никакие слова не способны сейчас успокоить Адама. Да он и не в силах произнести что-то вразумительное. – Как это понимать? – поразительно тихо спрашивает парень. – Кто из Титовых мой отец? Ты? – смотрит на дядю Марка. – Я пропустила что-то важное? – растерянно подает голос Диана. Марк Дмитриевич отрицательно качает головой и опускает взгляд. – Нет, Адам. Я – не твой отец. – Тогда кто? – Я не могу сказать. – Почему? Тишина. Холодная и жгучая. Пожирающая какие-либо вспышки надежды. Адам снова смотрит на отца. Смотрит с отчаянием и злостью. – Неужели ты не понимаешь, что это важно для меня? Когда в тебе уже будет достаточно сил, чтобы смотреть мне в глаза и говорить правду? Тишина. – Молчишь? Тогда идите вы все на х**! Вскакивает из-за стола, со звонким грохотом роняя на кафель металлический стул. Сбивает рукой керамическую вазу и неосознанно прослеживает за тем, как разлетаются осколки. Рассыпаются желтые розы. Растекается вода. Глубоко вдыхает и тяжело выдыхает. – Я сам все выясню. Без вас, – приглушенно объявляет, перед тем как с грохотом захлопнуть за собой входную дверь. Выходя из парадной, игнорирует приветствие пожилой соседки. Задевает дверной проем, отстраненно улавливая треск камуфляжной куртки, и при этом не ощущая боли в плече. Как вдруг короткая вибрация телефона на мгновение обрывает его хаотичные движения. Откидываясь в водительском кресле, читает полученное сообщение. Аномальная: Субъект. Информация. Действие. Углубленный в свои собственные размышления, он не замечал того, что Исаева не появлялась в академии ни в понедельник, ни во вторник. Вспоминает о Еве. О том чувстве беспочвенной ненависти, которое она в нем порождает одним своим взглядом. Об их жестокой войне и громких обещаниях. Джокер: Адам Титов. Хэллоуин. Будь моей Харли Квинн. Впервые колеблется при написании своего имени, но отбрасывает эти эмоции, сосредотачиваясь на Исаевой. «Настало время показать ей, кому принадлежит этот город». * * * – Куда-то собралась? Услышав за спиной издевательский голос отца, Ева вздрагивает и неосознанно вжимается в мягкую спинку дивана. С показной небрежностью отбрасывает телефон на подушки рядом с собой и делает вид, что продолжает смотреть телевизор. – Отвечай, когда я с тобой говорю, – нетерпеливо требует Павел Алексеевич, практически заслоняя широкой фигурой экран. – Куда я могу пойти, если ты держишь меня взаперти? По-моему, вопрос просто бессмысленный. – Это ты мне будешь говорить о смысле в моих словах? Дожили! Ева пронзает отца свирепым взглядом. – И не смотри волком. Не доросла еще до того, чтобы представлять угрозу. А до меня никогда и не дорасти тебе. Так что, побереги силы, дочь. Стискивая зубы, девушка опускает взгляд вниз, пряча от него свою злость. – Когда я смогу выйти из дому? – Когда я решу, что ты усвоила урок. Павел Алексеевич смотрит на левую щеку дочери, и она машинально прикрывает ее ладонью. – А если я не усвою? Убьешь меня, что ли? Сможешь? – холодно выдыхает Ева. Видит в глазах отца мимолетное замешательство. И снова – непреклонность и гнев. – До таких крайностей мы не дойдем. Ее захлестывает ответная злость. – Почему нет? В комнату входит Ольга Владимировна, и Исаев сменяет гнев на показную и неестественную для него милость. – Раз все в сборе, я могу поделиться решением, которое принял сегодня утром. – Какое решение? – сдержанно интересуется Ольга Владимировна, прижимая ладонь к тонкой шее, и с беспокойством поглядывая на дочь. – Мы выдаем Еву замуж. Круглов давно заводил эту тему, и сегодня, – внушительная пауза, – я дал добро. Внутри Евы разрывается бомба. – Что ты сделал? – задушено восклицает мать, в то время как дочь застывает, словно бездыханная статуя. – Павел, это не выход. Ей всего восемнадцать. Какая свадьба? – В январе Еве исполнится девятнадцать. В феврале свадьбу сыграем. – Господи, Боже мой! Павел… Она не готова к замужеству. Это делу не поможет… По лицу Исаева идут красные пятна. – Я принял решение. И никто из вас двоих на исход событий не повлияет! Даже ты, дорогая моя. Едкие нотки во властном голосе отца выталкивают Еву из оцепенения. Она вскакивает на ноги. Лихорадочно переводит взгляд от матери к отцу и обратно, отказываясь верить в неизбежное. Дрожит всем телом, не имея физической возможности взять себя под контроль. – Ни за что на свете!!! Ни за что! Слышите меня? – с надрывом кричит она, обезумев от гнева и отчаяния. – Ни за что на свете я не выйду замуж за Круглова. Лучше сразу пристрелите меня! Ее слова и общее состояние имеют воздействие лишь на Ольгу Владимировну. В попытке успокоить дочь, она протягивает к ней руки и негромко проговаривает: – Тише-тише, Ева. Все образуется. Все решится. Но девушка отталкивает мать, полыхая слепящей ненавистью. – Нет! Нет! Нет! – Ты будешь делать то, что я скажу, – злобно выплевывает отец. – Пока я жив. А Ева вдруг загорается уверенностью. Смиряясь с пришедшим в отчаянии решением, выдыхает легко и протяжно. – Я тебе такую свадьбу устрою. Хоронить меня будешь в подвенечном платье, – жестко и сухо расставляет слова в предложениях. * * * Незатушенный гнев. Вязкое и пульсирующее беспокойство. Тень по ожесточенному лицу. В глазах – леденящая пустота, отраженная лишь мрачными отблесками свечей. Адам Титов. Темный, в своем первозданном обличии, без всякой хэллоуинской атрибутики. Неторопливо продвигаясь в толпе «окровавленных» вампиров и прочих тварей, с удивительной, соскальзывающей по мутному рассудку, рьяностью ищет глазами Еву Исаеву. Прохладная ладонь слабо сковывает напряженную руку Адама и останавливает его движение. Хрупкое тепло девичьего тела невесомо ложится на спину. – Слушай, – выверенным шепотом врывается в его сознание Исаева, и парень заполняет ею все пустующее внутри себя пространство, не оставляя места болезненным мыслям. – Слышишь? Нет, не слышит. Не оборачиваясь, позволяет ей руководить своими ощущениями. Напрягая слух, пытается услышать очевидное, пока Ева сковывает его вторую руку. «Ей сняли гипс». – Слушай. Слушает. По просторному залу растягивается и плачет грустная отрывистая мелодия, оседающая внутри него слабыми, но глубокими колебаниями. – Слышишь? – прикасаясь к его шее губами, настойчиво повторяет вопрос девушка. – Да. Ответ Титова тонет и растворяется в горячем воздухе, но она каким-то образом улавливает его содержание. – Теперь закрой глаза, Адам. Он выполняет и эту просьбу. А Ева вдруг с судорожной силой сжимает его запястья. – Что ты чувствуешь сейчас? Чует ее запах. Не унимающуюся дрожь в цепких и холодных пальцах. Нервную частоту прохладного дыхания. Даже не заглядывая в ее глаза, с поражающей силой выхватывает из ее души глубокое отчаяние. Пронзительный и мучительный внутренний зов. – Тебя. Сейчас я слышу лишь тебя, дикая кукла. – Прекрасно, Адам, – выдыхает девушка с облегчением. – А теперь, темный рыцарь, лицедействуй, – прижимаясь к его спине, требует она. – Я здесь только ради тебя. Стремительно, словно перед прыжком в черную бездну, разжимает пальцы и расставляет в стороны руки, позволяя Титову обернуться. Лицом к лицу. Три удара сердца, и все меняется. Будто чья-то невидимая рука вставляет в черные глаза Исаевой плотные линзы. Блики стробоскопов рассекают полутьму красными лучами, и Адам, умышленно на ней зацикленный, оценивает ее с головы до пят. Ева дерзкая и нарочито трогательная в образе Харли Квинн. Хотя из одежды на ней лишь необходимый минимум. Колготки-сетка, короткие сине-красные шорты и рваная белая футболка. Сражает наповал другое, визуальный контраст: хрупкая изящность раскинутых в стороны рук, неестественно тонкая талия, покатая линия бедер. В самом дальнем уголке сознания Титова Ева взлетает над установленной его испорченной натурой планкой. Зашкаливает. Особенно сегодня. С фарфоровой бледностью кожи лица. В обрамлении двух высоких хвостов с розовым и голубым напылением на концах и, соответственно, розовыми и голубыми тенями вокруг горящих шальным напряжением глаз. Бесспорно, Ева Исаева – провокатор. Но впредь именно Адам будет ее направляющим. – Я окрыляю тебя? – насмешливо интересуется он. Девушку этот вопрос нисколько не смущает. Она роняет руки, вытягивая их вдоль туловища, и неопределенно пожимает плечами. – Уж это вряд ли. Я не умею летать. – Пока. Ее ресницы слабо вздрагивают, а взгляд на мгновение опускается. Она не знает, как объяснить Титову, что слишком большой спектр эмоций переживает внутри семьи. В сырой темнице отцовской крепости. Лицом к стене. Разве можно взлететь, если душа покрыта неподвижными узорами ледяного инея? Как об этом сказать? Нет, Адам должен сам все понять. Берет его за руки, но не осязает всех своих ощущений. Не распознает чувство страха, которое обманывая ее рассудок, посылает по телу ласкающий кожу пожар. Не идентифицирует смущение, заливающее щеки румянцем. Ошибочно принимает чувственный восторг за азартное