Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Зеркала и лабиринты Роман Владимирович Арефкин Шесть историй – шесть мимолётных странствий по затейливому лабиринту, стены которого – словно кривые зеркала – отражают нашу реальность в самых гротескных её проявлениях, открывая взору читателя ничем не ограниченный, увлекающий мысли – простор магического реализма. Каждая история сопровождается комментариями автора, который щедро делится источником идеи, указывает на исторические и культурные перипетии, заставляя повседневную реальность обогащаться живыми тонами фантазии. «Квест» – история о самом продолжительном поиске, в жизни каждого человека «Творец» – спасительная гавань для творческого сознания, посреди смерти и бессилия «Ворон» – противостояние мудрости и амбиций посреди увядания древнейшей цивилизации «Бессмертный» – история о слепом стремлении и неожиданных находках на этом пути «Пробудившись» – то, что начиналось банальным расследованием, превращается в откровение с самой историей «Изобретатель» – иллюстрация извечного конфликта индивида и государства, простирающегося сквозь века Роман Арефкин Зеркала и лабиринты С искренней благодарностью Анне Никитиной, прикосновение её внимательного взгляда отражается теплом в строках этой книги! Квест Второй месяц моего сомнительного предприятия близился к концу, и вместе c накоплениями иссякала и моя вера в самого себя. Когда я только открывал этот офис, мой единственный друг говорил мне, что идея обречена на провал, а месяц спустя я выставлю себя на посмешище перед всеми деловыми гильдиями города. Но после того как меня с треском выкинули с предыдущей работы, обвинив во всевозможных бедствиях, посыпавшихся на компанию как из рога изобилия, я меньше всего волновался о репутации. В глазах гильдий я был всего лишь мелкой сошкой. Прошло два месяца, а успехи мои даже не позволяли мне претендовать на статус «бельма на глазу» моих многочисленных, не многим удачливее меня, конкурентов. – Ты никогда не был в этом бизнесе! – громогласно заявлял мой друг С?пфир, вцепившись обеими руками в и без того истерзанные подлокотники старого кресла. – У тебя нет опыта подобных дел? Ты накупил все эти игрушки, твои микрофоны, скрытые камеры, датчики, это всё «тфу» и растереть! Это ничто! Ты обрекаешь себя на тяжкую юдоль! Я же отмахивался, как мог, от этого нескончаемого потока пессимизма, но, когда С?пфир замолкал, стоило мне зажмуриться и досчитать до пяти, я оказывался в такой невыносимой тишине, что отголоски сказанного начинали вновь рождаться вокруг моего сознания. В такие минуты я отмахивался от всяких сторонних мыслей и стремительно погружался хоть в какую-то работу, уповая на занятость как на спасение. Детективное бюро имени меня, разумеется, ни красивая вывеска, ни объявления на интернет-страницах городских порталов, не добавили моему делу клиентской лояльности. Совсем без клиентов, надо сказать, я тоже не сидел, однако работа, подворачивающаяся мне, носила совсем не тот характер, который я ожидал. В двери моего офиса робко стучались женщины, возрастной категории от срока и старше, старательно подобравшие наряд для прихода ко мне. Они одевались так, чтобы на пути сюда, и в особенности вблизи моего офиса, их не смогли бы узнать знакомые, для них это было важно. Эти женщины, обращающиеся ко мне, едва ли знали друг друга, поскольку, к своей собственной чести, я могу добавить – я не принял ни один из принесённых ими заказов, но их просьбы столь мало отличались одна от другой, что без зазрения совести эти просьбы я мог сравнивать с яичной скорлупой, бывает разных оттенков, фактура тоже не вполне одинаковая, однако принципиальных отличий нет. Все они просили меня упасть «незримым ухом», или «бесшумным глазом» на хвост их неверных мужей, дабы спустя те несколько дней, в течение которых дамы собирались оплачивать мою работу, я мог собрать достаточно компрометирующих сведений, чтобы «мерзавец» не отвертелся от праведного гнева своих оскорблённых «Юнон».[1 - Имя богини (богиня Юнона) в древнеримском пантеоне божеств, которая была явным аналогом образа древнегреческой богини Геры. Как и своя «образная» прародительница, Юнона служила олицетворением таких качеств как брак, супружеская верность и женской производительной силы (материнства). Однако, именно о Гере нам известно куда больше характеризующих черт, за счёт более богатого фольклора, связанного с её образом. Одной их таких характерных черт выступает ревность (примечание автора);] Работа не выглядела сложной, а некоторые дамы были готовы обещать солидный гонорар, я, тем не менее, отказывался, предпочитая не опускаться до подобной деятельности. Как ни странно, но я с самого начала установил довольно высокую планку собственной компетенции, полагая, что каждое предлагаемое задание будет тщательно измеряться моим собственным, понятным мне одному «Прокрустовым ложем». Даже самые вежливые формы отказа, не вдаваясь в подробности того, что стало их причинами, провоцировали молниеподобные взгляды и не менее обжигающие мысли, рождающиеся в головах моих посетительниц. Я же находил в себе силы не держать на них обиды, клиент, как водится, превыше всего. Пару раз в клиентском кресле оказывались женщины значительно моложе той возрастной группы, которая составляла костяк первой категории. Этим было не больше тридцати-пяти, сорока лет. Они все выглядели не только привлекательно, но и довольно богато. Такие особы приходили ко мне с еще более непотребными миссиями. Дело в том, что их мужья точно не были «неверными», и даже напротив, в «упёртой верности» этих супругов сомневаться совсем не приходилось. Но вот дамы были заинтересованы как раз в том, чтобы я смог подтолкнуть их мужей к этакому adultere[2 - В переводе с французского – супружеская измена, термин использовался намного чаще в период истории, когда французский язык еще имел статус международного, ныне же, при доминировании английского языка, используется термин «adultery» (примечание автора);] и затем раздобыть доказательства этому злодеянию. После изложения этих планов, мне становилось понятным, какие именно цели дамы преследовали, и моя «репутация» буквально съёживалась до размеров иссушённого зерна, как только я представлял себя вовлечённым в подобное. Я отказывался, выслушивая постепенно растущие размеры гонорара, и даже смел давать этим дамам совет, но это как раз были излишне. Они в моих советах нуждались меньше всего, о чем незамедлительно сообщали мне в самой привольной форме. – Что, еще одна профурсетка вылила на тебя ушат дерьма? – С?пфир появлялся откуда ни возьмись, не упуская возможности ткнуть меня в это «дерьмо», сколь бы фигуральным оно не было. – Я тебе говорил, дело твоё – дрянь! Ничего хорошего из этого не выйдет! Я игнорировал его, как мог, так мне советовали люди с опытом…и знаниями. Я уже собирался гасить свет настольной лампы и покидать офис, отметив на настенном календаре еще один ничтожный день, когда порог моего офиса переступила женщина, одетая в деловой костюм, и всем своим видом заявляющая о непринадлежности ни к первой категории моих «клиенток», ни тем более ко второй. – Добрый вечер! – приветствовал я её, предлагая присесть с противоположной стороны моего рабочего стола. – Что вас привело к нам… Я осёкся, употребив плюральную форму местоимения, покосившись на старый платяной шкаф в углу, я убедился, что С?пфир испарился по крайней мере из зоны моей видимости. Сжимая в руке ремень дорогой, стильной, кожаной сумочки, женщина ответила: – Я здесь из-за моего мужа… Если бы только эта женщина была наделена навыками филиппинских хиллеров[3 - Представители адептов народной медицины с филиппинских островов, которые известны на весь мир популяризацией своих хирургических навыков, проводя высоко-инвазивные хирургические манипуляции голыми руками, якобы, не нанося разрезов при помощи медицинских инструментов (примечание автора);], она бы несомненно ощутила с какой силой всколыхнулось моё сердце, когда я только заподозрил, что сейчас услышу уже хорошо знакомую «песню». – Мой муж, он пропал, понимаете… Исчез…бесследно… От сердца отлегло, по крайней мере это уже что-то новое. – Вы хотите сказать, что ваш муж исчез, не поставив ни вас, никого либо еще, в известность? – мой вопрос не блистал оригинальностью, тем не менее, он был призван внести ясность сразу же, на «первых парах». – Это случилось два с лишним дня назад… – сглотнув, преодолевая нерешительность и борясь с неловкостью, женщина пояснила. – Он был дома, когда я пришла. Занимался своими делами, ничего необычного, знаете, как многие мужчины… В этот момент, вспоминая всё то, что я уже услышал от недовольных своими мужьями жён, я в очередной раз был рад, что моя клиентка не обладала навыками чтения мыслей. – Я спросила его, что он будет на ужин, это была пятница, и по пятницам мы ужинаем исключительно дома. – Ох уж эти старые-добрые семейные ценности! – с некоторой долей артистичности я вздохнул, еще не до конца поняв, насколько это было уместным. Женщина лишь посмотрела на меня, недолго, затем продолжила говорить. – Он сказал, что по пятницам нет ничего лучше лазаньи. – Стало быть лазанья… – с этими словами, сказанными скорее для себя самого, я сделал необходимые записи в блокнот, так я поступаю всякий раз, когда дело доходит до чего-либо важного. Женщина же лишь смерила меня взглядом, но ничего не сказала по поводу моих записей. – Я спорить не стала, сама была голодна, в тот день на работе творился такой «дурдом», такая неразбериха, что не получилось даже на обед выбраться. И вновь, уловив эту подробность, я принялся записывать в блокнот некоторые детали. – Неразбериха…на работе…дурдом… – Зачем вы это записываете? – спросила наконец женщина, явно не совладав со своим любопытством. – Что это вам даёт? В ответ я посмотрел на неё, стараясь сделать так, чтобы мой взгляд казался одновременно и серьёзным, и заботливым. – Видите ли, госпожа… – я сознательно сделал паузу, позволяя женщине назвать своё имя. – Сиро! – ответила женщина. – Меня зовут Сиро Квон. Я и раньше заметил, что женщина имела явно восточное происхождение, теперь же всё встало на свои места. – Госпожа Сиро, – продолжил я своё объяснение, – я имею привычку записывать все обстоятельства, которые, по моему мнению, являются значимыми в деле. Женщина задумалась, затем кивнула, затем снова задумалась. – Скажите, а какой у вас опыт в подобных делах? Этот был вопрос, столь неудобный для меня, что я едва ли мог вообразить, что могло еще сильнее обрадовать притаившегося в шкафу С?пфира. Я посмотрел на шкаф, направив свой взгляд прямиком в узкую, тёмную щель между дверей. Там, в этой концентрированной темноте, я мог видеть один-единственный, зелёный глаз… Но я нашёл в себе силы не доставить С?пфиру такого удовольствия. – Видите ли, госпожа Сиро, специфика моей деятельности вынуждает меня во главу стола ставить конфиденциальность моих клиентов! Это – прежде всего. Поэтому я лишь могу сказать, что опыт у меня имеется, но детали и подробности – разглашать нельзя. Женщина совсем не долго думала над услышанным, затем несколько раз кивнула, возвращаясь к «лазанье». – Я обнаружила, что у нас попросту закончилась паста! Сами же понимаете, если без чего и нельзя делать лазанью, так это без пасты. Я утвердительно кивнул в ответ: – Разумеется, госпожа Сиро. Попытка приготовить лазанью без пасты, несомненно, была бы сродни попытке возвести дом без фундамента – совершенно никуда не годится. Женщина кивнула. – Я сказала мужу, кстати, вы непременно сочтёте это важным, – сказав это, женщина указала на мой блокнот, – его зовут Фэйд… Я немедленно сделал запись. – Фэйд стало быть… Пропавший безвести Фэйд… я вдруг поднял взгляд, посмотрев на женщину, мысли мои в этот момент уподобились встревоженному рою ос, и на секунду утратив контроль, я произнёс – Фэйд has faded away[4 - Дословно «Фэйд исчез» – с современного английского. Однако здесь имеет место очевидная игра слов, поскольку имя супруга госпожи Сиро – Фэйд, что при транслитерации на латинский алфавит получит такой вид – «Fade», что в современном английском, вопреки принципу непереводимости имён собственных, выглядит как правильный глагол «to fade-faded-faded» и означает меркнуть, тухнуть, и в определённом контексте – исчезать (примечание автора);]…. – Это совсем не смешно! – резко бросила мне госпожа Сиро, я же поспешил принести извинения, сославшись на весьма непростую, непонятную многим, работу моего сознания, уповая, что благодаря этой сложности, я и добиваюсь решения загадок, с которыми ко мне обращаются. – Я сказала мужу, – продолжала госпожа Сиро, – что нужно сходить в магазин и купить пасту иначе никакой лазаньи. По правде говоря, я ожидала, что Фэйд разворчится и попросту отмахнётся от этой затеи, попросит меня приготовить что по проще. Однако, нет! Он, без особого энтузиазма, надел свой костюм, вовсе не тот, в котором он ходит на работу, и не тот, в котором он может сходить со мной в ресторан или еще куда, он надел обычный костюм для прогулки. Это были уже начавшие выцветать джинсы, местами со следами потёртости, толстую флисовую кофту серого цвета, с молнией только лишь в области шеи, поверх неё он надел металлического цвета ветровку, это из нового, первый сезон начал её носить. Обут он был в замшевые кроссовки без шнурков, серого цвета, уже довольно стоптанные. Сам Фэйд – мужчина не маленький, ростом никак не меньше метра семидесяти пяти, и, да, у него есть проблемы с лишним весом. Не критично, но как и у всех мужчин его возраста и статуса… При этих словах женщина испытала заметную неловкость. Было видно, что она стеснялась своей разницы в возрасте с мужем, а с учётом его физических недостатков, которые ей пришлось назвать, его материальное положение становилось едва ли не единственной причиной, объясняющей почему она, столь молодая женщина, решила связать свою жизнь с ним. Я сделал несколько важных заметок в свой блокнот, к счастью, теперь уже госпожа Сиро не придавала этому такого значения. «– Что бы сейчас сказал С?пфир? О да, я знаю!» – думал я, пока остро отточенный грифель моего карандаша спешно выводил буквы на клетчатой бумаге. – «Он бы заявил, что мамзелька Сиро столь разбита обстоятельством пропажи мужа, совершенно не беспокоится о всех возможных предпосылках этого инцидента, поскольку её заинтересованность укладывается в русле цифр банковского счёта её мужа и не более» Я опять посмотрел на шкаф, на этот раз я улыбнулся, давая понять, что хоть в чем-то за последнее время был согласен с С?