Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Аутодафе Николай Иванович Евдокимов В настоящий сборник включены стихи разных лет без хронологической систематизации. В стихах отражены чувства, впечатления, любовь, реакции на жизненные ситуации, историю страны, а также некоторые пародии и художественные вымыслы. Жанр – лирика. Содержит нецензурную брань. Николай Евдокимов Аутодафе «Неужели это возможно…» Неужели это возможно — Тот ребенок издалека Озабоченностью подкожною Появился вдруг у меня. Эти детские полутрусики, И касания в полутьме, Невоздержанность и распущенность, И любовь, что плыла во мне. Что-то тонкое, дружба и призраки В этом доме с моим приездом. Моя ревность, измены и признаки Невосполненности при отъездах. Это было всегда неизменно, Это чувство не прерывалось, Неприязненность и измена Лишь налетом больным оставалась. Это имя как звук при ударе Джека-Жека – как посвист в пролете. Это пятнышко в ровном загаре, Это зов утонувших в болоте. «Как из сказок камины…» Как из сказок камины, Как из юбок колени, Выползаем на льдины Наших встреч в понедельник. А глазища, как рыбы, Недоверчиво, жутко, Вечер зимний осипло Вырастает под юбкой. Что-то делают ноги В перекресте неровном, И замерзшие боги Оживают в капроне. «А букеты, как сигареты…» А букеты, как сигареты, Дымно в вазе, спившись, стоят, И пожарищем ржавым жабою Помидорно смотрят из ваз. Прикоснувшись к ним, отшатнувшись, С тихим стоном в гнилых зубах Удаляешься вглубь и тихо, Смотришь нагло, как беглый раб. Как в кино, экранно, капризно Будешь мне потом долго пенять. Сопричастная грубым софизмам, Головою качать, укорять. Надышавшись от сигареты, Насмотревшись кина и цветов, Будем ждать, будем в зиму и лето У порогов чьих-то торчать. Аутодафе Ты в желтом вся и вся в пуху. Какая скатерть в клеточку! Невыносимо. Пьем. В паху Чего-то бьет и вертится. Сегодня, может быть, за все, За все воздастся фатумом. И кружка звякает и льнет, И клеточки и атомы. Но это все – рояль, кафе — Шокирует и радует. В пухово-желтом аутодафе Часы, иссякнув, падают. И снова пусто, чистота Зальет, захватит, слопает. Ее здесь нет, надрез листа. И двери, хмурясь, хлопают, И я, как еретик изнеженный, В остроконечной шляпе зонтиком, С потушенной свечою бежевой Вступаю на сожженье желтенькое. И двор, и чернь, и королева Прощаются со мной, позевывая. Сползаю с раковины влево, Захлебываясь и сплевывая. «Клавиатура – кладбище звуков…» Клавиатура – кладбище звуков, Вытянувшись, выпившись жадно и хмуро, Следим за потрескавшимся лицом у печки Со сложенными руками. А печка Не греет, а за окном ветер. Это праздники зимние. Сейчас будем пьяны. Дом деревянный старинный, Пианино, вялость, шаги, зябко. Бодрящий голос сыплет И пьяный ком – на снег, в мороз. Трубы мягкие охапки дыма Раскладывают на холодной синеве горизонта. Теплые комочки женских движений Выпадают из санок, касаются рук, А из теплых дверей выплывают тени Стульев, музыки, мягких звуков. Через день в электричке, в сонной вате Кто ж отважится вспомнить – а были пьяны — Невнятные потные губы. Пропахшие платья Завернуты, сложены в поля и карманы. «Как негоже быть лысым…» Как негоже быть лысым, Как нерадостно – старым. Даже здания крыши Носят чубом кварталов. Даже руки-морщины, Как броню от желанья, Даже озеро льдины, Даже женщины платья, Даже грешные слухи Недомолвки, молчанья, И ворчливо старухи Носят в платьях желанья. «Танцовщица беременеет грустью…» Танцовщица беременеет грустью, И мягко ноги – продолженье трусиков — Выплескиваются на партер, тревожный и измученный. Вытягиваются губы К призрачному снадобью, Натягивают, как пуловер грубый, Как хлесткий выстрел В статую дробью. И вертятся девчонки холеные, Танцовщицу умершую охаивая. Глаза судей намокли злобной болью Бабьей. «Цветные линии дождя…» Цветные линии дождя Надел на плечи сквер осенний. И тихо падают, скрипя, Машины у подножья теней. На Трубной площади огни Глядят под юбки магазинов. Колени их удлинены И удивительно