Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Дело о проклятых портретах (Архив Корсакова, часть I) Игорь Евдокимов 1880-ый год. Молодой человек сходит с парохода на Богом забытой пристани в верховьях Камы. Он идет по следу пропавшего петербургского художника, и его погоня, наконец, близка к завершению – в городке, охваченном библейских масштабов ненастьем, где неясный ужас сводит горожан с ума, на отвесной скале мрачно возвышается старая церковь, а леса скрывают усадьбу зловещих помещиков. Отзывы участников отбора "Самая Страшная Книга 2022": "Очень хороший мистический рассказ в историческом сеттинге. Прекрасно описаны локации, понравилась манера повествования – то нам показывают прошлое, то настоящее, и в результате читатель имеет всю картину целиком. Спасибо автору!" "Я все-таки питаю большую любовь к рассказам о "днях давно минувших", точнее к авторам, которым удаётся диалогами и описаниями бережно донести атмосферу той исторической эпохи, в которой происходит действие того или иного рассказа. Этому автору – удалось на твёрдую 5." Игорь Евдокимов Дело о проклятых портретах (Архив Корсакова, часть I) 21 июля 1880 года, ночь, борт парохода “Княжич”, верховья Камы. -Разверзлись Есе источники великой бездны, и окна небесные отворились, и лился на землю дождь сорок дней и сорок ночей.[1 - Быт. 7:11] Бубнящий голос набожного старика оторвал Корсакова от размышлений. Молодой человек недовольно посмотрел на причитающего соседа по каюте, взял плащ и вышел на палубу. Приходилось признать, что причины для молитв у старика имелись – необычайный ливень накрыл пароходик вскоре после отхода из Перми, и непогода лишь усиливалась по мере их плаванья на север. Крепкое и ладное судно товарищества братьев Каменских качало столь нещадно, что Корсакову пришлось схватиться за перила, чтобы не перелететь через них и не сгинуть в бушующих водах Камы. Стоило ладоням коснуться деревянных поручней, как в глазах помутилось, и он увидел… Та же палуба. Тот же пароход. Погожий летний день. Человек, глазами которого Корсаков смотрит на мир, бегло окидывает взглядом свое отражение в блестящем на солнце иллюминаторе. Он не похож на Владимира – незнакомец чрезвычайно высок и красив особенной, дьявольской, красотой. Щегольский темный сюртук облегает фигуру, а бороду и длинные, черные, как смоль, кудрявые волосы легонько треплет ветер. Человек переводит взгляд с иллюминатор на нос корабля. Там, впереди, среди заросших густым лесом холмов, приютился городок, упрямо карабкающийся вверх по отвесным скалам. Над городом нависает утес, увенчанный исполинскими валунами и старой деревянной церковью. Немногочисленным пассажирам, вышедшим на палубу, неведомо то, что открылось незнакомцу – камни говорят с ним. Манят его. Повинуясь минутному импульсу, человек в черном сюртуке понимает – он должен сойти на берег Видение покинуло Корсакова так же быстро, как налетело. Ночь, непогода и застилающие глаза потоки дождя скрывали берег из виду, но сомнений не оставалось – он стоит сейчас на том же месте, где стоял человек в сюртуке, и пароход подходит к той же пристани. А значит, погоня Корсакова близка к концу. Вот только… Телеграфа в этом городишке, наверняка, нет. И что делать теперь? Не получилось ли так, что задача окажется для него непосильной? Он вернулся в каюту и, под немигающим взглядом старика, собрал свои вещи, особо убедившись, что револьвер надежно спрятан на дне дорожной сумки. Пароход причалил полчаса спустя. –Постойте, – уже собравшись покинуть каюту, Корсаков услышал надтреснутый голос. Сосед смотрел на него слезящимися старческими глазами. – Не знаю, что за нужда выгоняет вас в эту дьявольскую ночь, но смею надеяться, что вас ждут дела праведные. Храни вас Бог, – с этими словами старик перекрестил его. Молодой человек не нашелся с