пфир. – Магазин, в который Фэйд пошёл, находится на первом этаже нашего дома, – сказала госпожа Сиро. – Совсем не далеко, если только не брать в расчёт обстоятельство – мы живём на тридцать первом этаже жилого комплекса «Скай-Рокет» и даже на лифте этот путь займёт какое-то время. Разумеется, я сделал записи в блокнот. «Скай-Рокет» – это жилой центр такого класса, что граничит между премиум и бизнес, и, судя по всему, квартиры на этажах выше двадцатого, являются жильём бизнес-класса, вне всякого сомнения. – Он ушёл, закрыв за собой дверь, и с тех пор от него ни слова. Он исчез… Понимаете…? – вновь голос женщины надломился, и она едва-едва сдержала слёзы – Я обратилась в полицию, они с такой неохотой откликнулись. Проверили записи видеокамер, там их много… Последнее, что удалось увидеть, то как Фэйд закрывает дверь и идёт к лифту. Однако камера, что напротив шахты лифта, его уже не захватила. Он пропал, бесследно… Я еще потратил какое-то время расспрашивая госпожу Сиро о ряде мелких деталей, после чего я задал самый важный, на данный момент вопрос, и нет, это был вопрос не об оплате моих услуг. – Мне, само собой разумеется, необходимо оказаться на территории этого вашего комплекса, где господин Фэйд был в последний раз, – говоря это, я делал паузы, позволяя госпоже Сиро обдумывать мои слова. – Явно совершенно, что ваша служба безопасности меня туда так запросто не пустит… Мне не пришлось разжёвывать этот аспект работы, госпожа Сиро закивала и одновременно полезла в сумочку. Оттуда она вынула пластиковую карту с надписью «Guest-pass[5 - Современный английский – «Пропуск для гостей» (примечание автора);]» и передала мне. – Я первым же делом поставлю в известность службу безопасности о том, что вы прибудете, – сказала женщина. Я кивнул, принимая дар, и острым уголком карты указывая на женщину – добавил: – Помимо службы безопасности, госпожа Сиро, никто не должен знать обо мне! Никто! Ясно? Женщина кивнула. Едва ли она собиралась рассказывать другим обитателям комплекса обо мне, люди, живущие в таких местах, вообще редко общаются, но мне показалось, что такой мой жест, помноженный на серьёзный тон добавит драматизма моменту и подчеркнёт мой профессионализм. – Последний вопрос… Наверно… – с прежней нерешительностью в голосе, сказала женщина, уже встав со стула. – Мы же не обсудили ваш…гонорар… Я, уже отложив блокнот в сторону, смерил женщину взглядом. – Дело очень серьёзное, госпожа Сиро, – сказал я. – Видите ли, после этого нашего разговора, я уже имею целый ряд идей и догадок, которые подсказывают мне, с чем я могу столкнуться! Покуда ни одна из этих рабочих версий не нашла своего подтверждения, я не готов называть вам окончательную сумму! Надеюсь, вы меня понимаете. Этот момент дался мне нелегко, я испытывал неудобство от того, что пытаюсь набить себе цену, однако госпожа Сиро, с понимающим видом, кивнула. – Знайте, что если вы поможете мне вернуть Фэйда… – она сделала паузу, – вернуть его целым и невредимым, вопрос цены не встанет! Я усилием воли заставил мимические мышцы сохранить своё расслабленное состояние и не сформировать неуместную в данной ситуации улыбку. Я кивнул два раза, вздохнул, устанавливая необходимый мост эмпатии с клиенткой, и позволил себе непростительный непрофессионализм, пообещав госпоже Сиро, что всё будет хорошо. Женщина, впервые за нашу беседу, улыбнулась, и покинула мой офис. Тишина повисла в воздухе, но это продолжалось совсем не долго. – Да уж! Ну и в делишки ты вляпался! – словно наждачная бумага крупной фракции прошлась по необработанной стали, голос С?пфира прорезал тишину. – Вот тебе и оно! Настоящее дело! Профессионал, мать твою за ногу! Я посмотрел на него, он расположился в кресле, стоящем у противоположной стены. Забросив ногу на ногу, С?пфир ухмылялся, глядя на меня. – Большие возможности непременно приходят с не меньшей ответственностью! – Ты еще будешь мне мораль читать! – я перешёл в наступление. – Это настоящее дело! Именно такого я и ждал с первого дня открытия офиса! Причём, клиент платёжеспособный. Судя по всему, гонорар за это дело с лихвой покроет и аренду, и мои смелые ожидания… С?пфир рассмеялся мне в лицо. – А как ты, скажи на милость, собираешься искать этого пропавшего толстосума? Как вот ты найдёшь его, если полиция не смогла ничего сделать, и служба безопасности с их камерами не смогли. Что ты, профан, сможешь предпринять. Я ничего не ответил, понимая, что даже самая отвратительная критика, на которую столь часто был способен С?пфир, служила «топливом» моей мотивации. Взяв со стола блокнот, я еще раз пробежался по записям. Затем в моей руке оказался пропуск для гостей, я уже знал, каким будет мой следующий шаг. *** Парковка у «Скай-Рокет» была забита автомобилями жильцов этого комплекса. Подземный паркинг, как водится, оставался роскошью – доступной не каждому из обитателей этой новоявленной «Вавилонской башни». Многие из тех, кто здесь жили, наскребли денег на взнос и влезли по уши в ипотеки, чтобы позволить себе квадратные метры в этом комплексе. Аккуратно очерченный прямоугольник бетона – машино-место, имел стоимость равную одной пятой однокомнатной квартиры, и на такое удовольствие у многих жителей уже не хватало ни ресурсов, ни желания. Поэтому бесплатные парковочные места около дома становились своеобразной метафорой битвы при Чап-лине[6 - Крупное сражение, случившееся в 3 веке до н.э. между царством Цинь и Чжоу, до формирования серединного государства Китая. В ходе этого сражения войсками Чжоу командовал знающий, но не опытный полководец Чжао Ко, в то время как войсками Цинь командовал уже опытный полководец Бай Хи. Именно Бай Хи удалось реализовать план и заманить Чжао Ко в горную местность, войска Чжоу оказались заперты со всех сторон и лишены возможности идти на прорыв. На протяжении длительного времени велись вялотекущие бои, пока измученные своим положением войска Чжао Ко не сдались на милость Бай Хи. Тот, в свою очередь, подтвердил своё прозвище «мясник», казнив 400 000 пленных приказав своим войскам закопать их живьём (примечание автора);], поскольку оказавшись в этакой «ситуационной западне», жители комплекса терпели сколько могли прежде, чем падали духом, и всё равно устремлялись в банки дабы взять еще один кредит на покупку парковочного места. На проходной меня встретили двое мужчин в спец форме сотрудников службы безопасности, их вид говорил о том, что спокойствие на территории комплекса было не последним делом в списке их приоритетов. Однако стоило мне продемонстрировать карту гостя, и назвать себя, после того как один из сотрудников проверил какие-то записи, меня пропустили, не чиня более никаких препятствий. Я стоял перед тремя парами хромированными створ лифтовых кабин. Кнопка вызова лифта светилась неоновой подсветкой, и где-то высоко, за пределами здравого смысла, можно было различить звук движущейся кабины. Это были дорогие лифты, с технологией подавления шума, и системой накопления энергии, призванной облегчить бремя тех, кто уже начал понимать всю разницу между многообещающими рекламными слоганами и реальностью. Последняя, как водится, была обескураживающей. Я же без труда отвлёкся от этих мыслей, массируя виски указательными пальцами, я всецело погружался в концепцию ситуации. Господин Фэйд, мужчина той возрастной группы, в которой принято с особым остервенением делить людей на категории. Пропавший принадлежал к категории людей успешных, поскольку из рассказа госпожи Сиро становилось ясно, что её супруг жил не от работы до работы, а вполне мог позволить себе имитацию счастья, погружаясь в трясину быта. Он страдал лишним весом, и это только то, что мне доверила его молодая супруга. Разумеется, я не был бы детективом, если бы между строк не прочёл остального. В постели господин Фэйд утратил усвою «успешность». С годами, накапливая на своём банковском счёте внушительную сумму, мужчина накапливал лишние килограммы, стрессы, комплексы и всё то, что заставляло его стремиться к обретению наиболее статусных маркеров – жить с женой моложе себя, в дорогом доме, и даже делать вид, что лазанья ему действительно нравилась. – Всё бы хорошо! – язвительным тоном проговорил Сапфир, оказавшись около меня. – Но только ты вот не детектив, а лишь делаешь вид! – Я не просил тебя идти со мной! – ответил я, в тот самый момент, когда послышался сигнал, предвещающий раскрытие дверей лифтовой кабины. В кабине было чисто, вся задняя стена была зеркальной, и я тут же заметил камеру наблюдения, висящую под потолком. Я поднялся на тридцать первый этаж, где и жил Фэйд. – Всё началось здесь… – проговорил я, когда створы лифтовой кабины сомкнулись за моей спиной. Здесь тоже царило убранство. Более того, видеонаблюдение обеспечивало обзор едва ли не за всем пространством, камеры были расположены так, что «слепых зон» не оставалось. – Куда вот мог исчезнуть мужчина старше среднего возраста, достатка выше среднего и не без грешка в виде излишнего веса? Сапфир не отозвался в свойственной ему едкой манере, хотя этот вопрос был для него, что приглашение к «пиршеству» его сарказма. Квартира, в которой проживали госпожа Сиро и господин Фэйд была отмечена номером 113, и, если бы не первая сотня, то я бы и сам не удержался от саркастического высказывания по поводу «тяжёлой кармы» вокруг известного всем номера. Я некоторое время стоял напротив двери своей нанимательницы, мне хотелось позвонить, заставив госпожу Сиро открыть. Однако всё, что я мог сообщить ей на данный момент не представляло для женщины никакой ценности. Я прошёлся по коридору, мой взгляд то и дело впивался в камеры видеонаблюдения, которые немеркнущим оком сверлили меня с самого момента, как я покинул кабину лифта. Я двигался вдоль коридора, в стенах которого открывались двери в квартиры других обитателей «Скай-Рокет» комплекса, и по мере моего продвижения, плоские люминесцентные светильники вспыхивали над моей головой, освещая пространство вокруг, создавая на полу причудливую тень. Делая каждый свой шаг я представлял, как господин Фэйд шёл по этому коридору. – Если хочешь найти пропавшего мужчину за пятьдесят, думай, как мужчина за пятьдесят! – в моей памяти, словно обнажившиеся во время отлива рифы, возникла эта аналогия, вероятно клише столь часто употребляемое в ситуациях схожих с моей. Тем не менее, даже попытавшись представить себя состоятельным мужчиной за пятьдесят, я оказался совершенно неспособен вообразить – как же он мог думать. – Жена отправила меня за пастой! Я должен поспешить, дабы не откладывать употребление лазаньи в долгий ящик. В моих интересах ворваться в ближайший магазин, отыскать в его лабиринтах полку с макаронными изделиями, вырвать из безликих рядов картонных упаковок одну единственную, которая годится для этой чёртовой лазаньи и проложить путь к кассе! На пути мне повстречаются чудовища, бренно шатающиеся бездельники, жертвы культа потребления, они все будут оттеснять меня от моей цели, но я должен проложить себе путь! А дальше? Я сам того не заметил, как путь от порога родной квартиры до заветной пасты и обратно принял совершенно сюрреалистический оборот. Если этот Фэйд такой успешный бизнесмен, то неужели простой поход за пастой загнал его в ловушку? Франц Кафка вот говорил, что решать проблемы стоит предварительно позволив им поглотить себя без остатка[7 - «Я обычно решаю проблемы, позволяя им поглотить себя», так говорил Франц Кафка, в своих письмах к, пожалуй, единственному другу – Максу Броду, благодаря которому у нас и остались работы столь внезапно ушедшего автора (примечание автора);]. А его «К»[8 - Подразумевается главный герой романа «Замок» Франца Кафки, который имеет своей целью встречу с главой замка, управляющим не только сооружением, но и земельным наделом вокруг. Однако, несмотря на все попытки героя осуществить свою задачу, он всякий раз сталкивается с сюрреалистическим препятствием, не позволяющим ему преуспеть и отдаляющим его от исполнения своей цели. Само повествование, в данном романе, напоминает сон, где события отказываются подчиняться логике, отчего обрекают на безнадёжность даже самые логически-выверенные шаги (примечание автора);], в попытках найти путь к хозяину замка, бесконечно терпит чудовищные в своей бессмысленности столкновения с препятствиями, отдаляющими его от выполнения задачи даже тогда, когда столь часто превозносимая логика готова ликовать. Я вдруг задумался, сопоставляя логику, верную спутницу любого успешного детектива, с ситуацией, в которой оказался господин Фэйд, да и я сам. Эта моя мысль, подкреплённая пришедшими на ум аналогиями, еще нещаднее подтёрла границы между реальностью и сном… «Бодрствуя, мы идём сквозь сон – сами лишь призраки ушедших времён»[9 - Ещё одна мысль Кафки, положенная в концепцию романа «Замок» (примечание автора);]. Из размышлений меня вывел звук, с которым не особо громоздкая дверь открылась, развернувшись на идеально смазанных петлях. В коридор вышла женщина, одетая в домашний халат поверх какой-то пижамы. На вид ей было лет шестьдесят пять, а скромность её габаритов заставляла задуматься о том, не мумия ли покинув саркофаг облачилась в одежды свойственные сегодняшнему дню. Покоящееся на тонкой шее голова была украшена заметно поредевшими, седыми волосами, которые топорщились во все стороны, а на меня женщина смотрела парой совершенно бесцветных глаз. Под пристальным взглядом новоявленной незнакомки я почувствовал себя неуютно, и, дабы разрядить обстановку, я поспешил представиться. Женщина выслушала меня, не проронив ни слова. Она продолжала смотреть на меня, как бы проверяя – насколько моя природа соответствовала тому, что я сам о себе говорил. – Вы можете что-нибудь еще, помимо поиска пропавших людей? – спросила женщина, и я не мог не заметить, как странно прозвучал её голос, словно бы в нём не было никакой конкретной ноты, и, если бы мне пришлось охарактеризовать его, я бы не справился с этой задачей. Пожав плечами, едва ли, не декларируя собственную беспомощность, я ответил: – Во многом это зависит от природы вашей проблемы, госпожа… – я специально протянул последний слог, призывая собеседницу назвать своё имя. – Тёрн, – ответила женщина, ни сдвинувшись с места, ни переставая смотреть на меня, – меня зовут Розетта Тёрн, я живу здесь. С этими словами, женщина небрежно кивнула в сторону двери, из которой она появилась. – Очень приятно! – я слегка подался вперёд, имитируя некий зачаток поклона – слегка гипертрофированную форму вежливости. – Госпожа Тёрн. Я здесь по крайне важному делу! Мог бы я задать вам пару вопросов? Не изменившись в лице, и выждав столь подходящую всему её виду паузу, госпожа Тёрн ответила утвердительно. Я же, не теряя ни минуты, перешёл в наступление. – Знаете ли вы семейную пару, живущую в квартире 113 на вашем этаже? Вновь женщина даже не повернулась в направление квартиры. – Я думаю у бедняжки нет будущего с этим увальнем, – ответила госпожа Тёрн, смутив меня своей прямолинейностью. – Хотите сказать, что вы не в восторге от господина Фэйда? – уточнил я, понимая, что ответ на мой первый вопрос был положительным. – Он ей не пара, – ответила женщина, она сознательно не позволяла своим словам звучать громче, чем то было необходимо. – Молодость и старость – две стороны одной монеты, встречаться им не стоит. Я откашлялся, маскируя таким образом неловкость момента. – В дни моей молодости, господин сыщик, говорили, что лишь те возрастные мужчины кладут глаз на юных дам, что гонятся за недостижимой более молодостью. Я оценил слова госпожи Тёрн, затем спросил: – Вы считаете, что господин Фэйд женился на госпоже Сиро из-за её возраста? Впервые за наш разговор, женщина позволила себе улыбнуться. Уголки её губ устремились вверх, заставляя «пергамент» её лица покрыться густой сетью глубоких морщин. – У старины Фэйда есть всё, господин детектив. Разве что утраченные годы, которых ему не вернуть… В погоне за утраченным временем, Фэйд живёт не своей жизнью! Это заявление показалось мне весьма личным, и чтобы подобное заявлять, как я полагаю, следовало находиться в довольно близких отношениях с пропавшим. – Госпожа Тёрн, – вновь обратился к женщине я, – вы хотите сказать, что господин Фэйд вовсе не счастлив в своём браке? – Когда он был ещё мальчишкой, – отвечала женщина, – в его снах витал аромат весны, но со временем всё изменилось. Я задумался на какое-то время, хотя слова женщины принесли больше загадок, чем ответов. Я вынул из кармана своего плаща блокнот и наспех записал основные тезисы состоявшегося разговора, а когда грифель моего карандаша очертил