предвкушение своего выигрыша. В холодной массе беспечного поколения они смыкаются, как два оголенных провода, и искрят высоким напряжением. Не понимают, что маячащий за горизонтом апокалипсис при их обоюдной неосторожности способен выжечь до пепелища целый город. Игнорируя многочисленные предупреждающие знаки, в порыве упоения своими просыпающимися эмоциями, они распахивают по пути все окна и двери. Бегут к тому, что находится за колючей проволокой. Исаева заливается смехом и синхронно дублирует такт чувственной музыки. Стянутые в хвосты волосы опадают на плечи. Черные глаза ослепляют и расчетливо влекут за собой, к безрассудству. Удерживая ее за талию, Титов широко усмехается и качает головой. – Потанцуй со мной, – обвивая его за шею руками, бросает вызов. – В темноте стираются грани, правда? Проведя ладонью по груди Адама, ощущает несгибаемое напряжение в крепких мышцах. И тогда ей еще больше хочется смягчить Титова. Покорить его. Одурманить фальшивой сладостью. «Попробуй же меня, Титов. Подавись, мать твою. Отравись мной». Замечая в глазах Евы голод и кровожадность, Титов отводит свой взгляд в сторону и громко смеется. Ощущает, как тело окутывает густая теплая дымка, и рассудок плывет. Только уже не от боли и беспокойства. На время становится добровольным заложником Исаевой. Вдыхает ее горько-сладкий запах, ловит взбудораженный взгляд, ощущает движения стройного тела и сходит с установленной траектории. Крепко прижимает Еву к себе. Чувствует ее резкий горячий выдох на своей шее и скользит рукой под рвань, называемую футболкой. По гладкой теплоте кожи, стремительно – под узкую застежку бюстгальтера. А затем, подхватывая губами ее застопорившееся дыхание, разительно медленно ведет ладонь в сторону, по левой лопатке, в углубление плечевой кости и под чашку бюстгальтера. Бесцеремонно лапает, и ухмыляется, ощущая мурашки на ее коже. – А сейчас? Теряешь почву под ногами, Эва? – Не обманывайся, дорогой Адам. Поверь, ты сломаешь свое незаслуженно возвышенное самомнение о мое равнодушие. Улыбается ему, не ощущая внутри себя ни капли веселья и безмятежности. Вразрез всему сказанному, Титов волнует ее кровь. Скручивает нестабильные нервные волокна в замыкающие клубни. Ей до головокружения нравится чувство тяжести и шероховатости его широкой ладони. Титов тоже это понимает, физически ощущая то, насколько сильно колотится ее сердце. Но Ева стремится обыграть его любыми путями. Любыми. Подаваясь вперед, крепче вжимается грудью в ладонь Адама и, распахивая губы, лижет его щеку. Еще. И еще. Чувствует, появляющуюся в его теле гибкость, и сама сходит с ума от этих животных ласк. Слегка отстраняется и с жадностью ловит тяжелые выдохи. Ответно выдыхает ему в рот воздух, подобно сигаретному дыму, дурманящими кольцами. Титов глазами прослеживает за тем, как движутся ее пухлые губы, и глотает ее учащающиеся выдохи. Когда медленная мелодия сменяется более быстрым треком, Исаева отталкивается и ускользает. Сжимает рукой кончики его пальцев, словно бы не решаясь опять сократить расстояние. Танцует и улыбается. А Адам поднимает вверх их соединенные руки, призывая ее сделать пируэт. Она легко вращается вокруг своей оси и самозабвенно подпевает. – All I ever wanted… All I ever needed… Is here in my arms[19 - Всё, что я когда-либо хотел… Всё, что мне когда-либо было нужно… Здесь, в моих руках.]. Парадоксальная случайность: угрожая друг другу жестокой расправой, при соприкосновении они едва могут удержать эту ненависть. Спустя несколько песен, устраиваются у барной стойки. – Как прошел разговор с отцом? – спрашивает она, делая глоток мутно-синего ядреного коктейля. По блуждающему взгляду видно – в действительности, ее мало волнует все, что с ним происходит. – Исаева, не дури, – раздражается Адам, отставляя пустую рюмку на стойку. – Я не собираюсь с тобой об этом разговаривать. И ты это отлично понимаешь. Ева совершает глубокий вдох, но взгляда от него не отводит. – Только не рассчитывай, что я стану утешительным призом для безымянного монстра. «Сука!» – Скажу тебе без какой-либо фальши и умаления. Я не нуждаюсь в утешении, – холодно усмехается парень. – Не суди о том, чего не понимаешь, Исаева. Ты меня не знаешь. – Я знаю тебя лучше, чем ты думаешь, Адам. Можешь отрицать, но мы слишком похожи, чтобы оставаться незнакомцами. Без какого-либо преувеличения. Ее слова оседают в душе Титова гнетущей тяжестью. Ему хочется сказать ей, что между ними нет ничего общего. Внутри Евы нет гармонии. Нет баланса. Он же… абсолютно другой. Абсолютно. – Ты обжигаешь и ранишь других, чтобы латать собственную душу, – грубо выпаливает он, реагируя так, как лучше всего умеет – агрессивно. – Я же всего-навсего развлекаюсь. Не ищи в моих действиях скрытого смысла. Я – то, что я делаю. Исаева моргает и слепит его улыбкой. – Я, я, я… – передразнивает его апломб. Ставит бокал на стойку и смотрит ему прямо в глаза. – Ты лжешь, Адам. – Слушай сюда, аномальная моя. Я озвучиваю то, что есть, – с сердитым прищуром выдает парень. – Понимаешь, Эва… Чтобы две параллели где-то пересеклись, нужно их разрубить и согнуть. У нас с тобой так же. – А может, мы уже поломанные? Неправильные. Блуждающие и опасные, – озвучивает свои мысли так спокойно, будто ее саму это нисколько не беспокоит. – Такова наша карма. В действительности, эти слова наиболее близки к реальности из всего обилия фальши, что между ними проносится с самого момента знакомства. Их с ранних лет ставили в строгие рамки. Возвышали в ранг превосходства над другими, и волей-неволей они соответствовали. Задыхаясь под слоями наносного совершенства, каждый день вынужденно улыбались и беспечно демонстрировали вверенную им силу. Они так ничего и не поняли. Они ничему человеческому не научились. Холодность и безразличие близких людей придали им неправильную огранку. Они выросли беспощадными и дикими. Трудные дети с затяжным переломным мышлением. Мертвые звезды, которые так и не научились мерцать. Лишь обжигать. – Что скажешь на это? – подталкивает Титова к ответу. Останавливая движения Евы, он дергает ее на себя, едва не стаскивая с высокого стула, и пальцами сжимает ее челюсти. Устанавливает зрительный контакт. Подмигивает и усмехается, демонстрируя циничную самоуверенность, в то время как все внутри него деревянное от напряжения. – Отстойно, что ты веришь в нечто подобное. Тебе так нравится страдать, правда? – проводит большим пальцем по щеке Исаевой, и она, вздыхая, закрывает глаза. – Как мотылек на пламя… В поисках сильных эмоций? Что ж, я тебя не подведу. – Ты не можешь причинить мне боль, Адам, – тихо отвечает девушка. – Я давно занесена в Красную книгу. До тебя, под угрозой исчезновения, – ехидно фыркает и выдыхает. – Ну, что ты мне сделаешь? Смешно. Пальцы Титова с непреднамеренной силой сжимаются, заставляя Еву судорожно вскрикнуть и дернуться назад. Не успевает Адам сложить какие-либо предположения, как она спрыгивает со стула и скрывается в гуще толпы. Тяжело выдыхая через ноздри, он следует по траектории ее хаотичного пути. Но спустя несколько секунд теряет девушку из виду и останавливается посреди зала. Слышит чьи-то голоса, обращенные к нему. Чувствует на плече чужую руку. – Адам? – Титов, ты слышишь… – Адам… В гуще своего сознания воспринимает лишь то, что способен видеть его блуждающий по периметру зала взгляд. Не фокусируясь на чем-либо конкретном, жаждет уловить колебание длинных цветных волос, и когда ему это в конечном итоге удается, не анализируя свое сбитое сердцебиение, устремляется вперед, грубо отталкивая неопознанную рассудком девушку. Находит Исаеву в ванной комнате. Встречается с ней взглядом в зеркале и видит, что она нисколько не удивлена его появлением. Впервые между их эмоциональным состоянием возникает провальная полярность: Адам – взвинчен до предела, Ева – до безобразия спокойна. Он размыкает губы, чтобы вывалить на нее все свое недовольство, когда замечает на бледной щеке неровное красноватое пятно и полоску-трещинку в уголке губ. Обескуражено прослеживает за тем, как девушка выдавливает на указательный палец горошинку консилера и неторопливыми движениями размазывает ее по следам чьей-то тяжелой руки. – Откуда… Это он сделал? – сам того не замечая, выдыхает свою злость вместе со словами. – Конечно, нет, – холодно отрезает Исаева. Адам долго смотрит на девушку, и не видит в ее лице ни одной ярко выраженной эмоции, но он нутром чует, что она лжет. А Ева только того и добивается, что пытается возбудить его интерес. Она не скрывает последствий отцовского гнева. Напротив. Нарочито изобразила боль от его неосторожных касаний. Намеренно смазала консилер по дороге в туалет. Умышленно не закрыла за собой дверь. Исаева способна затронуть его темноту. И она это сделает, даже если ей придется прилюдно срывать корки со своих ран и обнажать свои шрамы. Титов сам виноват. Он ворвался