Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Увеличение SunScale История о необычном мире и его обитателях, известных, но не знакомых нам. Что скрывает в себе розовый цвет? Какие таланты имеют те, которых мы вынуждены не замечать? И самый главный вопрос: кто действительно проиграет? SunScale Увеличение Глава 1. Знакомство. Привет. Меня зовут Али. Али – это сокращенно от Алибастер. Это не самое помпезное имя, которое могло бы мне достаться, но я и им не доволен. Как, впрочем, и тем, что я оказался тут. До меня здесь был Фердинанд. Разумеется, я не знал его лично, но мне о нем успели рассказать. Когда меня нашел некто, имя которого я еще не выяснил, он прокричал на всю территорию: – Тетушка Розанна, у вас пополнение! Надеюсь, он будет такой же достойный, как почивший Фердинанд. Так я понял, что мой предок был классным. Они надеялись, что я буду таким же. Не хотелось их разочаровывать сразу, но они заранее мне не понравились. Когда я появился, рядом со мной никого не было. Никого живого, я имею в виду. Грузная, неправильной формы тушка лежала недалеко, но раз на нее не обратили никакого внимания, а заметили лишь меня, то я не без оснований мог думать, что это нечто было неживым. Я оказался здесь один. Это было странно. Поскольку у всех были братья или сестры. Или почти у всех. У меня вот не оказалось. И да – я это мог пережить. Они не нравились мне не по потому, что сочувствовали моему одиночеству. – Следуй за мной, Алибастер, – велел обнаруживший меня. Я и последовал. Мы выбрались из кратера – по другому я не знаю, как назвать те углубления, что, видимо, считались домом, раз в них жили и из них нужно было выбираться. Мы двигались вверх. Вверху было светлее, но не настолько, чтобы я сразу смог бы сориентироваться. Я мог позволить себе спотыкаться – мне едва ли стукнуло пару минут. Новый мир казался огромен, а я в нем чрезвычайно мал. Все вокруг прорезывали углубления – я не мог даже предположить их глубину. Когда мы пробирались рядом, на нас выходили посмотреть, будто мы оказались доселе неведанной диковиной. Вот уж даровал Фердинанд мне славу – теперь я вынужден лицезреть их излишнее внимание к себе. Если не смотреть вокруг и не видеть взирающие на меня лица, то можно было представить, что все вокруг не соткано из тошнотворно-розового цвета, а кислород, поступающий в тело, не наполнен сладковато-приторным запахом чего-то грязного. Я двигался медленно. Обретенное тело еще плохо слушалось, но я пытался не отставать. Сопровождающий то и дело салютовал прохожим и зевакам, приветствуя их по именам. – Кларэсса! Рад видеть твою тонкую фигуру! – Ромониа! Как продвигается твой ремонт? – Лиммонтимонас! Прекрасно, что ты в добром здравии! На слове «Лиммонтимонас» я понял, что мне с именем еще повезло. Но лучше его сократить. Али. Вполне неплохо, и главное – произносится быстро. Я бы не хотел, чтобы, когда придется выглядывать из дома мне (да, эти кратеры я называл домами, потому что они ими и были), кому-то пришлось прикладывать столько сил, чтобы поздороваться со мной. В общем, странно, что они не сокращают свои имена. Ферди – сказал бы я почившему родственнику. Кла – крикнул бы я тонкой Кларэссе. Ро – назвал бы я Ромонию. Лимми – назвался бы я…эээ… Как там его? Вот зачем нужны сокращения! – думал я, пока мы двигались вперед. Тетушка Розанна уже ждала нас. Место нашей встречи больше походило на площадку. Нет, скорее, на поле. Было светло. Тетушка Розанна не была тетушкой в прямом смысле слова. Я видел ее как женщину строгую, носящую прямой пробор на голове и, разумеется, пользующуюся очками. Я решил, что она учительница – именно так я ее себе представлял еще до того, как моя догадка подтвердилась. – Найсеер! – величественно произнесла тетушка, – Неужели наш дорогой Фердинанд отправился к предкам? Так-так, – ее глаза, спрятанные за очками, уставились на меня, – кто это тут у нас? – Алибастер, – произнес я немного дрогнувшим голосом. Нет, я никого не боюсь. Я просто еще не привык. – Алибастер, – протянула она, будто пробуя имя на вкус, – а где?.. Последний вопрос она не произнесла до конца, но на меня уже взирали сочувственно. Найсеер, как я уже узнал, или Най, как я решил его звать, наградил меня жалостью. Смочил от всей души, будто поливая из ведра. Если они имеют в виду ту мертвую тушку рядом со мной – так вот – я его даже не знал. Да, скверно, что не меня одного будет тошнить от действительности, но сейчас меня тошнит от вашего сочувствия на ровном месте. Я представил, что тетя Розанна не приглаживает идеально выглаженные белые манжеты своей рабочей блузки и не смотрит на меня снисходительно. А Най не говорит то, что он говорит: – Мы ждали, что их будет двое… Но… Лучше так, чем и вовсе никого. Надеемся, что этот малец будет держать купол не хуже, чем мой дорогой Фердинанд. Мир его жизни. Прекрасно, что эти слова не имели скорбного оттенка. Ужасно, что я был с ними всего лишь пару мгновений, а они уже нашли мне применение. Я не знал мир вокруг. В смысле, пока не знал. Но я уже знал себя. На интуитивном уровне я точно знал свои вкусы и увлечения. Я знал, что свет меня притягивает, а розовая поверхность отталкивает. Я знал, как двигаться вперед и назад. Я знал, что происходит вокруг. Я знал, каков воздух на вкус. Я знал, что воздух мне нужен, чтобы жить. Я знал, что я немного голоден – сахарку бы сейчас не помешало. Я знал, что вокруг меня не враги, а такие же, как я. Ну, или почти такие же. Те, кого мы сегодня встретили, чувствовались чуть иначе, они были словно… Другой семьей. Оно и понятно – мне уже по этому поводу посочувствовали. Ах да, и о братьях и сестрах я знал тоже интуитивно. По памяти. По инстинктам. По предназначению. По природе. Знал. И все тут. – Это мы еще посмотрим, – вздохнув, произнесла тетушка, – спасибо, Найссер, что привел его так скоро – Алибастер как раз успеет к первому уроку. Сегодня какой-то сумасшедший для пополнения день. Чересчур много новеньких. – До встречи, Розанна! – отсалютовал ей Най. Видимо, прощался он в точности, как и здоровался. Стабильность, одним словом. Розанна – ладно, ее имя я трогать не буду, не так уж и длинно – повела меня за собой в центр поля. Там на фоне контрастных чертежей-рисунков стояли парты, за которыми в полной учебной готовности сидели они – такие же, как я – молодые, зеленые, недавно появившиеся. Задрав головы, они разглядывали все вокруг: изучающе, с неподдельным интересом. Я проследил за их взглядом – над нами было ярко-красное небо, уходящее за горизонт, конца-края которому не было видно. На стенах, абсолютно такого же, как и земля, цвета – розового, если кто забыл – были начертаны плакаты, как и на полу. Крупные рисунки с подписями гласили об опасности, и гением быть было не нужно, чтобы понять, что нарисованные существа отнюдь не друзья. Парты были маленькие, будто складные, и находиться за ними было неудобно, но так полагалось. Я занял свое место. Сосед по парте улыбнулся. То есть я представил, что он улыбнулся. – Привет, я Ленни, – произнес он. – Али, – кивнул ему я. Быть дружелюбным в самом начале было правильным, – то есть Алибастер. – То есть Идиоленний пятый, – скривившись, признался тот. Я засмеялся. Видимо, я, не смотря ни на что, один тут не оказался: не одному мне успели надоесть безвкусные имена. – Добро пожаловать в наш мир! Я рада видеть каждого из вас! И счастлива сообщить, что, прежде чем вы станете полноправными членами нашего общества, вам следует пройти обучение. В нашем мире много опасностей, и я постараюсь рассказать вам, как от них уберечься, – тетушка Розанна обвела долгим взглядом всех присутствующих, а затем, увидев, что ее слушают, указала на нарисованных монстров. Все сразу поняли, какую опасность она имела в виду. – И поэтому… Вы должны стараться, – слово стараться было, видимо, ее любимым, потому что таким примерным женщинам оно шло. Стараться. Я тоже старался. Не сбежать. Мне не нравилось, когда меня заставляют чувствовать себя некомфортно. Я заранее не хотел подчиняться, а мне уже приходится это делать. Я начал разглядывать Ленни. В моем воображении он представлялся адекватным. Я думаю, у него были серебристые волосы, может быть, даже длинные, и он то и дело дотрагивался до своего лица. Пожалуй, он подпирал рукой подбородок. Да, он определенно делал это. – После наших занятий решение о вашей готовности приступить к своей работе будет решать наш глубокоуважаемый Дед и его помощники, а пока… Я желаю вам удачи, – продолжала тетушка. Ее кто-то вообще слушал? Я – нет. И зачем я услышал ее тихий шепот, обращенной самой к себе: – А мне терпения. – Мы будем сдавать экзамен? – с первой парты пискнула девчонка. Я знал, что это была девчонка. Будет отличницей, определённо. Я сидел от нее на достаточном расстоянии, но все же смог почувствовать сладкий запах, исходящий от нее. Так пахнут только девчонки. Пусть я в этом не слишком-то еще разбираюсь. – О, разумеется, нет, – пояснила учительница. Теперь она официально была ей. – Без экзаменов будет прекрасно видно, кто как справляется и к чему у него есть…определённые таланты. Это решит то, сколько времени ему понадобится для обучения и какую работу он будет выполнять. Но пока об этом рано говорить. Пора приступать! – Быстро всему научимся и свалим отсюда, – пояснил Ленни, откидываясь на стуле. Я был солидарен с ним. *** Спустя некоторое время, показавшееся