контур последнего слова, я поднял глаза и обнаружил, что непостижимым образом я очутился в совершенно незнакомом мне пространстве. На полу, покрытом кафельной плиткой с затейливым узором, я стоял не один, госпожа Тёрн была рядом. В следующий миг я различил отдельные предметы мебели, которыми могла быть обставлена квартира, если бы дело было этак лет пятьдесят назад. Книжный шкаф с характерной резьбой, стулья с чрезмерно-широкими спинками, обшитые изящной драпировкой, на которую тоже был нанесён свой узор. Еще чуть вдали, в воздухе, словно замёрзнув в пространстве, висел письменный стол, такие когда-то еще называли «кабинет». Все эти предметы находились в пределах моей видимости, но, в то же самое время, как-то далеко, они неподвижно висели в воздухе, будто бы приколоченные к нему невидимыми гвоздями. – Госпожа Тёрн, – я обратился к женщине, стоявшей неподалёку, – известно ли вам где мы находимся? Женщина, неспешно отреагировав на мой вопрос, осмотрелась, и без всякого удивления сообщила: – Мы в моей квартире, господин сыщик. Здесь немного не убрано, но не позволяйте этому обстоятельству смутить вас, – произнеся это, женщина не совершила больше не единого жеста, а предметы в окружающем нас пространстве, внезапно пришли в движение, все как один, они ринулись на нас, с невероятной скоростью. Я лишь успел представить, что будет в тот самый момент, когда мы столкнёмся с ними, но уже в следующий миг все предметы заняли вполне предсказуемое место в пространстве самой обыкновенной квартиры. Мы стояли в гостиной, размеры которой не производили особого впечатления, особенно после увиденной пустоты, которая еще секунду назад заполняла всё вокруг. Я не стал расспрашивать госпожу Тёрн, что же именно только что произошло, поскольку понимал, что ответ может вызвать куда больше вопросов, а это было уже лишним, ведь мои поиски господина Фэйда не сильно продвинулись. Обратив внимание на госпожу Тёрн, я тут же заметил, что женщина с неподдельным интересом смотрит на один единственный предмет в гостиной, которая, по её же собственным словам, должна быть ей хорошо знакома. Это высокие красиво оформленные механические часы. Механизм помещён в деревянную раму, снабжённую резонатором для громкого отыгрыша механической мелодии в назначенные часы работы будильника. Циферблат из красного дерева с золочённой поверхностью снабжён фигурными греческими цифрами от одного до двенадцати. Стрелки, минутная и часовая, тоже декоративные застыли в положении без двух минут двенадцать, при этом не представлялось никакой возможности понять, о котором времени суток идёт речь. В конструкции деревянной рамы предусмотрен альков со стеклянной дверцей, за которой можно разглядеть цепи с металлическими грузами, которые исполнены в форме еловых шишек. – Госпожа Тёрн, – я подал голос, дабы затянувшаяся пауза была наконец прервана, – с вами всё в порядке? Женщина даже не посмотрела на меня, зато удосужилась ответить: – Тот, кто вопреки истинному току времени норовит перевести стрелки назад – обманет лишь самого себя. Я услышал каждое из сказанных ею слов, однако смысл сказанного продолжал ускользать от моего понимания, и я, скорее всего, продолжил бы биться о непроницаемую «раковину» этой метафоры, если бы не увидел, как с обратной стороны стеклянной дверцы часов, там, где покоились цепи и грузы, не появился человек…. Сперва я отказался верить своим глазам, столь неожиданным было появление человека в целом и этого конкретного человека в частности, но уже в следующее мгновение, господин Фэйд осторожно отодвинул стеклянную дверцу, и воровато озираясь по сторонам, ступил на старый ковёр гостиной госпожи Тёрн. Мужчина выглядел вполне здоровым, он был одет в точности так, как его жена описывала, на момент отправки супруга за пастой. – Господин Фэйд! – крикнул я, порываясь сорваться с места, но то, как прозвучал мой собственный голос, заставило меня застыть на месте. Так неподвижно я стоял и наблюдал за господином Фэйдом. Он, продолжая опасливо озираться, дотянулся до циферблата старинных часов, которые находились на две головы выше самого мужчины, и уцепившись указательным пальцем правой руки за длинную, минутную стрелку – принялся вращать оную в противоположном часовому ходу направлении. Движение минутной стрелки увлекло за собой и стрелку часовую, Фэйд не намеривался ограничиваться одним, двумя или даже тремя оборотами, он продолжал вращать механизм часов в обратном направлении. Я, словно заворожённый, наблюдал за действиями Фэйда, уже несколько раз попытавшись окликнуть его по имени. В следующий же миг я посмотрел на стоявшую поблизости госпожу Тёрн. Как и я, она смотрела на часы и на тот процесс, что с ними теперь происходил, у меня в мыслях вновь прозвучали её слова: «Тот, кто вопреки истинному току времени норовит перевести стрелки назад – обманет лишь самого себя». Теперь же я наблюдал как кожа, что подобно старинному пергаменту, была покрыта морщинами и возрастными пигментными пятнами, на лице, шее, руках и других немногих открытых местах госпожи Тёрн, принялась отслаиваться целыми лоскутами и спадать. Оказавшись в воздухе, отслоившиеся лоскуты кожи, подобно опавшей листве, кружились вокруг женщины, которая становилась всё тоньше, уменьшаясь в объёме пропорционально тому, как её собственная ткань спадала с неё, устилая пол вокруг её фигуры целым ковром из мёртвой кожи и плоти. Вскоре, рядом со мной стоял скелет, на костях которого, лишь в некоторых местах сохранились красноватые прожилки – напоминания о недавней иллюзии жизни. Когда же я смог оторвать взгляд от того, что сталось с госпожой Тёрн, я вновь посмотрел на часы, чтобы увидеть Фэйда. Мужчина застыл в положении, удерживая правую руку на циферблате. Он теперь тоже смотрел на скелет женщины, на котором, словно имитация одежды на полевом пугало, трепыхался халат. Если моей эмоцией от всего увиденного было искреннее удивление, граничащее с испугом, то во взгляде Фэйда легко читалась смесь ужаса и горечи. Он явно был разбит от того, что увидел. Это, последнее, наблюдение позволило мне сделать вывод, который я записал в свой блокнот, хоть мне и пришлось приложить некоторое усилие, чтобы унять дрожь в руках. «Фэйд, возникнув из старинных часов малоизвестной мне госпожи Тёрн, действовал целенаправленно, пытаясь перевести часы назад, путём многократного оборота минутной стрелки в противоположном направлении. Результатом его манипуляции с часами стала не менее удивительная гибель госпожи Тёрн, чему сам Фэйд оказался более чем расстроен». Оторвав взгляд от блокнота, я обнаружил себя в уже известном мне коридоре. Я стоял ровно там, где впервые увидел госпожу Тёрн. Дверь квартиры, из которой таинственная женщина появилась, была теперь закрыта. Я, преодолевая некоторую степень сомнения, всё же подошёл к двери и попытался её открыть. Дверь была заперта, что не сильно и противоречило здравому смыслу, ведь это был вход в чью-то жилую квартиру. Я неоднократно нажимал на кнопку звонка, который, судя по всему, не работал, стучал в дверь, но никто не спешил открыть, и в конце концов я решил оставить эту дверь в покое. Очевидно, некоторые двери лучше оставлять закрытыми. Я продолжил свой путь вдоль коридора, потолочные светильники по-прежнему загорались, как только я появлялся в зоне их сенсора. Пройдя вдоль по коридору до самого его конца, я остановился у окна, которое открывалось в тёмное, ночное небо. Город там внизу утопал в океане искусственного света, уличные фонари, электронные вывески, реклама, многие-многие автомобили, в своём безостановочном движении, наполняли город светом, от которого иногда становилось душно. Казалось, что этот свет имел свой запах, а если попытаться отсечь какофонию всевозможных шумов, складывалось ощущение, будто свет звучал. Это был назойливый звук, подобный жужжанию нерасторопной мухи, не к месту проснувшейся в конце октября. Я стоял и слушал этот звук, позволяя ему, каким бы противным он не казался, вонзиться в моё сознание словно буравчик, проникая глубже, оставляя позади кровоточащую борозду, по ходу которой моя пытливая мысль двигалась вслед за ускользающим господином Фэйдом. Я теперь вспоминал лицо мужчины, он больше не был для меня простой эфемерной фигурой, теперь я видел его и знал, как он выглядел, как его видели люди вокруг. Его одутловатое лицо, суетливый взгляд, пара глаз что опасливо бегает из стороны в сторону, я вспоминал с каким видом искомый мною господин Фэйд вылез из старинных часов… – Простите пожалуйста, – раздался голос у меня за спиной, голос принадлежал мужчине, хотя и не очень молодом, – Вы здесь живёте теперь? Я обернулся, чтобы увидеть перед собой совсем невысокого, пожилого мужчину в светлой, фетровой фуражке, надетой поверх жидко растущих, седых волос. Мужчина смотрел на меня из-под столь же седых, но уже кустистых бровей, снизу его глаза обрамляли дряблые кожаные мешочки, более всего остального в его внешности выдавая возраст. – Я вот, знаете, смотрю на всё это дело, знаете ли, в глазок дверной… – бормотал мужчина. – Смотрю, стало быть, и в толк никак не возьму. Вы здесь ходите, в двери стучитесь, знаете ли, а я вас раньше здесь никогда не видел. Слова, которые готовы были сорваться у меня с языка в качестве ответа на всю это мало разборчивую чепуху, я предпочёл попридержать, позволяя незнакомцу выговориться. – Я то… – сказал мужчина, после затянувшегося молчания, понимая, что я не собирался поддерживать диалог, – я то здесь живу, знаете ли… И всё вижу… Это замечание старика несколько взбудоражило меня. – Вы, стало быть, – я сделал акцент на эту фразу, полагая, что таким образом смогу импонировать старику, – здесь что-то вроде соглядатая, верно? Старик едва заметно смутился, его рот растянулся в улыбке, а глаза при этом зажмурились. – Ну не то чтобы прям соглядатай! Что вы, что вы, молодой человек. Времена нынче уже не те. Вот в былые времена, знаете ли, всё было серьёзно… А теперь уж совсем не то. На долю мгновения я упустил из вида мысль, за которую столь бережно держался всё последнее время. – Былые времена? – переспросил я. Старик вновь улыбнулся, на этот раз еще шире, но и теперь его губы не размыкались, так что зубов видно не было. – В былые времена, знаете ли, всё было строже, гораздо серьёзней. Молодёжь не безобразничала, если понимаете о чём я… – сказав это, старик смущённо отвернулся, поглядывая на меня искоса. – Вовсе нет, – поспешил я заверить мужчину, – я понятия не имею, о чём вы говорите. – Ну что вы, что вы, ладно вам! – старик, продолжая улыбаться, конвульсивно махнул на меня рукой. – Скажете тоже… – И тем не менее, – я перешёл в наступление. – я здесь не просто так разгуливаю по вашим владениям, уважаемый. Меня сюда привело важное дело… Одна из ваших соседок, вы должно быть знаете здесь всех, была вынуждена просить меня о помощи. Так я в самых поверхностных деталях рассказал старику о причине своего присутствия. – А как вас зовут? – спросил я, надеясь, что теперь я смогу настроить чудаковатого старика на нужный лад. – Меня то… – протянул старик, – меня звать Себастьян. Я живу вот в этой квартире. Старик указал на одну из дверей в стене, которая теперь была приоткрыта. Я смог увидеть лишь узкую линию темноты, открывавшейся из-за двери. Зато у этой двери, в отличие от всех остальных на этаже, был большой дверной глазок, напоминающий скорее смотровое окно. Я подошёл к двери, оставив старика позади. Через такой глазок, старый неврастеник мог видеть едва ли не всю площадку за коридором. – И как часто вы смотрите в этот ваш перископ? – поинтересовался я. – Выглядит столь внушительно… Старик улыбнулся, смущённо пожав плечами: – Ну я постоянно смотрю, стало быть, а что же мне еще делать-то? – Ну да, ну да… – поспешил согласиться я. – А в таком случае, уважаемый Себастьян, не наблюдали ли вы недавно что-либо странное здесь? Мой вопрос, как ни странно, вызвал ступор у Себастьяна, тот словно хотел сказать о чём-то, но тут же растерял слова или не мог составить их в нужную последовательность. – Я, разумеется, имею ввиду господина Фэйда из 113 квартиры, супруга хорошей госпожи Сиро, – пояснил я, надеясь, что сузив спектр предметов, старик сможет таки собраться с мыслями. – Господин Фэйд… – проговорил старик, вторя моим словам. – Он, знаете ли, человек такой… Ну… У себя на уме… Это было более чем забавно слышать от Себастьяна, но ново приобретаемый профессионализм позволил мне сохранить серьёзное выражение лица, а под моим взглядом старик понял, что я хотел бы узнать больше деталей. – Господин Фэйд так часто здесь бывает, знаете ли, что уже и не приметишь чего особого… – Себастьян пожал плечами, немного стыдливо, так, что ему пришлось отвести взгляд в сторону. – Я ведь его видел много раз, знаете ли, и вот он, стало быть, всегда при своём… Я приложил усилие, чтобы мой взгляд выглядел еще более испытующим, заставляя старика говорить. – Ну я же говорю, господин детектив, этот вот Фэйд, он у себя на уме. Человек активный, то тут, то там появится, маякнёт, но в события не вмешивается. А тут… Старик вновь запнулся, и потупив взор, что-то прокряхтел. – Себастьян, уважаемый, – напомнил я старику о своём присутствии, – если вы видели, что-то заслуживающее внимания – скажите. И поскольку старик не спешил говорить, он теперь просто смотрел перед собой, как если бы я всё еще стоял напротив окна, мне пришлось нажать на него, напомнив о своём вопросе еще одной репликой. – Себастьян, два дня назад господин Фэйд покинул свою квартиру, вечером. Он вышел, чтобы сходить в магазин и исчез! Все ваши камеры и служба безопасности сошлись на том, что мужчину нигде не видели. Он не заходил в лифт, тем более не покидал территорию жилого комплекса. Вы, судя по всему, единственный, кто может помочь в этом деле! Старик посмотрел на меня, его взгляд был растерянным, он словно не знал куда приткнуться. Пожав плечами, этот жест давался ему столь гармонично, Себастьян подошёл к своей двери уставившись на внешнюю линзу глазка, в выпуклости которой отражался тусклый свет потолочной лампы, принялся рассказывать: – Я смотрю в этот дверной глазок, стало быть, сколько себя помню! Я вижу там едва ли не всё, что обычно утаивается от взглядов людей, понимаете? Я едва заметно кивнул, призывая старика продолжать. – Впервые я увидел там господина Фэйда еще давно… очень давно. Был март-месяц на дворе, но не здесь, а там… С этими словами старик кивнул на собственную дверь. Я смутился, не понимая, о чём шла речь. – Ого, господин детектив, что это был за день… – протянул Себастьян. – Месяц то уже март к концу близился, тепло, в ветре пахнет свежестью, но народу собралось столько, что и тесно и смрадно… – старик, с задумчивым видом, кивнул. – Все пришли за зрелищем, но в кои то веке в толпе царило смятение, не все, ой не все разделяли настроение короля. Филип IV, меж тем желал смерти мужчине, коего семь лет держали в темницах, чьё тело сломали многократно, но чей дух лишь закалился в пламени страданий. Здесь мне бы в пору было остановить старика, призвав сумасброда к здравому смыслу, но старик приобрёл столь удивительную живость в своём повествовании, что вмешиваться в его рассказ я не смел. – Жак де Моле[10 - Речь идёт о Жаке де Моле, двадцать-третьем, последнем магистре ордена тамплиеров, в отношении которого были сфабрикованы обвинения в ведьмовстве и чернокнижии. Из-за растущего влияния ордена и непримиримой риторики магистра в отношении сбора на новый крестовый поход, король Франции, Филип IV, вступил в сговор с видными деятелями Ватикана, дабы устранить орден. Однако