в ее личное пространство и узнал многое из того, что неизвестно более ни одной живой душе. Именно поэтому Ева решила использовать его преступные методы против него самого. Прикрывая свои грешные и лживые глаза, девушка драматически вздыхает. – Ты же не станешь вдруг сдувать с меня пылинки? Не разочаровывай меня, Титов. – Не стану. В конце концов, какое мне дело до того, какой крест ты несешь? Это твоя жизнь, Эва. Она так сильно цепляется за столешницу, что слышит хруст суставов своих пальцев. Снова встречается с Адамом взглядом, находя в зеркальной поверхности изобличительные функции. В своих глазах видит взволнованный блеск, в темных омутах Титова замечает призрачный диспаритет[20 - Диспаритет – неравенство, нарушение принципа эквивалентности, равной выгоды в финансовых, экономических взаимоотношениях: валютный диспаритет, ценовой.] его эмоций и слов. «Совсем скоро, милый Адам, не будет и секунды, чтобы ты не думал обо мне». – Верно. У каждого из нас своя ноша. Но я знаю, беспощадный мой, твоя тоже тяжка. Он шумно выдыхает воздух через нос и кривит губы в кровожадной улыбке. – Жду не дождусь твоих слез, любимая моя гадина. У них нет никакого уважения к чувствам других людей. И уж точно у них нет уважения друг к другу. Исаева затягивает свою броню плотнее и мысленно освежает в памяти различные обидные слова, которые она может ему сказать. Но Титов неожиданно выходит из ванной комнаты, оставляя ее давиться накрученным внутри себя негативом. Лишь несколько секунд она всерьез размышляет о безопасном и скучном варианте развития дальнейших событий – возвращении домой. И сразу же отвергает его, осознавая, что она все еще не готова покинуть Адама. Ей нужно увидеть его еще раз. Всего один раз. Бросив в зеркало последний взгляд, берет сумочку и идет в противоположную от выхода сторону. Находит Титова в кругу большой шумной компании. Парни и девушки сидят прямо на полу, и вертят по гладкой поверхности низкого столика пустую бутылку. – О, Исаева! Давай с нами, – замечая ее, выкрикивает Роман Литвин. Титов награждает друга суровым взглядом и отворачивается. Он мастер по части притворства. И сейчас он делает вид, будто не хотел, чтобы Ева следовала за ним. Меньше всего ей сейчас хочется играть в эту глупую детскую игру, но Адам зажигает внутри нее пламя, и ей, по каким-то причинам, необходимо сделать с ним то же самое. Скользит по нему наглым взглядом. Сегодня Титов пьет водку. Не закусывая. Опрокидывает стопку и глотает. И это циничное зрелище Еву волнует. Она ощущает дрожь внутри себя. Чувствует непонятно откуда возникшее примитивное сексуальное возбуждение. «Боже-Боже… Какой пи*дец…» Но, вопреки ожиданиям, эти ощущения ее не пугают. Только слегка шокируют, и даже забавляют. Опрокинув очередную стопку водки, Адам, без какой-либо показухи, слизывает ее остатки с губ, но Ева стопорится на них взглядом. Подвисает. Если бы она могла об него разбиться, без сожаления бы это сделала. Ей давно пора. А после сегодняшнего решения отца все ее сомнения приобрели резкие очертания. Умереть вовсе не страшно. У нее есть три месяца, чтобы прожить целую жизнь. Уже не рассчитывает на хэппи-энд. В конце концов, он оставляет чувство незавершенности. Исаева оставит после себя жирную точку. Спустя несколько «французских» поцелуев, горлышко бутылки указывает на Еву, и глаза Титова вспыхивают мрачным блеском. Он злится, и ей это нравится. Картинка расплывается у Адама в глазах. И, пора признать, виной тому не алкоголь, а высокая токсичность Исаевой, умеющей дестабилизировать любую ситуацию. Иначе он бы давно «довольствовался» любой другой девчонкой, находящейся в этой комнате. Но, на самом деле, Титов на других даже не смотрит. И сейчас он не хочет искать оправданий тому, что Ева ему нравится. Хочет смотреть на нее. Бесконечно. Хочет ее трах*ть. И ее бл*дские губы тоже – трах*ть. Между порывами привычного безразличия и отборного мата Адам приказывает Еве остановиться. Не касаться другого. Не целовать его. Чувствует, как что-то внутри него обрывается, когда она расчетливо улыбается и обрывает их зрительный контакт, устремляя свой взгляд на перегибающегося через стол парня. Адам замирает. Его диафрагма словно бы не в состоянии приподнять легкие, чтобы он сделал вдох. Исаева смотрит на того, с кем ей предстоит целоваться. Не знает даже его имени, но в данную минуту ее это нисколько не волнует. Она буквально подпрыгивает вверх и, обхватывая парня за шею, с напускной горячностью прижимается своими губами к его рту. Тут же ощущает ответное давление со стороны незнакомца и, улавливая движения его губ, впускает в свой рот его язык. Чувствует насыщенный привкус алкоголя и сигаретного дыма. Приветствует порхание шаловливых бабочек внизу своего живота. Только причиной их пробуждения служит отнюдь не тот, с кем она так страстно целуется. Виновником ее возбуждения выступает Адам. Его имеющий физический вес темный взгляд. Именно он оставляет на ее теле обжигающие следы. Поцелуй настолько затягивается, что сторонние наблюдатели начинают выкрикивать непристойные предложения и присвистывать. Но отрываясь от незнакомца и открывая глаза, Ева не чувствует и тени смущения. Встречаясь со жгучим взглядом Титова, ощущает, как ее желудок совершает потрясающий тройной кульбит. На фоне своей эйфории она без всяких раздумий совершает ход. Одним поворотом руки вращает бутылку и решает, что будет целовать любого за этим тесным столом. Даже девушек. Застывает, когда горлышко останавливается против Адама. – Ух… – со смехом выдыхает Литвин. – Крути еще раз. Тит не играет. – Кто сказал? – чересчур злобно обрывает его Титов. – Ты никогда не играл. Смотрит на Исаеву так, словно убить ее готов. Какое еще «словно»? Готов. – Я всегда могу начать. Говорит это и не двигается с места, поэтому Ева вынуждена снова проявлять инициативу. Она поднимается на ноги и медленно приближается к тумбе, на которой Титов сидит. Встает между его разведенными коленями и тут же чувствует, как он стискивает ее ноги. Он намеренно не касается ее руками, ибо первым его порывом есть желание схватить ее за шею. Сжимает кулаки и цепенеет. Когда Ева тянется к нему губами, ноздри Адама резко расширяются и втягивают воздух. Ее запах. Она пробивает током, едва лишь касаясь его рта мягкими пухлыми губами. В груди Адама распространяется парализующее напряжение, а под кожей проходит раскаленная волна. А затем следует резкое обесточивание. Ева отстраняется назад, обрывая этот недопоцелуй на низком старте. – Прости, Адам. Не могу себя пересилить, – утирает губы тыльной стороной ладони. – Слишком тебя ненавижу, чтобы целовать. Она широко усмехается, а Титов ощущает, как тяжело вздымается его грудь при каждом вдохе и выходе, как неистово скачет его пульс и что-то тревожно бьется в самом центре грудной клетки. Его никогда не отвергали. Стремясь скрыть свое уязвленное самолюбие, Адам хрипло смеется. Слегка откидывая голову назад, окидывает Еву насмешливым взглядом. – Слишком, говоришь? О, поверь, Эва, это еще не слишком. «Слишком» будет сейчас. Отталкивая ее, Титов спрыгивая с тумбы. Размашисто шагает в угол зала к музыкальной установке. Литвин и еще два их однокурсника плетутся следом. Останавливаясь, все четверо смотрят на Еву с прищуром голодных тварей. И в ее сознании впервые закрадывается тревожная мысль: Титов – ловец, она – жертва. В основе этого вечера лежит отнюдь не развлечение. Он берет в руки микрофон, и Исаева невольно прикрывает глаза. – Пришло время короновать нашу Харли Квинн, – зычно объявляет Адам. – Она неспроста выбрала для себя этот образ. Перекат голосов стремится к нулевой отметке, когда из динамиков раздается голос Евы. – Я устала, – зло кричит она с записи. – Перестаньте меня исследовать! Я не больна! – Ева, я не говорил, что ты больна, – мягкий голос Антона Эдуардовича едва не разрывает ее барабанные перепонки. – У тебя… есть определенные проблемы. Гиперактивность вызывает постоянное чувство тревоги, импульсивность, аффективные расстройства, нарушает твой сон… Я хочу помочь тебе. – Меня все устраивает. Я не больна, – цедит Исаева. – Ева… Ты не делаешь ничего, что в действительности приносит тебе удовольствие. Все с подтекстом, со стремлением кого-нибудь ранить и… привлечь к себе внимание. – Что это значит, черт возьми? – У тебя синдром дефицита внимания. Ее сердце никогда ранее не билось так сильно, как в эту растянувшуюся, подобно пересохшей резине, минуту. Что может чувствовать человек, когда его тщательно скрываемый секрет выставляют на всеобщее обозрение? Первой волной накрывает паника. После осознания завершенности процесса приходит чистейший гнев. Исаева подбегает к Титову и с сумасшедшей злобой хлещет его по щеке. Улыбка сходит с его лица, а глаза загораются ответной яростью. Адам хватает ее за плечи, с силой вцепляясь пальцами в бледную кожу. Шарпает, как тряпичную