ответом, молча кивнул и вновь вышел в непогоду. Корсаков оказался единственным пассажиром, сошедшим на берег, и вообще единственным человеком на пристани. Ни рабочих, ни извозчиков – казалось, все живое спряталось под крыши от ветра и потоков воды, льющих с небес. Городишко был захудалым, что для такого медвежьего угла и неудивительно. Жителям хватило усилий (или средств) замостить только одну улицу да центральную площадь, где стояли немногочисленные кирпичные дома, и теперь поселение расплачивалось за беспечность. Бегущие вверх по склону улицы превратились в бурные грязные реки. Кое где потоки были столь могучими, что увлекли за собой несколько изб, превратившихся в печальные груды бревен у подножья холма. К моменту, когда Корсаков оказался на главной площади, он промок до нитки и был покрыт толстым слоем грязи. Владелец единственной в городе гостиницы, открывший ему дверь после двух минут безуспешного стука, мог бы принять его за отрывшегося из свежей могилы покойника. К счастью, две четвертных, как и ожидалось, сняли все вопросы, и гость с величайшим пиететом был препровожден в “лучший номер”, который, на взгляд Корсакова, не сильно отличался от худшего, но, по крайней мере, давал крышу над головой. Путешественник скинул с себя мокрую и грязную одежду, переоделся в чистое (в комнате было необыкновенно холодно для середины лета), проверил кровать на предмет клопов (насекомых не заметил, но веры в условия проживания ему это не добавило) и улегся спать. Снились ему валуны, нависшие над городом, и исходящий от них отвратительный шепот на неведомом языке. Два месяца назад, Санкт-Петербург Катеньке не спалось. Огромный дом, столь теплый и знакомый ребенку, в последние несколько недель стал чужим и пугающим. Maman отпустила всех слуг, кроме кухарки и дворецкого, да и те выставлялись за дверь, стоило огромным часам в холле пробить семь вечера. Коридоры, некогда освещенные яркими свечами, стояли темными. Привычный шум засиживающихся до утра гостей сменился свистом ветра в дымоходах, да стонами старого опустевшего особняка. Мамина комната, в которой холодными ночами всегда горел камин и пахло свежими цветами, превратилась в мрачную пещеру, которой избегала и Катенька, и немногие оставшиеся слуги. Их особняк изменился не сам по себе – он угасал вместе с маменькой. Самая красивая и ласковая женщина на свете, даже поглощенная работой по дому или организацией званого вечера находившая время сказать Катеньке доброе слово или нежно взъерошить волосы, куда-то исчезла. Вместо неё в пещере обитало злобное и раздражительное привидение, худое и изможденное, проводящее каждую свободную минуту перед висящим на стене портретом. Катенька несколько раз пыталась поговорить с ней, разрушить наваждение, вернуть обратно родного и доброго человека. Последняя попытка закончилась пощечиной, сбившей девочку с ног. Искаженное злобой лицо, окаймленное редеющими сальными волосами, приблизилось к Кате, обдало смрадным дыханием и прошипело: -Пош-ш-шла вон! Сегодняшняя ночь была самой страшной за несколько недель. За окнами бесилась гроза. Ветер в дымоходах выл, словно в страшных книгах из маминой библиотеки, которые Катеньке по возрасту не полагалось читать. Но к раскатам грома, барабанящему по стеклам дождю и свисту ветра снаружи добавился еще холодящий жилы звук внутри дома. Катенька с головой спряталась под одеяло, но отгородится от него не удавалось. В доме кто-то плакал. Меньше всего Катеньке хотелось выбираться из постели, ставшей единственным островком, где она чувствовала себя в безопасности. Но мама воспитала её смелой девочкой, напутствовав: “Если человек нуждается, и в твоих силах помочь ему – нет в мире такой причины, что может заставить тебя пройти мимо”. Катя осторожно вышла из комнаты. Плач наполнял весь дом, что само по себе было