во избежание излишних репутиционных ущербов короне, король и заговорщики обвинили тамплиеров в связях с дьяволом. Имущество ордена было реквизировано, сами же члены организации – подвергнуты длительным пыткам и последующей казни через сожжение. Жак де Моле взошёл на костёр в марте 1314 года;], двадцать девятый и последний магистр ордена тамплиеров, привязанный к столбу, должен был быть сожжён на глазах тысяч людей. Семь лет изнурительных допросов и истязаний не прошли бесследно! Великий магистр был уже совсем не тот, что раньше. Оговорив своих братьев по ордену, он в конце концов нашёл в себе силы опровергнуть оговоры, данные в адрес тех, кто еще оставался в живых. И, хотя у ордена складывались неплохие отношения с простым людом, в Париже в тот день царило замешательство, слишком сильно было влияние Папы. Я смотрел на Себастьяна, зубы у меня едва не скрежетали от раздражения, поскольку старик, в припадке своего чудачества, очевидно, позабыл об изначальном предмете нашего разговора. – Там, на костре, Жак де Моле не отверг предложенное ему последнее слово, – продолжал Себастьян, то и дело закатывая глаза, словно вспоминая о событии, свидетелем которого он сам являлся, – но с уст его сорвалось вовсе не раскаянье, о нет… не такой был славный де Моле! Старик рассмеялся, впервые обнажив ряд пожелтевших зубов. – Славный де Моле призвал к божьему суду горе-короля Филипа, ну Филипа IV, стало быть, и Папу Климента V. В своей речи он заявил, что и тот, и другой переживут его самого не более чем на один год, однако уйдут они вовсе не с гордо поднятой головой, помимо их тела, сгниёт и их дух[11 - Французский хронист и средневековый историк, Годфруа Парижский, по распространённой версии, является автором сведений о так называемом «Проклятии Жака де Моле», в котором тот, в свой смертный час, проклинает короля Филипа IV, Папу Климента V, и королевского советника Гийома де Ногарэ. Как ни странно, король и Папа умерли в том же 1314 году, спустя всего несколько месяцев после сожжения Жака де Моле, а вот с королевским советником ситуация обстоит странно. Множество достоверных источников указывают на то, что Гийом де Ногарэ умер еще за год до казни Жака де Моле, в 1313 году и попросту не мог присутствовать на казни (примечание автора);]. Здесь Себастьян сделал паузу, старик смотрел на меня, улыбаясь, однако теперь выражение его лица не носило характер столь яркой эмоции, отчего становилось ясно – мой рассказчик испытывал восхищение тем, что извлекал из своей памяти, как если бы то были сокровенные «дары волхвоцарей», хранящиеся в самом дальнем уголке едва ли не бездонного «ларца» его памяти. – Вы, господин Себастьян, – я откашлялся, бросая взгляд на дверной глазок, – видели всё это через ваш дверной глазок? Старик, продолжая лыбиться, кивнул головой. – А как же господин Фэйд? – я нашёл в себе силы изобразить улыбку. – Вы намеривались поведать мне именно о нём! – Ах да! Да! Точно! – старик сложил тонкие ладони перед собой. – Верно ведь, господин Фэйд… Сперва я подумал, что мне то почудилось, так много людей было там, у помоста. Они все толпились, толкались, в первых рядах особливо! Когда я увидел Фэйда там, среди самых проворных зевак, я не сразу поверил своим глазам. – Вы хотите мне сказать, – изумился я, – что господин Фэйд был там, среди людей, пришедших на казнь? Себастьян закивал. – Именно так, господин детектив! Всё так. Я выдохнул, мне почудилось, что Сапфир, в этот самый момент, смотрел на меня из тени, собравшейся позади нас, и, несомненно, давился смехом. Успокоившись, досчитав про себя до десяти, я вынул записную книжку из кармана и не торопясь, сделал запись. Всё это время Себастьян смотрел на меня. – Так, понятно, большое спасибо за информацию… – проговорил я, всем телом давая понять, что намереваюсь вернуться обратно в коридор, но старик изменился в лице и эта перемена заставила меня остановиться. – Но постойте же, господин детектив, постойте! Это же не всё! – Не всё? – переспросил я. Себастьян замотал головой, – После того как дым от костра рассеялся, я еще видел многие вещи, очень много всего видел, господин детектив. Но вам, наверно, всё это не интересно… Старик потупил взор, но лишь на мгновение, после чего на меня вновь была обращена пара обрамлённых морщинистой кожей глаз. – Спустя какое-то время, когда я вновь увидел эшафот, Париж был уже совсем другим. – протянул Себастьян, а его взгляд устремился куда-то вдаль, явно он видел шпили Нотр-Дам де Пари, так, что я тоже повернулся и проследил за его взглядом. Мне же была видна лишь темнота, безмерно расстилавшаяся повсюду, поглотив как всякое пространство, так и понимание об оном. – В то январское утро небо над городом затянули столь плотные тучи, что о расположении солнца можно было только гадать, – продолжал Себастьян. – Народу было тьма, все возбуждены, кричат на свой лад. На помост ввели Людовика XVI[12 - 38-летний, последний монарх Франции из династии Бурбонов, на период правления которого пришёл пик обострения социального напряжения в стране, вылившийся в Великую Буржуазную Революцию 1789 года, в ходе которой, 21 января 1793 года, был казнён методом гильотинизации, приняв смерть уже в новой стране – первой Французской республике (примечание автора);]. Он был растерян, лицо выдавало всё, особенно глаза… – Вы и такие детали можете видеть через этот ваш дверной глазок? – изумился я, стараясь не выдавать в своём голосе очевидной иронии. Однако Себастьян не придал моим словам значения. – Он испугался… Завидев раму аппарата, что отсекал головы в мгновение ока. Ноги у него подкосились так, что он бы рухнул на насквозь пропитанные кровью доски помоста, если бы ни два молодых якобинца, удерживающие его за плечи…. Себастьян вновь растворился в собственном рассказе, его слова, слетая с губ словно ястребы устремлялись на то тонкое полотно реальности, что должно было разделять мир реальный и плод стариковского воображения. Этакая перепонка, призванная чутко реагировать на колебания мысли, она, разумеется, не могла выдерживать натиска слов старика, обрываясь и исчезая, материя миров сливалась, я же следовал за голосом, Себастьян продолжал рассказывать: – Король, если и сопротивлялся, так только для виду, сил у него не было, как и надежд на избежание уготованной участи. Когда Людовика приложили к гильотине, его глаза расширились от ужаса, усиленного видом толпы, собравшейся вокруг эшафота. Все эти люди, простой народ, в одеяниях столь же скромных, что и всегда, теперь растеряли человеческий облик. Их тряпьё, камзолы, трико, брюки, головные уборы были заляпаны кровью. Кровь оставалась и на их коже, лицах и руках. Свернувшись, кровь засохла на лицах тех революционеров, чья жажда мести никак не могла утолиться. По глазам многих становилось ясно, что жажда расправы над теми, кого они обозначили своими врагами, отпечаталась на их душах. Толпа кричала, неистовствовала при виде короля, который проживал последние минуты своего существования, но сам Людовик вперился взглядом в одного единственного человека, выходца из толпы, неприметного, но выделявшегося из многих как бельмо на глазу. Себастьян сделал паузу, я же не нуждался в пояснениях, покуда теперь сам видел описываемые события. Самом первом ряду тех, кто подобрался вплотную к помосту, стоял невысокий, полноватый мужчина, одетый в наряд, соответствующий ситуации и времени. Его одежда, столь же замарана кровью и прочими нечистотами, как и у остальных собравшихся, не могла скрыть в нём личность искомого мною Фэйда, особенно теперь, когда я воочию видел его и не в первый раз. Мужчина стоял на своём месте, пока вокруг него бушевала толпа, он же был спокоен, совершенно неподвижен, он стоял и смотрел, глядел прямо на короля, и именно он, пропавший без вести господин Фэйд, очутившийся в этом времени и месте, стал причиной подлинного ужаса Людовика. Когда лезвие гильотины со свистом прорезало воздух, преодолев отмеренный инженером путь, и остановилось в своей конечной точке, отделив голову короля от его плеч, толпа на миг стихла. В воцарившемся молчании, когда все разом замерли и затаив дыхание наблюдали за происходящим, Фэйд внезапно пришёл в движение. Несмотря на свою комплекцию, мужчина ловко запрыгнул на помост, помогая себе руками. Едва встав на ноги, Фэйд в два прыжка сократил дистанцию, оказавшись у гильотины. Только теперь я понял, что причиной воцарившейся тишины и безмолвия было вовсе не замешательство и не значимость момента, все собравшиеся вокруг помоста, а также и те, кто были на нём, замерли, аки восковые фигуры. Сам воздух замер, и направив взгляд в небо, я увидел замершую в сером небе стаю птиц. Я вновь посмотрел на гильотину, а Фэйд, нисколько не смущённый моим присутствием, схватил отсечённую голову короля, схватил за самые уши – так, чтобы ловчее удерживать её перед собой. Кровь не лилась из рассечённых артерий и вен, не била пульсирующая струя и из оставшейся части шеи, что сохранилась на плечах тела. Фэйд, удерживая голову Людовика, посмотрел на меня. Наши взгляды встретились точь-в-точь, как и тогда, у старинных часов. Улыбка, едва заметная, коснулась его губ, одутловатое лицо приобрело оттенок азартной весёлости. Мне же показалось, что Фэйд собирался что-то сказать, однако это оказалось лишь сиюминутной видимостью, а уже в следующее мгновение мужчина повернулся лицом к застывшей толпе. Фэйд сделал шаг, другой, по направлению к краю. Всё вокруг ожило столь же внезапно, как и замерло неопределённое время назад. Однако теперь, видя стоящего перед ними мужчину, по всем признакам выходца из их собственного «мира», люди замерли, не лишаясь тока времени. Они смотрели на Фэйда, который, продолжая удерживать голову короля, поднял её перед собой и вверх, словно демонстрируя свой трофей. – Жак де Моле! – прокричал Фэйд, и я впервые услышал его голос. – Жак де Моле, ты отомщён! Толпа, словно преодолевая хрупкое оцепенение, разразилась овациями, рукоплесканиями. Господин Фэйд позволил своим рукам опуститься, голова Людовика, с глухим стуком, упала на дощатый пол. Бросив на меня еще один взгляд, мужчина с прежней ловкостью спрыгнул с помоста, буквально растворяясь в толпе. Вместе с Фэйдом, бесследно исчезнувшим в толпе, исчез и я сам. Будучи вновь охваченный странным ощущением слабости меня словно несло течением, а всё что я видел – были цвета, всполохи, блики, какофония звуков и красок, словно волной, захлестнула меня и неделикатно вышвырнула на берег моего же сознания. Уже со знакомым чувством разочарования я обнаружил себя в коридоре между дверей жилых квартир. Та дверь, что вела в квартиру старика Себастьяна, теперь была заперта, и, принимая во внимание уже имевшийся у меня опыт, я не стал особо упорствовать в попытках её открыть. Я лишь вынул свой блокнот, взял карандаш и сделал некоторые записи. – Очевидно новоявленный Пуаро зашёл в тупик, – прозвучал голос, по которому я уже начал скучать, из тени в углу коридора появилась фигура, очертания которой обретали материальность по мере того, как её обладатель всё больше являл себя свету потолочного светильника. – Что я говорил? Стоило ли надеяться на нечто иное… Хриплый голос прервался, когда Сапфир зашёлся кашлем, в прочем, на этот раз это был совсем непродолжительная серия. – Ты откусил кусок больший, чем изначально был в состоянии проглотить! – сказав это, Сапфир деловито подбоченился и кивком указал на дверь в противоположном конце коридора – квартира госпожи Сиро. – Не стоило тебе слушать эту дамочку… От таких, знаешь ли, одни неприятности. Я же, не желая доставлять своему старому знакомому такого удовольствия, не обнаружил своего смятения. Закончив с записями, я пробежался взглядом по тому, что уже удалось собрать. Выходило так, что господин Фэйд жил жизнью, о которой его супруга практически ничего не знала. – Ты спешишь с выводами, – сказал я, искоса оценивая выражение лица карлика, – не всё так печально, как тебе хотелось бы видеть, мой пессимистически-настроенный друг. Я на верном пути, хотя должен признать, путь этот оказался дольше, чем я ожидал. Сапфир лишь усмехнулся, отводя взгляд в сторону. – Скажи это кому-нибудь другому! – прохрипел карлик, не скупясь на издевательскую ухмылку. Он не оставлял надежд на мой провал. – Господин Фэйд, столь аккуратный во всём, может водить за нос кого угодно, включая собственную жену, но вот меня ему обмануть не получилось. Как бы он не пытался, за каждым его шагом тянется след столь заметный, как если бы он был оставлен соусом для пресловутой лазаньи! – Ну да, ну да, ты этакий Бладхаунд[13 - Bloodhound является, вопреки распространённому заблуждению, бельгийской породой охотничьих собак, выведенной еще в XIII столетии орденом священнослужителей, для которых обеспечение приходов пищей было не последней задачей. Вопреки довольно скромному внешнему виду и покладистому характеру, эта порода отличается остротой обоняния и превосходно идёт по следу истекающего кровью зверя (примечание автора);], взявший след зверя! – Сапфир был готов украсить своё высказывание многозначительным плевком в пол, но вовремя опомнился, учитывая где он находился, и, бросив взгляд в объектив одной из камер видеонаблюдения, пренебрежительно фыркнул. Я прошёлся по коридору в обратном направлении, двери все как одна, оставались неподвижными и более ни единого звука не проникло в это пространство микромира, единственным обитателем которого был я. – Куда же ты скрылся, господин Фэйд… – спрашивал я себя, не стесняясь озвучивать свои мысли, понимая, что помимо Сапфира, насмехающегося над каждым моим шагом, никто в целом мире не мог услышать меня. Я остановился у единственной двери, которая отличалась от всех остальных на этаже, и это был выход к лифтовой площадке. До настоящего момента я исходил из того предположения, что Фэйд не покидал коридора, коли ни на лифтовой площадке, ни в самих кабинах лифта ни одна из камер его не зафиксировала. Теперь же, принимая во внимание резвость, с которой мужчина ускользал от меня из раза в раз, я начинал сомневаться насколько верными были мои суждения. Металлическая дверь, несмотря на внушительные габариты, поддалась легко под моим нажимом, не издав ни звука, открылась внутрь. На лифтовой площадке было пусто, однако в отличии от коридора, здесь присутствовали различные звуки, главным образом механического происхождения, и от того атмосфера казалась куда как более живой. Я уставился на одну из камер, висевшую под самым потолком у противоположной стены, понимая, что никто, покидающий коридор, не смог бы миновать хищного объектива и не попасть на глаза доблестным блюстителям домового порядка, однако я так же не питал иллюзий по поводу работы службы безопасности комплекса «Скай-Рокет», но вот непреклонность техники подвергать сомнению не стоило. На площадку открывались аж три лифтовых шахты, все отделялись от внутреннего убранства хромированными створами. Но позади меня в одной из стен была еще одна дверь тоже металлическая, но совсем небольшая, и в довольно скромном исполнении. В верхней части двери было смотровое оконце, однако стекло было не прозрачным, разве что контуры того, что находилось с противоположной стороны можно было различить. Мне и этого оказалось достаточным, чтобы понять, что там была лестница, проходящая через этажи здания. Этот путь был наименее популярным у обитателей жилого комплекса, поскольку лифты работали исправно. Я же подумал: – А как обстоят дела с видеонаблюдением на лестничной клетке… – оттолкнув дверь, я не удивился тому сопротивлению, с которым она поддалась. Перешагнув