куклу, но Ева даже не кривится. С размаху бьет его лбом в переносицу, следом, молниеносно, ребром ладони – в живот и грудную клетку. Титов болезненно морщится и яростно отшвыривает ее в чьи-то сильные руки. Они ловят Еву и крепко удерживают поверх плеч. Но она лягается, кричит и рычит, пытаясь вырваться. – Я уничтожу тебя, Титов! Клянусь тебе! Я. Тебя. Уничтожу. Ее угроза рассекает воздух своей одержимой уверенностью. Шокирует собравшихся силой гнева и беспощадности. – Уже весь в предвкушении, Эва. Бросает ей под ноги сорванный в процессе борьбы металлический жетон на кожаном ремешке и покидает дом Литвина. Шагает к морю, ориентируюсь не столько на память, сколько на шум прибоя. Не фокусируясь ни на чем конкретно по пути, останавливается у самой кромки пенистой волны. Просовывает руки в карманы джинсов и смотрит вдаль. Машинально ищет глазами удаляющиеся корабли. Вздыхая, щурится от боли в мышцах. Следов от ударов Евы. Разум Адама плывет, словно в наркотическом тумане. Он не может собрать воедино ни одной цельной мысли. Виной тому не пол-литра водки. И не раскаяние. Он не может назвать адекватные причины. Он расстроен. Растерян. Обескуражен. Сбит с толку. Победа над Исаевой не принесла должного удовольствия. И он не знает, что ему делать дальше. * * * Возвратившись домой, Ева не дает себе даже выдохнуть свободно. Пробираясь к письменному столу, включает ноутбук и открывает Facebook. Сменив пароль, находит в закладках мать Титова. Ее пальцы подрагивают над клавиатурой, а ноги беспокойно елозят по ковру. Но, увлекаясь текстом письма, она не осознает этого. Тема сообщения: SOS from Adam. Содержание: Доброго времени суток! Я – близкая подруга вашего сына – Адама Титова, но пишу это письмо без его ведома. Я волнуюсь за него. Особенно сейчас, когда на Адама обрушилась новость о том, что Терентий Дмитриевич не приходится ему отцом. Надеюсь, что вы сможете дать о себе какую-нибудь весточку. Мой номер телефона: +38092 5528552 С ув., Ева. Отправляет. И сразу же удаляет свой аккаунт. Уже в кровати, беспокойно ерзая по простыням, осознает тот факт, что она так и не заплакала. Слезы душили ее в доме Литвина и в такси, по дороге домой. Ева собиралась их пролить в тишине своей комнаты. Но перегорела. Гнев пересилил все остальные чувства. Титов не изменит ее планов. Она его так просто не отпустит. Нет. Аномальная: Счастлив? Джокер: Я не знаю, как это. Аномальная: Я покажу тебе. Джокер: Ты сама не знаешь, как это. Аномальная: Вот вместе и выясним. Две минуты тишины. Ева не находит себе места. Покрываясь липкой испариной, неосознанно раздирает до крови зудящее запястье. Елозя ногами, сбрасывает на пол одеяло. И едва не задыхается воздухом, когда телефон издает сигнал входящего сообщения. Джокер: Отправляемся в дорогу, значит? Аномальная: Туда и обратно. Джокер: Прихвати зонт. Аномальная: Мнимая защита. Я буду в дождевике и резиновых сапогах. Джокер: Какого цвета? Аномальная: Какая разница? Джокер: Если ты не скажешь, как я тебя узнаю? Аномальная: Красного. Джокер: Я найду тебя. Они еще не понимают, что ненависть – не антипод любви. Противоположностью любви есть безразличие. Ненависть же – либо остаток, либо начало очень сильной любви. Глава 6 У человека есть две любимые игрушки: собственная судьба и чужие чувства.     © Анна Гавальда День двадцать второй. После сумбурной ночной переписки Исаева пропадает со всех радаров. И Адам, в ожидании ответного хода, зачем-то возвращается к ее электронному дневнику. Часть текста написана по-английски. Создается впечатление, будто Ева не всегда может изложить свои мысли, и на этих иноязычных строчках ее попросту накрывает отчаяние. Она выделяет их курсивом, прописью, а местами и красным цветом. «You’re young, beautiful and healthy. What are you missing[21 - Ты молодая, красивая и здоровая. Чего тебе не хватает?]? young. beautiful. healthy. What are you missing??? I don’t know[22 - Я не знаю.]! I DON’T KNOW…. Bullshit[23 - Туфта.]! I want to love[24 - Я хочу любить.]. I want!!!» Зачем он продолжает читать этот безнадежный бред? Черт его знает! Что-то неотвратимо тянет Титова к Исаевой, и он, словно сумасшедший адепт, изучает ее и инициирует[25 - Инициация (лат. Initiatio) – совершение таинства, посвящение.] себя в ней. Нечестиво проскальзывает в мысли Евы и строит предположения, о чем она думает в данную минуту. «Держись, моя дьявольская кукла. Не сдавайся. Стой насмерть». Распахивая глаза, Ева стремительно принимает сидячее положение. Расшибает лоб о металлическую полку и протяжно стонет, запоздало осознавая, что уснула поперек кровати. Всполошившись, следует взглядом к крупному прямоугольнику электронных настенных часов и пытается сфокусировать расплывающееся зрение. Она находилась в отключке примерно два часа. Немногим больше. Живущее внутри Исаевой беспокойство не позволяет ей спать и находиться в состоянии покоя продолжительное время. Она пишет бессмысленные тексты в WordPad, собирает пазлы, мастерит какие-то безделушки, бесконечно размышляет, бесцельно ходит из угла в угол, лежит пластом, уставившись в раздражающе-идеальную поверхность потолка. И засыпает, отключаясь из-за намотанной за сутки усталости. Письменный стол усыпан результатами ее одинокого существования: карандаши и стружка с них, разнокалиберные пазлы, игральные карты, разноцветные наполовину сожженные спички, подсмаленные фигурки оригами, блистеры и пузырьки с таблетками, смятые листы… Насильственное заточение съедает последние капли самообладания. Ей нельзя находиться взаперти. Ей нельзя бездействовать. Ей необходимо выбраться раньше, чем темнота проглотит ее. Ей ведь еще так много нужно успеть. Столько всего попробовать. Выпрыгнув из постели, Ева, едва касаясь стопами пола, бежит в ванную и, схватив из шкафчика мусорные пакеты, возвращается в спальню. Расправляя голубой целлофан у края стола, без раздумий смахивает внутрь все до единого отголоски своего безумия. Затем следует длительный четко отработанный ритуал, способный убрать следы недельной бессонницы и усталости: прохладный душ, глазные капли, освежающая маска. Тщательно укладывает волосы. Делает поначалу неброский макияж, но, покрутившись у зеркала, берется за черную подводку и наносит четкие жирные линии по контуру глаз. Внимательно рассматривает себя и лишь тогда удовлетворенно улыбается своему отражению. Спускаясь вниз по лестнице, Ева издали слышит властный голос отца. – А что ты так смотришь, Ольга? Да, я позволил ей вернуться в академию. Но это не значит, что мое решение пошло кругами по воде. В феврале Ева выйдет замуж. Или я не Павел Исаев. – Я не могу с этим согласиться, – голос матери, обычно наполненный лишь холодной уверенностью, режет слух Евы незнакомыми гневными нотками. – А ты попробуй, Оля. Я же знаю, ты умеешь подавить в себе эту нелепую эмоциональность. – Павел… Разве ты не видишь ее настрой? Никогда еще в ее глазах не было столько отчаяния и столько сопротивления. Как бы нам не спровоцировать непоправимое. Это же… Ева. – Вот именно! Это же Ева. Ты что, веришь ее угрозам? Ради Бога, не будь дурой. Она только этого и добивается. – Не знаю, Павел. Ее слова не выходят у меня из головы. – Зато я знаю. Это всего лишь очередные манипуляции. – Дай Бог. – А с Титовским ублюдком я скоро разберусь. Этот сукин сын в ее сторону даже взглянуть не посмеет. Слышится шумный вдох матери и стук столовых приборов. – Только чтобы Ева к этому не имела никакого отношения. Ты же понимаешь, ей не Титов нравится. А твой запрет. Повисает длинная пауза. – Понимаю. Поэтому я еще размышляю, как именно с ним расправиться. – Поступи мудро, Павел. Дай ей то, что она сейчас требует – свободу. И она сама потеряет к нему интерес. – Как знать, Ольга… Никак нельзя пускать ситуацию на самотек. – А ты и не пускай. Наблюдай за ней, но издали. Главное, чтобы она поверила, что ты отступил. А я тем временем займусь приготовлениями к свадьбе. Даст Бог, все получится без лишних жертв. Намеренно создавая как можно больше шума, Ева входит в столовую, и разговор Исаевых обрывается. Их взгляды обращаются к дочери. Она расслабляет лицо, но не улыбается. Выравнивает взгляд, прикрывая свой пылающий внутренний мир безупречной и спокойной черной гладью. Старается не переиграть, смотря прямо в глаза отцу. – Доброе утро, – безошибочная гладкость голоса. Павел Алексеевич удерживает зрительный контакт вызывающе долго. Не изучает, а подавляет. Ждет, пока Ева, уступая его напору, опускает веки. Преподносит ему эту фальшивую победу, как троянского коня. Исаев все еще способен верить, что она последняя спица в колеснице. Задумчиво погладив идеально выбритый подбородок, самодовольно кивает ей в знак приветствия. Ева медленно проходит к своему месту и садится. Под неотступным вниманием родителей накладывает полную тарелку еды и начинает жевать, проталкивая тошнотворную овсянку по