мне вечностью, я запомнил несколько деталей. Первое, рисунок на полу- это большой Босс. Враг номер один. Они периодически навещают нас, не шибко отличаясь друг от друга. К тому же, эти враги неразговорчивы, и мы даже не удостаиваем их отдельными именами. Большой Босс. И все тут. Они приходят стаями и съедают нас. Видимо, мерзкое зрелище. Тетушка Розанна поведала, что спасаться от них можно лишь одним способом – бегством. Второе, авторитет Деда был непоколебим. Его еще никто не видел, но его имя звучало с благоговением и почитанием. Наверное, его тут боялись. Или уважали. Что в принципе одно и тоже. Третье, мы будем заниматься после первой группы. Так как рождалось нас много, нас делили на группы под номерами, и тетушка Розанна принимала всех по очереди. Как долго это будет продолжаться, не знала даже она. Пока мы не научимся. Или пока не соберется так много народа, что свободных номеров и мест для занятий не останется. Если умрет сама тетушка, ее место займут ее потомки, учить которых будет Дед. В общем-то, другой работы, кроме обучения, у меня пока что не было. На вечер было назначено первое рандеву с Дедом. Обещали устроить пикник, если не будет Войны. Нам не объяснили, что такое Война, но звучало жутко. Не знаю, как остальным, но мне вполне хватило большого Босса. Только я осознавал, что рисунков осталось достаточно много, и о том, кто эти другие, изображенные там, нам предстояло узнать завтра. Время здесь тоже считалось по-своему. Некоторые из нас умели спать и просыпаться, становясь сильнее. Причиной тому была Война. Но Война не могла стать разделением дня и ночи, сегодня и завтра. К тому же, спали не все. И не всегда. Я сам до конца не разобрался. Тетушка Розанна сказала, что разговор о сне – это тема пятого занятия. Или беседы на одной из встреч с Дедом. Не шибко-то они любят планировать, верно? Я боялся? Нет, определенно нет. Ну немножко, самую малость, мне было интересно. Но я понимал, что стоит мне изучить всех врагов и монстров, все правила и порядки этой жизни, как мне станет скучно. Что ж, такова моя натура. Нас обещали покормить. Я ждал этого момента, поскольку изрядно проголодался. Мне дали сахарок – пару кусочков, которые на вкус были как самое прекрасное из всего, что я ел в жизни. Это было правдой, поскольку ел я только его. Ленни, маячивший недалеко от меня, уже съел свою порцию и голодными глазами глядел на мою. Мы были с ним похожи – одинаково голодны. Я, поняв это, приговорил свою еду. Вкусно. Да, так вкусно, что другого и не надо. Тетушка Розанна велела нам собраться около большого рифа тогда, когда трижды протечет река и ее воды омоют наши земли. Из ее слов я уловил только то, что она даже не произнесла – что мы свободны пока что. Но то, что она сказала, я не понял. Большой Риф? Это где? Если он большой, то есть и маленькие. Так где они? Я вижу кратеры. Риф? Что за слово-то такое – риф? Река… Это я даже представить себе не мог. – Только будьте осторожны – ее воды смертельны для нас, – услышал я последнее наставление тетушки и совсем поник. – Что она сказала? – переспросил Ленни. Я пожал плечами. То есть я хотел бы пожать плечами. Вместо этого я еще раз убедился, что мы с Ленни на одной волне, и решил отчалить, пока учительница не сказала что-то еще, более непонятное. А она могла бы – я знаю. – Погнали отсюда. Теперь Ленни был солидарен со мной. *** Мы с Ленни были похожи. По крайней мере в своих мыслях и действиях. Но то, как он двигался… Ладно, я смирился с тем, что он слишком худой и длинный. Кто я такой, чтобы судить по внешности? Но то, как он перемещался, заставило меня спросить его: – Тебе… удобно? – разумеется, я имел в виду эти его движения всем телом, чтобы сдвинуться с места. Ведь есть же более комфортные способы, те, которыми пользуюсь я и некоторые наши одноклассники. Я замечал, что существуют и другие. Та девочка, например, которую я наградил в своем воображении задатками отличницы, а так же забавными кудряшками и большим бантом на голове, ходила так медленно, что с ней бы в путешествие я не отправился. Зато ее движения были плавными. Но Ленни выглядел так, будто у него судороги. – Абсолютно, – заверил Ленни и, дернувшись, обогнал меня. Я не мог допустить этого и ускорился. Признаю, этот Ленни, пусть и двигается странно, но быстро. И лучше уж так, чем быть неподвижным. Неподвижным, представляете? Я видел их. Первый раз в классе. Мне тогда показалось, что сидящий за нами чувак просто толстый, круглый. Я быстро дорисовал ему красные щеки, пушистые волосы и свисающий живот. Мне стало спокойнее. Но теперь, когда мы проплывали мимо таких, как он, точнее, похожих больше на него, чем на нас, я догадался – они не могут перемещаться. Именно поэтому они строят свои дома максимально близко к месту учебы и в дальнейшем работы. Им, может быть, помогают другие, но я этого пока не видел – думаю, им всем приходилось тяжело. – Привет, Алибастер! Мое почтение, Идиоллений пятый! – прокричал нам один из них, открывая ставни своего дома и выглядывая из окна. Он сверкал своими голубыми, как я решил, глазами, и выглядел донельзя счастливым. Мы угрюмо промолчали. В моей голове все еще не укладывался тот факт, что он крайне неповоротлив. Да еще и радостен. Разве это не взаимоисключающие понятия? Ленни говорил со мной о том, что с ним случилось до того, как мы встретились в классе. Его, как и меня, нашли почти сразу. Его сопровождающим был Норберт (Норбертагий), и он успел рассказать ему, что его сестра (разумеется, для меня, у Ленни была сестра) очнулась раньше него и была отправлена на занятия с первой группой. Ленни только предстояло узнать ее. Как, впрочем, и мне. Об окружающем нас мире он знал не больше, чем я. Мы проплывали мимо кратеров, которые были чьими-то домами. Домами тех, кто перемещался. Те, кто был статичен, селились и на поверхности. Где было удобнее, одним словом. Ленни замирал над углублениями и заглядывал внутрь. Все приветствовали всех и, когда мы достигли первой возвышенности, мы начали отзываться: – Прекрасный день для прогулок, верно? И все отвечали дружелюбно и радостно. Даже чересчур, как по мне. Ленни считал так же и воротил носом, но здоровался. Мы двигались по улице. Если все пространство разделить согласно рельефу, то да, идущие дороги можно назвать улицами. Они были разной ширины и формы, одни прерывались прямо у нашего носа, другие терялись вдали. Были даже такие узкие, которые едва ли вмещали нас двоих. Тогда мне или Ленни приходилось плестись сзади. Из кратеров то и дело выходили новые лица. Я видел женщин, я их считал женщинами, в длинных юбках, я дорисовывал им юбки своим воображением, я видел детей, особенно маленьких проказников, перебегающих дорогу и спешащих куда-то. Было так много народа, что, когда мы дошли до центра того места, где улицы сужались, мне стало душно от толпы, в которой мы оказались. Ленни тяжело сглотнул. Мне казалось, я это услышал. – Пошли отсюда, – буркнул он. Кто-то на периферии от нас, пробасил: – За сахаром – направо! Еженедельное лакомство – налево! Сэр Коррингтен и его команда славно поработали, и не стоит толкаться – никто не уйдет голодным! Мы с Ленни подумали об одном и том же. Представив удивительный вкус сахара, я увязался за особенно длинной юбкой направо, обещая себе всенепременно наведаться и в левую сторону. Женщина не торопилась, она пропускала вперед себя уже пятого особенно голодного собрата и даже не собиралась никого просить ускориться. Стоящие сбоку так же не были против, переговариваясь между собой. Сквозь смех и шутки, болтовню о ходе дня, я разобрал: – Они чистили. И это было достаточным объяснением, чтобы все пропускали их вне очереди как самых больших трудяг. Нам тоже ничего не оставалось, кроме как смиренно ждать и гадать, что это была за чистка, о которой нам еще не поведали, но которую считали достаточным основанием для ожидания. Я и Ленни голодны не были. Есть некая грань между голодом и просто желанием поесть. Так вот, есть мы хотели, но голодны не были. Употребленная совсем недавно еда еще давала энергию, и мы были полны сил, в отличие от тех, что стояли в очереди за нами – они были бледнее обычного, и их туловище сотрясала мелкая дрожь. Никто не толкался. С каждым шагом еда становилась все ближе к нам, и рот все сильнее наполнялся слюной. Как только мы оказались на расстоянии вытянутой руки от тех рабочих, что отмеряли порцию на одного и вручали ее каждому подошедшему, кто-то узнал нас. – Алибастер и Идиоллений пятый… – задумчиво протянул он, – Вас же кормили после занятий. Все ахнули. Казалось, даже толпа сгрудилась – все хотели посмотреть на нас, как на величайших преступников в мире. Причем, несмотря на укоряющие взгляды, никто не произнес ни слова. Кормильцы продолжали свою работу как заведенные и, отвесив нужное количество, протянули сахар женщине в длинной юбке, стоящей впереди нас. Мы были следующими. – Они еще дети, Найсеер, – вздохнув, оправдал их сгорбленный господин, помахивая вымышленной шляпой, – наверное, они пока не знают наших правил. Най пожал плечами – он был либо настолько добр, либо так хорошо притворялся. – Так мы им им поясним, – послышался скрипучий голос с самого конца очереди, – мы кормим каждого. От голода не умирает никто. Но и позволять съедать лишнего мы не можем. Сэр Коррингтен и его команда работают на износ, чтобы хватало всем. Раз вас уже кормили, то