Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Как Григорий Бельский стал Малютой Скуратовым

Как Григорий Бельский стал Малютой Скуратовым
Как Григорий Бельский стал Малютой Скуратовым Вячеслав Егорович Лялин Блестящему взлёту Малюты при дворе мог бы позавидовать каждый. Он понял, верная служба царю вознесёт его на самый верх. Поэтому он стал лучшим, рубил головы боярам, но он не их идейный враг, просто он очищал место среди них для себя. Он сам не прочь стать боярином, но встречает протест царя и ненависть знати. Значит ему не стать ровней боярству, отсюда его лютая ненависть к князьям и боярам. Вячеслав Лялин Как Григорий Бельский стал Малютой Скуратовым Начало На царской службе Измучившись душевно, первый русский царь уже не мог спокойно жить на Москве. Ему всюду мерещились заговоры своевольных бояр. Он метался по комнатам больших царских палат пытаясь отыскать укромный угол. Но всё было тщетно. Царские хоромы словно студёный застенок не согревали его изорванную на клочья душу. – Крамола, крамола, – в отчаянии обрести покой вскрикивал государь, мотаясь по комнатам. Но это был самообман. Не боярского произвола боялся царь Иван, а своих непомерных грехов, огромной тяжестью навалившихся на него и сковывающих его тщедушное тельце. Однако признаться в этом себе он не мог. Не смел. Ведь он государь всей русской земли. А кроме того, великий князь Владимирский, Тверской, Рязанский, Суздальский, Нижегородский, царь Казанский, Астраханский и прочая, и прочая. От таких величественных титулов у кого хочешь башку снесёт. Вот и наделал страшных дел первый русский царь. Даже сына своего родного, кровиночку, рождённого единственной любимой женой Анастасией, извёл. Ох много грехов на царе. Но он государь, самодержец, хозяин всей русской земли. Ему можно. Ведь не ровня же он всякому безродному сброду. Холопам и собакам, облизывающим его яловые сапожки. Это даже не людишки, а придорожная пыль. Бояре и то не чета царю. Им нельзя. Ни чего нельзя. Я царю всё можно. Только вот душа не на месте. И это не от личных грехов, не перестаёт убеждать себя царь Иван, а от крамолы боярской. Ну ни чего, сдюжим, переломим всем хребты. Выстоим. Не так просто царя обуздать. Он сам кого-хочешь в бараний рог скрутит. Вот взял и выгнал всех бояр в шею из Кремля. Вроде даже полегчало немного. Окружил себя простыми людишками, то бишь верными собаками. Так спокойней. Эти не предадут. У них, как есть, ни кола, ни двора. Я если, что не так, голова с плеч. Об них и печалиться никто не станет. А уж заступаться и подавно. Одно слово собаки, не люди, пыль придорожная. Хотя и полезны, государеву делу преданны. Поэтому и держит их царь подле себя. Вот хотя бы Афонька Вяземский, даром, что из князей. Червь навозный, не более. До того его семья захудала, что даже княжеский титул употреблять перестала. Пёс, одно слово, да полезный. Уж больно прилежно царский сапог облизывает. Такому что ни поручи, выполнит. Хоть мать родную, хоть отца, всех загубит, а царский указ исполнит. И беседу с царём поддержать может. Мысли царские, аспид проклятый, угадывает и наперёд всё знает. – Что нового на Москве? – потянув Афоньку за кудри, спрашивает государь. – Да тишь, батюшка. – Не юли сказывай, – настаивает царь. – Говорят, что на Руси появилась книга литвина одного, сына боярского Ивашки Семёнова сына Пересветова. – Кто таков? – Учёный муж. – Монах? – Да почём знать. – И что там? – Вот государь сказывают, что в Цареграде царствовал Константин Иванович, великий был государь, но окружил себя знатными вельможами. А те вельможи, ленивые коты, лестью снискали себе почёт при тамошнем государе. Ублажая царя Константина сладкими речами, захватили власть и грабили страну Цареградскую. Заботясь лишь о своей мошне, а не об интересах монарха и народа своего. Пока не разорили все области и не ослабили государство. А в это время Махмет-султан, другой государь магометанский, грозно правил государством, а изменников вельмож казнил лютой смертью, с иных кожу живьём сдирал. И победил Махмет-султан царя Константина Ивановича и занял Цареград и правят там его потомки до сей поры. И потому Махмет-султану победа досталась, что грозен он был для врагов своих, потому, как конь под царём без узды, так царство без грозы. – Умно, – многозначительно покачал головой царь Иван Васильевич. – Ещё бы государь. Мудрые мысли. Ведь главные царские враги своевольные вельможи, князья да бояре. Нужно их в узде держать для пользы государевой. Опираться же следует на простых воинников, которые без роду племени и своей службой будут обязаны только царю. Значит только тебе государь. Их следует освободить от власти князей и бояр, а обязать только царскую службою. Чтобы они только царской милостью были вознаграждаемы. – Только как же царь Константин допустил, чтобы его бояре его обольстили? – Об этом в книге тоже сказано, – продолжил Афанасий Вяземский. – Бояре всегда действуют хитро, через чудеса всякие прелестные, да чары колдовские. Каждый из них якшается с волхвами да ворожеями. А те способны напустить любой недуг на царских людей. – А где сейчас этот Ивашка сын Пересветов? – Неизвестно, государь, – пожал плечами Афанасий. – Может, по святым местам ходит. Молится на правое царское дело. – Попробуй сыскать его. – А на что он вам, государь. Он свои мысли в книжке сказал. Более тут и добавить не чего. – Мудрые и правильные мысли, – призадумался царь. – Я плохого не посоветую. – При чём тут ты, – выпучил глаза государь. – Ты ж сказал, что это книга Ивашки Пересветова. – Я и говорю его, книга. – Темнишь ты, – погрозил кулаком царь. – Главное, что мысли умные и нужные. – Это да. – Вот если бы у нас на Москве сделать как магометанский Махмет-султан. Зажили бы все счастливо, всюду славя царя-батюшку. – Ещё заживём. – Дождаться бы этого золотого времечка. А время для Руси и в прям было совсем не золотое. Неспокойное было время. Московское государство ввязалось в трубную войну с Польшей и Литвой. Едва управились с урожаем, как посыльный Смоленского воеводы привёз повеление собираться дворянскому ополчению. И как не хотелось Григорию Лукьяновичу Бельскому, мелкому Смоленскому помещику, более известному в округе по имени Малюты Скуратова, идти в поход, но делать было не чего. Воевода шутить не любил. Не поспеешь в срок, так беды не оберёшься. Огребёшь по полной. Уж больно крут был Смоленский воевода. – Ой, опять покидаешь нас, – запричитала супруга Прасковья Григорьевна. – Не скули и без тебя тошно, – огрызнулся Малюта. – Да как же на кого нас бросаешь, куда я одна с четверыми детками без мужской опоры. Пропадём. Ты уж береги там себя. Не лезь на рожон. Помни, у нас трое дочек и малый сынок. Если, что с тобой, не дай Бог, случиться, на что жить станем. Пропадём без тебя. Поместье, что тобой выслужено, отберут, а на вдовью долю нам не прожить. – Не чего меня раньше времени хоронить, паскуда, – замахнулся на жену Малюта Скуратов. – Раскаркалась тут. Только о мошне и думаешь. – Да как же не думать, когда трудные времена. Война. Вон двое твоих старших братьев уже сгинули, – не унималась Прасковья. – Ни чего, авось в поход не пойдём. Постоим на границе да по домам. – Дай да Бог, – перекрестилась Прасковья Григорьевна. – А то одежонка у тебя совсем ветхая. – За то сабля отменная, польской ковки, ещё деда моего Афанасия Евстафьевича. Знатный он был воин. И дружбу с большими людьми водил. – Да только эти большие люди отвернулись от нас. Не похлопотали о передачи нам дедовских Звенигородских поместий, а отправили сюда, на литовскую украину. А здесь живём как на пороховой бочке. Каждый год ждём литовцев или ляхов, боимся полного разорения. – Цыц. – А, что не так. – Ни чего, пробьёмся в люди, – поправив пояс, горделиво заявил Малюта Григорьевич. – Это как это, – усмехнулась Скуратова. – Может тебя к себе в услужение Смоленский воевода возьмёт. – Да хоть бы и так, но чувствую, будет нам счастье. – Ой ли. – Добьёмся власти, разбогатеем, дочек выдадим за знатных дворян. Максимку, сыночка к царскому двору на службу определим. – Услышал бы Господь твои слова. – Эх, костьми лягу, но