пищеводу. Из комнаты дедушки Алексея слышится величественный военный марш. У Евы в унисон ему скачет сердце, и дрожь идет по спине. – Медленнее. Не набивай рот, Ева. Это неприлично. С замечанием Ольги Владимировны напряжение в их жилище возвращается в свой привычный накал, и все трое испытывают от этого мнимое облегчение. – Господи, что за кощунство! – недовольно бурчит Павел Алексеевич, возвращаясь к завтраку. – Сегодня, что, девятое мая? Почему он вечно испытывает мое терпение? – раздражается неуместностью военного марша. – В наше время за российский военный марш посадить могут, – как-то абсолютно безразлично поддерживает тему Ольга Владимировна. Ева заставляет себя улыбнуться, подобно тому, как сделала бы это пару недель назад. И Исаевы окончательно расслабляются, со сдержанным одобрением поглядывая на образумившуюся дочь. – Нам, Исаевым, общий закон не писан, – раскатисто произносит глава семейства. Ева роняет взгляд вниз, скрывая бьющуюся в ее венах непримиримость. Отступает. Забивается на задний план. Усыпляет маниакальную бдительность родителей. Затихает. И Исаевы видят лишь то, что хотят видеть. Им удобнее не замечать трансформаций, происходящих с их ребенком. Они давно не распознают личность того, кто сидит перед ними. Это не просто Ева Исаева. Это дикий зверь, примеривший на себя личину домашнего котенка. Они верят в то, что действуют в ее интересах. Они полагают, что кризис миновал, и все наладилось. Они убеждают себя в том, что перенесли очередной возрастной бунт своей дочери и теперь все вместе движутся в ее светлое будущее. * * * Ненормальное возбуждение охватывает Титова, когда Исаева входит в аудиторию в середине первой пары. Он перестает двигаться, прослеживая за тем, как девушка стремительно преодолевает уже знакомый ему маршрут. Ее горящий взгляд холодным шепотком проходится по его коже. Она… «Мать вашу!» Она завораживает, как штормовая волна, что движется в твою сторону. Она взывает к сражению все человеческие инстинкты. – Вот эта Исаева и странная, – тихо бубнит Литвин. – После всего, что случилось – прет так же нагло, как в первый раз. Смотри на эту улыбку, у меня от нее мурахи по коже. – Она притворяется. Исаева – превосходный притворщик. Поверь мне, Рома, она не чувствует себя так хорошо, как показывает. – Как думаешь поступить дальше? Титов легкомысленно усмехается. – Дам ей немного передохнуть. Понимаешь, Рома, даже в сексе необходимы инертные интервалы. После них не просто солнце уходит за горизонт. Небо падает на землю. И темнота-а-а-а-а… – Доброе утро, мальчики, – здоровается Ева, подмигивая. Усевшись на свое место, изображает ярую заинтересованность ходовыми испытаниями судна. Титов, наклоняясь вперед, коротко и звучно присвистывает. Но Исаева никак не реагирует на этот пренебрежительный зов. Тогда он берет прядь ее волос и легонько тянет на себя. – Эй, Воображала… Ева цыкает и, наконец, оборачивается. – В чем дело, дорогой? Скучал? Он позволяет себе изучить ее прическу только потому, что она его впечатляет. Высокий начес спереди и четыре тонкие косички, заплетенные по бокам от висков до середины головы – убирают волосы назад, а за плечами позволяют им свободно спадать до самой талии. – Страшно! Дышать без тебя не мог, Эва. – Тогда вдыхай поглубже, Адам. С запасом. – А то ты собираешься исчезнуть… – Все может быть. Улыбаются друг другу с тенью сарказма, и все же проскальзывает между ними необъяснимая теплота. Отчего-то эта противоречивая война греет их испорченные души. – Не понимаю, чего вы так лыбитесь? – ехидно спрашивает Ромка. – Вы же ненавидите друг друга. Адам презрительно фыркает, а Ева и вовсе отворачивается. Вокруг повисает неестественная тишина. Весть о том, что Лиза, в ночь после их первой совместной вылазки, была госпитализирована с кровотечением, уже облетела всю академию, и до Евы дошла в том числе. Она пытается делать вид, что ей это безразлично. Все угрызения и переживания по этому поводу оставила во вчерашнем дне. Сначала отмахивалась от них и превосходно справлялась. А потом решила, что ей нужно прожить и эти эмоции. В конце концов, плохие они или хорошие, возможно других у нее уже не будет. Скользнув по аудитории скучающим взглядом, Ева отмечает, что Реутов тоже отсутствует. И ей вовсе не надо думать о том, что он сейчас чувствует. Но она заставляет себя впустить в свою изворотливую душу и эти переживания. «Дети – это плохо. Они слабые. Они внушаемые. Они управляемые. Они зависимые. Они сложные. Они капризные. Они жестокие. Человечеству лучше вообще не размножаться. Хватит тех особей, что населяют планету сейчас. Давно пора заканчивать с этой эволюцией. Изжили себя, твари. Слишком толстыми амбициями обросли. Слишком явными зверями стали». Решает, что на этом «все». Достаточно. Не собирается больше растрачивать свои внутренние ресурсы на посторонних ей людей. «Проехали». Размеренно выдыхает и вдыхает. В некоторой суматохе делает несколько коротких записей в тетрадь. Но нужно признать, что в отношении ее учебы отец оказался прав. Еве совершенно непонятна вся эта механическая ерунда. – Значит, твой домашний арест закончился? – слышит позади себя низкий голос Титова. – Амнистия за хорошее поведение или исход срока? Не оборачивается. Не прекращает конспектировать. – Подмена улик и показаний. – Административный надзор? – Присутствует. А что? – Предлагаю прогуляться по злачным местам. Сможешь что-то придумать? Исаева поднимает голову и отрывает ручку от тетради, но так и не поворачивается. Долго смотрит вперед, на экспрессивно размахивающего руками преподавателя. – Смогу. Только не забывай, моя очередь выстраивать события. – Состыкуем. * * * Вечером встречаются в районе Молдаванки, у дворика под номером двадцать шесть на улице Мясоедовской. Ева прячет озябшие пальцы в карманах объемной куртки и, поддаваясь влиянию колоритной атмосферы района, тихо напевает слова знакомой каждому местному песни. – Никак не думал, что ты тяготеешь к подобному репертуару, – сухо комментирует подоспевший Титов. – Тяготеет дедушка. А я – так, лишь потворствую. – Ну-ну… – мимоходом хмыкает он. – Пойдем уже. Адам надвигает шапку ниже и проходит вперед, внутрь дворика. Ева крадется за ним следом. Рассматривает обветшалые оконные ставни, развешанное по двору белье, старую виноградную лозу и цветные лестницы, ведущие прямо к парадным дверям квартир. – Здесь как будто время остановилось, – завороженно выдыхает она. – Как будто. Ускоряя шаг, равняется с Титовым и слегка скашивает взгляд в его сторону. – Расскажешь мне, почему мы здесь? Он кивает. – Я едва не упустил одну важную деталь. Мой отец, то есть человек, которого я всю жизнь считал таковым, никогда не говорил о месте, где он родился и вырос. Я даже не знал – в нашем ли городе это произошло. Пока не заглянул в его паспорт. – Значит, здесь? На Мясоедовской? – спрашивает Ева и задумчиво кивает головой. – Все встает на свои места. Моя мать со Старопортофранковской, недалеко отсюда. Вероятно, они знакомы с детства. Приставляя палец к губам, Титов крадется в направлении зеленой расшатанной лестнице. – Сейчас веди себя тихо, Исаева. Соглашается, но не следует его указаниям. Высокий писк беспощадно рассекает дремотную тишину двора. Шумно разлетаются по сторонам потревоженные скворцы. Лает рвущаяся с цепи псина. – Что с тобой? – шипит Титов. – Ко мне кто-то прикоснулся… Нашарив в кармане смартфон, парень освещает небольшой участок дворика под их ногами и грубо матерится. – Это всего-навсего коты, – раздраженно поясняет зажмурившейся Еве. Она открывает один глаз. Затем, медленно, второй. И выдыхает. – Почему их так много? – Как маленькая, ей Богу! – раздражается Адам. – Ой-ой! Прям уж! Хотела бы я видеть тебя в подобной ситуации. – А ведь я так и знал, что ты все погубишь. – Знал, и все равно без меня не попытался справиться! – Мне было скучно, Эва. – Перестань коверкать мое имя, иначе я за себя не отвечаю! – А то ты обычно отвечаешь. Продолжая препираться, едва не сталкиваются лбами. Как вдруг над их головами раздается жуткий скрип и лязг отворяемой двустворчатой двери. Отпрянув друг от друга, поднимают головы вверх и замечают возникшую на лестничной площадке древнюю косматую старуху. С ружьем в руках. – Пи*дец, – в унисон выдыхают, уставившись в двуствольное дуло. – Стоять! Кто такие? Адам слегка выступает вперед, рефлекторно выставляя перед собой раскрытые ладони. – Мы пришли с мирной целью. Не успевает он сделать еще один шаг, как старуха, угрожающе сотрясая ружьем, зычно выкрикивает: – Стой на месте, сказала! Стрелять буду. – Чудно, – недовольно соглашается парень. – Стою. – И приятель твой! Стой, кому говорю? – орет притискивающейся к боку Адама Еве. – Простите, но мы действительно ничего дурного не собирались делать… – Девка, что ли? Шо же вам неймется-то? Таки не весна! Зима на носу… А все шныряете по уважаемым