теперь вы либо сами добываете пропитание, либо не объедаете других. Делайте свою работу и ждите, когда вам действительно будет нужна еда! – Замолкни, Уоррингтон! – наконец подал голос раздающий и протянул сахар мне. – Они не правы, но и ты не имеешь право обвинять кого бы то ни было. Очередь молчала, ожидая, как я. Задумавшись я глядел на протянутый мне сахар и понимал, что его вкус перестал для меня быть притягательным. А окружающие меня разонравились мне еще больше. Справедливые и стабильные, как оскомина на языке. Меня затошнило. – Пошли отсюда, – буркнул я Ленни и, пробираясь назад, больше не смотрел на замерших рабочих, тех, кто явно действительно нуждался в этой пище, как сказал честный старик сзади. Но почему-то теперь все обвиняющие глядели на него. И так же молчали. Я чувствовал, покидая их, как мое нутро наполняет нечто разъедающее и обидное, как яд. Наверное, это было чувство стыда. Ленни чувствовал тоже самое. Мне жутко не нравилось это место. *** Охнув от неожиданности, я повернулся. Мы не отошли далеко. Точнее, мы отчалили достаточно от обедающей толпы. Мы их больше не видели – их тела растворились вдалеке. Но мы знали – они там, совсем недалеко, только и ждут повода, чтобы снова обвинить нас. Ленни успокоился раньше, махнув рукой. Он, быть может, признал их правоту. Да и я не спорил. Но… Мне было неприятно. Они опять нарушили мою зону комфорта, а я ненавижу это. Чем больше я тут находился, тем больше понимал, что жизнь в обществе не для меня. Из упрямства мне хотелось добывать пищу самому и жить тоже самому, не подчиняясь и не изучая их дурацкие правила. И не быть в толпе – заурядным, простым. Нет, это не для меня. Тогда в первый раз я почувствовал, что не смирюсь с моим нахождением тут, но я даже не успел обдумать эту мысль до конца, как почувствовал – что-то происходит. Звуки долетающей до нас болтовни стихли. На мгновение опустилась зловещая тишина. А потом раздался звук, и появилось движение, будто жерло вулкана ожило. Мне казалось, так выглядит землетрясение. В панике Ленни посмотрел на меня, точно так же, как и я, не понимая, что в таких случаях у них принято делать. Я сделал то, что было написано в моем генетическом коде: – Держись! – заорал я, хватаясь за ближайший ко мне розовый холм. Ленни сделал тоже самое, и мир, подпрыгнув, снова замер. Будто прошла волна сокращения где-то внутри окружающего нас пространства, но нас не задело. К этому, видимо, быстро привыкаешь, потому что держались за холм мы напрасно, достаточно было просто расслабиться и переждать. А дальше я увидел ее. Воду. Она ручьем текла внизу нас, быстрая, огромная. Я знал, что такое вода. Это те знания, что дарованы от рождения и не нуждались в изучении. Видимо, наши предки жили там, как и в воздухе, и увековечили эту информацию в хромосоме. Я не собирался проверять слова тетушки Розанны и изучать ее смертоносность – ручьи текли внизу и, чтобы попасть туда, нужно было спрыгнуть с нашего розового острова, а делать я это, разумеется, не собирался. Быть может, когда воды станет больше, тогда опасность быть смытым увеличится, но сейчас она была внизу и почти безопасна. Если бы не… Восторженный крик: – Привет, Элли!!! – достиг нас прежде, чем мы увидели особу, его издававшую. Это была летящая по волнам реки наездница. Вода – это лошадь, а она ее главная укротительница. Девчонка, а я уверен, что это была она, ныряла в воде и здоровалась со всеми в ответ. Она завораживала. Я смотрел на нее, и она заставляла верить, что это вода и не опасная вовсе, а наоборот, очень даже интересная… Она была не одна. Следом за ней двигались еще десятки таких же величественных, грациозных и прекрасных существ. Ленни замер от удивления прежде чем я, и до того, как третья волна с последними наездницами сошла на нет, сообразил прокричать: – Элли! Ты знаешь, где Большой Риф??? Их было много, но они все отзывались на Элли. Значит, были неместными. Это общество не растрачивает разнообразие имен на тех, кто не живет с ними. Ленни понял это раньше меня, как и то, что мы уже должны были быть на встрече у Деда. Ленни оказался немного сообразительнее меня, раз догадался выяснить куда идти как раз вовремя, пока мы не опоздали, и нас не… кто его знает, что там принято у этих блюстителей порядка. Судьба оказалась к нам милостива, и девчонка, замыкающая процессию, крикнула: – Прямо вдоль берега и направо! Ленни махнул ей рукой в знак благодарности. Я заметил, что он начал приспосабливаться. А я – нет. *** Все шло правильно и недолго. Мы никого не встретили по пути, видимо, мы опаздывали, или все шли другой дорогой – к счастью, тут их навалом – выбирай любую. Ленни был молчалив и задумчив, я на расстоянии слышал, как его голова кипит от мыслей и впечатлений. А может, причина была в том, что мы уже все обсудили. Проблемно, знаете ли, говорить с человеком, который каким-то образом похож на тебя. С ним не о чем спорить и нечем его удивлять. Я знал его всего-ничего, а уже заскучал. Я надеялся, что вечер и новые дни принесут больше разнообразия, потому что мне, хоть и не нравилось тут, но все еще было интересно. Я еще многое не знал, но мне хотелось изучить мир. Мне хотелось быть живым и стремиться куда-то, не ограничиваясь рамками чужих правил. Нужное место было заметно издалека. Когда звучало слово пикник, я не думал, что это будет выглядеть настолько уютными посиделками. Я издалека узнал свой класс, а еще, видимо, класс сестры Ленни – немного большего роста и немного более важные, они сидели вперемешку с уже мне знакомыми и тихо переговаривались. Они расселись кругом, сгрудились, словно рождественский венок, поджав под себя ноги или то, что у некоторых заменяло их. В центре было пустое место, предназначавшееся, видимо, для Деда. Тетушка Розанна заметила нас и радостно провозгласила: – Все, все на месте. Мы подошли ближе. Свободных мест почти не было, и я остался там, где заканчивался второй ряд сидящих и начиналось место отшельников. Ленни отправился на поиски своей сестры, намереваясь остаться с ней. Встреча произвела ажиотаж. Вечер стал заманчивым. Я, устроившись поудобнее, принялся ждать. Глава 2. Открытия. Было шумно. Все разговаривали одновременно, и иногда даже казалось, что они болтают в моей голове. Ровно до того момента, как возник он – гораздо большего размера, чем все, кого я видел раньше, видимо, виновник этой встречи. Дед занял место в первом ряду, разделяя круг почти пополам. Я понял, почему его называли Дедом, хотя, ручаюсь, никакой родственной связи у него ни с кем из нас не было. Он просто был стар. Я даже на таком значительном расстоянии мог увидеть, как его руки трясутся и как искрятся его седые волосы. Я знаю, что старость никогда не являлась синонимом мудрости, но движения Деда, его пронзительный взгляд, его черты… Даже то, как он медленно опустился в подготовленное для него кресло и то, как стихли голоса общительных трещоток вокруг, говорили громче его возраста – у Деда было влияние. И оно не знало границ. Дед обвел всех взглядом и не спешил начинать речь. Властвовала гнетущая тишина. Я посмотрел вокруг. Все, абсолютно все, повторяли мое движение – осматривались, ища причину столь длительного молчания. Дед закашлялся. Если эти клокочущие звуки, вылетающие из его рта, можно было назвать кашлем. На его мутных глазах выступили слезы и он, поспешно сморгнув их, вновь посмотрел на всех, будто только что понял, что разговор следует начинать ему. – Я так рад видеть вас всех тут. Вас так много, что я, право слово… Не ожидал. И вы все так молоды, так амбициозны. Смотреть на вас – наше продолжение – отрада для меня! Я насторожился. Слишком сентиментально. Дед, правда, перебарщивает в своем дружелюбии. – Я видел много поколений… Возможно, я знал ваших предков. Возможно, я застану ваших детей, но вы – те, кто появились сейчас – это лучшее, что я видел… Столько новых лиц, столько великолепных форм… Я верю, что наше общество впредь в надежных руках. В ваших надежных руках. Я едва сдержал порыв закатить глаза. Я не верил ни одному его слову. Потому что я знал себя. И знал их. Они такие же, как я, и я такой же, как они. Мы никогда не были дружелюбны. Наши черты – это хитрость и эгоизм, и чернота живет в каждом из нас. Я не верю, что Дед, тетушка Розанна и еще кто-нибудь смогл обуздать свои врожденные качества и превратить их в нечто настолько честное и порядочное. Я не верил им. Я знал, что под них оболочкой скрывается то, что не запрятать, то, что дано нам природой – характер. Верил ли я кому-то? Да. Уоррингтону. Он один бросил нам в лицо то, что другие молча переварили. Хотя я не хотел вспоминать этот инцидент с неполагающимся нам куском сахара, но здравым умом я понимал: он поступил честно. Другие – лгут. Даже Ленни, который, я мог видеть, нашел сестру и устроился с ней максимально близко к Деду и теперь впитывал каждое его слово как губка. Он слишком быстро акклиматизировался. Я – был настороже. Тем временем Дед продолжал: – Сегодня мы собрались здесь не только затем, чтобы вы порадовали своим количеством старика, но и для того, чтобы я поведал вам то, что знаю лучше всех, потому что я многое видел своими глазами. Я расскажу то, о чем вы должны знать раньше, чем это случится. Все притихли еще больше, хотя никто и так не произнес ни слова с начала монолога Деда. Теперь все перестали даже шевелиться. – Война. Должно быть, вы