порожек, я оказался в довольно ограниченном пространстве, освещаемом тёплым светом совершенно не «гламурного» светильника в антивандальном исполнении. У стены из грубо окрашенного бетона, но тем не менее чистой, стоял старенький диван, обтянутый потрескавшейся кожей, на диване сидел мужчина. Глядя на него сразу же становилось понятно, он не особо опережал моего пренеприятнейшего друга Сапфира в росте, что делало затруднительным оценку его параметров – называть его просто коротышкой или же полноценным карликом. Я предпочёл первый вариант, выстроив ассоциации. Когда мужчина повернулся ко мне, его лицо ещё больше напомнило мне о моём ненавистном друге. На меня смотрела пара глубоко посаженных глаз тёмного цвета, хорошо скрываемых в щёлочках между массивными, мясистыми веками. Одутловато-округлое лицо мужчины было не лишено морщин, так признаки пожилого возраста всё же пробивались наружу через сгустки плоти. Волос почти не было, если не считать редкую и жидкую растительность по периметру макушки. Если бы эта своеобразная причёска не разрывалась спереди, то вполне бы сошла за монашескую тонзуру. Одетый в старую коричневую кофту, пряжа которой местами столь заметно растянулась, что можно было видеть участки клетчатой рубахи под ней, мужчина носил столь же ветхие брюки, предназначенные разве что для вылазок в подъезд, а вместо нормальной обуви на его ногах были домашние тапки. – Чем могу быть полезен? – поинтересовался мужчина, продолжая сверлить меня взглядом. Рядом с его правой ногой, на бетонном полу у дивана, стояла жестяная банка из-под растворимого кофе, теперь эта ёмкость служила импровизированной пепельницей, куда мужчина поспешил сбросить пепел от сигареты, тлеющей в его правой руке. – Я полагал, – начал я издалека, – здесь у вас повсюду зона для некурящих. Моё замечание было сделано таким тоном, дабы звучало скорее, как шутка, нежели упрёк. Однако мужчина, очевидно бессознательно, сжал губы в напряжённой гримасе, и быстрым движением избавился от недокуренной сигареты, погрузив её в банку. Полупрозрачный дымок ещё какое-то время струился из импровизированной пепельницы. – Итак… – протянул мужчина, возвращаясь к своему вопросу, вынуждая меня представиться. – Я здесь исключительно по делу, – сообщил я, – меня наняла одна из жительниц вашего комплекса. Мужчина при этих словах окинул взглядом своды лестничной клетки. – Подскажите, – продолжал я, – вы случаем проживаете не на тридцать первом этаже? Мужчина кивнул, медленно, не отводя взгляда. – В таком случае, вы возможно знаете семейную пару, что проживает в квартире 113? – и вновь мужчина ответил кивком. – Госпожа Сиро обеспокоена исчезновением своего супруга, господина Фэйда… Я не успел закончить фразу, когда лицо моего собеседника вдруг исказилось в странной усмешке, при этом он фыркнул еще сильнее стирая границы различия между собой, кто бы он не был, и Сапфиром, откашлялся и покачал головой. Я не отказал себе в одобрительной улыбке. – Вижу вам это имя известно и кое о чём говорит! – Меня зовут Фрэйн, – представился мужчина, не утруждая себя привычными в таких ситуациях церемониями. – Фрэйн Селак, если быть точным. Я учитель музыки, на пенсии. Я нарочито приподнял бровь, выражая удивление столь необычным именем в этих краях, мужчина понял меня без слов. – Я приезжий, всё верно. – пояснил Фрэйн. – Когда мне исполнилось семьдесят четыре, я покинул Хорватию, мою родину, чтобы остаток дней провести здесь. – Здесь? – переспросил я, обводя взглядом пространство. Мужчина рассмеялся, но очень быстро зашёлся кашлем. – Да не то чтобы здесь, на этом вот обоссаном диване! – при этих словах, Фрэйн приподнялся, как бы пытаясь увеличить дистанцию между утонувшим в диване задом и самим покрытием дивана. – В этой стране, парень. В этой вот долбаной стране… Я ответил мужчине широкой улыбкой. – Так или иначе, господин Селак, – я обратился к нему по фамилии, – вы живёте в очень дорогом комплексе, и, смею предположить, не обременены борьбой за выживание. Фрэйн смерил меня ехидным взглядом, ему пришлось по вкусу моё высказывание, вне всякого сомнения. – Я своё поработал, уж будь уверен, парень! Я всю жизнь был учителем музыки, работал как в школе, с этими детьми, чёрт бы их подрал, и в колледже искусств, со студентами, которым, если что и интересно, так точно не учёба. Селак сплюнул, но разумеется не на пол, а в свою же пепельницу разом положив конец вытягивающемуся, тонкому дымку. – Так, – сказал я, понимая, что мужчина был явно нерасположен откровенничать, – а что там насчёт господина Фэйда из сто тринадцатой квартиры? Селак вновь фыркнул и покачал головой. – Это из-за него я здесь, парень. Сказать, что этот ответ удивил меня – ничего не сказать, и я тут же сообщил об этом своему собеседнику. – Да, да, не удивляйся ты так. Всё началось давно. Я еще работал в долбанном колледже, когда всё началось. Инцидент 1 – Я тогда жил в местечке под названием Грожнян – это совсем крохотная деревушка вокруг старинного замка, пережившего больше потрясений, чем морщин на заднице Пап Римского. Кто только не правил старым замком Грожнян и византийцы, и венецианцы, австрияки тоже руку приложили, ну и без итальянцев дело не обошлось. Так вот, помнится, в году так шестьдесят четвёртом, я купил у одного итальяшки, коих там куча, подержанный Фиат. Начал на нём по выходным загород гонять, особливо летом. Места там живописные, скажу тебе, а среди студентов колледжа, где я работал, то и дело попадались девицы – не прочь юбки скинуть на берегу горных озёр, если понимаешь, о чём я говорю, парень. – Так вот, как-то поехал я в горы рано утром и уже когда мчался по местному серпантину, спохватился, что оставил дома очки солнцезащитные, там без них тяжко, парень, слепит глаза и это не сиюминутное явление. Однако, когда это осознал, уже шёл на подъём, едва ли не треть горы позади, разворачиваться негде. Ну я что, пальцем деланый, что ли? Зажмурился так сильно, что похож был на сушёную хурму, что те итальяшки продавали туристам. В общем, когда я уже было поднялся на гору, слева от меня раскинулись густые заросли леса, а справа – пропасть, метров так восемьдесят. Солнце там на вершине ещё пуще прежнего светит, в какой-то момент я не выдержал и закрыл глаза! Ну не на долго, секунды считанные, чтобы пятна хоть перед глазами плясать перестали, когда же приоткрыл – вижу, как на меня мчит огромный грузовик! Я едва сообразил, что того мгновения хватило, чтобы я на встречную полосу выкатил. – Дальше, парень, всё как во сне! Я дёрнул руль, к счастью не вправо, а то мы бы сейчас здесь с тобой не разговаривали. Машину мою увело влево, прямиком в лес. Там хоть и не обрыв, но склон крутой, на такой скорости меня потащило под гору. Я видел лишь как стволы деревьев с безумной скоростью со всех сторон надвигаются на меня! Я буквально сросся со своей колымагой, дёргая баранку инстинктивно! Одно дерево миновал, второе, третье, машину подбрасывает, и тут я увидел его…. Селак, в этот момент, сделал первую продолжительную паузу в своём повествовании. Я же заметил, что это промедление было вовсе не для того, чтобы мужчина перевёл дыхание, скорее ему требовалось подобрать нужные слова, прежде, чем он продолжил. – Там, среди кустов, ветви которых сплелись как паутина, я увидел его! – сказав это, Селак посмотрел на меня пристально, как если бы ему нужна была обратная связь, я же сумел только кивнуть. – Это был он… Этот чёртов Фэйд. Стоял там, как ни в чём не бывало. В костюмчике своём, как если бы на работу собрался… Ага, на работу! Чёрта с два! На работу в эти дебри! – Вы хотите сказать, – я осмелился перебить Фрэйна, – что вы увидели господина Фэйда там, тогда, в тысяча девятьсот шестьдесят четвёртом году? Он был там, в Хорватии? Селак ничего не ответил. – Я промчался мимо него, но его облик словно отпечатался в моём сознании. В следующий момент последовал удар. Моя колымага, наконец, врезалась во что-то, что смогло остановить её кавалькаду. Это была торчащая из земли скала, поросшая кустами орешника. От удара я ошалел. В ушах звенело, перед глазами мелькало, руки тряслись. Я не сразу понял, что моего носа коснулся запах горения, что-то пошло не так с проклятой тачкой, загорелась топливная система. Нужно было бежать, любая секунда могла стать последней, понимаешь? Я поспешил дать понять Селаку, что понимал, о чём он говорил. – Я же сидел как к месту прибитый, попросту не в силах заставить своё тело шевелиться. И тогда, повернув голову вправо, я увидел сидящего на пассажирском сиденье Фэйда! Он, всё в том же костюме, со столь же странным выражением на лице, словно бы происходящее вокруг его касалось лишь в самой отдалённой степени, принялся вытаскивать меня из кабины. Он отстегнул ремень безопасности, и, опёршись руками о сиденье и приборную панель, вытолкнул меня ногами наружу. Я выпал, откатился на несколько метров, затем попробовал встать – не получилось, продолжил ползком. Так я разорвал дистанцию, отдалившись от горящего автомобиля на добрых пятьдесят метров и укрывшись за толстым стволом дерева я перевёл дыхание. В следующий же миг последовал взрыв. Я замер, время вокруг меня словно остановилось на секунду-другую, но вновь пошло словно кто-то запустил хронометр. – Вы осмотрели останки своего автомобиля? – спросил я, – предварительно дав Селаку некоторое время собраться с мыслями. Мой блокнот и карандаш были уже наготове. – Разумеется я осмотрел машину, парень! В те далёкие годы, знаешь ли, машина дорогого стоила! Но еще больше меня беспокоила судьба того, не весть откуда взявшегося чудака, что спас меня! – На тот момент, как я понимаю, вы еще не были с ним знакомы? – уточнил я, делая запись в блокнот. Селак дал понять, что моё предположение было верным. – На месте случившегося не было обнаружено никаких следов чьего-либо присутствия, – пояснил Фрэйн. – И когда я рассказывал о том, что случилось, на меня смотрели как на сумасшедшего! Один психотерапевт, специализирующийся на посттравматическом синдроме, даже заключил, что это всё плод моего воображения. И знаешь, парень, этому олуху поверили даже те, кто знал меня до этого. Сочли меня психом… Про себя я отметил, что этих людей можно было бы понять, и я, скорее всего, придерживался бы похожего мнения в отношении Селака, не имей я тех сведений о господине Фэйде, что уже были собраны. – Все эти умники пытались казаться мне настолько убедительными, обосновывая свои теории, как если бы это они были там, а не я. Что же, я бы посмотрел на их лица, если бы самые ярые из них были там, где мне приключилось столкнуться с треклятым Фэйдом во второй раз! – Во второй раз? – изумился я, а Селак ухмыльнулся в ответ. Инцидент 2 – Спустя четыре года после того события я еще не до конца переборол развившуюся у меня фобию водить автомобили, когда я ехал поездом из Сараево в Дубровник. Зима была, холмы мерно дремали под шапками из снега, а озёра надёжно сковал лёд, – подметив это обстоятельство, Селак сделал многозначительное выражение лица. – Над одним из таких вот озёр, одним из наиболее больших и глубоких, проходил железнодорожный мост, по которому мчался наш поезд. Острие карандаша, в моей руке, упредительно соприкоснулось с поверхностью листа в моём блокноте. – Я до того дня никогда не куривший сидел на своём месте в купе и читал книгу, когда ко мне подбежал какой-то мелкий мальчуган. Бесцеремонно дёрнув меня за рукав, он привлёк моё внимание. На веснушчатом лице отразилась улыбка, обнажающая ряд зубов столь не регулярный, что я мигом вообразил в голове всех тех нищих на улице дореволюционного Парижа, что Гюго описывал с такой детальностью. – Господин Селак? Это вы? – прошепелявил мальчишка, а когда получил от меня утвердительный ответ, добавил. – Хороший господин Фэйд просит вас составить ему компанию в тамбуре, между вагонами. – Я сказал, что понятия не имею, кто это такой, этот господин Фэйд, но мальчишка не унимался, не оставлял меня в покое. Тогда я понял, что смутьян должно быть заплатил прохвосту, чтобы тот не давал мне покоя. Устраивать взбучку засранцу в купе было неразумно, кругом были люди и им и без того начинал действовать на нервы наш затянувшийся диалог с сорванцом. Я сказал тому, чтобы он заткнулся, и что я схожу к этому мистеру Фэйду, и если выяснится, что это какая-то глупая шутка, я немедленно позабочусь, чтобы балагур сошёл с поезда, немедленно и в самой радикальной форме! Пока я шёл вдоль по вагону в направление тамбура, меня провожали недовольные взгляды, я же был преисполнен решимости выяснить, кто это позволял себе докучать мне в пути. Моей решимости, надо сказать, поубавилось, когда я навстречу мне, из тамбура вышел человек, и в момент, когда дверь была открыта, я увидел там его! Того самого человека, что четырьмя годами ранее появился в горном лесу, когда мой автомобиль горел. Под моим взглядом Селак состроил недовольную мину, однако, тряхнув головой, всё же пояснил. – Сомнений быть не может! Он был там, понимаешь парень! Твой господин Фэйд, которого ты здесь ищешь! Он был одет в тот же костюм, на его лице было то же выражение лица. Знаешь, выражение лица стороннего наблюдателя, как если бы незадачливый зритель вдруг перепутал дверь и вместо зрительного зала, ступил на сцену, прям посреди разыгрываемого представления. Это сравнение произвело на меня довольно сильное впечатление, и, хотя к делу это отношение не имело, я всё же не удержался и записал высказывание в свой блокнот. – Я ощутил, как у меня ноги подкосились, сердце забило барабанную дробь, дыхание перехватило. Когда между нами осталось пространство в один тамбур, Фэйд, едва улыбнувшись, подскочил ко мне, схватил за рукава и со всей силы потянул за собой. На какую-то долю секунды я допустил, что он явился убить меня! Но в следующий миг послышался скрежет металла, столь оглушительный, что все пассажиры схватились бы за уши, если бы они имели на то возможность. Падая с полок, люди, подобно тряпичные куклы, летали по салону вагона, некоторые выбивали своими телами оконные стёкла и исчезали в воде, которая вперемешку со льдом, стремительно, стала заполнять пространство внутри вагона. Вагон начал деформироваться, людей прижимало металлом, рвало и надрывало, к счастью, это было последнее, что я видел. Фэйд вытащил меня наружу. Мы оказались в ледяной воде, но свободные от деформирующейся тюрьмы еще недавно комфортного вагона. Когда же спасатели прибыли, они подняли из воды больше трёх дюжин трупов, я же подхватил воспаление лёгких и моя рука, понятия не имею как, оказалась сломана. Я был доставлен в больницу, где мне оказали помощь, но очень скоро я был отправлен на лечение домой, так как состояние моё не тянуло и на среднюю степень тяжести. Все, все кого я знал, а также местные репортёришки, все расспрашивали меня о случившемся и о том, как я выжил. – Вы рассказывали им о том, кто спас вас за мгновение до крушения поезда в озеро? – мне казалось интересным услышать о том, как друзья и близкие Селака могли отреагировать, если бы он вновь принялся рассказывать им о чудесном бегстве от смерти с помощью таинственного незнакомца. – Иди к чёрту, парень! – Фрэйн махнул рукой в мою сторону, но я уже понимал, что это он сделал в сердцах, и вовсе не для того, чтобы оскорбить меня, так мужчина просто разряжал напряжение в своих же мыслях. – Я никому больше не рассказывал! Я понимал, что теперь меня бы точно сочли за психа, и если бы в психушку не упекли, то «ярлык» бы навесили, до конца моих дней. Я ограничился выдуманной историей о том, что я шёл в туалет, когда всё случилось, и мне чудом