дворам. – Вовсе нет. Мы здесь не за этим! – Ой, только не морочьте мне то место, где спина заканчивает свое благородное название. Старуха тянется рукой к стене. Раздается сухой щелчок, и дворик освещает тусклый свет фонарей. Оба «заложника» щурятся, но остаются неподвижными. – Господь, мой Бог! Руслан? Ты ли? Господь всемогущий! Вопреки слабым протестам Евы, Адам резко бросается вперед. Взбегает по древней, осыпающейся ржавчиной, лестнице вверх и подходит к старухе настолько близко, что упирается грудью в ствол ружья. – Адам, – напряженным голосом зовет его Ева. – Сейчас же спускайся вниз. Титов не отвечает ей. Смотрит в изучающие его выцветавшие голубые глаза старухи и ждет ее дальнейших действий. Но в ее глазах вдруг возникает разочарование. А после – облегчение. – Уходи с Богом, сынок, – тихо произносит она, опуская ружье и упираясь им в деревянный настил. Титов недовольно сжимает челюсти и отрицательно качает головой. – Ты назвала меня Русланом. Почему? – Обозналась. Старая стала, – тон ее голоса становится бесцветным и рыхлым. – Поди вон, сказала. Пока у меня сердце не расшалилось. – Ответь мне. – Не береди старые раны, окаянный, – со скрипучим хрипом вздыхает. – Ступай. – Адам, – снова окликает его Ева. – Я думаю, нам стоит вернуться в другой раз. – Подожди, Ева, – раздраженно отмахивается Титов. И снова обращается к старухе. – Я уйду, если ты ответишь на мой вопрос. А нет, так можешь стрелять. Старуха смеряет его долгим неприязненным взглядом и усмехается жутковатой улыбкой. – Так и быть, гой[26 - Гой (ивр.) – неверный, иноверец.]. Повтори свой вопрос. – Кого я тебе напомнил? – Обозналась я, – повторяет она, пряча в светлых глазах тени печали. – Не ходит более тот человек среди живых. Не может здесь появиться. И глаза твои темные. У Русланчика моего голубые… были. – А фамилия, какая у него была? – Проклятая. Проклятого происхождения он был, – сварливо выпаливает старуха. Обратно вздыхает. И выдает ожидаемую и все-таки взрывную информацию. – Титов он был. Руслан Дмитриевич Титов, царство ему небесное. – Дмитриевич? Но у Дмитрия Ивановича Титова… – Было три сына, – ее слова резки, практически грубы. – А теперь уходи. Нечего тебе здесь больше делать. Ступай! Только Адам не способен пошевелиться. «Руслан Дмитриевич Титов». «Не ходит более среди живых». «Царство ему небесное…» «Три сына…» Парадоксально, но теперь он не знает, в какие отсеки мозга заткнуть эту информацию. Как использовать? Как? Его биологический отец мертв. Как давно? Если Адам помнит лишь фиктивного отца, значит ли, что настоящий погиб до его рождения? И как он погиб? «Проклятого происхождения он был». Как это понимать? Продолжает стоять, пока громкий лязг захлопывающей двери не вырывает его из цепких лап напряженного мыслительного процесса. Старуха исчезла. – Пора уходить, Адам, – тихо говорит Ева и тянет его за рукав куртки. К припаркованному BMW Титова идут молча. Разбавляя вечернюю тишину лишь тяжелым дыханием и громким стуком ботинков по примерзшей каменной кладке. Поразительно, но Адама абсолютно не задевает то, что Исаева прожила с ним все эти неприятные моменты. Он благодарен ей за тишину. За редкое, с ее стороны, молчание. Но… Спустя какое-то время, ощущая полнейшее опустошение, Титов хочет забыться. И собирается использовать для этого Еву. Стремится разбавить парализующую реальность ее хмельным содержанием. – Субъект. Информация. Действие, – холодно произносит он, внимательно следя за дорожным движением. Ее ответ заставляет оторваться от дороги. – Марина Титова. Ресторан «Фрателли», 22:00. Встреча. Резко съезжая на обочину, слышит позади себя визг тормозов и гудки клаксонов. Но это не вызывает у него никаких эмоций. И у Евы тоже. Она спокойно встречает его раскаленный взгляд. Зарывается пальцами в пышные волосы, манерно взбивает их и отбрасывает назад. – Что ты делаешь, а? Это смешно, по-твоему? Хватает ее за плечи. Скользит руками вверх, вовсе не ласково обволакивая ладонью тонкую шею. Хочет взорвать этот мир, лишь потому, что взгляд Евы остается таким же вызывающим, как и за мгновение до этого. Не боится его. Не прогибается, сучка. – Смешно? Не знаю, Адам. Есть ли мне дело до того, что ты почувствуешь? – Ничего я не чувствую, понимаешь? Ничего! Но ты, Исаева, суешься туда, куда тебе не следует! Она складывает губы трубочкой и насмешливо дует ему в глаза. – Ограничителей нет. Это мой ход. Твое испытание. И ты обязан его пройти. Таков уговор. – Чертова сука! – резко отталкивает ее. Понимает, что способен сжать руки сильнее допустимого. Опасается ее придушить. О чем и спешит предупредить со злым рычанием в голосе. – Я тебя когда-нибудь убью. – Это мы еще посмотрим. Кто кого, – словно дикая кошка, грациозно откидывается обратно на спинку сидения и тихо подпевает звучащей в салоне песне. Спустя время, ощущая его испепеляющий взгляд, поджимает пухлые губы и снисходительно обращает на него внимание. – Заводи мотор, Титов. Покажи, почему я с тобой. «Долбаная сука!» По дороге к указанному Исаевой месту, он пытается не думать. Не углубляться в расслоившееся кровавое месиво, что является его воспоминаниями. Не анализировать. Относиться к будущей встрече, как к игре. Как к заданию, которое необходимо выполнить. В двадцать два ноль семь переступает порог «Фрателли». И его ослепляет яркое освещение. Оглушает тихая музыка. Опаляет духота. Но, концентрируясь на своем задании, Адам спокойно шагает по длинному просторному залу и считает удары своего обезумевшего сердца. Узнает ее моментально. Словно и не было этих тринадцати лет ненависти. Словно ему снова шесть, а мать, красивая и печальная, стоит в прихожей с чемоданами. И боль, что он ощущает, такой же, как и тогда, разрушающей силы. Цепляя на лицо непроницаемую маску, садится напротив матери. А она вдруг плачет. – Адам, – всхлипывает и счастливо смеется. Это мгновение позволяет ему воскресить еще одно припрятанное гребаным разумом воспоминание. Ее голос. – Как ты вырос, – мать дергается вперед, но его холодный взгляд моментально остужает ее, и она подается назад, смущенно переплетая дрожащие руки. Задумчиво хмурится, рассматривая его. – Каким ты большим и красивым вырос. Адам, напротив, думает о том, какой маленькою мать стала. Нет, это, естественно, лишь его восприятие. Когда-то она была для него ангелом. Иконой. Но он не видел ее тринадцать лет. Не трансформировал на ее фоне. Не соизмерял свое взросление с ее стабильностью. Для него она так и осталась чем-то недостижимым. Непонятым. Хорошие родители желают видеть, как растет и развивается их дитя. Ребенку же, чтобы осознать свою эволюцию, соответственно необходима живая шкала, которую они догонят или, возможно, перерастут. Не только в физическом плане. Адам против ее слов глыба. Но молчит, пока еще не решаясь ее откровенно обидеть. – Не передать словами, как я сожалею. Сможешь ли ты когда-нибудь простить, что я оставила тебя… – Почему ты это сделала? – задает Адам единственный вопрос. – Несколько факторов способствовало. Но сейчас, с высоты своего возраста, я понимаю, что основная причина лежала в самом начале. Я была слишком юной и не готовой к беременности. Я была эгоистичной. Страдала и не знала, как исцелиться. У меня не было сил, чтобы заботиться о тебе. Я с собой не всегда справлялась. Это не те слова, что способны залечивать раны и давать понимание. Но, по крайней мере, они звучат правдиво. «Все бабы – эгоистичные суки». – Я часто думала о тебе. Особенно… после рождения Германа, твоего младшего брата. Меня накрыла новая депрессия. Не могла смириться с непоправимой ошибкой, которую сама совершила. Челюсти Адама сжимаются, а дыхание тяжело выходит через ноздри. Мать реагирует на это странным образом. Выставляет руки ладонями наружу, словно объявляя о своем отступлении. – Я, я… Я понимаю, Адам. Я разочаровала тебя. Но я бы хотела рассказать всю историю. Не сегодня. Для первой встречи и так слишком много переживаний, – в ее глазах появляется блеск непролитых слез. – Я только надеюсь, что это случится. – Вряд ли, – сухо отрезает Адам. Женщина опускает взгляд, но потом, словно получив какой-то внутренний толчок, снова заглядывает сыну в глаза и оживленно говорит. – Мы остановились в гостинице, – читает в лице сына некоторое удивление. – Я и Герман, – смущенно поясняет она. – Но вскоре я планирую снять квартиру, – протягивает ему цветную карточку. – Здесь вся необходимая информация, чтобы найти меня. Но Адам не предпринимает никаких попыток, чтобы взять визитку из рук матери. Тогда она подавленно кивает и, оставляя яркую карточку на пепельной скатерти, поднимается из-за стола. Оглядываясь в дверях, грустно улыбается и машет сыну. А Титов упрямо отводит взгляд в сторону. Мать оставила его. Со многими вещами ему пришлось справляться в одиночку. Она обрекла его сражаться и самостоятельно подниматься с коленей. Некому было