вырвусь наверх из этой грязи. – Чтобы из князи в грязи, видела, – заметила Прасковья. – А вот чтобы на оборот, из грязи в князи. Не бывало такого. – Всякое в жизни случается. Сейчас время трудное. – От кого же милости ждать? – Только от государя. Он всё может. Он ныне всемогущ и на бояр в гневе. Его милостью можно и голову сложить и подняться к трону. – Это ты хватил Григорий Лукьянович. – А, что тут такого, – нисколько не смутился Скуратов. – Вон в Государев двор меня включили. Подвернулась удача. Когда в тысячу набирали обо мне и не вспомнили. А тут повезло. Дай Бог свидимся с государем, приглянусь ему. Верой и правдой служить ему стану. Не погнушаюсь любым его поручением. Всё исполню. И тем заслужу себе богатства и положение. Тогда каждый дворянин захочет со мной породниться. Вот и будут дочкам женихи да приданное. – Где ж ты встретишься с государем. Он вон как высоко сидит. Бояре к нему за версту никого не подпустят. Куда тебе с немытым рылом в государевы подручные. – Пока не знаю. Может, повезёт. – Пока ты с государем не свиделся, так уж лучше побереги себя в сечах. – Не учи учёного, я и так в битвах не усердствую. Биться на поле брани, тоже с умом нужно. – Так и не лезь на рожон. – Ладно, довольно скулить. Оттолкнув жену, Малюта вышел во двор и кликнул дворового Савелия. Это был старый Скуратовский слуга, служивший ещё в Звенигороде у отца Малюты. Савелий достался Малюте по наследству, при разделе отцовских владений. – Савёлка, всё ли готово? – Готово милостивец Григорий Лукьянович, – стянув с головы шапку, поклонился Савелий. – Можно хоть сейчас ехать. – Вот и ладно, – пробурчал Малюта. – Детки пора прощаться с батькой, – подтолкнула деток Прасковья Григорьевна, высыпавших вслед за отцом во двор. Малюта поцеловав дочек, обнял сына и жену. Попрощавшись, он взгромоздился на свою тощую лошадёнку, и сопровождаемый управлявшим повозкой Савелием, выехал со двора. Прасковья осенив мужа крестным знамением долго махала ему платков в след. Предположение Малюты Лукьяновича не сбылись. Отсидеться на границе не удалось. Царь Иван Васильевич возобновил военные действия против литовцев. Малюта с братом Третьяком был определён в рать к большому воеводе князю Петру Ивановичу Шуйскому, выступившему в поход на Полоцк. В конце февраля месяца, когда погода не совсем устойчива. Ночью студёно, а днём яркое солнышко, слепя глава, так сильно припекает, что с занесённых снегом соломенных крыш крестьянских хат ручьём струится талая вода. Санный путь становится труднопроходимым из-за рыхлого, насыщенного талой водой, снега. По такой снежной кашице из Полоцка к Смоленску, растянувшись на две версты, шёл русский военный отряд с огромным обозом тяжёлых пушек и порохового заряда. Как не старался главный воевода князь Пётр Иванович Шуйский поспеть до сумерек к большому селу Иванцовке, чтобы там заночевать, но никак не поспевал. Зимой солнце садиться рано, а двигаться в ночную стужу не сподручно, да к тому же сильно устали люди и лошади. – Что будем делать? – обратился к князю Шуйскому, младший воевода князь Семён Туренин. – До Иванцовки нам не дойти. Все устали и так тянемся целый день. Люди голодные, кони еле ноги переставляют, того и гляди без лошадей останемся. Головы доносят, что уже есть случаи падежа. Дружинники ропщут, у них с утра не маковой росинки во рту, в брюхе урчит. – Сам знаю, – тяжело вздохнул главный воевода. – Ночевать в поле не хочется. Студёно уж больно. – Да нам не привыкать, к тому же в Иванцовке нам всё равно всем не разместиться. А тут и место хорошее, рядом река Ула, там и коней напоить можно. И валежник имеется, для костров. Кашу варить можно. – Ладно, станем тут, – согласился князь. – Место и вправду не плохое. Тут заночуем. Пусть трубят в рог. Пока колонна по инерции ещё тянулась, передовые ряды, получив приказ, стали распрягать коней, топтать снег под лагерь, расставляя сани по кругу. Так что вскоре огромное русское войско стало у реки лагерем. Дворянская конница заняла самое выгодное место на пологом склоне у самой реки. Напоив коней и бросив им спешно нарубленных ивовых веток, дворяне и городовые дети боярские стали обустраиваться на ночлег. Натянув на шесты войлок, против ветра, и расчистив снег до мёрзлой земли они разожгли костры. Согрев в чанах речную воду, и бросив туда меру проса, для каши, разложили на куске бумажной ткани хлеб и чеснок, собираясь перекусить перед сном. Как вдруг по всему лагерю, размахивая факелами и будоража пехоту, заметались конные патрули, вернувшиеся из-за Улы. – Литвины, литвины, – как эхо пронеслась по лагерю страшная весть. Лагерь загудел, словно пчелиный рой. В ожидании неминуемой битвы возбудились воины, ожидая приказов воевод. – Неужели и вправду литовцы, – перекрестился один из воинов. – Пустим им кровушку. Не большого роста, он имел такие широкие плечи и сильные руки, что усевшись на свою маленькую, холощенную, лошадку, выглядел настоящим былинным богатырём. Не имея значительно чина, он уже пользовался большим уважением во всём дворянском ополчении, будучи первым рубакой. – Не спеши Малюта, – осадил богатыря его старший брат Третьяк. – Обождём приказов воеводы. Однако, не дожидаясь общей команды, лагерь стал готовиться к сражению. Дворяне оседлали своих лошадей. Пехота, стаскивая в ряд сани, стала готовить, для обороны, укреплённый тын. Пушкари возились у пушек, отыскивая в обозе заряды и порох. События развивались стремительно. На глазах русского воинства несколькими рядами через мелкий кустарник на заснеженный луг у реки стали выводить своих воинов литовцы. Неприятель был уже совсем рядом, но Шуйский всё ещё не отдавал приказа об атаке. – Чего ждём? – не выдержал Малюта. Его лицо побагровело от ярости, а кисти рук побелели от сильного сжатия сабельной рукоятки. – Братцы ударим лавой, – что есть сил, заорал Малюта. – Остынь братан, князь воевода знает, что делать, – вновь осадил младшего брата Третьяк. – Будем ждать приказа. – Чего ждать, пока литовцы выстояться в боевой порядок. – Разбить их на марше, мало чести. Князь Шуйский старый воин, он добудет победу в честном сражении. К тому же их не так много. – Как же не много, – не согласился Малюта. – Вон видишь хоругвь, три трубы, это великий гетман пан Никола Радзивилл, а с ним войск достаточно. – Ни чего сдюжим. Слышал этого Радзивилла кличут рыжим, так пусти ему кровушку. Пусть он весь рыжим станет. Тем временем литовцы слишком быстро выстроились в боевой порядок и, прежде чем князь Шуйский отдал команду образовать оборонительную, цепь устремились в атаку. Удар тяжёлой литовской конницы был настолько сильным, что первая линия русских была мгновенно смята. Русские пикейщики, побросав оружие, спасались бегством. Казалось, что разгром русского отряда неминуем. Однако, главный воевода князь Пётр Иванович собрав в кулак дворянскую конницу, ударил во фланг неприятелю. Литовцы дрогнули. Чаша весов начала медленно склоняться на сторону русских. К тому же пушкари и прислуга уже успели развернуть свои пушки и ударили по неприятельской коннице. Увлёкшись атакой, воевода не замелит новый неприятельский отряд. Это пан Григорий Ходкевич, спешил на помощь Радзивиллу. Конные шляхтичи Ходкевича ударили в тыл русскому отряду и, сея смерть, развалили русское воинство на несколько частей. Тут среди русских воинов разнеслась страшная весть о смерти главного воеводы. Князь Пётр Иванович Шуйский в сражении сложил свою голову. Русские дрогнули и спешно стали отходить. А вскоре и вовсе побежали, бросая оружие и пушки. Разгром мог быть полным, но часть дворянской кавалерии во главе с младшим воеводой князем Турениным, смогла задержать литовцев, дав своим соратникам укрыться. В гуще жаркого сражения потеряли друг друга братья Скуратовы, Третьяк и Малюта. Только к утру добравшись до Иванцовки, куда отступили остатки русского войска, Малюта повстречался с братом. – Жив братуха, – обрадовался Малюта. – А я тебя потерял в сечи. Думал погиб ты. А ты целёханет. Слава Богу. – Хвала Господу. Едва ноги унёс, – признался Третьяк. – Всё бросил, и копье, и лук с колчаном, и топор, и кинжал. Даже