удалось спастись. Однако самому себе я уже не мог лгать, и ночами, пытаясь уснуть, в голове я прокручивал эти события. Имя Фэйд уже не покидало меня, настигая даже в моих сновидениях. Когда же мне случалось пробуждаться посреди ночи, в темноте своей одинокой квартиры я видел веснушчатое лицо мальчишки, беззвучно улыбающегося мне нерегулярным рядом еще молочных зубов, постоянные ему обрести не дано… Селак замолчал, глядя перед собой, он похлопал по карманам своих неряшливых брюк и извлёк полупустую пачку сигарет. Секунду спустя в его руке уже дымилась сигарета, вдыхая табачный дым, мужчина заметно расслабился, на его лицо вернулось прежнее выражение, когда он посмотрел на меня и сказал: – Спустя два года после того события, я был пассажиром международного рейса, когда мы встретились вновь… Инцидент 3 – Самолёт был совсем не тем здоровенным Боингом, к которым все уже успели привыкнуть в наши дни, – вспоминая самолёт, на котором Селак столкнулся с Фэйдом в следующий раз, мужчина воздал очи горе, то есть к потолку лестничной клетки, как если бы сквозь бесконечно-толстые слои бетонных конструкций он мог увидеть звёздное небо, в котором даже сейчас медленно плыли пассажирские суда, неся тысячи судеб в тесно переплетённых жизненных пространствах. – То был старый, совершенно не большой, винтокрылый самолёт с количеством пассажирских мест не больше пятидесяти, из которых заняты в тот день были в лучшем случае одна треть. В нашей стране, парень, путешествие авиатранспортом в те годы было роскошью, и, если бы не обстоятельства, я бы себе такого не позволил. – Обстоятельства? – я решил уточнить, полагая, что в истории Селака едва ли не каждая деталь может оказаться ценной информацией в моём расследовании, а кроме того, мне становилось ужасно любопытно узнать побольше про это причудливое «дитя человеческое», украшающее наш вид экстравагантностью своей жизни. – Обстоятельства, парень, – повторив это слово, Селак улыбнулся, и на этот раз его, столь непритязательное, лицо наполнилось теплом доброй, если не сказать нежной. Дилия, так звали девушку, с которой я познакомился на одной из ежегодных конференций преподавателей. Я терпеть не мог все эти мероприятия, особенно из-за их добровольно-принудительного характера, но когда эта чаровница улыбнулась мне рядком белоснежных зубок в обрамлении их ослепительно-отшлифованных, хромированных брекетов, моё сердце ёкнуло! И знаешь, парень, с того дня я словно встал на путь исцеления! Мои думы вновь прояснились, кошмары отступили, и «солнце» проглянуло через скисшиеся «тучи ненастья». Для меня стало сюрпризом, что этот человек, успевший в своём рассказе неоднократно продемонстрировать своё отношение к столь широко почитаемым институтам общественного умиления, теперь буквально расцвёл при упоминании некой женщины из своего прошлого. – Дилия жила и работала в Черногории, мы нашли общий язык невзирая на бесконечные национальные и исторические контексты, поскольку весь остальной мир вдруг прекратил своё бессмысленное существование для нас, и мы – двое неудачников, неизвестно как выживших в пучине всепожирающего мира, держались на плаву лишь всё это время, чтобы найти друг друга, не иначе. Я поддержал Селака улыбкой, в которой попытался отразить хотя бы приблизительно такое же тепло, что он источал при воспоминаниях о этой Дилии. Мужчина о чём-то задумался и кивнул головой, прежде чем продолжил. – Я сидел у самого иллюминатора, глядя на то, как бесконечные хребты гор пестрели под нами. Там, в казавшихся бесконечными, складках ландшафта, виднелись посёлки, лишь некоторые из них перерастали в подобие городов, обитатели которых испокон веков занимались тем, что умели лучше всего остального – жили. Где-то там, в этом столь близком, но всё же затерянном для меня мире обитала Дилия. – Вы ведь уже неплохо знали друг друга, верно, господин Фрэйн? – мне показалось не лишним уточнить этот момент, поскольку мой собеседник не единожды явил уникальность своего восприятия действительности. Ответив мне укоризненным взглядом, Селак продолжил: – Разумеется мы уже хорошо знали друг друга! Что ты там еще надумал себе, парень? Дилия уже не раз гостила у меня, когда в колледже, где она преподавала философию, между курсами её лекций образовывались достаточно длительные перерывы. Я же ни разу не посетил её. Не то чтобы она была против, я сам никогда не заводил разговор на эту тему, знаешь ли. Не люблю я весь этот официоз, когда приезжаешь к женщине, а там её родственники или друзья, все вас видят, деревня же как никак. Увидят тебя с ней под руку и всё, статус будущего мужа уже присвоен, а я, как ни говори, с такими вещами спешить не люблю. Я не нашёл ничего лучше, кроме как понимающе кивнуть, поддерживая довод Селака. – Ну так вот, говорю, решил я Дилии сюрприз сделать. Я ей сказал, что подвернулась мне оказия навестить её, однако с датами было не ясно. Она так обрадовалась, засмущалась, сразу видно было, для неё это как гром среди ясного небо. Ну так я парень не промах! – при этих словах Селак рассмеялся, и чудом его смех не перешёл в едкий кашель. – Когда я ей об этом говорил, я уже держал авиабилет в руке! Всё было решено! – Вне всякого сомнения, господин Селак, вы человек действия! – заявил я, краем глаза улавливая, как на лестничном пролёте выше, в непроницаемой тени, Сапфир буквально давился со смеху, предвкушая драматичную развязку этой псевдоромантической истории. – Надо сказать, весь полёт, как только мы покинули аэродром в Сараево, правый двигатель самолёта барахлил, но проводник уверял нас, что всё шло в штатном режиме, будь им не ладно. В какой-то момент, и без того заполненное шумом работающих двигателей, пространство салона наполнилось пронзительным сигналом радиорубки, то была связь с кабиной пилота: «Господин Фрэйн Селак, место И-113, убедительная просьба подойти к консоли технического обеспечения». – Когда это прозвучало в первый раз, я не сообразил, какого чёрта от меня вообще хотят, но сообщение повторилось, и я последовал указанию. Помню, как другие пассажиры смотрели на меня, будто бы я был какой-то особенный, ни как они все, раз ко мне обращались из самой кабины пилота. Когда я подошёл к консоли, это было в хвостовой части самолёте, где располагался ещё один вход, меня встретила бортпроводница, одна из трёх. Она улыбнулась мне, кивнула головой, затем повернулась к тому, кто был за её спиной, и судя по всему и выступил инициатором того, чтобы меня позвали. – Парень! Я обомлел, ухватившись руками за спинки пустых кресел по обе стороны от меня, я едва не осел на пол. – Это был господин Фэйд? – действуя на упреждение, спросил я. – Да, мать его за ногу, да! Это был он, траханный господин Фэйд, собственной персоны! Он стоял там! В том же костюме, точь-в-точь что и в день нашей первой встречи! Он стоял там, глядя на меня, всё с тем же выражением лица. Хотя это и было ожидаемо, я поверить не мог тому, что рассказывал Селак, столь невероятным мне казалась его история, однако, преодолевая собственное удивление, я записывал в блокнот всё, что считал необходимым извлечь из этой истории. – В руках он держал увесистый рюкзак, с кучей лямок и каких-то скоб. Я тут же признал в этом парашют, как те, что использовались после войны, в странах Юго-Восточной Европы. «Что, чёрт возьми, это всё означает!» – прокричал я, стараясь, чтобы мой голос, даже на фоне шума работающих двигателей, звучал достаточно внушительно. Впрочем, парень, двигателям оставалось работать совсем не долго. От изумления я вытаращил глаза на Селака, позабыв про сдержанность и столь ценимую мною манеру хладнокровного слушателя. – Да! Ты всё правильно понял, парень. В следующий миг раздался глухой стук, за которым последовал треск и начался кромешный ад. Позже официальная версия следствия заявила, будто бы это какая-то крупная птица попала в один из двигателей самолёта, впрочем, эта версия звучит убедительно, учитывая высоту, на которой эта рухлядь летела, – Селак пренебрежительно плюнул в банку-пепельницу. – Фэйд, будь ему не ладно, знал всё наперёд. Когда началась вакханалия, люди принялись орать, хвататься за комплекты смехотворных спасательных жилетов, Фэйд силой натянул на меня парашют, я едва понял – как ему это удалось. В следующий же миг, он умудрился открыть запасной выход, ту самую дверь, возле которой мы стояли. «Ты рехнулся!» – прокричал я, хотя в царившем в тот момент гаме мой голос просто потонул. Без лишних слов, Фэйд буквально вышвырнул меня из салона самолёта. Парень, я никогда не прыгал с парашютом, эта ерунда вообще не для меня, я был простым учителем музыки, а не каким-то там «Джони Рэмбо», мать его. Когда уже в свободном падении, я понял, что никакой купол из надетого на меня рюкзака не появляется, я принялся судорожно дёргать за всё подряд, за каждую петлю! Но ничего не выходило, никакого парашюта не появилось, а я уже был в нескольких секундах от соприкосновения с вечностью. Я зажмурился, перестал дышать, хотя воздух и так отказывался идти в лёгкие при такой-то скорости падения, но в следующий миг произошло невероятное. Я погрузился во что-то мягкое, что-то, что буквально поглотило меня, лишив возможности видеть белый свет. Это «что-то» было колким, едким, и впивалось в каждый миллиметр моего тела. Я пытался двигаться, инстинктивно разумеется, но разум еще не восстановил контроль над моим телом. – Куда же вы упали, господин Селак? – недоумевал я, столкнувшись со столь неожиданным поворотом в истории моего собеседника. – В сено, парень. Я упал, мать его, в большущий, если не сказать исполинский, стог сена! Знаю, знаю, звучит как идиотская шутка, детский анекдот про чудесное спасение, но это правда и ничего не поделаешь. Видишь ли, чёртов самолёт, на котором я летел, в момент аварии пролетал над какой-то албанской деревней. Тамошние кнехты соревновались в ежегодной заготовке сена и сопоставляли свои успехи методом складывания здоровенных таких стогов, вот в один из них я и угодил. Выбравшись, я обнаружил, что на мне не было ни ушиба, ни царапинки. – Что же тогда это был за рюкзак, который вам вручил господин Фэйд? – Вот-вот, верно мыслишь! Я первым делом стянул этот тюк с себя и осмотрел. Оказалось, то, что я принял за укладку парашюта, на самом же деле был тщательно собранный походный комплект со всеми необходимыми прибамбасами для выживания. Спальный мешок, палатка, оборудование для розжига костра и минимальный запас еды, не считая набора многофункциональных инструментов. Всё было каким-то поношенным, но чистым и в отличном состоянии. Я осмотрел предметы на наличие лейблов и ярлыков, но ничего не нашёл. Этот Фэйд вновь оставил меня с моей жизнью, один на один. – То место, куда вы приземлились, – уточнил я, – оно находилось далеко от населённых пунктов? – Ага, точно говоришь! Я упал едва ли не на границе Албании и Черногории, в предгорье. Я понимал, что люди, заготовившие сено, могут появиться в любой момент, но именно значение слова «любой» вносит особую пикантность в эту ситуацию. Кроме того, в горах весной очень холодно ночами, и дикие звери не дремлют в поисках еды. Да и сами албанцы, надо сказать, ни бельмес ни на одном человеческом языке, а к чужакам относятся весьма подозрительно. – Особливо к тем, что с неба падают, – добавил я, сомневаясь в уместности этого замечания, однако Селак принял это высказывание за неплохую шутку. – В рюкзаке была карта, парень, карта! Не общая карта, а конкретная карта местности с указанием маршрута, можешь представить, от места моего приземления до той самой деревни, где жила Дилия. Я был слишком измотан, физически и эмоционально, чтобы удивляться этому обстоятельству в тот момент. Я подкрепился, чем смог из того же рюкзака, и отправился в путь. Дорога была не из лёгких, особенно для меня, человека, который вообще редко себя утруждает. Тем не менее, к вечеру следующего дня, я, уставший, чумазый, на подкашивающихся ногах, вступил в деревню своей любимой. – Вы тотчас же нашли её там? – не удержался и спросил я. – Ага, чёрта лысого я нашёл! – ответил Селак и вновь плюнул в импровизированную пепельницу. – Я понял, почему Дилия так переполошилась, когда тремя днями ранее я сказал ей о своём визите. У ней, у курвы этой, там была семья! Можешь себе представить? В этот момент, я, пожалуй, оказался в весьма затруднительном положении, поскольку времени на адекватный ответ мне никто не давал. Сапфир, что как упырь из старых сказок, скрывался в тени лестничного пролёта, не смог подавить свой смех. – У неё там всё было. И муж, и дети, всё, как у людей, знаешь ли. Муж есть, но пьющий и поколачивающий её, время от времени. Дети – оболтусы, и родители, старые, сварливые, но упорно оказывающиеся отходить в мир иной. Вот, что я нашёл там, в той деревне! Нет, я конечно уже пережил столько всего, что это открытие не стало для меня «травматичным опытом», однако огорчение змеиным ядом проложило путь к самому моему сердцу. В самой деревне мне оказали помощь, вскоре подоспели и сведения о крушении самолёта, все пассажиры и члены экипажа, разумеется, погибли. Полиция Черногории не заставила себя долго ждать, и меня на следующий день доставили в столицу. В тот день я видел Дилию в последний раз, и именно такое выражение ей лица запомнилось мне навсегда – полное смятения, страха и лёгкого удовлетворения от того, что я нашёл силы сдержать язык за зубами. В полиции я всё рассказал, в очередной раз утаив ту часть, в которой фигурировал этот Фэйд. «Вы уже никак профессионал в вопросах избегания гибели, господин Фрэйн», – так сказал мне один из наших хорватских журналистов, беря у меня интервью. Мне припомнили все предшествующие случаи, подчёркивая невероятную везучесть. Меня приглашали на различные программы, на радио и потом на телевидение, знаешь, где собирают фриков и просят их рассказать о их нелепой жизни. Я приобрёл амплуа везунчика, человека, которому сопутствует удача и неудача одновременно. «Господин Фрэйн, как вы считаете, что заставляет вас оказываться на волосок от гибели снова и снова, и как вы умудряетесь спастись?» – такие вопросы мне задавали ведущие, журналисты и прочие бумага-маратели, будь им неладно. Однако я уже ничему не удивлялся, воспринимая всё, что происходило вокруг, как нечто нереальное, и где бы я не оказался, я всё время искал его лицо! Понимаешь о чём я, парень? – Думаю да, понимаю, – ответил я. – Вы стали ожидать появления господина Фэйда, как миссии трагического события. Для вас он приобрёл значение, тесно связанное с катастрофой, смертями, но в тоже самое время – с вашим чудесным спасением. У Селака подошла к концу вторая сигарета, докурив её едва ли не до самого фильтра, мужчина отправил окурок в пепельницу на полу. – С тех пор, парень, со мной происходило множество событий. Главным образом катастрофического характера, знаешь ли. На пассажирском автобусе я вновь падал в озеро, как в случае с поездом, только на этот раз дело было летом, и трупов было значительно меньше. Меня сбивал грузовик, за рулём которого сидел обезумевший религиозный фанатик, и каждый раз Фэйд был рядом, не позволяя мне погибнуть, словно манипулятор, кукловод судеб человеческих, мать его за ногу, он выдёргивал меня из лап смерти. Однажды, забрав машину из сервиса, я поехал на заправку. Так пока заливал топливо что-то пошло не так с топливным насосом, бензин расплескало на горячий двигатель, тут же всё загорелось, взрыв разрушил всю заправочную станцию, погубив нескольких человек. Я же, в тот момент, по очередной манипуляции Фэйда, появившегося как грёбаный чёрт из табакерки, купил