уже слышали это слово? Все согласно замычали. Тетушка Розанна кивнула, видимо, подтверждая, что о Войне она упоминала, не вдаваясь в подробности. – Так вот… Война – это то, что случается с нами с завидной регулярностью. Я помню, как все начиналось, – тут от Деда повеяло такой меланхолией, будто он окунулся в свои воспоминания, как в воду. А потом, вынырнув из нее, он вновь стал молодым. От старика, пришедшего к нам, не осталось и следа. Его дальнейшие слова лились мягким потоком, чистым. Так, что даже я на секунду растерял свою бдительность и купился. – Я не знаю, сколько мне сейчас лет. Да и никто не знает. Но я помню время… Вернее, мое ядро клетки помнит время, когда Войны случались впервые. Тогда был жар – все горело у нас под ногами и над головой. Я, в те времена, не жил тут. Мы с моей общиной много путешествовали и много где были, и везде, в каждом месте Война была смертью для большинства из нас. Выживали единицы. Я был этой единицей. Оружие, что по нам било, было не остановить. Оно знало наши слабые места и стреляло по ним. Каждая Война становилась последней. Однажды я остался один, и я… Оказался тут. И это мне казалось лучшим местом на земле – я вновь не был одинок. Нас становилось все больше, а Войны – меньше. Я много думал над этим, но я …так и не нашел ответ, когда именно все изменилось… Тут Дед вновь постарел, словно выпустив из рук машину времени, он снова стал невыносимо древним. – Война стала другой. Я хочу сказать вам, – его голос стал суше и оттого строже. – Война – это не смерть. Уже нет. Поэтому я призываю вас ее не бояться. Я заклинаю вас не бояться ее! Дед, приложив усилия, смог встать на ноги и продолжать свою речь уже стоя. Так он казался гораздо выше. Его тело, омываемое светом и воздухом, возвышалось горой посреди равнины. Я знал, что каждый звук его голоса ловится и откладывается на долгое хранение не только в моей голове. – Война делает нас сильнее. Чтобы понять это, мне следовало не только прожить так много времени, но и быть внимательным. Я видел, как Войны делают нас сильнее. Я знаю, что наши слабые места затягиваются с каждой новой атакой, и однажды мы добьемся того, чтобы наше общество стало совершенным и бесстрашным. Но для этого мы должны держаться вместе. Слабые места у всех разные. Дед снова просканировал нас взглядом. – Но есть особые личности, чей род сходен с моим, и мы становимся закалёнными чуть быстрее. Его взгляд остановился на мне. Я тяжело сглотнул, а Дед все смотрел. – Мы должны помогать друг другу! Только в условиях взаимопомощи и ответственности мы можем не бояться Войны. Более того, мы должны молиться, чтобы она случалась как можно чаще, чтобы мы стали сильнее как можно быстрее! Дед замолчал и присел, выдыхаясь. Его взгляд перестал сковывать меня, и я заерзал на месте. Неуютно! Ненавижу, когда меня вытаскивают из зоны комфорта! Я рад был бы сказать, что ничего не понял из его речи. Я был бы счастлив не понять ее, как не понял тогда местоположение нашего пикника, и я бы даже мог соврать самому себе, если бы не осознание, смывшее мою ложь, как пролетевшая внизу река. Наша память – сложноустроенная штука. Некоторые знания мы обретаем сами. Некоторые доступны нам от рождения. Будто инстинкты. Возможно, для того, чтобы оказавшись в одиночестве, мы смогли выжить. Так вот, рассказ Деда соответствовал в точности моим врожденным знаниям. Я понял каждое его слово и, видимо, с этого момента я перестал различать информацию, добытую мной от той, что уже была у меня, и мне было нужно лишь вовремя ей воспользоваться. Те враги, большие Боссы, что показывала нам тетушка Розанна, уже были известны чему-то внутри меня, и я понял бы, что их нужно остерегаться даже без красочного описания того, как их гигантский рот окружает, а затем переваривает нас. Я уже знал это. Мои предки знали это. И те, кто придут после, будут знать. Пока я понятия не имел, как зовутся другие, нарисованные там враги, но я был уверен – стоит мне встретиться с ними, как ни секунды не думая, драпал бы от них так что только пятки сверкали. Как это называется? Генетическая память? Встроенные настройки? Это делало меня тем, кем я являюсь в этом мире. Я был соткан из этих знаний. И Война. Я никогда не видел ее. Дед не дал ни одного описания, но я представлял это. Отравленная земля. Отравленные дома. Отравленная еда. Жар. Огонь. Тучи обнаруживших нас врагов и борьба – за жизнь, за себя. Одно не увязывалось – Дед предлагал воевать за всех, а этого не было в моих знаниях. Неужели это плод больной фантазии старика? Погодите-ка… Старика? Я не знал, как тут считают время, но я знал, что наша жизнь не предполагала старение. Наше время всегда было ограничено, и состариться мы не умели. Нормальные мы – не умели. Потому что мы умирали в самом расцвете сил, а наша популяция тем самым становилась больше. Это не было грустно или тревожно. Это было правильно. А старение Деда было ошибкой – я, наконец, понял это. Дед был болен? Я, ища подтверждение своих слов, отыскал его взглядом. Дед, улыбаясь, начал передавать лакомство вправо от себя. Ленни с сестрой – влево. Порция передавалась из рук в руки, пока сидящий максимально далеко от Деда и Ленни, не получал свою. Только тогда они передавали вторую порцию, но та так же не задерживалась в руках надолго, отправляясь к сидящим позади. Эх, знал бы я их порядки – сел бы дальше, так, чтобы моя часть еды уже оказалась в руках. Пока до нас, до отшельников, создающих третий ряд, дошло первое по счету лакомство, я заходился в нетерпении. Оно приковывало к себе мой взгляд. И мне так хотелось, так хотелось оставить его себе сразу же. Передавать дальше? Сидящим за мной? Пощадите! Их же там целая компания! Мне что, еще несколько раз отпускать от себя, так и не попробовав, это великолепие? Я сглотнул накопившуюся слюну. Они издеваются надо мной! Когда лакомство оказалось в моих руках, я лишь успел увидеть красновато-коричневый цвет и уловить тонкий источаемый аромат, как пришла пора передать его. Мне казалось, что все замерли, ожидая мое решение. Я физически чувствовал на себе голодный взгляд тех, кто сидел дальше меня. Они ждали. Я боролся с искушением. Оставить его себе и вновь опозориться? Я не хотел снова ощущать стыд, поэтому, не без сожаления, положил лакомство в протянутые ко мне руки. Но я не кривил душой – мне не хотелось его отдавать. Вокруг было тихо и томно. Все размышляли над словами Деда и, я уверен, все принялись выуживать из себя врожденные знания. Не знаю, почему это произошло только сейчас: быть может, раньше мы были слишком молоды или глупы, а может, виной всему была царившая атмосфера единства. Как бы мне не нравилось это слово, но оно лучше всего описывало происходящее. Я понял, почему первая группа выглядела мудрее. Сейчас они не были настолько удивлены, как мои ровесники, и это значило, что они уже знали. Или догадывались. Или и то, и другое. Я предпочитал думать, что я не глупее их, как мои одноклассники, а эти знания стали доступны сейчас, потому что это я им разрешил стать доступнее. Я в них впервые начал нуждаться. Наконец-то в моих руках вновь оказалась вкусность красно-коричневого цвета. Я съел ее, и на секунду, пока чувствовал великолепный вкус, забыл думать о памяти, Войне и о странном внимании Деда, обращенном на меня. Порядки и правила у них не очень, но кухня что надо. *** Вскоре мне надоело сидеть, и я решил пройтись. Меня не тянуло к новым знакомствам, я не хотел общения. К тому же за сидящими впереди меня мне со своего последнего ряда было плохо видно происходящее в круге, где Дед, усевшись на землю, поедал свою порцию (к слову, одну единственную, льгот ему, видимо, не полагалось) и почти по-дружески болтал с сестрой Ленни. Я быстро решил, что Дед странный, и поглядывает он на меня необычно, так что мне подумалось, что лучше уйти с насиженного места и пройтись. Мир же огромен, и он не ограничивается одной лишь поляной, где ели и говорили, лебезили друг перед другом и где каждый играл свою роль. Мы – роль детей. Дед – роль старейшины. Тетушка Розанна – учительницы. Сэр Коррингтен и его команда – добытчиков еды. Война и боссы – опасностей. А уважительное и доброжелательное общение – фикцией. Я знал, что моя память поможет мне выжить не только на этой поляне, но и в любом другом месте, где не будет надобности искать смысл и разгадывать загадки в их словах, подозревать и ждать подвоха, будет достаточно лишь выживать, чтобы чувствовать себя счастливым. Такова моя природа. И их. И я не понимаю, что мы все тут забыли?