тегиляй сбросил, лишь бы ноги унести. – Что делать будем? – Думаю нужно на Москву идти. – А что там? – засомневался Малюта. – В Ливонию пошлют. – Нет довольно нам по Ливонии да Литве ходить. Тут быстро головушку сложишь. Вот какой уж год воюем, а сабли хорошей не выслужили. Ни шлема богатого, ни панциря. Поместий нет. – Да откуда, – поддержал брата Малюта. – Это таких денег стоит, ни как нам не потянуть. – Где уж, за службу, какой год землицей не жалуют. – Не пойму я тебя братуха. Куда клонишь? Не уж то в Литву переметнуться хочешь. Ведь в нас течёт литовская кровь. Пращур наш знатный литовский шляхтич выехал на Москву. – Нет брат, в Литву нам путь заказан. Там нам жизни нет. Не зря же наш пращур оставил родину и выехал в Москву. Тут и нам жить. В Литве нас ждёт такая же участь, сражаться в войске пана Радзивилла и сложить свои головы. Хрен редьки не слаще. – Тогда что? – Есть мыслишка, – хитро прищурился Третьяк. – Сказывай. – Ещё в Полоцке повстречался мне один серпуховской сын боярский. Как бишь его, Ивашка Семёнов сын Пересветов. Очень учёный муж. Он побывал в Литве, в Валашкой земле и у мадьяр. Много повидал и узнал. Так вот он сказывал, что бояре наши ленивейшие люди, кровопийцы и все царёвы изменники. Он сказывал, что в других землях тамошние владыки со своими боярами не церемонятся, а правят народом грозно. Потому, как конь под царём без узды, так царство без грозы. Бывает, какого заевшегося вельможу спихнёт с места, а с какого и вовсе кожу живьём сдерёт. Поэтому в этих землях покой и порядок, все почитают своих правителей и крамолу не творят. И сея истина завещана нам самим Спасителем. – Умно. – Слушай дальше, – одёрнул брата Третьяк Лукьянович. – Сын боярский Пересветов сказывает, что царь-батюшка Иоанн Васильевич услышал волю Божью и сейчас царя на Москве нет. Он постоянно в Александровской слободе живёт. А охраняют его особая опричная братия. Среди них нет ни бояр, ни окольничих, только служилые люди из городовых дворян и детей боярских. Царь их всячески жалует своей милостью. Наделил их землёй в избытке из своих опричных земель, даровал дворы на Москве в Белом городе на Пречистенке. Они сыти, обуты, одеты. У них откормленные лошади, богатая упряжь, сабли с серебряной рукоятью. У всех кованые панцири. Словом, отборные воины. Не нам убогим чета. – Это за что им такая милость, что ли за охрану царя? – Не только. – А что ещё? – Они бояр да князей, которые изменники и царёвы ослушники, по царскому велению казнят, а их скарб в казну определяют, и себя не обижают. У них на лошадиные шеи повешены собачьи головы, а к сёдлам приторочены мётлы. – Это зачем? – продолжал удивляться младший из братьев. – Это значит, что они, как собаки, кусают царских врагов, а затем выметают всех крамольников из страны. – Да ну, – усомнился Малюта. – Слушай дальше. – Что? – А командуют царскими опричниками не бояре, а они сами из своей среды выбирают себе командиров, кто по рьяней. Так вот, я смекаю, через этих опричников и нам, может, повезёт продвинуться в службе. Может, выбьемся в начальные люди. Выслужимся, авось головами станем. Земелькой разживёмся. – Что-то вериться с трудом, чтобы нас худородных допустили в царские палаты. Там место князьям да боярам. Нас оттуда взашей выгонят. Они же нас за собак держат, едва от холопов отличают. – Да говорю тебе, царь-батюшка отрешил от себя бояр. Он хочет окружить себя верными людьми, хоть и дворянского корня. Вот и расставляет на важные посты в своём опричном уделе городовых дворян да детей боярских. – Не ужели эти хамы из худородных смогут царские службы исполнять. Ни воеводствовать, ни управлять полками они с детства не обучены. А тяжбы судебные править, как будут. Это так один разор в государстве настанет. – Да что там землями управлять, хитрость какая. Сел в волости на кормление и жми местных людишек себе прибыток чини, вот и вся забота. А суды судить ещё проще. Если кто побогаче, дери с него три шкуры и всё. – Легко сказать. – А что мы хуже Смоленского воеводы. – Как сказать. – Ты братуха как знаешь, а я чувствую, что в опричном войске нам будет удача. Я в Москву, давай со мной. Или тебе здесь подыхать хочется? – Эх, была не была, где наша не пропадала, – заломил шапку Малюта. – Поехали брат в Москву. Братья на радостях обнялись и, спешно собрав свою небогатую поклажу, отъехали из лагеря по московской дороге. В Александровской слободе – А это кто? – Малюта толкнул брата в бок, указывая на дородного дворянина в расшитом золотой нитью кафтане на собольем меху. – Это ближний к царю человек князь Афонька княж Иванов сын Вяземский. Он же ведает набором в опричное воинство, – пояснил Третьяк. – Он него сейчас и зависит наше будущее. Ты уж с ним помягче. Не лезь на рожон. Поклонись ему. Тут таких охотников знаешь сколько было, а отобрали всего ничего. – Опять князья, – расстроился Малюта. – В земщине всем бояре да князья правят и тут в опричном уделе они же. А ты брат говаривал, что тут одни худородные. Князьям да боярам сюда путь заказан. А как же князь Вяземский? – Да какой там Афанасий Вяземский князь. Так, одна фикция. Его уж и князем никто не считал. Вяземские так захудали, что посягали на крестьянскую кровь. – Ладно, пойдём, посмотрим на этого князя Вяземского. Братья направились к главному опричнику и, низко поклонившись, просили его включить их в опричное воинство. – Кто такие? – презрительно окинув взглядом просителей, спросил князь Афанасий Вяземский. – Городовой сын боярский с Белой Третьяк Лукьянов сын Бельский-Скуратов с братом Малютой. – Чего хотите? – Желаем вступить в опричное христолюбивое воинство. – Тут много таких охочих. – Мы с братом преданные царёвы слуги, – не моргнув глазом, выпалил Малюта Скуратов. – Готовы выполнить любое царское повеление. – Одной готовности мало, – сплюнул Вяземский, стараясь выказать своё полное презрение к просителям. – Тут нужны хорошие воины. – Мы такие, – зная крутой нрав Малюты, вновь взял инициативу в свои руки старший из братьев. – Какому бою обучены? – Да уж послужили на славу царю-батюшке в Ливонских походах кровушку рыцарям да литовцам пускали. – Сейчас спробуем. Князь Афанасий мгновенно выхватил из ножен свою саблю и замахнулся на Малюту, желая застать противника врасплох. Однако сын боярский был опытным воином. Он увернулся от сабельного удара и, схватив стоящий у стены бердыш, стал ловко отражать сабельные удары. Он так умело оборонялся, что вскоре утомившейся князь был вынужден прекратить бой. – Ты хороший боец, – вынужден был признать князь Афанасий Вяземский. – Но этого мало. – Испытай. – Вот царёв ослушник, – Вяземский указал на, стоящего на коленях посередине двора, худощавого юношу, одетого в длинную чёрную власяницу, не удосужившись сообщить о его вине. – Да я его…, – выкрикнул Малюта и, схватив бердыш, в одно мгновение срубил юноши голову. – Такие слуги царю нужны, – обрадовался Афанасий Вяземский. – Если будешь так же смело громить царских ослушников, далеко пойдёшь. – Готов к царской службе, денно и нощно буду молиться за здравие государя царя и великого князя Московского и всея Руси Иоанна Васильевича. Не пощажу живота на царской службе, пока не изведу всех государевых врагов, – заверил князя младший Скуратов. – Да и начальников своих не ослушаюсь. – Это хорошо, – последнее высказывание дворянина особенно понравились князю. – Беру тебя под своё командование. – Благодарствую князь, – заломив шапку, в пояс поклонился Малюта. – А что ты? – Вяземский обратился к старшему Скуратову. – Так же хорош, как твой брат? – Я за него ручаюсь, – заявил Малюта. – Он, как и я, хороший рубака и верный царю человек. – А как вы относитесь к боярам? – Мы ненавидим всех изменников и натерпелись вдоволь от них. – Про какую измену ты говоришь? – Мы были в войске главного воеводы князя Петра Шуйского, а он, по злому умыслу, выйдя в поход из Полоцка, намеренно позволил литовцам разгромить царские полки. Верные царёвы дворяне едва спаслись от плена, защищая царскую честь. – Это значимые сведения, хотя князь-воевода Шуйский погиб от рук воровских людишек, но живы его помощники и их