красивы. Смешные девочки в плащах, Немного пьяный, неуклюжий Ждут под обвалами дождя Трамвай, спускающийся в лужи. Сырые стены площадей В короткой юбочке асфальта Глядятся в призрачных людей Сердитым переплетом альта. А руки голые дождя Ласкают каменные ноги, Но оголяясь нехотя, Они насуплены и строги. В подъезде девочки смеются, Спадают тонкие чулки, И у подъезда отдаются Дождливой прихоти тоски. «Не управившись, отказавшись…» Не управившись, отказавшись На ровном месте, неустойчиво Во славу всем павшим Завсегдатаем покойницкой, И даже не отвлечешься, И даже игры проигрываются хмуро. В рабочую тогу сухонькую Залезаешь, Как в постель любовницы. И люди, подражая и запутываясь, Хмуреют, влезая в общение, Неожиданное, тяжелое и искусственное, Как капроновые изделия. «Ты гримируешься устало и безвольно…» Ты гримируешься устало и безвольно, Садишься в кресло, грустное, как прошлость. Слова и звуки падают довольно, Как в песнях умирание мелодий. С женой, смотрясь, как из колодца, на виденья, Невольно грим твой надеваю белый, Невольно запрещенность и свирепость Я приношу, как в лепрозорий лепру. «Покойники сродни невестам в платьях…» Покойники сродни невестам в платьях. Сегодня дождь и мокрая земля, Цветы несите на мою могилу, Их головы склоните на меня. Красиво будет пусть, пусть будет мило. Холодные и мокрые кусты Раздвинут руки, мы вопьемся в небо Через глаза и мокрые цветы, Которых нет, и не было, и было. Но не было поминок обо мне, И ты не плакала, стихи качая днями. Я умер тихо, замирая в сне, А не болтаясь на оконной раме. Цветы не принесут на мокрую траву, Следы не смоет дождь, и не растают Духи в цветах и темень на мосту, И колокольни нас не обласкают. Хочу цветы, о как хочу цветы. Хоть обманите, будто бы с цветами, Я буду думать – это вы пришли, А не осенний дождь над головами. А дождь, и дождь, и мокрая земля. Возможно, принесли, а их украли, А небо смазали соленые глаза, Ресницами дождей запаковали. Сегодня дождь и мокрая земля, Цветы несите на мою могилу, Я буду думать, платьем шелестя, Ты приходила, и вернусь в квартиру. Надежды у покойников легки: Они, как дети, знают – нет, и верят, А в черных ртах шевелятся стихи. Из глаз, ввалившихся, как в выставленные двери, Выходят звезды – мокрые дожди. «Начиналось в Обвале…» Начиналось в Обвале Неожиданной мягкостью слов, Ты все время все знаешь: Я как заяц в облаве, И томящийся запах духов. Пыльный город, клоповые койки, Серый бред, липкость линий и снов, И наплывом усталость и скованность У углов. Даже резкость движений, Угловатость, неправильность, всю Я впервые люблю, И бесцельно броженье, И бравадою слов не удержишь из сказки мечту. Я люблю – это пошло и, верно, избито, Ты практична, спокойна, умна, Только смотрится зайчиком, наскоро кем-то убитым, Отскочившее сердце, и в серых подпалах стена. Только боль и бессилье, Только скованность, бред и игра, Сигареты и линии Продолженьем тебя. Только сухость во рту, как с похмелья, Над Провалом красива, как стон. У мгновения нет продолжения, Только отзвуки за окном. Ты прекрасна, и ты королева, Тривиально звучит, но душе не звучанье, а мгла. Я впервые любил, был впервые смешным и нелепым, Будь же проклята жизнь, бред надежды и я. Разбежались, ну прямо лужайка поп-арта, И цветочком взлетающий ТУ. Это я все придумал, гадая на картах, А любить, не влюбляясь, надо, К черту мечту! Только все же щемящее что-то, Только все же и бред, и мечта, Только снится и видится кто-то За границею серого сна. В Одессе В зеленой церкви Серенький ублюдок, Заутреню стоял я Среди юбок. Иконы целовал, Как бешеный Впивался В живую кровь и плоть Причастия, Цеплялся За юбку девки С красной мордой сна, В подтеках синеньких, С узлами на ногах. А церковь-колокол Грубей, чем патефон, Как баба, с криками Рожала гуд и звон. Церковный запах, Специфичный запах Стелился по полу, Мы им пропахли. Холодный пол Сминался, как штаны, И красный грех Окрашивал хоры. Тогда притихшие, Запомнившие стон, Мы