залечивать его раны. И только Бог способен сопоставить, сколько раз, на пути беспечных развлечений, его уберегла материнская молитва. Молитвенное возношение Марины Титовой за рожденных ею сыновей. * * * К тому моменту, как Адам выходит из ресторана, у Евы от холода едва зуб на зуб попадает. Она сердито выступает из тени арки и рассчитывает, как следует поковыряться в его ранах. – Ну, как прошло? – Порядок. – Не похоже. – Отвали, Исаева. Он проходит мимо. Пытается открыть дверцу, чтобы сесть за руль. И Ева улавливает, что от него густо несет алкоголем. «Когда только успел так накидаться? Десять-пятнадцать минут, как Марина Титова ушла». – Ты что, пил? – Нет, бл*дь, нюхал. – Не садись за руль. – Норма, – резко выдыхает он, скользя по ней мутным взглядом. Спотыкаясь, пьяно смеется. – Я в норме. Проталкивается к машине, но Исаева упорно цепляется за лацканы кожаной куртки и разворачивает его к себе лицом. – Совсем сумасшедший? Куда собрался в таком состоянии? Титова топит злость. Он не в том сейчас состоянии, чтобы подыгрывать ее показушному волнению. «Маниакально-депрессивная сука!» Делает вид, будто ей в действительности есть до него дело. – Я же сказал, что в норме, мать твою! Х*ли ты маячишь? Чего тебе еще от меня нужно, а? Что тебе нужно, дьявольская кукла? Я выполнил твое задание! Теперь убирайся! Сердце Евы подскакивает. Она сглатывает и несколько раз заторможенно моргает. – Не говори, что это нормально. Не садись за руль, – без каких-либо задних мыслей выпаливает ему в лицо. – Отдай мне ключи. Я поведу. Титов застывает. Приоткрывая дрожащие веки, с трудом фокусирует на ней свой одурманенный взгляд. – Пошла вон, Исаева, – угрожающе тихо выплевывает он, и у Евы дрожь идет по коже. – Как тебе еще сказать? Что ты прилипла ко мне, как дура какая-то? – Дура! Ладно. Продолжай обзываться. Знаю, что заслуживаю, – добивает его своей притворной покорностью. – Только давай нажмем на паузу и поступим сейчас разумно. – Нет уж! Никаких пауз! Я не просил. И ты не проси. Идем до конца, без остановок. Сама же хотела… Исаева отчаянно качает головой из стороны в сторону. Видимо, действительно, начинает расстраиваться. Не очень-то приятно такой, как она, получать отпор. – Все совсем не так. С тобой все не так, как я хочу! Адам скрипит зубами. – Рассчитывала напиться моей крови, но не получилось? Думала, я сам шею подставлю? – Ну, уж пьяным тебя увидеть точно не рассчитывала. Сам погляди, ты в хламину просто! – Да какой там в хламину? Случалось и хуже. – Я тебя одного не отпущу. Ее маниакальная настырность не оставляет ему шансов. Встряхивает девушку, не тревожась о том, что она несколько раз влетает затылком в покатую крышу автомобиля. – Видеть тебя не могу, Эва, – грубо рычит и сжимает ее челюсти пальцами. – Тебя не волновало, что я буду чувствовать до того, как ты организовала это испытания. Тебя не волновала моя жизнь. Х*ли ты теперь лезешь ко мне? Да еще, сука, к «синему»! Что тебе еще надо? – Я не знаю! – взволнованно вопит она ему в ответ. – Не знаешь? Опаляя ее губы тяжелым дыханием, жестко прижимается к мягкой плоти. С такой яростью притискивается, что Ева чувствует, как о зубы повреждается слизистая оболочка. Упирается в его грудь руками и пытается оттолкнуть. Но он, как нерушимая стена. Сам отстраняется. Но лишь за тем, чтобы грубо развернуть Исаеву к себе спиной. Грубо швыряет грудью на водительскую дверь. Она возмущенно вскрикивает, но Адама это не останавливает. Он резко подрывает ее широкую куртку выше талии, запуская под одежду шокирующее холодный воздух. Выставляет руки по сторонам и прижимается к округлой попке твердым пахом. Ева всхлипывает, а Адам с хрипом стонет. Вздрагивает за ее спиной и сочно матерится, пока острый девичий локоть с силой не врезается ему в бок. Ослабляет хватку, и Исаева тут же приходится затылком ему в подбородок. Выскальзывает в сторону, оборачивается и порицает его яростным взглядом. – Совсем оборзел, мать твою? – Я же предупреждал: уйди с глаз, Исаева. – Так и быть, Титов! На самом деле, мне абсолютно плевать, если ты разобьешься насмерть и, может быть, убьешь еще парочку людей, – она не замечает того, что ее голос дрожит, пока глаза не обжигают горячие слезы. Не распознает всего, что чувствует. Хватается за то, что ей привычно и безопасно – свой гнев. – Мне плевать, если завтра твое проклятое имя засветится во всех хрониках города! Я не волнуюсь о тебе. Я с тобой играю. Титов прикусывает губу и внезапно заходится смехом. Смеется, как ненормальный, пока Ева сражается с грохочущим в ее груди сердцем. Слишком усердно оно перекачивает кровь. Разбивается о хрупкую грудную клетку, сигнализируя о своей абсолютной профнепригодности. А Адам вдруг становится серьезным. Холодно и решительно смотрит ей в глаза. Тянется к ней рукой и приставляет к центру ее лба палец, словно дуло пистолета. Ева не двигается и не моргает, пока он взводит воображаемый курок и «стреляет». – Сладких грез, моя любимая гадина. – Катись уже! Титов отступает и пьяно ухмыляется. А Исаева вынуждает себя стоять на месте, пока он, пошатываясь, забирается в салон. Выпрямив спину, провожает черный BMW воспаленным взглядом. Захлебываясь непонятными ей эмоциями, пускает эту напряженную ситуацию кубарем с высокой горы. «Адам Титов. Бракован. Испорчен. Не годен». «Катись к чертям! Гори в аду!» Шепчет эти слова, как заклятие, на протяжении длинной дороги домой. Ей понадобилось больше трех часов, чтобы добраться из центра пешком. И в конце пути ее ноги буквально гудели от усталости. Но Еве подобная усталость приходится как раз в радость. Уже под утро затуманенная голова касается подушки. Глаза устало закрываются. Дыхание медленно просачивается из приоткрытых губ. Но блаженное и неторопливое погружение в сон прерывает вибрация телефона. Подскакивает, задыхаясь новой волной нервного возбуждения. Джокер: Полагаю, ты дома. Надеюсь, что закрыта в своей башне на семь замков. Рассчитываю, что ты думаешь обо мне. Потому что я думаю о твоих бл*дских губах. Аномальная: Да. Да. Нет. Гори в аду! Раздраженно выдыхает и бросает смартфон поверх одеяла. Злится на Титова, но невольно ощущает, что кожа вспыхивает жаром. Джокер: Только вместе с тобой. Аномальная: Ты сам-то дома? Джокер: А что? Хочешь меня навестить? Аномальная: Идиотское предположение. Джокер: Пересекаю границу другого региона. Не скоро буду в городе. Отдыхай. Сердце Евы разочарованно ухает вниз и застывает там колуном. Ощущая себя по-настоящему обиженной, она отказывается что-либо еще писать Титову. Каждый человек по жизни расплачивается сам за себя. Это не может сделать кто-то посторонний. Ева и Адам не по рассказам знают, как часто приходится платить за то, чего не заказываешь. Только впереди им предстоит узнать, что горестнее всего принимаются те события, к которым ты, наперекор всему, упорно стремился, а после – пожалел. Глава 7 Взмах крыла бабочки на одном конце земного шара, может вызвать ураган на другом.     © Теория хаоса День тридцать четвертый. У ворот дома Еву, который день подряд, поджидает толпа журналистов. Едва она выходит за пределы Исаевской собственности, как они обступают ее со всех сторон. – Ева Павловна! – Госпожа Исаева! – Это правда, что вы страдаете психическими расстройствами? – Что вы можете сказать по этому поводу? – С какого возраста вы состоите на учете у специалистов? – Принимаете ли вы медикаментозное лечение, госпожа Исаева? С тех самых пор, как ее психологические проблемы стали известны широкой публике, саму Еву они перестали волновать. Будто больше всего беспокоила сама возможность того, что ее постыдные изъяны станут достоянием общественности. Сейчас же, вырвавшаяся благодаря Титову и его последователям правда, принесла ей неожиданное безразличие. Чувство абсолютного пофигизма к самой проблеме и чужому мнению. – Почему ваша семья никак не комментирует эти возмутительные слухи? Защищают ли они ваши интересы? – Что вы сами можете сказать относительно подобных заявлений? – Госпожа Исаева! Считаете ли вы себя опасной для общества? Можете ли вы сознательно принести физический вред другому человеку? – Да, – спокойно поворачивая лицо в камеру, заявляет девушка. – Я могу. * * * Отворив входную дверь, Терентий Дмитриевич сталкивается у порога с Евой Исаевой. Осматривает ее, не скрывая удивления. Девушка стоит неподвижно и смотрит, словно бы сквозь него, пустыми глазами. – Доброе утро, – сдержанно выдыхает Терентий Дмитриевич и отступает, пропуская гостью в дом. Ева выглядит потерянной. Она будто не осознает того, что добровольно ступает на территорию давнего врага своей семьи. – Адама нет, – говорит Титов, с возрастающим интересом наблюдая за озирающейся девушкой. Она расстроено качает головой. Опускает взгляд и, приоткрывая пересохшие губы, что-то тихо произносит. – Я могу чем-нибудь тебе помочь? Взгляд Исаевой, стремительно обращенный