мы призовём к ответу. – Мы с братом готовы свидетельствовать. – Что ж беру вас в опричное воинство, – торжественно объявил Афанасий Вяземский. Вскоре братья Скуратовы-Бельские влились в ряды опричного воинства, облачившись в длинные, наподобие монашеских, овчинные сутаны. На седлах их боевых лошадей были приторочены собачьи головы и мётлы. Поначалу жизнь в Александровской слободе, где располагался ближний царский двор, была для Малюты Скуратова не сладкой. Приходилось ежедневно исполнять тяжкие царские службы. Но на новой службе стало значительно сытнее. Ешь, пей от пуза. Но даже не это было самым важным для Малюты Лукьяновича. Прежде вынужденный пресмыкаться даже перед малозначительными приказными людишками, теперь Малюта сам стал повелевать. Он чувствовал, что одного его вида бояться, а от грозного окрика падают в обморок. Он расправил плечи и лихо сдвинул на затылок шапку, гордо расхаживая среди опричников. Его звериный взгляд и надменная осанка вызывали уважение других опричников. Однажды, чтобы продемонстрировать товарищам свою силу и умение, Малюта одним ударом разрубил шею годовалого бычка. Это ещё больше укрепило его авторитет. Облачившись в новое платье, получив доброго коня, отменную сбрую и каляную саблю, Малюта был доволен собой. Теперь он выглядел не как царская собака, оборванная и голодная, а как важный господин, наподобие воеводы. Такого господина, кто увидит, так сразу шапку ломать и в ноги кланяться. Раздобрев на вольных харчах, Малюта Григорьевич буквально лоснился, как боярский конь, вволю употреблявший овёс. Он ранее и подумать не мог, как преображает человека хорошая пища и богатая одежда. Его походка стала твёрдой и уверенной. Он и мыслить стал по-другому. Словом, почувствовал себя настоящим человеком. За такие царские милости и службу было служить приятней, не щадя себя выполнять государеву волю. Одно только немного тревожило Малюту, семья. Его дочери и долгожданный наследник сынок, оставались одни в подмосковной деревеньке. И приехать к ним, привести гостинцы. Малюта не мог. Строгий, установленный самим царём порядок, не дозволял опричникам без надобности, то есть без государева повеления, отлучаться из Александровской слободы. Можно, конечно было на свой страх и риск, пробраться сквозь опричный кордон и наведаться к родным. Но это было преступлением, а ослушаться царского закона Малюта не хотел. Не то чтобы он слишком страшился царского гнева, только Малюта начал службу в опричном войске не для того, чтобы нарушать царский устав. Он хотел выбиться в люди. И для этого решил стать лучшим царским слугой. Лучшим из лучших. А семья, что с ней станется. Разве не привыкла супруга и детишки к долгим отлучкам отца, когда подолгу нёс военную службу на литовской границе. Даст Бог проживут. А там, когда Малюта немного поднимется по службе, он и семье окажет большую помощь, нежели сейчас, ослушавшись царской воли. Так кумекал Малюта наблюдая за установленными порядками в Александровской слободе. Сытно набивая своё брюхо, Малюта Григорьевич был вполне доволен свое новой жизнью. После обеда, Малюта направился в конюшни, желая проведать своего коня. – Эй Скуратов сын, – окликнул Малюту опричный десятник Ромаха Киреев. – Хватит бездельничать, нужно и государеву службу справить. – Ась, – вздрогнул от неожиданности Малюта. – Хватит бездельничать, нужно и государеву службу справить. – Я ж завсегда. – Собирайся в дозор. – Куда прикажете Роман Иваныч? – На выездную дорогу. – Мигом соберусь. Малюта прибавил шагу и, дойдя до конюшни, оседлал своего боевого коня и выступил в составе небольшого отряда в дозор. Вёл дозорных десятник Ромаха Киреев, старый вояка, побывавший во многих сражениях в Ливонии. Про таких говаривали: «стреляный воробей». К тому же опричный десятник был далеко не воробьём. Коренастый, крепко сбитый, он как вкопанный сидел в седле, своим грозным видом наводя ужас на окружающих. Сам, будучи дисциплинированным воином, Киреев не спускал никому ослушаний. Но милостиво относился к своим подчинённым, помогая всем словом и делом. Ромаха Иванович сам нахлебался на царской службе, неся годовой дозор на южных окраинах. Много раз встречался с крымскими отрядами, промышлявшими русские земли. Даже сам однажды попал в полон. Едва не очутился на невольничьем рынке в Крыму, но к счастью, был отбит у татар русским дозором. С началом Ливонской войны, Киреев участвовал во всех походах на рыцарей. О чём имелась большая отметина на лице. В шведском походе выслужился в десятники и одним из первых был принят в опричнину. Поэтому пользовался большим уважением среди опричного воинства. Попав в подчинение к Ромахе Кирееву, Малюта был доволен, решив присмотреться к своему командиру. – А что Роман Иваныч, долго нам тут в слободе безвыездно дежурить? – робко обратился к десятнику Малюта. – Об этом одному государю ведомо, – степенно отвечал Киреев. – Вы верные царёвы слуги и должны выполнять царскую волю. О себе нам думать некогда. Если государь прикажет, безропотно должны исполнять царскую волю. Вот и вся премудрость. – Это да, – согласился Малюта. – А по-другому не может быть, – продолжил свои наставления десятник. – Государя окружают одни изменники. Всё боярство хочет извести государя. Им царь не верит. Бояре и воеводы и всякие приказные люди измены делают и убытки государству причиняют. Поэтому на них направил свой гнев и опалу государь. А чтобы не терпеть от бояр зла и обид, царь наш Иоанн Васильевич окружил себя верными служилыми людьми, помимо московского войска. А чтобы кормиться самому и кормить своё войско царь потребовал выделить из государевых земель особый удел. Так и разделилось Московское царство на две части. В одной, что зовётся земщиной, управляют бояре, а в опричнине управляется лично государь, без боярской думы, единолично. А мы верные царёвы люди возле своего государя. Служим только ему и всякую крамолу на московской земле пресекаем. Нам никто не указ, ни князь какой, ни верховный боярин. Если государь прикажет, никого не милуем. Усёк, рыло твоё немытое. – Всё усёк господин десятник, – по привычке склонил голову Малюта. – Да шапку смотри ни перед кем из земских не ломай. Будь то князь или боярин. Один государь над нами Бог. – Всё понял господин десятник. – То тоже. – Только вот одно гложет, – признался Малюта. – Семья далече. Как из Полоцка возвернулся деточек не видел. Как они там, без родителя? Гостинец бы им какой передать. Ведь до сыту не едят. – Об этом не тужись. Про это государь наш думает. Он заботиться об нас и о наших семьях. Чтобы душа у нас о домашних не сохла, чтоб только о службе пеклись. – Как это? – Семья то твоя где? – В деревеньке. – Так вот царь Иван Васильевич повелел всем опричным своим воинам выделить дворы на Москве. За Китай-городом. – Да ну, – удивился Малюта. – А как же, государь заботиться о своих верных слугах. И если кто ему верно будет служить, как собака грызть его недругов, тому от государя будет великая милость. Так и знай. – Уж я господин десятник расстараюсь. – Старайся Скуратов сын, а ежели что не так, – Киреев сжал свою огромную ручищу в кулак и поднёс к лицу собеседника, чтобы более наглядно показать, что бывает с ослушниками царской воли. Но Малюта не собирался перечить царю. Он его верный холоп и царская воля для него закон. Расположившись в дозоре, опричники были десятником расставлены по постам. Нужно было зорко следить за дорогой и никого не пропускать к Александровской слободе. А так же никого, без подорожной записи оттуда не выпускать. Днём служба была не трудной. В слободу к государю на поклон проследовала небольшая группа коломенских купцов, искавших заступничества от притеснений воеводы. Да возвратился отряд опричников из Переяславль-Залесского уезда, с богатым обозом. Ночью дежурить было тяжелее. Было холодно. Чтобы согреться приходилось топтаться на месте. Даже костёр не согревал. За полночь потянуло в сон. Малюта дважды смыкал глаза, погружаясь в сон, но тут же одергивал себя, растирая лицо снегом. По небольшой надобности Малюта отошёл от дозора в густой валежник. Вдруг перед ним промелькнула