невозможно – особняк был слишком большим, чтобы такой тихий звук достигал всех его уголков, отражаясь от стен и потолков. С величайшей осторожностью, стараясь не дать скрипнуть ни единой половице, девочка двинулась по коридору. Рыдание доносилось из маменькиных покоев. Воспоминания о последнем визите были еще свежи, поэтому Катенька на мгновение помедлила перед закрытой комнатой. Вновь раздавшиеся всхлипы заставили её устыдиться – мама там, ей плохо, ей нужна помощь. Девочка потянула за ручку двери. Комната была темна. Единственным источником света становились всполохи молний, разрезающие мрак сквозь неплотно зашторенные окна. Состояние маминых покоев поразило Катю – словно буря на улице ворвалась в дом, разметав бумаги, перевернув мебель и повалив книжные шкафы. С потолка стекали струйки воды. Очередная вспышка молнии за высоким французским окном осветила противоположную стену. Стоящий там силуэт Катенька узнала бы из тысяч. Маменька застыла перед своим портретом, подаренным несколько недель назад. Кате он тогда не понравился – она не разбиралась в искусстве, хотя, если бы кто-то спросил девочку, ответила бы: внешнее сходство было поразительным, однако на картине художник изобразил кого угодно, но не её маму. Дело в глазах – они абсолютно чужие, словно лучащиеся из них свет, добро и ласка кто-то вывернул наизнанку, оставив пустоту и злость. Снова вспыхнула молния. Катя присмотрелась – мама рыдала, спрятав в ладонях лицо. Что так расстроило её? Портрет? –Мамочка? – неуверенно прошептала девочка. Силуэт не обернулся – плачущая женщина будто не слышала вопроса. Катенька сделала шаг. Потом другой. Чем ближе она подходила к содрогающейся от рыданий фигуре, тем страшнее ей становилось. Комнату словно накрыла зимняя стужа. Девочку била дрожь, ей хотелось закутаться в теплый плед у огня. Но сначала нужно было помочь маме. Наконец, Катенька подошла к плачущей женщине вплотную. Девочка протянула дрожащую руку и коснулась маменькиного плеча. Рыдания стихли, и Катя отпрянула, опасаясь, что жуткая женщина, подменившая родного человека, снова набросится на неё. Силуэт медленно повернулся. Все звуки стихли – ни воя ветра, ни стука капель, ни грохота грома. Даже сердце перестало стучать, словно остановившись. Женщина опустила руки – это Катя видела, но разглядеть скрывающееся в темноте лицо не могла. Молния на секунду развеяла мрак, осветив маменьку и портрет за её спиной. Катя закричала – закричала так, как никогда не кричала в жизни. Женщина на картине двигалась, повторяя все движения её мамы. И та прятала в ладонях не заплаканное лицо. Вместо слез по щекам стекали струйки крови. Капли падали с пальцев. Плачущая женщина в свете молний срывала с себя лицо. 22 июля 1880 года, утро, город в верховьях Камы. Утром дождь не закончился – просто стал менее библейским. Урчащий пустой желудок настоятельно рекомендовал Корсакову отбросить сомнения по поводу качества гостиничной пищи и позавтракать. На первом этаже его ожидал сюрприз – за одним из трех грубых столов, символизирующих, видимо, местный ресторан, расположился рослый мужчина в форме уездного исправника[2 - Глава уездного полицейского управления.], с солдатским орденом на груди. –Доброе утро, – поприветствовал Корсакова визитер. Над роскошными рыжими усами блестели хитрые глаза, внимательно изучавшие приезжего. –Доброе, господин полицейский, – Корсаков вспомнил наполеоновскую максиму, что лучшей защитой является нападение, и спокойно уселся напротив. – Составите компанию за завтраком? Что порекомендуете попробовать? –У Михайлова? – исправник демонстративно обвел глазами убогий зал. – На вашем месте, я бы не рисковал. Хотя… Если очень голодны, попробуйте кашу – её испортить сложнее. Михайлов, принеси гостю, будь добр, – Корсаков успел увидеть крысиную мордочку хозяина