В сердцах я пнул белый камень, находившийся чуть поодаль. Я отошел достаточно далеко, чтобы увидеть открывающееся передо мной пространство. В вечернем сумраке из розового оно стало отдавать синим, наверное, виной тому опустившаяся на мир ночь. Кратеры были на месте, но из-за сумрака стали почти неразличимыми, а редкие и относительно невысокие холмы были далекими и, если представить, несуществующими. Рек больше не было, от чего воздух был натянутой тишиной. И эта тишина была правильной, не той, что та, которая возникла от благоговения перед Дедом. Мне нравилось одиночество до тех пор, пока я не увидел ее. Я заметил ее издалека, но случайно, повернув голову. Наверное, если бы это была не она, я бы ушел. Растворился, сбежал бы со всех ног, лишь бы никто не испортил мое одиночество, но от нее не хотелось бежать. К ней хотелось идти. Она была еще далеко, но мысленно я уже дорисовал ей короткие ярко-рыжие волосы, длинные стройные ноги и руки. Тонкие, с хрупкими запястьями и просвечивающими венами. На нашем небе никогда не было звезд. Но на моем одна из них появилась. – Привет, – произнесла она, как приблизилась. Я, не смея моргнуть, ответил: – Здравствуй. Ей не хотелось грубить. Быть может, виной тому свет, который она источала собой. Нет, она была этим светом. Ее огненно-рыжие волосы замечательно контрастировали с темнотой, она был такой яркой, что я удивился, почему не встречал ее раньше. – Как твое имя, незнакомец? – спросила она, подходя ближе. Так непозволительно близко, что я мог рассмотреть каждую ее веснушку, если бы они у нее были. – Али, – ответил я. Полную версию своего дурацкого имени ей говорить не хотелось, при ней оно звучало еще ужаснее, чем изначально. Она как-то загадочно улыбнулась. – Друэлла, очень приятно познакомиться. Я, не кривя душой, признался, что мне тоже. И сразу же предложил ей сокращенный вариант ее имени. – Дру? – удивленно переспросила она. – Что ж, мне нравится. Так и запишем. – Куда запишем? – не понял я. Рисунки были доступны моему пониманию, но зачем их было делать из ее имени, я не знал. – В книгу учета, конечно же, – ответила она. – Когда меня не станет, они смогут использовать его повторно. Не знаю, что меня к ней потянуло. Я видел ее красивой – это было бесспорно, но красота в моем воображении и в нашем мире мало что значила. Скорее всего то, что она была загадкой. А я любил их. Я, быстро порывшись в памяти, не нашел там ни единого упоминания о подобных книгах, свободе имен или чем-то подобном, это значило то, что эта информация либо новая, поэтому мои предки не успели сохранить ее для потомков, либо она неважная. Оба варианта подталкивали меня продолжить общение с ней. – Что такое книга учета? – спросил я. – Моя работа, – пожала плечами она и задала ответный вопрос: – А что тут делаешь ты? Я не знал, как описать то, почему я ушел с пикника, кроме этого: – Я не выдерживаю. Она расхохоталась и заинтересовала меня еще больше. Знаете, смех привлекает. Особенно тот, который звучит как колокольчик и ощущается, как лучшее лакомство. – Впервые вижу такого как ты, кто не любит рассказ про Войну. Новенькие обычно от него в восторге. Я замялся. Я понимал, почему другим обычно нравилось – Дед умел приободрять. Новый мир открывал двери и обещал новеньким принять их. Мне же это было не надо. – Тогда почему ты не там? – спросил я. – Я не сегодня родилась, у меня уже есть работа, и я… – она вздохнула, – ненавижу рассказы про Войну. Во время своего пикника я сделала, в точности, как и ты – я сбежала оттуда. Я хмыкнул. Подобное притягивается к подобному? Она не была похожа на меня. В ней не было агрессии. Я не верил словам Деда, не верил приветствиям окружающих. Но ей я поверил сразу же. Наверное, потому что она мне понравилась. *** Мы сидели на ярко-розовом выступе, прямо перед обрывом. Внизу была река. Дру смеялась. Мне казалось, что она смеется даже больше, чем говорит. А потом вмиг становится серьезной. Она мало рассказывала мне про их, теперь нашу, жизнь, больше она говорила о том, что ей снилось бы, если бы она спала. Она говорила, что любит лакомство, но редко берет его, потому что не считает свою работу действительно заслуживающей поощрения. Дру нравится Дед, она считает его обаятельным. Да и все остальные Дру тоже нравятся. Такие как Дру, видимо, не умеют не любить. В отличие от меня. Еще больше темнело. Свет до нас доходил все реже, а местность, окружающая нас, начинала алеть. Дру вздрогнула и произнесла: – Скоро Война… Это не звучало как предупреждение. Это не было предсказанием. Это было констатацией факта. Ей даже не было страшно, а вот мне – как-то резко стало. – С чего ты взяла? – спросил я, оглядываясь, будто ожидая увидеть предзнаменование смерти. – Больше красного, не находишь? До того, как я успел ответить ей, налетел ветер, и земля вновь затряслась. – Еще и сотрясение, – выдохнула она, проводя по своим волосам и приглаживая их. Я почти видел, как она это сделала. – Расскажи мне про Войну, – попытался я. Неизвестность меня пугала. Я не знал, права ли Дру в своих предсказаниях. Первый опыт может быть неприятен. Особенно опыт Войны. Дру снова засмеялась. – Дед рассказывал вам то, что необходимо, – сказала она, – а остальное поймешь сам. Успокоила ли она меня? Нет. Я не планировал оставить попыток выяснить. – Друэлла! – закричал кто-то сбоку, и к нам приблизился Найссер, – наконец-то я тебя нашел! Фух, – пытался отдышаться он. Дру встала со своего места и расправила несуществующие складки на платье. – Что случилось, Найсеер? – деловито спросила она, будто не была той девчонкой, что пару мгновений назад ухохатывалась над глупостью моих вопросов. – Твоя смена разве еще не закончилась? Отбираешь работу у Норбертария? – У Апполинария пополнение! – радостно воскликнул Найссер, будто пополнение не у них, а точно у него в доме. – Я живу по-соседству, вот, решил сам… Долго не мог тебя найти, подкинь мне имечко, пока малыши там не разбежались. Дру отрепетированным движением руки щелкнула в воздухе пальцами, будто вспоминая: – Джорджетта и Глазенгз. – Благодарю! Мое почтение, Друэлла, мое почтение, Алибастер! – махнул нам Найсеер и засеменил прочь. – Так вот значит, кто ты – Алибастер! – расплылась в улыбке она. – А я-то думаю, откуда Али? Али я точно никого не называла. Это звучало настолько определённо, что я даже не успел обдумать эту мысль как следует, а она произнесла дальше: – Ночью они редко рождаются, – заключила Дру, вновь устраиваясь на свое место, – чаще днем… Но я на всякий случай запомнила пару давно освободившихся имен, пока шла сюда. Как чувствовала. А потом, пока я соображал, какой из вопросов бросить в нее следующим, она задумалась и с грустью выдохнула: – Апполинарий… Я не ожидала, что он покинет нас так… скоро. Следует скорее внести его в список, потому что начинается Война. И она, спрыгнув с насиженного нами места, поторопилась прочь, в темноту. Она двигалась не так быстро как я, но столь же четко и размеренно, она не сказала мне оставить ее одну, поэтому я решил составить ей компанию. Дру выглядела погрустневшей, и мне пришлось вздохнуть в такт с ней и ради приличия взгрустнуть. К счастью, длилось это недолго, спустя два кратера она приободрилась, будто задвинула ящик с плохими ассоциациями куда подальше, и почти радостно произнесла: – Зато плюс два – это нам пригодится. Я нахмурился. Пазл в моей голове постепенно складывался. Друэлла давала эти дурацкие имена, и я был рад, что познакомился с ней: быть может, у меня получиться подкинуть ей парочку более интересных вариантов? – Почему ты называешь их так? – спросил я. – Тебе велит Дед или… Дру покачала головой. – Дед ничего здесь не велит, он лишь несет ответственность за то, чтобы мы все выжили и делает для этого то, что нужно, а я… Просто записываю тех, кто родился, и тех, кто умер, чтобы мы знали, какие имена могут быть использованы повторно. Мы приблизились к одному из самых больших кратеров, что я видел до этого: он находился поодаль, недалеко от одного из многочисленных обрывов, но был утоплен в глубину настолько, чтобы не бояться, что его стенки рухнут. – Добро пожаловать на место моей работы, – произнесла она и поспешила вглубь. Светлее не становилось, но я начинал привыкать к полумраку. Вокруг нас ничего не было, голые стены, но зато впереди, подсвеченная тусклым светом была она – огромная стена, черная, с написанными на ней именами. Их было так много, что начинало рябить от множества букв и от их зачеркиваний. Дру подплыла к стене медленно, будто уважительно, и, трепетно проведя пальцем по столбцам, нашла накарябанное имя: «Апполинарий» и, подхватив с земли оставленный для этого камень, зачеркнула его один раз. После этого она, задерживая взгляд на правой колонке чуть дольше, отыскала озвученные ей имена «Джорджетта» и «Глазенгз», тоже когда-то зачеркнутые, и перечеркнула их снова. А ниже, в самом низу столбца, написала их вновь друг за другом, давая снова жизнь, позволяя им существовать и воскресая их в памяти после того, как след предка окончательно был вычеркнут двойным перечеркиванием. И я наконец-то понял. – И тебе это… нравится? – спросил я, когда Дру подняла на меня свои изучающе-огромные глаза. Мне было странно, что нечто настолько однообразное и скучное, она выполняет с такой ответственностью и таким трепетом. Она даже не сама придумывала эти имена, просто следила за их повторением, вела учет. На мой вопрос она пожала плечами и вновь повернулась к стене, вспоминая. Она нашла свое имя – «Друэлла», чистое и, написанное, видимо, не ей самой – почерк значительно отличался. Она смело подписала в скобках рядом с ним сокращенный вариант «Дру» и, видимо, оставшись довольной проделанной работой, без тени грусти произнесла: – Это легкая работа. Когда меня не станет, ее сможет делать кто угодно. И я снова ничего не понял. Глава 3. Война. Я открыл глаза. Надолго я их не закрывал, спать я не собирался, потому что даже во время опасности я не сплю. Дру ушла сразу же, сославшись на занятость перед грозящей атакой. Хотя с чего она взяла, что та вообще будет? Было спокойно. Первая группа вереницей уходила от тетушки Розанны, и я, понимая, что второе занятие уже тянет ко мне свои когтистые лапы, воображал, о