какая то тень. Сон вмиг улетучился, и кровь прильнула к голове. Застучало в висках. Обострилось зрение. Малюта сильно сжал в руке рукоятку сабли. Сделав несколько шагов вперед, Малюта остановился. Затаив дыхание он напряг слух. Но кроме завывания ветра ни чего слышно не было. Вдруг, Малюта расслышал сзади слабый хруст снега и мгновенно, выдернув саблю из ножен, развернулся на пятках. Его проворность спасла ему жизнь. Из темноты на него набросился неизвестный. Малюта отбил удар и сам перешёл в нападение. Его противник явно уступал в мастерстве и вскоре двумя мощными ударами Малюта выбил из рук противнику саблю. Неизвестный, лишившись оружия, опустился на колени и взмолился о пощаде: – Ради Бога помилуй, не убивай. – Кто таков? – грозно рявкнул Малюта. – Я из Александровской слободы Можайский городовой дворянин Ивашка Прошин сын, состою в опричном войске. – Что здесь делаешь? – Хочу добраться до Можайска. – А подорожная у тебя есть? – Нет. – Ах ты собака драная, – выругался Малюта. – Как ты мог нарушить царскую волю и самовольно оставить слободу. – Да я семью хотел навестить. Там жинка моя и ребятишки болеют. Вот провиант им хотел свезти. Боюсь, помрут с голоду. – Да ты государю на верность присягал. Для нас нет ни семьи, ни родных, ни отца с матерью, только государева служба. Понятно тебе. – Всё понимаю, прости, – взмолился Иванка Прошин. – Пропусти, Христом Богом прошу. Не дай погибнуть детишкам моим. Век за тебя стану Бога молить. Малюте на мгновение стало жалко можайца, но он быстро отогнал от себя эти преступные для царского слуги эмоции и, схватив пленника за шиворот, потащил его к дозору. На следующий день полуживого Иванку Прошина, закоченевшего на холоде, доставили в Александровскую слободу. Царская расправа была быстрой и жестокой. При скоплении опричников в назидание, с него содрали кожу. Так Ивашка Прошин сын погубил себя и свою семью. Малюта же за верную службу был отмечен царём. – Эй, Григорий Лукьянов сын Скуратов, – окликнул Малюту царский оружничий Алёшка Басманов, самый близкий к царю в опричнине человек. – Слушаю господин оружничий. – Вот тебе за верную службу царский гостинец, – Басманов бросил к ногам Малюты червлёные сафьяновые сапоги. Дорогой царский подарок был как нельзя кстати. Да за такие сапожки можно на Москве запросто выторговать целых пятнадцать алтын. Незаметно, за царёвой службой в Александровской слободе, пролетел целый месяц. Малюта обвыкся и уже считал себя заправским опричником. Он дважды представал пред грозные царские очи и имел с государем беседу. Иоанну Васильевичу новый опричник приглянулся. Было в нём что такое, что нравилось монарху. Преданный собачий взгляд и решимость не щадя живота своего выполнить любой царский приказ. Особая ненависть к боярам и воеводам. Такие, рассуждал царь, ни перед чем не остановятся. Прикажи им хоть отца родного разрубить, исполнят, не моргнув глазом. Поэтому царь не обделял своих верных слуг своей милостью. Одним ранним утром десятник Ромаха Киреев принёс Малюте подорожную. – Собирайся, на поживей. – Едем куда? – На Москву. – Вмиг соберусь, – обрадовался Малюта. – Бояр едем щипать? – Государь жалует нас дворами на Арбате, – с гордостью объявил Киреев. – Вот это царская милость, так милость, – не верил своей удачи Малюта, иметь свой собственный двор на Москве было пределом счастья. Целая полусотня опричников выехал в Москву, чтобы занять дворы на Арбате. Царь Иоанн Васильевич решил расселить своих верных слуг на Москве образовав целый опричный квартал. Осмотрев двор, Малюта спешно перевёз из деревни семью. Жену, трёх дочек и сына Максима. На широкую масленицу в гости к Малюте Скуратову пожаловал десятник Ромаха Киреев. Он навещал дворян своего десятка, внимательно осматривал их дворы. Подробно расспрашивал новосёлов о хозяйстве. Выслушивал просьбы и наветы на соседей. – Что Малюта Лукьянов сын, вижу, доволен хозяйством. – Да грех жаловаться Роман Иванович. – Двор у тебя добротный. Во всём ряду такого ладного не сыщешь. И семья у тебя хорошая, дружная. И угощенье пригожее, – нахваливал старания своего подчинённого десятник. – Только помни, кому всем обязан. Царю-батюшке и меня грешного не забывай. – Да как можно Роман Иванович, по гроб жизни буду вам обязан. Всей семьёй за вас Бога молить стану. – Всё у тебя ладно, только вот смотрю в избе бедновато. – Да не с чего разжиться, – тяжело вздохнул Малюта. – Пока двор выстроил, семью перевёз. Где уж добром обзавестись. – Так помогу, – предложил десятник. – Да как? – растерялся Малюта. – Эх ты садовая голова, – усмехнулся Киреев. – Научи Роман Иванович, век не забуду, – взмолился Малюта. – Есть у тебя на примете какой богатый дворянин? Особливо какого не жалко. Может, повздорил с кем? Претерпел какие нападки? Главное, чтобы у него в закромах хлебушек был, а не одни мыши. – Как же есть такой, Илья Жохов. В полках в Полоцком походе головой был. Уж больно лютовал. Нашему брату спуску никакого не давал. Так всех зажал, что продыху не было. А в Полоцке всё к рукам прибирал. Никому поживиться не давал. Какой прибыток есть, так с того половину ему, окаянному, отдай. Иначе замордует. На полковые деньги и двор на Москве себе выстроил. Тут не далече в Сивцев Вражеке. – Вот и славно. С него и начнём. Он свой карман набивал, а царскую службу не служил. О себе лишь пёкся. Вот мы его, изменника, и подведём под царскую руку. – А выгорит? – Ещё как. – Помоги Роман Иванович, научи, век не забуду. И барыш пополам. – Зараз сладим это дельце. По совету опричного десятника Малюта Скуратов, через дьяка Тимофея Курицына подал на имя царя челобитную на притеснения со стороны московского дворянина Ильи Жохова. – А какая вина на нём? – отложив перо, спросил дьяк Курицын. – Что в грамоте писать? – Пиши, – выпучив губы, Малюта встал вспоминать наставления десятника. – Тот Илейка Михайлов сын Жохов, что из старомосковского боярского рода Нестора Рябца, однодворец бояр Квашниных да Самариных, что творили беззаконие на русской земле, подвергая царскую жизнь опасностям и желая извести царя и великого князя всея Руси Иоанна Васильевича. Так тот Илейка тот во время ливонского похода был головой в большом полку вора и изменника князя Андрейки Курбского, замышлял там против государя, царя и великого князя Иоанна Васильевича. – Ты вины его все доподлинно перечисли, – посоветовал Тимофей Курицын. – Пиши, что Илейка тот с вором и изменником князем Андрейкой Курбским был заодно. Всячески хулил государя, царя и великого князя Иоанна Васильевича. Говорил, что пора на Москве нового государя посадить, который будет бояр чтить и дарует им большую волю. Призывал в войсках кликнуть на царство Старицкого князя. А то и пригласить польского короля и папежских попов. Веру хотел на Руси переменить. Малюта продолжал высказывать обвинения против головы Жохова, а дьяк тщательно всё записывал, стараясь писать грамотно и красиво, зная, что сея бумага непременно будет зачитана государю. В конце челобитной, когда все наветы против государя и православной веры были оглашены, Малюта добавил свои обиды. – А тот Илейка Жохов чинил мне, рабу твоему Гришке Скуратову сыну всяческие обиды. Да задолжал немалые средства, что силой выманил для собственной нужды у меня, твоего верного слуги. Закончив челобитную, дьяк попросил Малюту приложить к челобитной свою руку. Дело сделано, на попятную идти уже невозможно. Но всё равно боязно. А вдруг повернётся всё не так. И тогда не сносить головы. Царь только бровью поведёт и нет уж человека. Близкие к царю опричники, его верные псы, налетят, как голодные коршуны, и разорвут в клочья. Тогда конец. Поэтому Малюта, немного опасаясь за свою жизнь, медлил. Но помолившись, он взял бумагу и скрепил челобитную своей подписью. Правосудие в Александровской слободе было быстрым. Когда царю донесли об изменах его московского дворянина Ильи Жохова, государь велел незамедлительно призвать его к ответу. А его имущество передать пострадавшем, то есть Малюте Скуратову. При этом проверять правдивость обвинений никто не собирался. Малюта был опричником, ближним царским слугой и ему была