уползли В мелькание колонн. В больнице Восковые фигуры в бойницах, Тонкие, как слова, Ты грустишь, тебе хочется близкого, Тихого, сладкого, А воздетые по больницам Руки, сестры, врачи Тебя мучают, пачкают. На кровати, в углу, В белом, нечистом, рваном Подчиняешься ультиматуму — Посетителей нет еще, рано ведь. И глаза как снежинки, как капельки Застывают на стенке на кафельной С умывальником. А кровати на ножках-прутиках Составляются, тикают, шамкают, Но придут ведь, сотрут их в прах, И больницу выследят, сцапают. Но никто не приходит – рано ведь, А больница хозяином, деспотом Разжигает тяжелую раны медь, Как детство зло. «Проваливаясь в небытие…» Проваливаясь в небытие, Я узнаю черты оседлости Среди знамен, усталости и серости, Как среди красок черное лицо. Подрагивая на ходу, выдавливая взгляды, В мгновения запаздывающие вглядываясь, Как люди по трамваям в ватниках, Я и в движении на якоре. Разросшееся раньше убираю, Сворачиваю устремленья, как газеты И скверы, пыльные, как лето, Тоскливо спят в кольце трамвайном. Лишь движется твое лицо, и руки, как две ленты В пределах скверов и трамвайных остановок, И эти ощущения как новость, Как одичалость, счастие и верность. В Риге Орган, чередующий муки, И вроде совсем любовь. Кафе и соборы, как мухи, И трески разорванных слов. На этих старинных проулках Застывшая статуей сна, Ты вяжешь притворство из звуков, Созвучное вязкости дня, Косые проулки в просветах, Негрубая яркость цветов Одежды, пропахшей рассветом, И руки длиннее мостов. Как музыка тонкие тени И шевеленье шагов, Белья кружевное движение, Спадающего с куполов. Разъезды всегда, как похмелье, И было иль не было все, Быть может, за замкнутой дверью Свершалось притворство мое. Звонков отрешенных гуденье, Спокойствие вязкое слов. Как глупо искать продолженье Истории прошлых веков. «Так много ртов и так немного пищи…» Так много ртов и так немного пищи. Во ртах, как ролик, катится напев, За окнами пурга, в ней бьется пепелище, И в окна кто-то смотрит, отупев. Я брошу все и выйду, и присяду, Обступит окнами глаза слепящий снег, Я буду сине и смешно из сада Глядеть в глаза за окна, спрятав смех. Грешно подумать, я хотел отмщенья, Себя измучить, вывернуть и сдать Им, как пальто. Так только отпущенье Приходит в комнаты, и музыка под стать, Она обсела все углы и плачет Пьяниссимо и тонко, как фарфор, Я с ней уйду, не глядя, наудачу, И в спину нам уставится укор. «Разрезы листьев, бульканье воды…» Разрезы листьев, бульканье воды, Смешение и резкость, как усталость. Мне ничего в гостиной не осталось. Удары клавиш, как удар судьбы. Притворство, и натяжка, и привычка Тянуться без желания достать, Дотронуться без влажности и встать, Уйти, как вынырнуть, и соскользнуть вторично, И в слякоть лечь, и в жиже умереть, Прислушиваясь к долгим мукам плоти. А вычурность во мне черней дыры полотен, Замызганных от сотни раз глядеть. И снова резкость, как охрип зевка Усталостью, венчанием конца. «В лиловом, быть может, от теней лиловым…» В лиловом, быть может, от теней лиловым Казавшимся платье, в лиловых чулках Играла чего-то, казавшимся долгим И нежным отрывком из розовых фраз. И паузы были тихи и покорны, Как платье лиловы. Высокая трель В коробке тяжелых и низких аккордов, Тяжелые фразы, холодный апрель. Но май будет жарким и солнечным, нежным, И будем лежать, загорать и стеречь, Но больше не будет лиловых и прежних Под мячики музыки тоненьких встреч. Покорно и нежно, глядясь в эту память, Чего-то надумаем, вспомним, зачем, То потянемся к центру, как лен — Та, Как сель. Но там будет черный, пустой и тревожный, Рассудочный, ложный и душный апрель. «Столько зелья, и цветов, и звуков…» Столько зелья, и цветов, и звуков, Как в импрессионистских маленьких картинках, В этом имени, как обостренье слуха, В этом неожиданном – Марина. Столько отражений, боли, счастья, Столько неожиданных сомнений, Столько – обострение напастья — Новых чувств и новых вожделений. Столько стертых, так недавно