чем она расскажет нам сегодня. Мне вот был интересен монстр крайний справа. Тот, что был нарисован разными цветами и представлял собой компанию частиц разной формы. Они, как пауки, захватили одного из нас, похожего на толстого мальчика за последней партой. Пожалуй, это был собирательный образ слабых и невинных, на которых нападали злые чудовища. Эти разноцветные создания прочно прицепились к телу бедняжки, и его лицо исказилось в предсмертном крике. Что они ему делали? Жрали его, как Боссы? Или пытали? Быть может, сегодня тетушка Розанна удовлетворит мое любопытство. Конечно, потом эти занятия станут для меня пыткой, но пока… Главное для меня – испытывать интерес. Подплыл Ленни. – Как дела? – плюхнулся он рядом. Я промолчал, не зная, стоит ли ему рассказывать о Дру – очень уж она мне понравилась. Не хотелось даже мысленно делить ее с кем-либо. Ленни, почти верно истолковав мое молчание, перешел к известной теме: – Странный он… Этот Дед, – произнес он. – Ты веришь ему? – уточнил я, помня, как Ленни и его сестра – высокая брюнетка в моей фантазии— лебезили , почти пресмыкались перед старым главой нашего общества. Ленни, не задумываясь, произнес: – Немного, – безопасно начал он, – в чем-то он прав – да, но это его отношение. Слово «отношение» он протянул с ненавистью. Я кивнул. Ленни в точности описал мои собственные чувства, даже эмоция была передана бесспорно – ненависть и подозрительность. – Вкусно вчера было, да? – перевел тему мой сосед. Я кивнул. Вкусы у нас с ним сходились, я это уже понял. – Как думаешь, что сегодня будет на занятии? Я только что болтал с сестрой – Агна сказала, что они разбирали картинки. Вот, скажите-ка мне, чем отличался мой разговор с Ленни от разговора меня самим с собой? Правильно – ничем. Я узнал, что имя его сестры Агни (Агнесса? Или что еще там придумали?), но зачем мне эта информация? Я знал все его слова наперед. – Я бы хотел узнать, что за зверь нарисован справа? Эта его многосоставность… – говорил Ленни. – А слева? Ты видел их? С шестью ногами-палками и квадратной головой посредине? Не знаю, как у тебя, а у меня от них мурашки! Узнать о монстрах слева было следующим в планах, поэтому и этим он меня не удивил. Я тяжко вздохнул. – Пойдем? – спросил я, имея ввиду, разумеется, урок. Но судьба распорядилась иначе. В нашем направлении бежали разгорячённые Найсеер, Норберт, кто-то еще не менее взрослый и… Дед. Они кричали что-то и махали руками, приближаясь. Мне стало не по себе. Предчувствие паники подчас хуже ее самой. – Война! Война! – кричали они. Ну что ж, хорошие новости: Дру была права. Плохие: лучше бы она ошиблась. От баритона Деда многие, как по команде, занимали свои позиции: кухня сэра Коррингтена сворачивалась – это было видно по толпе, которая всегда окружала ее, но сейчас рассасывалась. Мой угол обзора позволял видеть все происходящее: я не зря остановил выбор на этом месте – возвращаться в кратер, где я родился, я пока что не хотел. Возможно, потом… Если, разумеется, выживу. Началась паника. Дети, как обезумевшие, вопили что-то больше от неизвестности, чем от страха, но некоторые взрослые, точно напуганные, не знали куда деваться: они гнездились в кратеры, даже в чужие, но тотчас вылезали оттуда. Однако некоторые точно знали, что делали. Они, как солдаты, выполняли поручения: разносили еду тем, кто без нее не выжил бы. Вокруг домов недвижимых они создавали укрытия, обнося их рвами. Хотя я сомневался, что в этом был смысл: наша Война была изнутри. Но, видимо, об обороне они знали больше меня. Многие, прекратив попытки сбежать и не то отчаявшись, не то придумав план, впали в спячку. Я впервые видел, как кто-то спал. Один из всех, кого я считал мужчиной, стоял неподалеку от меня. Он озирался, будто ища другой способ спастись , а не найдя, устроился прямо там, где стоял, сложившись к комок, укрепившись и покрывшись почти каменным панцирем. Ему не хватало только храпа для полноты картины, но он и без этого выглядел умиротворенно. Дед тем временем подбежал ко мне и заявил: – К сожалению, у меня нет времени посвящать тебя во все подробности, но тебе пора за дело! Времени нет! Грядет буря! И – о-о-о – она будет большой! Я чувствую! – сказал Дед, и меня, почти за руку, потащили за ним. Тетушка Розанна кудахтала рядом, приговаривая: – У нас есть пара мгновений, позвольте, я объясню ему. Дед, казалось, не слышал ее, он, обводя взглядом всех вокруг, бурчал: – Так, Лиммонтимонас спит, хорошо. О, Августина наконец-то решила поставить забор: похвально, я давно ей говорил.. Так-так, кто тут у нас? Силенсия – о! Она сделала достаточно разрушителя. Глядя на каждого, он радостно кивал, будто гордясь каждым винтиком своей машины. Машины, которая будет бороться. В какой-то мере это завораживало. – На позиции! – скомандовал он, когда мы добрались до того места, на котором вчера был пикник. Это команда точно предназначалась нам – я знал это по тому, как он выразительно глядел на меня. – Октавиус на месте! – сообщил солдат, который, видимо, следовал за нами всю дорогу. Тетушка Розанна, слушать которую так никто и не стал, лишь махнула рукой, указав мое место, то место, которое должен был занять я: на краю поляны для пикника, в правом углу. Дед был в левом. Как дирижер, он руководил нами. Тетушка Розанна осталась стоять со мной, видимо, для того, чтобы в случае чего подсказывать мне то, что надо делать. – Приготовься, – велела она. Я собрался, но выглядело это так, как будто я не понимал, что от меня хотят. Прикол был в том, что я и в самом деле не понимал. – Понимаешь, твое дело будет особенным. Ты должен… – начала она, но громкий возглас Деда перебил ее: – Поднимай! Я точно не знаю, что это значило, но я видел, как из трех точек, в том числе и от Деда, что стоял в одном из углов вымышленного квадрата, появился зеленый купол, что, надуваясь, окутывал всю нашу местность: дома статичных, нашу школу, кратеры, место работы Дру… И все остальное. Он становился выше, мощнее, и только с моего места не вышло ни всполоха. Я видел Деда, который следил за моими движениями. Противоположную сторону образованного нами квадрата я не видел, но думал, что они тоже смотрят на меня осуждающе. – Алибастер! – велела тетушка, успокаивающе погладив меня по руке, – подумай о том, что без твоего участия купол не будет прочным, он не защитит наших друзей… Он не… Но я уже понял, что надо делать. Нужно собрать свою энергию в охапку и, сосредоточившись, дать ей волю – позволить ей обхватить уже существующий купол и закрыть ей проплешину надо мной. Я это сделал. Зеленое облако поднялось надо мной и идеально слилось с остальным куполом. И это было славно, если бы не одно «но» – мир не ограничивался площадкой безопасности, что мы создали. Наша защита была большой, но не всеобъемлющей. Вокруг нас под чистым небом шло сражение – там действительно сражались. Несколько десятков самых сильных и самых стойких защищали нас от приближающихся Больших Боссов. Быть может, эти часовые были там и раньше – почему же тогда нас не обнаружили противники до того, как началась Война? Но теперь часовые вышли из тени – они были в действии. Они отвлекали Боссов – этих громадин круглой формы, катящихся на нас, разевающих рты и тянущих к нам руки, которые возникали будто из самого тела и окружали жертв. Несколько защитников бесконечно перемещались, мельтеша перед глазами, и Боссы, как заведенные, перли на них, будто не замечая нас с нашим зеленым одеялом – защитой. Кроме Боссов там были еще кто-то. С оружием, высокие, ленивые. Я представлял, что они носят черные очки и играют в шпионов – до того точно они поражали свои цели. На них шла другая группа наших воинов. Некоторых из них уже схватили и впрыснули им что-то в тело из этих своих пушек. Были еще одни, пребывающие с горизонта. Они чем-то походили на Боссов, но были меньше. Молодые были статные, высокие, прямые. Они видели противника и атаковали. Старые – скрюченные, сморщенные. Их было меньше, но тем не менее они тоже участвовали в нападении, помогая молодым превращать розовую землю под их ногами в отвратительно пахнущие лужицы желто-зеленоватого цвета. Шестилапых, которые интересовали Ленни, не было, и мне даже было не любопытно их посмотреть. Зато, к несчастью, были те, что интересовали меня. Тетушке Розанне придется рассказать на уроке что-то еще, поскольку их действия я видел собственными глазами. На горизонте, там, где земля становилась небом и наоборот, была ярко-красная зона, как река, обнесенная стеной. Но стена светилась – это оттуда на нас шли некоторые из убийц. Как будто через стекло – я видел их, маленьких, разноцветных, разных, – они поймали кого-то из наших. Путешественника? Или что еще он делал там, в отдалении от нас? Хотя никакого его уже не было. Его окружили и, как показано на картинках в классе, впились в него, окружая обручем и делая дырки в его коже. Ужас. Жидкость хлынула в него и подобного мне разорвало, как шарик с водой. Хорошо, что я не успел придумать ему внешний вид, пол и имя. Иначе мне было бы еще неприятнее видеть то, как его опавшая оболочка кусками потянулась течением куда-то вдаль. – Внимание! – пропел голос, и тетушка Розанна, семеня, отправилась вдаль, справедливо рассудив, что я справлюсь сам, – тяни выше! И я потянул. Купол стал захватывать больше, но этого все еще хватало, чтобы спрятать ее. Дру. Я видел ее совсем недавно, но