большая вера. Уже на следующий день в Александровской слободе был снаряжён небольшой отряд близких царских слуг. Опричники под командой десятника Ромахи Киреева отправились в Сурожский стан в деревню Горка, что располагалась близ Звенигорода, родовую вотчину Ильи Жохова. Хозяина Горок застали врасплох. Он не ждал беды, и поэтому появление на его дворе царских опричников стало, для знатного дворянина полной неожиданностью. Жохов был напуган и еле держался на ногах. Но переживания за своих домочадцев перевешивали его страх. – Какая вина на мне? – обратился Илья Михайлович к опричному десятнику. – По царскому указу, московский дворянин Илейка Михайлов сын Жохов, – не обращая внимания на стоны хозяина, степенно читал царский указ Ромаха Киреев, – за измены подлежит казни. – Как так, – едва не потеряв сознание, упал на колени Жохов. – Навет это, навет. Я верный царю слуга. – Государь Иоанн Васильевич повелевает выдать Илейку Жохова верному своему слуге Григорию сыну Скуратову головой. Услышав царский приказ, Жохов, не поднимаясь с колен, ухватился за полог кафтана Киреева и запричитал: – Как же так Роман Иванович, как же так? – Такова царская воля, – объявил десятник. – За что? – Царю видней. – Что ж со мной будет? – А как сам думаешь, – засмеялся Ромаха Киреев. – Роман Иванович пощади, – взмолился Жохов. – Мы ж не чужие люди. Сваты, как ни как. Ведь ты ж крестил дочку князя Хотетовского, а она моя свояченица. Не погуби Роман Иванович, Христом Богом прошу. – Да не я тут главный, твоя жизнь теперь всецело в его руках, – указал на Малюту десятник. – Ему теперь тебя и твою семью казнить или миловать. Жохов бросился к Малюте, но опричник уже выхватил саблю и с такой силой рубанул недруга, что у него раскололась голова. Жохов рухнул на землю, обагрив кровью собственный двор. К погибшему, рыдая, бросилась жена, но и она была срублена одним махом. Разделавшись с хозяевами, опричники разбрелись по двору, распугивая дворню. В горнице, перед иконами дрожа от страха и отбивая земные поклоны, укрылся сын погибшего Ильи Жохова с женой. Их участь была бы ужасной, но за молодых заступился десятник, помня о своём отдалённом родстве с Жоховыми. Опричники не осмелились перечить командиру и занялись грабежом, деля дворянское добро. Писец составил опись конфискованного у изменника Илейки Жохова добра. При этом только Малюте Скуратову по описи отошла добрая половина имущества казнённого. После удачного рейда в Сурожский стан, Малюта вернулся домой, в свой двор на Арбате. Вернулся не один, а с пятью холопами и тремя подводами скарба. Встречать батю выскочили его дочки и любимец сын Максимка. – Ой батя сколько подвод с добром, – радовался Максимка. – А гостинцы нам привёз, – вторила брату старшая дочь Елена. – Всем вам курносые будут подарки, – разомлел Малюта. Будучи настоящим зверем по отношению к врагам, он был нежен и мягок в душе, особенно со своими родными. В своих детях Малюта души не чаял. И старался он выбиться в люди, только чтобы вытащить из грязи и нищеты на свет Божий своих чад, чтобы в жизни им было не так трудно, как ему. И для этого, Малюта не останавливался ни перед каким грехом. – Батюшка, это всё теперь наше, – щебетали дочери, перебирая наряды и любуясь отрезами заморской материи. – Батя, а это мне? – восторгался Максимка дорогим кизилбашским кинжалом с усыпанной каменьями рукояткой и обрамлённой золотой нитью ножнами. – Тебе сынок, – добродушно улыбался Малюта. – А сабля то хороша, – бросив разглядывать восточный кинжал, Максимка схватил литовский палаш. – А вот ещё подарочек, – Малюта развернул зипун и протянул сыну редкой работы, витованный птицей, шведский самопал. – Вот грозное оружие. Самопал был действительно диковинный. Максимка такого самопала никогда не видывал. Поэтому схватив подарок, он целый день не выпускал его из рук, пока не уснул за полночь. Возвратившись в Александровскую слободу, Малюта от сослуживцев узнал, что расправу над царским изменником Жоховым приписал себе десятник Ромаха Киреев. Ему досталась и государева милость. Теперь он стал полусотником. Новость сильно расстроила Малюту. Роль Киреева в деле Жохова была не последней, но и Малюта приложил к этому руку. И почувствовав себя несправедливо обделённым, затаил обиду на бывшего десятника. Сразу обратиться к государю он побоялся и решил посоветоваться с Василием Грязным. Грязной, как и Скуратов, происходил из беднейшего рода Ильиных и только благодаря опричнине выдвинулся по службе. Поэтому был предан царю и люто ненавидел царских врагов, князей да бояр, от которых вдоволь натерпелся в ранние годы. – Василий Григорьевич дозволь тебе слово сказать, – с почтением обратился Малюта к Грязному. – А, Григорий Лукьянович, – завидев товарища, улыбнулся Грязной. – Ты теперь у нас в героях значишься. Такого упыря, как Илейка Жохов, разоблачил. Вырвал с корнем измену. За это тебе государева милость и слава великая. – Да я как раз, Василий Григорьевич, хотел поговорить с тобой на счёт Жохова. – А что случилось, – заподозрив неладное, насторожился Грязной. – Не знаю с чего начать. – Давай по порядку. – Ромаха Киреев не всё доложил государю. – Рассказывай всё, что знаешь о полусотнике. – Как прибыли мы на двор Жохова, так царский отступник стал с Киреевым разные речи вести. – Всё сказывай. Какие речи вели? – Что мол они давние товарищи. Служили в Ливонском походе вместе. Да к тому же они кумовья. Так вот Киреев хотел изменника Илейку пощадить. Если бы не я, то Жохов, остался бы жив. Потому как бывший десятник желал его отпустить. А когда Жохова предали смерти, то спас его сына с женой. Отпустил их на все четыре стороны. А при дележе имущества изменника заботился не о государевом прибытке, а и своей мошне. Весь самый ценный Жоховский скарб себе присвоил. Да и того, видно, ему мало, перед царём одного себя нахваливал и все государевы милости себе присвоил. – Вон как, – покручивая ус, обрадовался Василий Грязной. Он был доволен рассказом товарища. Ромаха Киреев давно ему не нравился. Слишком большую власть набирал этот выскочка, становясь опасным конкурентом. Старшие опричники, сплотившиеся вокруг царя с первых дней образования опричного двора, ни кого не подпускали к государю. И было бы не плохо немного проредить ряды конкурентов. – Что скажешь Василий Григорьевич? – Пошли к дьяку Курицыну, – предложил Грязной. – Пусть составил челобитную государю. Вскоре челобитная на Ромаху Киреева с перечислением его измен была представлена государю. Иоанн Васильевич был в страшном гневе. Измену среди своего ближайшего окружения он не терпел. Не для этого он окружил себя особым войском, чтобы в его среде терпеть изменников. За ослушания и измены Ромаха Киреев был прилюдно казнён в Александровской слободе. А его имущество было отписано Малюте Скуратову. Особой царской милости удостоился, и Василий Грязной. С тех пор некая дружба завязалась меж Скуратовым и Грязным. Малюта очень нуждался в покровители, понимая, что без поддержки, в надежде лишь на царскую милость, пробиться на верх будет трудно. Царская служба была по нраву самолюбивому опричнику. Но не всё было так гладко. Время шло и, несмотря на усердие и прилежание, положение Малюты нисколько не менялось. Он по-прежнему оставался рядовым опричником. – Тут в опричнине тоже не просто выбиться в люди, – как-то пожаловался Малюта своему новому товарищу. – Тут все ближние к царю места уже заняты такими же худородными людишками. Они мёртвой хваткой держатся за царскую милость, нас к государю и на пушечный выстрел не подпустят. – Не ропщи Григорий Лукьянович, авось выслужишься. – Доколе ждать, сил нет. – Да ты ведёшь себя не правильно. – Ты о чём? – Ты хочешь сразу пред царские очи явиться и получить царёву милость, а нужно зайти с другого бока, – посоветовал Василий Грязной. – Это как? – А ты приблизься сначала к кому-нибудь из видных опричников. Стань им верным человеком, а потом через них и подвинешься ближе к царю. – А ты Василий Григорьевич голова, – обрадовался Скуратов. – Я плохому не научу. – А к кому следует приблизиться? – Выбирай самого могущественного. – Их же