нужных, Разных рук, гостиных и каминов, С этим новым милым полукружьем, С этим миром – именем Марина. «Мне преподали в школе безразличья…» Мне преподали в школе безразличья И равнодушья. Я спокоен сам. Прощай, Марина, все пройдет отлично, Я все же благодарен Вам За эти дни тревоги, боли, счастья, За возмужание мое. Замкнулись рассужденья и запястья — Все. «Я люблю тебя, чудесная, родная…» Я люблю тебя, чудесная, родная, Не боясь пустых и глупых слов, Милая Марина, дорогая, Новой складкой правится любовь. Я ревную, я тащусь, мне больно, Всю неделю жду на уик-энд, Ты же равнодушно и покойно Одного бросаешь в этот энд. Ты все время разная, другая, В полутьме твой профиль так хорош, Как полуживые изваянья Сказочных богинь и складки тонких кож. То ты в фас довольно резко, броско, Как в октаве третьей нота си, Смотришься немного сине-жестко, Как следы в снегу у Дебюсси. Все ж ты всех прекрасней и чудесней, Я в тебя влюблен, как носорог, Но еще не начинались «Вести», Ты явилась вдруг. Спасибо. Кончен срок. «Все кончилось, почти и не начавшись…» Все кончилось, почти и не начавшись. Тоска тоскливей скисшего вина, Греховная, конечно, воля к счастью В который раз опять вела меня, Но в этот раз так мило и обманно, Почти что идеал, чудесна и легка, Растягивая голосом забавно — По…ка Зачем я влез, ненужный и картонный, Волнуясь и картавя свысока? Прощание с любовью однотонно — Пока. «Все эти волоски и мягкость, нежность кожи…» Все эти волоски и мягкость, нежность кожи, Гулянье с Нэдой, пьянство и заря, Мне ничего с тобою не поможет — Влюбляться так не умно, да и зря. Зачем-то музыка все ночи шумом вялым. Высокая, красивая, – больна? Я брошен так спокойно и устало, Как кошка у закрытого окна. «А вправду ль любовь была…» А вправду ль любовь была? Библейским горним сказаньем, Как пепел упала на Пушистый ковер с цветами. Дохнул – и нету строки: Чернила как люди бренны, Касания так легки, И память о них мгновенна. Ты ходишь, сидишь, и пьешь, Целуешь, и любишь, и плачешь. Что ж, нам не столкнуться вновь, Обрадовавшись по-собачьи. Болтаясь по сквознякам Ненужных больных сказаний, В бреду почудится: нам Не сладко ведь. С опозданьем Семья, телевизор, вино И горький кофе – не нам ведь. Устало, ритмически, зло Твержу запретную заповедь. Но нет, лишь тебя люблю, Ты – идеально-горькая, Из-за тебя не сплю, Боясь раздраженья невольного. Так трепетны отраженья, Тревожные и невнятные, И так холодят раздраженья, Забавные и внезапные. Уже не люблю ничего? Уже не любишь и память ты? Из прошлого из всего Лишь расставанья остались нам. И вправду ль любовь была, А не касанья мерные? Как пепел упало б все на… И верное, и неверное. Но нет, лишь тебя люблю, Надеюсь и жду, и падаю. Тебя и себя сотворю Правдою и неправдою. «Марина – взбаловошность котенка…» Марина – взбаловошность котенка, Непредсказуемость стези. Как игры взрослого ребенка, Капризы легкие твои. Я упорядочен и нервен — Рефлексия и полутон, И потому-то так, наверно, Я увлечен. Но куклой быть довольно больно — Объектом игр. Невольно и непроизвольно Я переигрываю мир. Готовый даже подчиняться, Подыгрываю, как тапёр. Готов, все смыв, запеленаться В Маринин флёр. Я заворачиваюсь рьяно В него – забыть, Не замечать, не знать изъянов — И лишь любить. «Руки тонкие, как струны…» Руки тонкие, как струны, Плечи острые с утра, Кисти сильные и губы Огоньками у костра, И немного тяжелее Ноги, бедра и спина Диссонансами белеют, Опушенные с утра. «Моя последняя подружка…» Моя последняя подружка, Прости, прощай. Мне дали поиграть игрушку Так, невзначай, И как нарочно, так красива, И дорога Вдруг неожиданно ворчлива И так строга. Что бы ни сделал – распиздяйство, Коснись не там – опять не так, Смотреть нельзя и гладить пальцы, Куда ни кинь – не целовать. Я, маленький игривый мальчик, Все поломал, И только оцарапал пальчик Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=66790283&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
СКАЧАТЬ БЕСПЛАТНО