сейчас почти не узнал – она, затесавшись между солдат, незаметно даже для самой себя, вышла из купола и оказалась прямо на линии Битвы. Она собирала свои камни, словно цветы, и даже, возможно, не обращала внимание на то, что Смерть следует за ней по пятам. Тетушка Розанна догнала ее и, дернув на себя, затащила под купол, укрывая от летящего в ее сторону врага. – Деточка! – заверещала тетушка Розанна, – что ты делаешь? Я не слышал ее ответ, поскольку чуть не сошёл с ума, когда увидел ее одну, припрыгивающую в сторону поля Битвы, будто так это и надо. Она выглядела как видение, явившееся поддержать бойцов, и в то же время проклятие – мое собственное проклятие, потому что я почувствовал, что на месте любого погибшего может быть она. В Эту самую минуту. На моих глазах. И вместо того, чтобы помочь ей, я был вынужден держать этот злосчастный купол. Наверное, она ответила, поскольку Розанна, качая головой, продолжила: – Все отравлено! Мы не знаем, как они действуют в этот раз, и поэтому трогать ничего нельзя. Дру усмехнулась. – Я знаю, – сказала она, – У меня закончился мел, а скоро будут считать погибших, и вдруг мне нечем будет записать их. Она сказала это так, будто это могло объяснить ее поведение, и тетушка сочувственно покивала. Обычно так разговаривают с тяжелобольными, быть может, с Дедом. Он же болен? Ведь так? Но сейчас он выглядел здоровее всех живых – держал свою часть крепко и стоял, как натянутая струна, не забывая при этом сканировать пространство и произносить, почти кричать, чтобы его слышали те, кто был на противоположной стороне нашего квадрата-убежища: – Октавиус, правее! Да-да, вот так. Еще немного – и… это закончится! Всегда заканчивалось. Их основная ошибка в том, что они никогда не доводят дело до конца. Мы же тоже не машины – мы не можем стоять так вечно, но их запал кончается ровно до того, что бы уничтожить нас. Наши силы почти на исходе, и, значит, конец атаки близок. А мальчишка не промах! В его словах определенно был смысл, поскольку полчища, прибывающие к нам, становились меньше, а воздух, пропитанный химией, становился легче. Розовой земли становилось меньше, многие кратеры забивали желто-зеленые пробки. Я держался из последних сил – ноги слабели. Дышать было трудно и, честно, я даже боялся сделать вдох – вдруг смерть притаилась в самом воздухе? Тетушка Розанна отправилась, видимо, отводить Дру в безопасное место, а я пообещал себе поговорить с ней о ее странном поведении, нарушающем все возможные инстинкты самосохранения. *** Когда я уже собирался упасть и умереть, все прекратилось. Стало тихо. Дед велел убрать купол, и я так был рад этому, что даже забыл поинтересоваться а зачем, собственно, он был нужен? И почему его держал я? Я, сладко потянувшись, поплелся в сторону – точнее, в центр – туда, где были те, кто не воевал. Я мечтал увидеть Ленни, чтобы обсудить с ним произошедшее, или, возможно, тетушку Розанну, что, видимо, нашла себе занятие получше, чем следить за мной, раз все еще не вернулась. Но не обнаружил ни того, ни другого. Среди обломков паники был лишь один пригодный к диалогу. Он выглядел внушающем силу. Он отдавал поручения кому-то, кто шел с лопатами на границу, – наверное, убирать те желтые пятна. – Чистильщики идут первыми! – распоряжался он. – После них – уборщики! И я прошу вас приложить все усилия, чтобы ни одна часть защищавших нас не попала в лапы ищеек! А, ты новенький? – сказал он, заметив меня. Не знаю, что в моей внешности натолкнуло его на эту мысль. Я же в нем видел выправку генерала и задатки командира – до того властным была его поза и голос. Для пущего эффекта ему не хватало лишь камзола и орденов, но я их ему тотчас дорисовал. Мне казалось, ему так же подошли бы короткая стрижка и темные волосы. – Ага, – согласился я. – Али. – Очень приятно, Октавиус, – произнес он, пожимая мне руку. Так вот кого упоминал Дед – передний фланг – Октавиус. Так, видимо, мы с ним теперь в одной лодке. – Отто, – сократил я, – ты не против такого имени, а то твое… слишком длинное – прояснил я. И невкусное – но говорить это я, разумеется, ему не стал. Он, видимо, нехотя согласился. Это было видно по его вздернутому подбородку и в удивлении поднятой брови. – Отто? – переспросил он. – Ладно. Видимо, я ему не сильно понравился, но спорить он не любил, поэтому и согласился. – Что это было? – уточнил я, имея ввиду, разумеется, ту зеленую штуку. – Купол. Зачем он? Отто посмотрел на меня, как на глупого. Честное слово, я читал в его глазах, что тупее меня он в жизни никого не видел. Он мог бы покрутить пальцем у виска – и то это было бы менее обидно, чем этот его взгляд. – Ты что, только вчера родился? – вопросом ответил он на мой вопрос. Я не видел смысла врать и все еще не понимал, как они отсчитывали время, но… – Да, вчера, – кивнул я. – Славно, – заключил он, поджав губы, и вновь переключил внимание на подчиненных. – Персивальс, ты не дочищаешь, видишь? – крикнул он. Персивальс, тщедушный молодой человек с щеткой, и правда, не дочищал, но почему-то не видел это. После слов Отто тереть он начал лучше, и пленка наконец-то поддалась. – А зачем вы это делаете? – вновь попытался наладить диалог я. Чем-то притягивал меня этот Октавиус. Быть может, тем, что говорить со мной он не хотел? – Если ты родился только вчера, то, думаю, тетушка Розанна будет недовольна, если знания о мире буду давать тебе я, – ответил он. Он даже говорил в какой-то особенной манере со мной. Я бы назвал ее саркастической. – Ага, как же – расскажет, сегодня мне много что рассказали, – заявил я. Заявил – как отрезал. Что он скажет мне в ответ – этот мистер гордость? – Ты что, правда не знал, что ты делаешь? – усомнился Отто. – Правда. Он будто бы выдохнул. Ну, конечно, успокоился, что его напарник не тупой как валенок. Ну что ж, я был польщен и даже немного рад. – Мы спасали тех, кто в этом нуждался. Точнее, – он почесал голову, продолжая, – всех, кто не хотел или не мог сражаться. Многие из них могли бы постоять за себя сами, но, ты знаешь, лучше перестраховаться. – Почему это пришлось делать мне? – спросил я. – Ты, видимо, сам выбрал себе работу, а у меня даже никто не спросил – меня просто заставили это делать. – Держать купол? – уточнил он. Я кивнул. – Как там тебя? Али? Нас, таких, как я, как Дед, как ты, немного. Точнее, нас всего четверо, еще Нимели, и поэтому, как ты понимаешь, выбора особо нет. Раньше вместо тебя был Фердинанд, и он выполнял эту работу. Мы ожидали, что вас будет двое, – напомнил он мне о моем сиротстве, – но раз уж так вышло, то едва ли тебе предоставили варианты. Я поник. Его речь звучала как принуждение меня выполнять то, что я для себя не выбирал, и это было больше, чем просто неприятно. – Я могу отказаться? – спросил я. – Да, конечно, можешь, – кивнул он, но прежде чем я обрадовался, пояснил: – если ты не против того, чтобы твоих товарищей настигла жестокая смерть. И тут я вспомнил Дру. Ее рыжие волосы, ее свет, радость ее компании и какое-то незримое притяжение к ней. Ее смех. Ее стену, которая может остаться без хозяйки. И я… не смог сказать, что я не против этого, поэтому я промолчал. Отто истолковал мое молчание по-своему. – То-то же, – заключил он, – никого не спрашивают, хочешь ли ты работать – ты просто делаешь то, что умеешь. И делаешь это хорошо. На этом и основывается наше общество. Я задумался. Пожалуй, смысл в его словах был, но я не совсем разделял его позицию. Желания общества выше моих желаний? Нет уж, дудки! – И что, прямо-таки все подчиняются? – Как видишь, – в доказательство он обвел рукой вокруг. Да, я видел, как бедный Персивальс со всех сил трет каждую бляшку, как он тщательно сортирует мусор, а те, другие, что Отто назвал «уборщиками» собирают мельчайшие кусочки оставшихся тел в черные мешки. До остатков защитников чистильщики не касаются, их работа, видимо, только мусор. А вот органические отходы – это работа уборщиков. Странно у них заведено – они даже не мешают друг другу, хотя я уверен, что чистильщики убирают гной, чтобы уборщики нечаянно не залезли в него и не обожгли себе тело. Один из уборщиков был главным. Как я это понял? Он работал активнее всех: он очищал свою территорию, проверяя каждую трещину поверхности, передвигаясь почти ползком, чтобы ни одна часть мертвой клетки не ускользнула от него. – А ты что, тоже с ними? – решил удовлетворить любопытство я, поскольку помнил, как Отто рьяно ими командовал. О, этот его взгляд: мистер-вы-слишком-тупы для моего общества. – Я такой же как ты, – пояснил Отто, – у нас один вид. Другие не могут держать купол. – Но ты же командовал ими! – возмутился я. Отто пожал плечами: – Я люблю работать. Я просто пытаюсь помочь им. Слышать такое было дико. Мало того, что он перерабатывал, так еще его и слушались другие, хотя начальником им он не был. – А если я буду командовать, они тоже послушаются? – Если твои команды будут полезны, то да, – ответил Отто и уже явно собирался уйти. Но у меня еще оставались вопросы. Пара десятков или сотен вопросов. Всего-то. – Постой! Можно я спрошу еще? Отто задержался и, клянусь, я видел, как его бровь в удивлении поползла вверх. Наверное, такого наглого, приставучего и тупого собрата он видел в первый раз. Ну и что? Он мне все равно нравился. С ним было гораздо интереснее, чем с Ленни, хотя бы потому, что с ним действительно было о чем поговорить. Тем