двое, Алексей Данилович Басманов, да Афанасий Иванович Вяземский. Они сами постоянно бодаются за царскую милость. – Станем на сторону Вяземского, он сейчас ближе всех к царю сидит, а ему верные люди ой как нужны, чтобы удержаться на своём высоком месте, – предложил Василий Григорьевич. Так и решим, – согласился с товарищем Малюта Скуратов. На следующий день, уезжая с отрядом Василия Грязного в Ярославский уезд, для царского суда Малюта Лукьянович разжившись во время рейда двумя кафтанами из прочной бумажной ткани и толстого слоя войлока, богатой упряжью, да дорогим татарским оружием решил преподнести свою добычу князю Афанасию Вяземскому. Князь Афанасий Иванович дары принял, смекнув, что в лице Малюты приобретает верного и преданного помощника. Поэтому решил приблизить этого безжалостного опричника к себе. Ранним утром в келью к Малюте ввалился Василий Грязной. – Спишь, уж солнце в три дуба, а ты дрыхнешь без задних ног. – Так ведь только с Каринской заставы, только прилёг соснуть часок, – проворчал недовольный Скуратов. – Случилось чего? – Вот тебе одежонка, – засмеявшись, Василий бросил к ногам товарища чёрную холщёвую рясу. – Что это? – Одевай. – Ни как в монахи меня хочешь записать. – Да будешь монахом при государе. – Да ты, что смеёшься? – Пока ты на кордоне дежурил, государь учредил при своей особе особый монастырский устав. Теперь будем жить монастырской жизнью. Архимандритом будет сам Иоанн Васильевич, при нём три сотни лучших монахов из ближних опричников. – Ты то в монахах? – А то. – Стало быть, и я тоже? – Я постарался, замолвил про тебя государю словечко. Напомнил про твои службы. Так вот ты теперь в царском монастыре пономарь. Заметь не простой монах, а при должности. Так что цени царёву милость. – Спаси Христос тебе Василий Григорьевич, – облачаясь в сутану, благодарил товарища Малюта. – Бога за тебя буду молить. – Да и князь Афанасий Вяземский руку приложил, – добавил Грязной. – И за него молиться стану, – перекрестился Скуратов, радуясь в душе, что угодил всесильному опричнику с подарком. – Поспешай на службу пора. В слободской церквушке, куда с трудом вмещалось близкое царское окружение, проводилась церковная литургия. Царская дума Занятый делами в Александровской слободе и расправами над неугодными боярами и воеводами царь совсем не уделял внимания военным делам. А дела в Прибалтике шли с каждым днём всё хуже и хуже. Русские войска терпели поражения. Не внушала радости и обстановка на литовских рубежах. – Почто печален царь-батюшка, неужто опять твои воеводы не шлют из Ливонии хороших вестей? – Эти паршивые изменники только и думают, что о своём прибытке, а о царской выгоде не пекутся, – грозно молвил Иоанн Васильевич. – Истину говоришь государь, – льстил царю Афанасий Вяземский. – Сколько ты для них сделал, собрал такое воинство со всей земли русской и вверил им в управление, а они не могут разметать этих ничтожных ливонцев да литвинов. Они от одного вида наших войск должны разбежаться, а бездарные воеводы медлят. Трусы они и не ценят твою милость. – Сам всё знаю, но послать в Ливонию более некого, – сетовал государь. – Кому доверить войско? – А что если тебе самому государь встать во главе русского войска. Тем самым утрёшь нос земским боярам, твоим недругам, когда разгромишь всех врагов. Только при упоминании твоего имени все враги рассеются, и Ливония ляжет к твоим ногам. В раз с войной покончим. Слова князя Вяземского поддержали другие видные опричники, сторонники князя. Они принялись расхваливать могущество царя и его полководческие способности. Выслушав своих ближних людей, царь призадумался. Идея с большим походом ему понравилась. А что если и вправду попробовать выступить из Москвы с огромной армией и разом сокрушить врагов. Так можно быстро разрешить все трудности, связанные с затяжной войной в Прибалтике. Государя давно беспокоили тревожные известия от воевод, увязших в бесконечных сражениях с ливонцами и пришедшими к ним на выручку литовцами и шведами. Сражаться против большой коалиции стране было не под силу. Требовалось принять какое-то важное решение, чтобы разом переломить ход войны. Поэтому советы о большом походе высказанные его ближайшим окружением понравилось царю. Это был выход из создавшегося затруднительного положения. Тем более это шло в разрез с донесениями воевод, которые настаивали на прекращении боевых действий и скорейшем заключении перемирия. Как сговорившиеся воеводы твердили, что воевать против нескольких государств русское войско не сможет, и чтобы сохранить хоть какие-то завоевания в Прибалтике необходимо принять все условия противника. Их доводы царю не нравились. Более того, читая донесения из Ливонии государь закатывал страшную истерику, всячески поносил воевод грозя им лютой расправой. Уступать завоёванные земли в Прибалтике Иоанн Васильевич не хотел и старался удержать их за собой любой ценой. В силу литовско-польской и шведских армий он не верил, считая донесения воевод об их могуществе сильно преувеличенными. Он слепо верил в несокрушимость русского воинства, основываясь на относительно лёгких победах над ливонскими рыцарями. Поэтому государь согласился на большой поход. Дьяк записал государев указ, и гонцы спешно разнесли царскую волю во все русские земли. На Москве стало собираться большое войска. Со всех окраин к столице потянулись боевые отряды. Земское ополчение, дворянская конница, боевые холопы и отборные сотни хорошо вооружённых опричников. Наконец к сентябрю месяцу, после уборки урожая, все приготовления были готовы. Отслужив молебен, царь во главе мощной армии выступил из Москвы. Государь намеревался бросить в решительный бой весь цвет русского воинства. Следуя на ливонско-литовский театр боевых действий огромное русское войско, двигаясь с черепашьей скоростью, растянулось на многие километры. Царя сопровождала огромная свита, образовал элитный, но совсем не боеспособный, государев полк. Перед самым выступлением в поход, князь Афанасий Вяземский вызвал к себе своего ближнего помощника Малюту Скуратова. – Что прикажешь, Афанасий Иванович? – поклонился Малюта. – Вот Малюта Григорьевич тебе царская милость, – объявил Афанасий Иванович. – За твою верную службу царь и великий князь Иоанн Васильевич жалуют тебя третьим головой в государевом полку. Никак не ожидавший такой награды, Малюта так расчувствовался, что бросился в ноги к своему благодетелю и целовал ему руки. – Полно, – насладившись раболепием своего слуги, князь Афанасий одёрнул руку и повелел Малюте встать с колен. – Благодарствую Афанасий Иванович, – продолжал кланяться Малюта. – Но помни Малюта Лукьянович, кто твой заступник и впредь будь мне верен. – Век буду вам благодарным. – Теперь иди, принимай должность, поступаешь под команду второго головы Василия Грязного. Князь Вяземский скрылся в своём шатре, а Малюта ещё долго стоял на одном месте не в силах пошевелиться. Он ещё не верил своей удаче. Вот он ранее затрапезный городовой боярский сын, теперь младший командир. Его команды станут исполнять подчинённые. Простые дворяне станут ломать перед ним шапку. В его кармане заведутся денежки, а поместный оклад увеличится вдвое. Это ли не счастье. Так рассуждал Малюта Лукьянов сын Скуратов-Бельский благодаря Всевышнего за то, что вразумил его послушать старшего брата и примкнуть к опричному войску. Он посетил шатровую церковь и истово помолился, прославляя Господа, что вразумил царя-батюшку отрешиться от земского боярства и призвать к себе в опричный удел простых служилых людей. После тяжёлых трудов во имя государя Иоанна Васильевича, Малюта получил возможность навестить в Москве родных. Не теряя времени он с большими гостинцами прибыл домой. Дочери всегда с нетерпением ожидали возвращения родителя, особенно радуясь щедрым родительским подаркам. Малюта любил дочерей и ни в чём им не отказывал. Балуя их красивыми нарядами. – Ни чего, вот окрепну при государе, выдам вас замуж за родовитых князей, – мечтал Малюта. – Ох, что ты батюшка, прямо за князей, – смеялась самая озорная из сестёр Мария. – Да именно за князей. – Как в сказке. – А, что