к нему, наполняется дикой настороженностью. Она старается понять, можно ли ему доверять. – Где он? Где… Адам?.. – К сожалению, я не знаю. Лицо Евы приобретает угрюмое выражение. – Когда вы видели его в последний раз? – В ночь отъезда. Девушка шокированно застывает. А потом и вовсе, не скрывая эмоций, пронзает Титова свирепым взглядом. – Так Адам был дома перед отъездом? Как же вы могли отпустить его? Вы что, не видели, в каком он был состоянии? У Терентия Дмитриевича от ее бесцеремонного крика моментально возникает головная боль. Он хмурится. Растирает руками виски и невольно теряется в собственных мыслях. – Дядя, стало быть? – едко усмехается Адам, заслоняя дверной проем отцовского кабинета. Терентий Дмитриевич откладывает очки на стол и намеренно неторопливо потирает переносицу. Затем бережливо убирает в стол папку, над которой трудился в течение дня. Предполагает, что Адам может начать крушить все вокруг. Тот проходит в центр кабинета, к отцовскому столу. Пошатываясь, наклоняется вперед и окидывает Терентия Дмитриевича мутным взглядом. – Дядя??? – нетерпеливо требует ответа. – Это всего лишь условности, Адам. Ты – моя кровь. Ты – Титов. Услышав это косвенное признание, парень яростно ударяет ладонями по столу. – Один х*й – пи*да! – Адам! Сколько прошу: изъясняйся по-человечески. – Не будь таким снобом, папа, – осекается, называя его так. Кривит губы в ухмылке. – Мат – самый искренний способ изложения. – Чего ты хочешь, Адам? Веки парня опускаются. Он морщится, будто испытывает физическую боль, и качает головой в слепом отрицании. – А разве это важно? То, чего я хочу? Вообще когда-то было важно? – выравнивает взгляд и долго смотрит отцу в глаза. Качает расстроенно головой, говорит вдруг тихо и неуверенно. – Сейчас я понимаю, что хотел бы, чтобы все стало, как раньше. Если ночь, как сейчас… Регги и джаз из твоего кабинета. Твоя чертова уравновешенность. Мои разбитые в кровь руки и пьяная беспечность. Непоколебимая уверенность в себе. Свобода от пожирающих душу мыслей… – замолкает на мгновение и тяжело выдыхает. – Но, как раньше, уже не будет. Уже не будет, даже так! – Адам, послушай меня, сынок… – Сколько можно уже, а? Почему я должен узнавать все кусками? Что ты за человек? Я не понимаю, в чьих интересах ты действуешь? Кого ты защищаешь? Меня??? Так мне не нужно этого! Или, может, ты оберегаешь маму? Давай! Расскажи уже, как получилось, что она «залетела» от одного Титова, а замуж вышла за другого? Расскажи мне правду сам! Я хочу узнать ее от тебя, папа, – вымученно просит Адам. Терентий Дмитриевич потерянно вздыхает. – Все очень сложно. Так просто не вывалишь эту информацию… – Я был на Мясоедовской, папа. Трескучая от напряжения пауза. – Стало быть, эта старая ведьма еще жива, – сердито кряхтит мужчина, поднимаясь из-за стола, и, выступая в центр кабинета, проходит к окну. Упирается рукой в пластиковую раму. – Жива, – машинально подтверждает Адам. – Но кто она? Кем нам приходится? – Она твоя бабушка. Вторая жена моего отца, родившая ему третьего сына, – нервно смеется. – Черт возьми! Каламбур. – Моего биологического отца? Терентий Дмитриевич кивает. – Да, – набирает полную грудь воздуха так, словно бы следующее, что ему предстоит сказать, требует усилий. – Руслана. Странно, но Адам отталкивает эту информацию всеми фибрами своей души. Ему не нужен другой отец! Даже гипотетически. Он хочет быть не просто Титовым. Хочет быть Терентьевичем. Всегда критически недовольный своим отцом, сейчас боится его потерять. Эти болезненные мысли захватывают сознание Адама совершенно неожиданно. Ему едва удается затолкнуть их на задний план и продолжить разговор. – Почему ты называешь эту старуху ведьмой, а она Титовых – проклятыми? – В жилах Марии не просто еврейская кровь течет. Она у нее черная. – Стало быть, и у меня, – тихо заключает Адам. Терентий Дмитриевич отстраненно качает головой и продолжает. – К ней половина Молдаванки ходила за какими-то приворотами, отворотами и прочим колдовством. А она все утверждала, что род Титовых проклят на несколько поколений вперед. «Отшептать» хотела, но отец не позволял ей никаких ритуалов. На этих словах Адам начинает смеяться. – Что вы молчите? – снова повышает голос Ева, вытягивая Терентия Дмитриевича из задумчивости. – Как вы могли отпустить его? – Если Адам принимает решение, его никто не остановит. Глаза Евы наполняются слезами. Сердито выдыхая, она обрушивает на Терентия Дмитриевича все свои невольные переживания. – Да как вы можете оставаться таким спокойным? Как вы живете эти дни? Неужели не волнуетесь? Где он? И что с ним??? Кто же подумает о нем, если не вы? Титов опускает взгляд вниз. И произносит странную для понимания Евы речь. – «Кораблю безопасней в порту, но он не для этого строился»[27 - Грейс Хоппер – американский учёный и контр-адмирал флота США.]. Мой отец сурово воспитывал моего брата Руслана. Он наказывал и избивал его за малейшие проступки. Он ограждал его. Контролировал. Пытался силой подчинить буйный нрав, – неровно вздыхает. – И ничего не добился. Руслан не дожил и до двадцати пяти. Его убили, – голос Терентия Дмитриевича таит в себе горестные переживания и звучит отрывисто, но уверенно. – Нельзя удержать на цепи человека, который способен жить только свободно. Когда-нибудь Адам самостоятельно придет к равновесию. Только так. * * * Дома Исаеву ждут новые моральные испытания. – Ева, дорогая, – жеманничает Ольга Владимировна, едва дочь переступает порог гостиной. – Марго принесла свадебный каталог, чтобы ты могла подобрать фасон платья. Смотри, дорогая, мне так понравилось одна модель, – шустро перелистав страницы, приподнимает каталог вверх. – Вот. Превосходный силуэт, правда? – На хрупкой фигуре Евы смотреться будет восхитительно, – расчетливо поддерживает дизайнер. – Ух, ты!!! – с чрезвычайно бурным восторгом подхватывает девушка, театрально прижимая руку к груди. – Свадебное платье от Пашкевич! Это все, о чем я когда-либо мечтала! – Ева, – осторожно одергивает ее Ольга Владимировна. И тут же извиняющимся тоном поясняет для Марго. – Она слегка нервничает из-за предстоящего события. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=67794753&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Гюйс – украшение рубахи флотского костюма; большой воротник синего цвета с тремя белыми полосами по краю. 2 Хабанеро – жгучий перец. 3 Здесь: девушки. 4 Здесь: неформальное названия морской академии, в которой они учатся. 5 Я чертовски своенравна. 6 Я чертов монстр. 7 Психастеническая психопатия (психастения) – расстройство личности, для которого свойственны детальный чрезмерный самоанализ. 8 Джокер – суперзлодей вселенной DC Comics, заклятый враг Бэтмена. Ему часто предоставлялась возможность убить Темного Рыцаря, но он этого не делал. В одном из выпусков он говорит: «Но если я пристрелю Бэтмена, с кем же мне играть?». У Джокера гениальный интеллект. Он превосходный планировщик и детектив. У злодея несгибаемая сила воли. Это значит, что он неуязвим для пыток. 9 Нельсон Мандела – один из самых известных активистов в борьбе за права человека в период существования апартеида, за что 27 лет сидел в тюрьме. 10 Харли Квинн – суперзлодейка вселенной DC Comics. Она является возлюбленной Джокера и его главной сподвижницей. В силу неуравновешенных характеров, отношения у них нестабильные. Периодически они пытаются друг друга убить. 11 Гюйс – украшение рубахи флотского костюма; большой воротник синего цвета с тремя белыми полосами по краю. 12 My darling – моя дорогая. 13 It’s just pure sex – просто чистый секс. 14 So let’s fuck, pussy – так давай трахнемся, киска. 15 Fuck you – пошел на х**. 16 Пиво производства мексиканской компании Grupo Modelo. 17 Диссоциати?вное расщепление личности – очень редкое психическое расстройство из группы диссоциативных расстройств, при котором личность человека разделяется, и складывается впечатление, что в теле одного человека существует несколько разных личностей (или, в другой терминологии, эго-состояний). 18 Стена Плача – главная святыня в иудаизме и одна из самых известных религиозных достопримечательностей Израиля. Место, где молятся. Паломники со всего мира приезжают в Иерусалим ради того, чтобы увидеть святыню и оставить свое послание Всевышнему. 19 Всё, что я когда-либо хотел… Всё, что мне когда-либо было нужно… Здесь, в моих руках. 20 Диспаритет – неравенство, нарушение принципа эквивалентности, равной выгоды в финансовых, экономических взаимоотношениях: валютный диспаритет, ценовой. 21 Ты молодая, красивая и здоровая. Чего тебе не хватает? 22 Я не знаю. 23 Туфта. 24 Я хочу любить. 25 Инициация (лат. Initiatio) – совершение таинства, посвящение. 26 Гой (ивр.) – неверный, иноверец. 27 Грейс Хоппер – американский учёный и контр-адмирал флота США.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 169.00 руб.