гостиницы, на секунду высунувшуюся из дверей соседней комнаты и тут же скрывшуюся обратно. – Позвольте представиться – Родионов, Гаврила Викторович, здешний исправник. –Очень приятно, Гаврила Викторович. Корсаков, Владимир Николаевич, – он протянул исправнику руку. Тот осторожно пожал её – и перед глазами молодого человека снова мелькнула картина из прошлого. Родионов приветствует бородатого незнакомца в щегольском сюртуке на главной площади, тогда еще не залитой дождем. –Какими судьбами оказались в нашем Богом забытом городишке? – вопрос исправника в голове Корсакова прозвучал эхом – молодой человек словно услышал его дважды: здесь и сейчас, и несколько недель назад, на площади. –Путешествую, Гаврила Викторович. Grand tour совершаю по городам и весям нашей империи. Проматываю родительское состояние помаленьку, да статьи для петербургских газет пишу, – Владимир улыбнулся и, не сдержавшись, повторил слово в слово ответ незнакомца в сюртуке. – Привлекла меня та маленькая древняя церквушка над городом, и не смог отказать себе в удовольствии осмотреть её повнимательнее. Исправник впился в него удивленным взглядом и заметно напрягся. –Да неужели, господин путешественник? – Родинов придвинулся к столу, упершись в него локтями, явно рассчитывая припугнуть собеседника своими впечатляющими габаритами. – Как же вы смогли её разглядеть-то, ночью и в непогоду? –Одарен феноменальным зрением, Гаврила Викторович. К тому же товарищ мой высоко отзывался о вашем городке в письмах. Сергей Стасевич, художник. Слыхали о таком? –Предположим, – исправник внимательно разглядывал лицо собеседника, пытаясь понять, куда тот клонит. –Только, дырявая голова, забыл он мне написать, где остановился. Явно не в гостинице, иначе бы мы с ним уже встретились. Может, подскажете? –Может, и подскажу, да только позвольте увидеть ваш паспорт. Хотелось бы убедиться, что вы тот, за кого себя выдаете. Не сочтите за оскорбление, да только городок у нас маленький и тихий, приезжих мало, а уж чтобы с разницей в несколько недель – так вообще не помню, когда такое случалось. Служба у меня – следить, чтобы порядок никто не нарушал. –Какие оскорбления, Гаврила Викторович, все прекрасно понимаю. Только паспорта, увы, не имею[3 - Паспорта в Российской империи полагались купцам, мещанам и крестьянам, служили для удостоверения личности и давали право на поездки по стране.]. А вот дворянскую карту – извольте, – Корсаков сходил в номер, извлек из походной сумки плотную папку с документами и, вернувшись за стол, предоставил исправнику удостоверение личности. –Графы у нас появлялись и того реже, – хмыкнул Родионов. – Ну, что ж, друг ваш действительно появился две недели назад и остановился в усадьбе Серебрянских. Это шесть верст[4 - ок. 6,5 км.] от города, как раз за старой церковью. Только доберетесь вы туда вряд ли – дороги размыло ливнями. Сами видите – стихия у нас разгулялась. –Я, пожалуй, испытаю удачу. А что за Серебрянские? –Когда-то им принадлежала вся округа, – от Корсакова не укрылось, что исправник невольно понизил голос, словно боялся, что его услышат. – Древний род, скрытный к тому же. В городе почти не появлялись, только присылали слуг. –Любопытное семейство приютило моего друга. Спасибо за помощь, Гаврила Викторович. –Рад, что смог быть полезен, – исправник поднялся из-за стола. – Если понадоблюсь, то можете найти меня здесь же, на главной площади. Следующий дом за гостиницей. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/igor-evdokimov-27622337/delo-o-proklyatyh-portretah/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Быт. 7:11 2 Глава уездного полицейского управления. 3 Паспорта в Российской империи полагались купцам, мещанам и крестьянам, служили для удостоверения личности и давали право на поездки по стране. 4 ок. 6,5 км.
СКАЧАТЬ БЕСПЛАТНО