тут такого. Станете княгинями, будете ближними при царицах. Заживём. Ещё все нам завидовать будут. – Да нам и так не чего Бога гневить. И так живём хорошо. Сытно. Всем на загляденье. – Этого мало, – не унимался Малюта. – Да что ж ещё? – Нужно подняться на самый верх. Стать в один ряд с князьями да боярами. – Да на что нам батюшка с боярами равняться, боязно. – Чего ж боязно? – Так государь бояр не жалует. Головы им рубит. А если мы станем им ровней, так и нас государь не пощадит. Ведь скоро бояр да князей совсем не останется. – Да глупая ты Маруся. – Чего так батюшка? – У бояр вся сила. С ними и царю не сдюжить. Бояре, они навсегда. У них вся власть и сила. – А как же вы опричники? – Мы что, мы на время. Вот поднимемся наверх, станем боярам ровней и управлять Русью будем. – Не пойму тебя батюшка. – А тебе и понимать ничего не нужно. Не бабье это дело. Вам нужно деток рожать, да хозяйство вести. А об ваших мужьях я позабочусь. Дочери засмеялись и убежали в светлицу. Малюта остался в горнице с женой. – Вот Григорьевна прибыл погостить перед походом. – Ой, – испугалась супруга. – В поход. А как же служба в слободе. Неужто государь отрешил тебя от себя. Не что опала на нас, грешных. За какие грехи. – Не скули, не в опале я. – Что тогда? – Государь самолично выступает в поход. – Куда ж следует государь. – Пойдём в Ливонские земли, на Ригу. Царь хочет овладеть городом и утвердить свою власть. Ворам и изменникам воеводам он более не доверяет, поэтому сам возглавляет армию. – А ты как всегда в передовом полку, – тяжело вздохнула Прасковья Григорьевна. – Нет ныне мы птица другого полёта, – с гордостью объявил Малюта. – Теперь я сменный голова в государевом полку. Выше меня из голов только Васька Грязной. – За что ж ему такая честь? – отметила Прасковья. – Ведь Васька худородный, чуть ли не в охотниках с собаками служил у князя Пенинского. А теперь смотрите в головах в государевом полку. – Не ёрничай, – одёрнул супругу Малюта. – Мы тоже чай не из знатных бояр. Наш род тоже не велик. Ни отец мой Лукьян Афанасьевич, ни дед Афанасий Евстафьевич на Москве не служили. В городовых дворянах числились по Звенигороду. А Грязные были в чести у князей Старицких. Мне ли с Василием местничать. Нужно знать своё место. – Ты ж сам говорил, что через опричнину выбиться в люди хочешь, на самый верх. – Не время ещё. – А когда время будет, если ты местничать не желаешь. – Замолчи баба, пока бока не наломал, – цыкнул на супругу Малюта. А тем временем полным ходом шла подготовка к большому походу. Собрав большое войско, царь Иоанн Васильевич, после молебна, выступил из Москвы. Русская армия растянулась на многие вёрсты. Ратники заполнили все прибрежные дороги, ведущие к Великому Новгороду. Иоанн Васильевич намеревался положить конец Ливонской войне нанеся решительный удар по неприятелю и овладеть важным стратегическим пунктом всей Прибалтики – городом Ригой. Под рукой русского царя была самая многочисленная рать и он, веря в свою удачу, был уверен в скорейшей победе. Многочисленное русское воинство двигалось к границе медленно, проходя лишь по десять-пятнадцать вёрст в день и делая частые остановки. И чем дальше войска удалялись от Москвы, тем тревожней становилось атмосфера. Старые опытные воеводы, не смея открыто перечить царю, в начале в личных беседах осуждали решение выступить всем войском. Но со временем взгляды противоборствующих сторон на поход изменились. Земские воеводы, видя неизбежность продолжения военных действий, стали серьёзно относиться к походу, единодушно поддержав царское начинание. Наоборот опричное окружение царя страшилось войны. Опричникам сытно жилось в Александровской слободе, откуда они совершали карательные вылазки в земщину, грабя и разоряя богатые боярские усадьбы и сложить свою голову в опасном Ливонском походе они вовсе не собирались, желая использовать подготовку к походу для расправы с земщиной и утверждения своей власти. Поэтому вожди опричников князь Вяземский и Басманов решились на подлог. Русское воинство ещё на полпути в Ливонии остановилось лагерем в Ршанской яме. Малюта отдыхал в своём шатре, когда его посетил Василий Грязной. – Опять дрыхнешь Григорий Лукьянович. – Устал Василий Григорьевич, – посетовал Малюта. – Только что сотни объезжал, размещал всех на постой. Сил нет. Соснуть хотел часок. – Успеешь ещё. – Случилось чего? – Сказывают гонец из Москвы прибыл. – Плохие новости? – Хуже не куда. – Так говори, не томи. – Говоря, что пока на Москве не было царя, бояре начали разговоры о смене Иоанна Васильевича. Желают нового государя на Москве посадить. – Вон она как, – надвинул шапку на затылок Малюта. – Кого в цари прочат? – Знамо кого, князя Владимира Андреевича Старицкого. – Что государь? – Велел остановить поход и повернуть назад в Москву. Теперь у нас там будет много работы. Следует измену выжечь калёным железом. Никого не пощадим. Всех бояр на дыбу, – Грязной потирал от удовольствия руки. – А как же Ливония? – не разделял оптимизма товарища Малюта. – Государь собрал такую армию, мы одним махом расправились бы с рыцарями. Взяли бы Ригу. Новой землицей разжились бы в Ливонии. Поселились бы у моря. – Экий ты увалень. – Чего это? – А то, что завязли бы в этой Ливонии и Риги бы не взяли. А напрасно сложили бы там свои головушки. И вместо поместий отвели бы нам клочок земли на погосте. Вот и всё. – Да что ты говоришь? – Именно так и было бы, – Грязной, ударил рукояткой плётки по сапогу. – Всё опричное войско полегло бы напрасно. А наше дело другое. Бороться с боярской крамолой. А не по Ливонии шататься. Не для этого нас собрал при своей особе государь. – Может ты и прав, – согласился с товарищем Малюта. – Значит, так Богу стало угодно. Знать сам Господь уберёг наши головы для борьбы с внутренними врагами. – На Бога надейся, а сам не плошай, – усмехнулся Василий Грязной. – О чём ты? – Это Басманов подсуетился на Москве. – Не уж то это пустой навет на Старицкого князя. – А то. – Грех то какой, – перекрестился Малюта. – Ты как красно девица Григорий Лукьянович. Если мы не станем направлять царя в нужное русло, опричнине не жить. Положим свои головы в Ливонии, а князья и бояре после царя за жабры возьмут. И посадят на царство боярского царя. И конец православной Руси. Смекаешь. – Это да, – почесал затылок Малюта. – Нужно ловчее быть, а то ты как лапоть, запрягаешь уж больно медленно. – Ни чего, за то поскачу быстрей. – Дай Бог, – осенил себя крестным знамением Грязной. – Теперь нужно не теряться. Чую на Москве нас ждут большие дела. Придётся распотрошить боярские гнёзда, выжечь измену. Сможем угодить царю поднимемся к подножию трона. Не сможем, оттеснят нас другие, так и затеряемся в опричной гуще. Нужно Григорий Лукьянович нам вместе держаться. Как на это смотришь? – По рукам Василий Григорьевич, – протянул руку товарищу Малюта. Получив тревожные вести из Москвы, Иоанн Васильевич приказал немедленно прекратить поход и распустить ополчение. Дворянское ополчение и государев полк медленно двинулись в обратный путь. Словно предвидя окончание войны, испортилась погода. Похолодало и зарядили мелкие дожди. Дороги размыло. Движение войска замедлилось. В столицу воинство возвратилось в самом жалком виде. Ободранные, голодные, больные воины были рады добраться до родных дворов, чтобы отогреться и досыта отъестся. Вернулся домой и Малюта, на радость своим родным, уже не чаявшим увидеть его живым и здоровым. Однако долго гостевать дома Скуратову не пришлось. Царь спешно отъехал из Москвы в Александровскую слободу, призвав с собой всех опричников. Иоанн Васильевич был не на шутку напуган. Боярство имело великую силу и, объединившись, могло подмять под себя царскую власть. К тому же в руках знатных боярских родов были сосредоточены основные богатства. Многие бояре пользовались уважением и поддержкой москвичей. Поэтому опасения царя были вполне обоснованы. В слободе и на ближайших кордонах были выставлены усиленные посты из опричников. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=65951529&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 109.00 руб.