временем к главе уборщиков подошли Найсеер и Норберт. Они наклонились к друг другу и о чем-то шептались. Двое сопровождающих погрустнели, а затем, легко кивнув, заспешили прочь. – Что они делают? – спросил я у Отто, который был так снисходителен, что еще не покинул мою компанию. – Они гонцы, – пояснил он, – ну, знаешь, в основном мелкие поручения: поддерживать связь друг с другом. Они работают посменно, но сейчас вышли оба: очень уж неудачной выдалась Битва. Многие погибли. И теперь их задача передать сведения от уборщиков, которые считают мертвых и уничтожают их останки, чтобы ищейки не добрались до них, в книгу учета, к Дру, чтобы та знала, как можно называть родившихся. – Это же бесполезно, – заключил я, – они, что, сами не могут дойти друг до друга? Меня правда удивило это. Постоянно быть на побегушках. И как – Найсеер – тебе нравится? Бежать от родившихся до Дру и обратно, бежать от чистильщиков до Дру и обратно, бегать по велению Деда на другой конец поселения и все такое?.. – У каждого своя работа, Али, – уже устало выдохнул Отто. Наверное, его утомили мои вопросы. Я не мог понять, как устроен механизм их жизни. Как он работает? И – главное – почему еще держится? – Я надеюсь, что вскоре ты поумнеешь, – сказал Отто, – и поймешь, что бесполезной работы нет. А пока я вынужден откланяться. Меня уже ждут у малого Рифа, там требуется помощь с ранеными. Я снова хотел его остановить, но внезапно вспомнил свое намерение увидеть Дру. Раз Най и Норб направляются к ней, что ж, составлю им компанию. – Найсеер! Норбертарий! – закричал я. Они, услышав, повернулись и расплылись в почти одинаковых улыбках. – Алибастер, рады тебя видеть! Норбертарий полностью соответствовал рассказам Ленни о нем, поэтому я его и узнал, как только впервые увидел. Он отталкивался одной ногой, второй у него вовсе не было, его цвет слегка переливался и он был каким-то быстрым – даже Найсеер едва успевал за ним. Я же тотчас придумал ему одежду – спортивный костюм малинового цвета, седые пушистые волосы и такие же усы. Найсеера я представлял проще – эдакий щегол в пиджаке, с тростью и в шляпе. – Как тебе первая Война в твоей жизни? Напуган? – спросил кто-то из них, когда я оказался рядом – они с удовольствием подождали меня. – Не особо, – пожал плечами я, – хотя это было странно. – Еще бы, – согласился Най, – такой заварушки давно не было. – Шестьдесят погибших – и это только на одном поле! – подхватил его речь Норб. – Ай-ай-ай, – протянул Най, качая головой, – ты же всех запомнил? – уточнил он, обращаясь к Норберту. – Так точно, всех до единого, – выпятил грудь Норб, – все тридцать как на духу. – Видишь, друг, – обратился уже ко мне Най. Хотя я не помню, когда мы с ним сдружились, чтобы он считал меня другом, – приходится работать вдвоем – один вряд ли упомнит столько информации. Мы двигались быстро, я даже по сторонам не очень-то смотрел – живые, здоровые и покалеченные, все зализывали свои раны. Те, кто оставался под куполом, выглядели здоровыми. Те, кто едва дышали или, задыхаясь, умирали на глазах, явно пришли с поля боя. Я так же заметил дома недвижимых – рвы вокруг них пенились, а они кричали: – Силенсия, ты великолепна! На эти слова из крайнего дома показалась такая же розовощекая, смеющаяся женщина, конечно же, с белыми кудряшками и розовыми губами, которая добрым голосом отнекивалась: – Дорогие, да вы сами можете делать то же самое! Ваш разрушитель еще лучшего качества, вы бы справились и без меня. Она, видимо, тоже была из неподвижных – жила рядом с ними, а еще умудрялась помогать. Да еще, похоже, тем, кто справился бы и без нее. – Но ты помогла нам! – кричали они. – Ты поделилась с нами своим разрушителем, а копатели защитили нас им! – Я лишь хотела, что мы все были в большей безопасности! И они смеялись, смеялись… Выглядело жутко. Хорошо, что мы быстро оказались у работы Дру. Пока гонцы разговаривали с ней, и она расписывала стену, я ждал снаружи. Не хотел больше лицезреть ее скучное занятие, а потому решил потратить время более рационально. Подумать. Если с врагами было предельно ясно, то с Войной оставались вопросы. Неужели при каждой атаке я буду вынужден стоять неподвижно? Неужели мне придется тратить силы на купол, который, в общем-то, нужен всем, кроме меня. Я понимал, что и я, и Дед, и Отто вполне могли бы держать купол лишь над собой, или попробовать другие способы выживания. Держу пари, я бы тоже смог создать разрушитель. Или же уснуть, как тот старина. Хотя нет, может быть, уснуть не смог бы – сна не было ни в одном глазу. И тут я снова вспомнил Дру. Ей была нужна помощь? Я сомневался. Она выглядела сильной и здоровой. И какой-то воздушной. Не знаю, почему меня тянуло к ней. У нас, в общем-то, не принято находить пару – мы не нуждаемся в этом. Но в ней я почувствовал родство душ, не иначе, поэтому она стала для меня важной. Судьба? Проведение? Я просто знал, что должен быть неподалеку от нее, потому что только в ней был смысл. И это не было продиктовано инстинктами – это было тяготение другого уровня. Мне нравился ее смех. Мне нравился ее юмор. Мне было приятно говорить с ней и слушать ее. Мне нравились ее движения и ее улыбки. Еще при первой встрече я убедился, что она отличается от остальных. Любовь ли это? Я не умел любить. Остальные вопросы, что роились у меня, логичнее было бы задать тетушке Розанне, и я сделал себе пометку в голове. Тем временем Най и Норб вышли от Дру. Настала моя очередь вновь спуститься вниз, в кратер, где она работала, и удивиться, увидев, как сильно преобразилась стена – новых имен не прибавилось, а количество зачеркнутых увеличилось. В десятки раз. – Привет, – произнесла она, – не ожидала тебя увидеть так скоро. – Я и не собирался, просто увидел тебя на поле Битвы и решил спросить: зачем, Дру? Она смотрела на меня в непонятках пару минут, а потом вновь захохотала, точно я рассказал самую смешную шутку в ее жизни. – Скажи, что ты несерьезно, Али, – попросила она, смаргивая выступившие слезы. Почему же? Я был серьезен как никогда. Она могла умереть или еще хуже – медленно загибаться, как раненые на улице, потому что действенной помощи раненым у нас нет. Мы за профилактику, знаете ли. – Серьезно, – буркнул я, – что тебе там понадобилось? У тебя был камень, я видел, – сказал я, вспомнив, что накануне мы приходили сюда записать Джорджину и Глензенг и вычекнуть Апполинария. Кого она пытается одурачить? – Ладно, – сказала она, – хочешь правды? Мне было скучно. Я поперхнулся воздухом. – Скучно, знаешь? Я пытаюсь жить каждым мгновением, а Война меня гнетет, и я гуляю. – Ты специально гуляешь по полю Битвы? – Что? Конечно, нет. Вчера я зашла совершенно случайно. Она смотрела на меня своими большими глазами, а я даже не знал, что сказать. Понятие «самосохранение» живет отдельно от этой девчонки, не иначе. – Случайно? – уточнил я. – Совершенно, – кивнула она, – и, если тебя успокоит, то больше этого не повторится. А сейчас прости, ко мне снова пришли. Она кивнула головой в сторону запыхавшегося Норба. – Западная часть, – объявил он, —еще двадцать! Я спешил, потому что голова стала, как дуршлаг. – Диктуй, – деловито произнесла Дру и повернулась к стене, приготовившись черкать камнем. – Пренделл, Мимисия… И под аккомпанемент его траурного голоса, перечислявшего почивших, я вышел. Куда пойти дальше? Я огляделся. Никто не кричал, что пора на занятие. Никто никуда не спешил. Народа было мало, и все они скорбно смотрели вдаль. Я тоже посмотрел. Некогда розовые поля стали сплошь желто-зеленые. Эти лужи меняли даже рельеф. Мне было неприятно видеть, как желто-зеленая субстанция залезла своими клешнями вглубь нашей земли. Как она разворотила нашу поверхность. Как она обезобразила некогда мягко-розовый цвет, сделав его грязным. Желтым. Эти лужи-пробки даже пахли дурно. Смрад от них стоял такой, что дышать им мне не хотелось, да выбора не оставалось. Сквозь поля разрушений ходили чистильщики и уборщики. Они тщательно делали свою работу, но их усилий, видимо, не хватало: они выглядели песчинками в этом океане грязи. Если подумать о том, что эта зеленая грязь не только следы врагов, но и результат убийств наших соседей, собратьев и таких же, как я, начинало мутить. Мне физически стало плохо от осознания, сколько их полегло там. Как часто бывают Войны? И прав ли был Дед, говоря, что они закаляют нас? Я видел только разрушение. Так много вопросов. Так мало ответов. К нам подрулила кухня сэра Коррингтена. Они выкладывали свои пожитки, которых было меньше, чем обычно – видимо, последствия Войны еще не позволяли добывать пищу в прежнем объеме. И очередь вереницей выстроилась перед ним. Аппетита не было. Я не ел со вчерашнего дня. Но причина была не в унижении, что я испытал при попытке подкрепиться еще раз. Мне все еще было стыдно, но желание сахара пересилило бы мой стыд. Причина была в другом. Я не находил себе места. Мне хотелось бежать отсюда. Это мир был жестоким. Тут дурно пахло. Я мало что понимал, но знал одно – если бы я жил один, то я не должен был лицезреть эти поля. Я мог бы спокойно сбежать на любую другую территорию, и не было бы нужды смотреть на это и ощущать, как твои внутренности переворачиваются от мысли, что умереть может любой, кто тебе дорог. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=66790358&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
СКАЧАТЬ БЕСПЛАТНО