долбанный лотерейный билет в мобильном ларьке. Это был мой первый лотерейный билет в жизни, парень, я никогда не вёлся на этот развод. Но вот я стоял там, посреди пепелища, где-то уже были слышны сирены пожарных машин и скорой. Я же стоял там, с одним единственным предметом в руках, с долбанным лотерейным билетом, который меня заставил купить этот Фэйд. Упоминание о лотерейном билете особенно в свете всего сказанного ранее заставило и меня, и даже Сапфира, затаить дыхание и обратиться в слух. – Позже, в полиции, после того как я в сотый раз дал объяснения случившемуся, рассказав о том, что я там делал и что видел, я совершенно случайно услышал объявление о лотерее и призовом фонде. Спустя несколько дней, уже у себя дома, я узнаю, что номер моего билета выигрышный. – Стало быть, поправьте меня если я ошибаюсь, – попросил я своего собеседника, – билет, который вы купили в результате очередного вмешательства господина Фэйда, спасшего вас от очередной гибели, принёс вам выигрыш? Селак кивнул несколько раз, сопровождая этот жест довольной ухмылкой на своём, столь далёком от понятия «привлекательный» лице. – Я выиграл сумму столь баснословную по меркам моей страны, что оставаться доживать свои годы там не имело никакого смысла. Через сеть финансовых консультантов и прочих пираний, норовивших откусить от меня кусок пожирнее, я инвестировал какую-то сумму в довольно консервативные активы, предпочитая быть уверенным в сохранности средств, нежели в интенсивности их роста. Это место, я имею виду регион, подошёл мне по климату, да и есть здесь что-то, что я всегда мечтал увидеть и почувствовать собственной шкурой, если ты меня понимаешь парень! Я утвердительно кивнул, не желая, чтобы Селак отвлекался на сторонние вопросы. – Я купил квартиру в самом дорогом жилом комплексе города «Скай-Рокет», стало быть. И представь себе, нет, ты только вообрази, каково было моё состояние, когда на второй день после заселения в свою квартиру, я в коридоре лицом к лицу встретился с Фэйдом! Мне действительно было не просто представить предложенную ситуацию, особенно с учётом того обстоятельства, что Селак все эти годы, на протяжении которых образ Фэйда являлся ему как предвестник самых неожиданных событий, не распространялся о таинственной личности непрошенного визитёра. Весьма ожидаемо, что переживший целый калейдоскоп несчастий, мужчина воспринял появление Фэйда вблизи своего нового жилища как очередное знамение недоброй минуты. – Вот – вот, верно мыслишь. парень! – заявил Фрэйн Селак, словно прочитав мои мысли. – Я замер на месте, страх парализовал меня, протянувшись вдоль позвоночника прямиком к мозгу. Все мысли улетучились мгновенно, только представь, я думал, что в следующую минуту произойдёт всё что угодно! Мысли мои буквально дрожали в сознании, как руки паралитика. «Что это будет?» – только и пробормотал я, утратив всякий контроль над чреслами. Землетрясение, цунами, извержение неизвестного науке вулкана, метеорит прямо на наш дом? Что еще? Я понимающе кивнул, предварительно бросив взгляд туда, где еще совсем недавно давился смехом ненавистный мой друг Сапфир. В заполненном тенью пространстве лестничного пролёта никого не оказалось. – Не уверен на сколько сказанное мною будет отражать реальность, господин Селак, – проговорил я, стараясь придать своим словам тон успокаивающий, – но мне кажется, что я могу вас понять. – Нет, парень, едва ли, –отозвался Селак. – В этот вот раз всё было по-другому! – По-другому? – недоумевающе спросил я. – Ага. По-другому, – лицо Селака сперва приобрело выражение вымученной улыбки, такой улыбкой обычно прикрывают страх или унижение, затем и эта «маска» спала, обнажив обескураживающую растерянность. – Фэйд теперь был вовсе не таким, коим являлся мне всякий раз за минуту до несчастья. Теперь он был не один, за его спиной была еще раскрытая дверь его квартиры, сто тринадцатый номер, и в проёме двери стояла женщина, его супруга, стало быть. – Госпожа Сиро, – подтвердил я. – Ага, она самая, – кивнул Селак. – Фэйд и жена обменялись парой слов, что-то настолько бытовое и банальное, что я и поверить не мог своим ушам. Ничто материальное не увязывалось с образом этого «вестника апокалипсиса», – Селак откашлялся и сплюнул в пепельницу на полу. – Затем он посмотрел на меня, секунды ему хватило, чтобы узнать меня. Каждый его шаг тонул во всепоглощающей тишине, ни одно движение, представь себе, не издавало ни звука. Он подошёл ко мне и взглянул прямо в глаза. «Не бойся, старина Фрэйн», – сказал он, улыбнувшись и похлопав меня по плечу. – «Тебе нечего более бояться. Оставь все страхи и сомнения позади». – Вот так он вам и сказал? – переспросил я, уже заканчивая очередную запись в блокноте. Вместо ответа, Селак несколько раз кивнул, стыдливо отводя взгляд в сторону. – Я буквально обомлел, парень… Тебе не понять. Но что-то дотронулось до моего, покрытого рубцами страха, сердца. Что-то буквально коснулось его, заставив меня на мгновение замереть, но лишь на мгновение, потому что в следующий миг я выдохнул и ощутил лёгкость, которую не испытывал так давно, что и припомнить не могу. Я внимательно посмотрел на Селака, в этот момент его лицо выражало столь странную эмоцию, которая меньше всего увязывалась с отталкивающей грубостью лет, отпечатавшейся на коже сетью глубоких морщин. Я хотел бы зафиксировать этот факт в своём блокноте, однако у меня не было подходящих слов. – Он ушёл, как ни в чём не бывало. А я всё стоял там, один на один с тем чувством внезапного покоя, силясь совладать с единственной, и, пожалуй, самой важной мыслью – что же делать теперь. Селак окончил свой рассказ, снабдив меня столь исчерпывающими подробностями своей истории, из которой я словно придирчивый самелье извлекал отдельные нотки той информации, которую считал важной в своём деле. Выходило так, что господин Фэйд, бесследно исчезнувший не так давно, имел обыкновение оказываться в столь разных местах и временах, что видеокамерам наблюдения в коридоре было вполне простительно не уловить его очередного исчезновения. Однако это понимание не снимало вопроса «куда же он исчез на этот раз?». Анализируя историю Селака, я приходил к выводу, что Фэйд, подобно охранителю человеческих судеб, появлялся там, где в нём больше всего нуждались, и очередное его исчезновение могло быть продиктовано делами столь важными, что мне и не следовало бы в них влезать. Но, в то же самое время, госпожа Сиро, супруга господина Фэйда, наняла меня, доверив мне это дело, и она ждала ответа на свой вопрос. Профессиональная этика диктовала мне требование идти до конца во исполнение своей задачи. Трудно поручиться за частного детектива, который проваливает своё самое первое дело, уповая на некие принципы. С другой стороны, всепрозревающий Фэйд не мог не предвидеть того обстоятельства, что его супруга не станет сидеть сложа руки в его отсутствие. И если он и ранее вёл такую вот жизнь, то почему госпожа Сиро обеспокоилась поиском ответов только сейчас? Она утратила веру? Я вновь стоял в коридоре, окутываемый тьмой, светильники в потолке погасли. Единственный довольно тусклый, но тёплый, островок света озарял дверь квартиры сто тринадцать в противоположном конце коридора. – Ты неисправим! – очередное язвительное замечание, брошенное в меня словно камень, доносится из самой глубокой тени в том конце коридора, что буквально утонул во тьме. – Ты наступаешь на одни и те же грабли, раз за разом, не зная, когда остановиться. А всё потому, что не слушаешь ни меня, ни здравого смысла! Это Сапфир, мой заклятый друг, что извечно является в час высоких надежд, дабы преподнести мне чашу сомнений. – Я думал, что уже не услышу тебя, Сапфир, – отвечаю я, оглядываясь во тьму, посылая туда свою улыбку. – Ты не остался и не дослушал историю господина Селака… – Этот несчастный помешался. Что его слушать, бредни одни. Старик сбрендил и убедил себя, что этот пресловутый Фэйд был с ним при всех его невзгодах. То, что ты слушал его, говорит не в твою пользу, детектив! Язвительное замечание сопровождается едким смехом, который, тем не менее, остаётся в пределах тени, скрывающей фигуру Сапфира. – И тем не менее, – говорю я в полголоса, и вовсе не из-за страха потревожить кого либо, а скорее в силу понимания, что самые сокровенные мысли часто озвучиваются неотвратимостью поступка, – кто бы что не говорил, а слишком многие люди ищут его… Дверь в квартиру за номером сто тринадцать теперь выглядит совсем иначе. Вместо стильной, блестящей поверхности на меня смотрит ветхая, пожелтевшая от количества лет, деревянная перегородка. Она держится на двух, хрупких петлях, не примыкая вплотную, и выпуская наружу тёплый, струящийся свет. Вблизи двери слышится звук водопада, плеск кристально чистой воды, ударяющейся о камни, а еще – пение множества птиц, музыка ветра, играющего миллионами наполненных жизнью листьев в раскидистых ветвях деревьев. Остановившись у самой двери, рука моя замирает в нескольких сантиметрах от испещрённой узорами поверхности. Если мне и суждено найти Фэйда, то это случиться с обратной стороны этой двери. Меня охватывает волнение, непостижимая смесь из тревоги, смятения, радости, спокойствия, должно быть, это то самое чувство, о котором мне говорил Селак, описывая свою последнюю встречу с Фэйдом. Я подозреваю, что мне бы потребовалась едва ли не вечность, чтобы преодолеть это чувство, но в то же время я заставляю себя сделать шаг. Я толкаю дверь, она беззвучно проваливается, открываясь внутрь, льющийся оттуда свет буквально поглощает меня, я делаю шаг через порог, моя история завершается здесь… Конец Комментарии к «Квест» В тысяча сто семьдесят-седьмом году (1177 г.) персидский поэт суфийского толка Фаррид Уд-Дин Аттар написал поэму под названием «Совет всех птиц» или «Речи всех птиц»[14 - Речь идёт о памятнике персидской литературы XII века, за авторством Фаридда Уд-Дин Аттара, который именуется как «The Conference of the birds» or «Speech of the birds», название для своего произведения суфийский автор позаимствовал из Корана, из сутры 27:16, в которой речь идёт о том, как Соломон и Давид, вставши на путь пророков, получают повеление изучить язык птиц (примечание автора);] сюжет которой заключается в том, что группа птиц отправляется в паломничество на поиски пера, которое Симургх (будучи королём всех птиц) обронил где-то посреди великого Китая. В своём поиске, птицы, в количестве тридцати, преодолевают испытания и беседуют с встречающимися им на пути очевидцами и, в конце концов, достигают горы, на которой гостил Симургх. Однако по достижении этого священного места, исследованные обстоятельства странствий «короля», позволяют птицам понять, что они сами и есть Симургх. Лингвистическая подоплёка этой кульминации еще и в том, что само слово Си Мургх означает тридцать птиц, сюжет же представляет идею о способности ищущего, не убоявшегося трудностей, отыскать сокровенное в самом себе. Именно этот памятник суфийской литературы послужил идейным фундаментом для другого произведения, увидевшего свет уже в 1935 году в далёкой от земель Ирана Аргентине, вышедшее из-под «пера» уже совершенно другого мыслителя – Хорхе Луи Борхеса, и получившего название «Приближение к Альмутасиму»[15 - «Approach to Al-Mu’tasim» by Jorge Luis Borges это короткое произведение в жанре мистического реализма, написанное в 1935 году и имеющее, помимо своего сюжета, примечательную форму повествования – словно критический очерк на вымышленное произведение литературы (примечание автора);]. Будучи включённым в сборник эссе под названием «История вечности» в дальнейшем «Приближение к Альмутасиму» претерпело несколько переизданий и было включено в наиболее известный сборник произведений автора, который называется «Сад ветвящихся троп», увидевший свет уже в 1944 году. Сюжет «Приближение к Альмутасиму» представляется как замысловатый, критический обзор вымышленного произведения, принадлежащего перу индийского правоведа по имени Мир Бахадур Али. В основе сюжета, который нам доверяет Бахадур, лежит история о поиске. По своему сюжету «Приближение к Альмутасиму» воспринимается как исторический детективный роман, в котором мы наблюдаем за ходом событий глазами вольнодумца, студента права из Бомбея, имеющего скорее исламское происхождение. Из-за своих убеждений, а также в силу политических интриг, главный герой оказывается втянут в серьёзное столкновение представителей противоборствующих идеологических и религиозных течений, в результате чего на его руках запекается кровь его идеологического противника, что вынуждает героя обратиться в бегство. На своём пути, что пролегает меж теми, кто теперь не стремится протянуть герою руку помощи, беглец достигает башни, на крыше которой некий вор занимается тем, что извлекает золотые зубы из челюстей трупов, оставленных там на растерзание птицам – как ритуал небесных похорон в учении зороастризма. Этот самый вор, очевидно, сквозь пелену своего безумия доверяет герою откровения, направляющие его путь через весь континент, периодически встречаясь с людьми, чьих жизней в той или иной форме «коснулась рука господа». В конце концов, беглец овладевает знанием о существовании некоего «идеального человека», с существованием которого увязывается духовное благополучие многих других людей в этом мире. Этого таинственного человека зовут Альмутасим. Очевидно, что этот самый Альмутасим и есть некая сущность, выступающая основой тех духовных благ, к которым стремится сознание. Беглец становится одержим желанием во что бы то ни стало встретиться с Альмутасимом, отправляясь в странствие через Индостан к месту, где таинственный человек должен обитать. По мере своего приближения к цели, странник начинает слышать голос Альмутасима, служащий ему маяком, указующим направление к цели. Его путь приводит странника к одинокой хижине, он понимает, что именно это место и было источником голоса, который не позволил страннику сбиться с пути. Вместо двери, внутреннее пространство ограждено от внешнего мира простой, ветхой занавеской, отодвинув которую странник ступает внутрь. Повествование заканчивается в этот самый момент, после чего голос критика, начавшего рассказывать нам о вымышленном произведении, продолжает толковать некоторые аспекты только что услышанной истории, в частности, без детального объяснения причин, он ссылается на уже упомянутый мною в начале «Совет всех птиц» Фаррида Уд-Дин Аттара. Разумеется, Борхес неспроста проводит столь неосязаемую параллель между двумя произведениями: его вымышленным «Приближение к Альмутасиму» и реально-существующим «Совет всех птиц» Фаррида Уд-Дин Аттара, поскольку в основе сюжета обоих лежит квест, поиск сокровенного знания, и в обоих же сюжетах развязка наступает в тот момент, когда озадаченные поиском странники приходят к осознанию того факта, что «искомое» всё это время хранилось в них самих. Говоря же иными словами, они обнаруживают единство «искомого» со своей собственной личностью. Я едва ли забуду свои ощущения после самого первого знакомства с вышеназванной работой Борхеса, поскольку самые сильные чувства порождаются неопределённостью, которую дарит нам автор, желающий нас не просто развлечь, но подтолкнуть к нашему собственному «квесту» и заставить думать. Вне всякого сомнения, идея о том, как множество является единым, а каждый представляет собой суть множества, неоднократно использовалась в мировой литературе, будь то примеры работ знаменитых, популярных авторов, как Джон Стивенсон и его «Таинственная история о докторе Джекиле и мистере Хайде», так и существенно более древние тексты, представляющие собой памятники литературы. Работа Борхеса в его «Приближении к Альмутасиму», тем не менее, создаёт серьёзный потенциал для раздумья на тему истолкования сюжета. Например, многим современным автору критикам виделось вполне логичным провести аналогию сюжета с тем, как душа почившего преодолевает препятствия на пути к Богу, разумеется, в роли «Бога» выступает образ «идеального человека» коим в тексте является Альмутасим, а вот душа, разумеется, это странник, от чьего лица мы наблюдаем развитие событий. Такое толкование имеет право на существование, поскольку кажется наиболее логичным и лежащим на поверхности, однако работы Борхеса заслуживают куда как более глубокого анализа, нежели поверхностного взгляда извне. Посему меня более прельщает мнение тех критиков, кои утверждают, что «Приближение к Альмутасиму» – это литературная демонстрация того, как разрозненные части чего-то целого, несмотря на все препятствия, тяготеют к воссоединению. Согласно этой теории, главный герой изначально носил в себе частицу «идеального человека», чем и объясняется его стремление с ним воссоединиться. В этом воссоздании некогда утерянной целостности, герой видит смысл настолько важный, что он оказывается готов рискнуть всем, что у него есть, только бы найти Альмутасима, невзирая на трудности пути, опасности судьбы и явную ограниченность земными днями. Мне так же кажется, что конец произведения, в тот самый момент, когда герой переступает порог таинственной двери, вопреки мнению большинства читателей, является более чем оправданным, ведь оказавшись в лучах того таинственного света, герой вновь стал одним целым с тем, к чему так стремился. Моё произведение называется «Квест», и будучи написанным на исходе две тысячи двадцатого года, оно само по себе обладает некоторой амбивалентностью. Сегодня под этим словом понимается не особо хитрый процесс отгадывания загадок, решение не сложных головоломок, и часто в сугубо развлекательных целях. Еще не так давно, покуда пандемия не преобразовала нашу действительность в то, что мы имеем, повсеместно существовала целая индустрия квестов, когда праздные компании весело проводили время в заранее подготовленной обстановке «надуманного паноптикума», утоляя столь присущую обывателю жажду «безопасных приключений». В тоже самое время люди вроде меня под словом «квест», в первую очередь, испытывают «отзвук трепета», поскольку первая же ассоциация, что приходит на ум – «quest for the holy grail»[16 - «В поисках святого Грааля» в переводе с современного английского (примечание автора);], причём не только как существенная часть легенды о короле Артуре, но и как крайне популярная концепция для средневековых рыцарских баллад. Именно эта концепция поиска чего-то недостижимого была положена в основу огромного множества произведений авторов последующих эпох, подарив нам столь яркий калейдоскоп историй. «Квест» здесь воспринимается как явление комплексное, увлекающее не только героя, решившегося отправиться на поиски, но и читателя, решившегося за этими поисками следить, затаив дыхание. В моём произведении главный герой лишён имени, по крайней мере, мы так и не услышали его на протяжении всего повествования. Творец Часть 1 Когда холодные ветры только начинали заигрывать с пожелтевшей листвой, сентябрь впервые выглядел столь драматично в Онеге, после череды бессмысленных столкновений, сопровождавшихся характерными последствиями как для самого города, так и для его жителей. За последние восемь месяцев этот северный городок в Архангельском крае уже неоднократно переходил из рук в руки, попадая под влияние то одной, то другой из враждующих сторон. И каждый раз, меняя своего «хозяина» город преображался до неузнаваемости. Речь не шла о пропагандистских акциях и листовках, которые распространяли противники, словно удобрения для лучшего «урожая взаимной ненависти», и не касалось это архитектурного облика Онеги, который изменялся существенно и стремительно под ударами артиллеристских снарядов. Главные изменения читались в лицах местных жителей, которые, несмотря на свою малочисленность и тесные довоенные знакомства, распалили «угли взаимной ненависти» и ледяное поветрие молчаливого подозрения витало в воздухе, сковывая рты тем, кто ещё недавно мог с непринуждённой лёгкостью обмениваться улыбкой и приветствием, встречая соседа на улице. На пике недавно ушедшего лета, в самом конце июля, монархические силы, заручившись поддержкой англичан, провели одно из самых своих эффективных наступлений, заставив защищавших свои позиции «красных» бежать. Тем, кому бегство не удалось, встретили свою смерть на виселице, в назидание жителям города, привыкшим к своему положению, «заложникам» утратившим надежды на нормальный ход жизни. Интервенты наступали с моря и с Железнодорожного направления, но англичане не проявляли прыти в боях, предпочитая оказывать огневую поддержку «белым» Эти люди, специалисты своего дела, были присланы сюда в незначительном количестве под самыми туманными предлогами, чтобы не допустить «зарождение болезни», которая грозила распространится подобно эпидемии и достичь их родных порогов. Однако, проведшие в этих негостеприимных краях какое-то время и вкусившие горечь опыта, многие из них понимали, что их правительство руководствовалось совсем иными мотивами. Лейтенант Сайфер Митчел, полевой врач, прошедший крещение окопами недавней войны на западном фронте, теперь с изумлением наблюдал, как он и его товарищи поменялись местами с теми, против кого они сражались ещё совсем недавно. В его памяти всё чаще всплывали агит-плакаты, на которых немецкие солдаты традиционно обличались беспощадными убийцами, но здесь, вдалеке от освещаемых британской прессой событий, происходили события, точь-в-точь ожившие и сошедшие с тех самых плакатов. Сайфер и другие военнослужащие империи, которых здесь именовали «интервентами» имели приказ оставаться как можно ближе к линии сосредоточения и не вступать в огневой контакт с противником без особого распоряжения. Оборотной стороной этой медали было то, что двигаясь вслед успешному наступлению колонны белого генерала Вуличивича, Митчелл наблюдал кровавые последствия чинимого раздора. И если вид трупов в их последнем, навсегда застывшем вопрошании к милости врага, уже не производил на мужчину особого впечатления, то становясь свидетелем совершаемого преступления, будь то мародерство, жестокое обращение с гражданскими, насилие над женщинами, душа лейтенанта сворачивалась в тугой жгут, закручивающийся вокруг его шеи, угрожая «моральным удушьем» У них был приказ не вмешиваться в отношения местного населения, однако воздержаться от оказания помощи или пресечения особенно дерзкого преступления, Митчеллу удавалось не всегда. Вышестоящие офицеры, впрочем, закрывали на это глаза, и дальше устных замечаний дело не шло. Силы генерала Вуличивича, не без огневой и тактической поддержки «интервентов», выдавили «красных» из Онеги, самые удачливые защитники большевизма бежали через деревню Наволок, что под Плесецком. Занятый город получил совсем непродолжительный период покоя, как только выстрелы стихли и отгремела канонада артиллерии, новая власть принялась устраивать свой порядок. Виселицы тут же пополнились новыми «гирляндами» тел, а население, те жители Онеги, что не успели сбежать, были согнаны в самое большое здание города – клубный дом, где им прочитали лекцию о вопросах нравственности, безнадёжности потворства «красному бандитизму», перспективах служения «белому движению» и успехах на всех фронтах. После чего, до жителей были доведены условия режимов и комендантского часа, ещё нескольких человек арестовали прямо в зале, остальным велели возвращаться по домам и следовать полученным указаниям. Сайфер Митчелл не остался без дела. В ходе боёв не мало «белых» получили ранения, и командир сил «интервентов» распорядился посодействовать в этом вопросе. На протяжении следующих нескольких дней, к Митчеллу поступали просьбы о помощи со стороны гражданского населения. Языка здесь не знали, но «белые» офицеры помогали, когда случалась такая оказия. Собственное командование, зная о характере Сайфера, строго-настрого запретило врачу использовать медицинское оснащение, предназначенное строго для нужд «интервентов», посему помощь Митчелл оказывал – чем и как мог. Когда в городе наступал комендантский час, всё затихало до такой степени, что редкие, не съеденные кошки не могли пройтись по улице, чтобы мягкая поступь их шагов не была услышана. Сайфер утомлял своих друзей долгими беседами, в которых они то и дело вспоминали дом, недавно оставленный за тысячи миль от этой странной земли. Этакий эскапизм помогал сгладить острые углы впечатлений, получаемых в новой, главным образом – необъявленной войне, сомнительными участниками которой они теперь являлись. Когда последний собеседник оставлял лейтенанта наедине с самим собой, тот обнаруживал свою неспособность к мирному сну. Смыкая веки, он то и дело возвращался в траншеи Фландрии, и свист снарядов наполнял собой пространство, вызывая откуда-то из глубины собственного «нутра» казавшийся позабытым – первобытный страх. Вопли раненых, разумеется, аккомпанировали этим воспоминаниям, и звук пулемётных очередей, «Maschinegewеhr» – как сами немцы называли это чудо техники, и тот звук, с которым пуля разрывала плотную ткань шинели, увлекая куски грубой материи внутрь человеческого тела, причиняя боль и становясь причиной длительной, отсроченной смерти. Пробуждаясь, Сайфер находил таз с водой, которая уже успела остыть в эти холодные, северные, ночи. В этом тазу он принимался мыть руки и лицо, изрядно соскребая уже не существующую грязь окопной земли и запёкшейся крови. Казалось, этот «нагар окопной жизни» навсегда въелся в саму его суть. – Так не может продолжаться! – говорил Сайфер самому себе, произнося каждое слово вслух, дыбы быть уверенным, что услышанные во сне разрывы снарядов вновь не оглушили его – Это когда-нибудь закончится. Всё проходит, так мы устроены. Мы адаптируемся, приспосабливаемся и продолжаем жить. Эта рационализация была призвана помочь лейтенанту поддерживать практический «затухший очаг» надежды, поскольку он прекрасно понимал, что стоило последнему угольку в этом очаге угаснуть – и его сознание немедленно будет поглощено безумием, превращающим человека в животное. Часть 2 Спасительная гавань Сайфер Митчелл нашёл свой способ бороться с душевными невзгодами, и вопреки всем тем советам, что давали ему «профессионалы», найденный им самим метод оказался поразительно эффективным в своей действенности. Сайфер писал, сочиняя сюжеты, создавая персонажей, мал по малу наделяя их жизнью, он вскоре ощутил себя подобием «творца» в мире которого не было места тому, что преследовало лейтенанта последние годы. Несмотря на редкие периоды мира в жизни этого человека, найдя исцеление в эпистолярном творчестве, Сайфер преуспел в письменном переводе, закончив «Cinq annеes de ma vie[17 - «Пять лет моей жизни» перевод с французского, автобиографическая книга, написанная Альфредом Дрейфусом, офицером французского генерального штаба, евреем по происхождению, который в 1894 году по подложным документам был обвинён в шпионаже в пользу Германии, лишён звания, осуждён и сослан на пожизненное заключение в Кайенну(примечание автора);]», труд Альфреда Дрейфуса, который из изложения личной истории превратился в манифест угнетаемого национального меньшинства. Несколько работ лично сотворённых умом Сайфера нашли своего издателя в Лондоне, в составе «The Idler», где публиковались отдельные произведения многих начинающих литераторов. Но никому не было известно, что вот уже второй год шёл, как Митчелл работал над книгой, под рабочим названием «Парадис», в которой его ум выводил те смелые свои мечты, что были вытеснены прочь воспоминаниями о войне. На страницах бережно хранимой рукописи, Сайфер оживлял образы своих друзей, впервые свободных от «уплаты неноминального долга» и от страха смерти, неотвратимость которой уже забрала эти души, умчав их в забвение. Создавая этот роман, Сайфер не творил, а созидал, дивясь тому, как на тусклых страницах низкосортной бумаги оживали судьбы. Посвящая свободные минуты этому благородному ремеслу, лейтенант обнаруживал пробуждения покоя внутри самого себя, и если ему доводилось проводить вечерние часы за этой удивительной формой творчества, то настигавший его сон приносил ему покой и умиротворение. Намеренно Сайфер Митчелл не посвящал никого в тайну своего увлечения, разумно полагая, что этот «занавес» скрывает от непосвящённых ещё неизведанные пределы человеческой души. Кроме того, чем дальше продвигалась работа Митчелла над его романом, тем яснее он ощущал свою вовлечённость в созидание, предпочитая «плести» повествование, отводя сюжет от любых намёков на завершённость. Противореча «Аристотелиантскому рецепту» фабулы, роман Митчелла уподоблялся описанию одного ему известного мира, в котором он сам, выступал «суррогатом бога» В один из вечеров, незадолго после наступления комендантского часа, в дверь дома, где лейтенант был временно расквартирован, постучались. Это вовсе не была вежливая просьба о приглашении, сам характер стука говорил о срочности ситуации. В помещение внесли женщину, она была бледна и с первого взгляда угадывалась сильная степень истощения. Помимо всего прочего, женщина была беремена и одного взгляда на неё оказалось достаточно, чтобы Митчелл понял всю серьёзность ситуации. Роды были отягощены, а сама роженица металась в нерешительности между жизнью и смертью. Оказывая помощь, Сайферу было позволено использовать то оснащение, что было при их миссии, и возможно только это спасло положение. Отец ребёнка, простой мужик, стоял на пороге, солдаты не позволяли ему войти. Если бы не его густая борода и кустистые брови, Сайфер был уверен, он имел бы столь же бледный цвет лица, как и чудом спасённая женщина. Ребёнок, появившийся на свет, был слабым, маловесным, но явил самостоятельное дыхание и Митчелл не увидел каких либо видимых признаков отклонений. Когда всё стихло, лейтенант ещё некоторое время сидел в углу комнаты, пытаясь изгнать из памяти пронзительные, но краткие по своей продолжительности, вопли женщины, которыми та сопровождала каждый свой приход в сознание. – Жить то будет? – спросил один из «белых» офицеров, очевидно позабыв, что говорил с англичанином. – Everything seems fine with her, but I would give no predictions[18 - «Кажется, с ней всё в порядке. Но я не стал бы делать прогнозов» – перевод автора.]. Сайфер принёс с собой эту привычку, давать пространный ответ на подобные вопросы, ещё с траншей. Слишком часто он видел, как то, что казалось несведущему уму «чудом», оборачивалось преддверием глубокого разочарования. Невзирая на комендантский час, лейтенант покинул своё жилище, решив пройтись неподалёку, по улочкам умирающего города. Минуя разрушенные артиллерией здания, Митчелл вглядывался в прорехи стен, казавшиеся в ночной темноте – пробелами материального пространства, входами в некие иные измерения, пугающие не только необъяснимостью своей природы для современных физиков, но и перспективой обнаружить себя там, где не может выстроить логический ряд даже самое смелое воображение. Так, Сайфер прошёл два коротких квартала и уже собирался обогнуть угловой дом, чтобы двинуться в обратном направлении, когда за поворотом обнаружил одинокую фигуру, принадлежавшую, судя по всему, ребёнку, девочки, лет одиннадцати. Она была невысокого роста, очень худая и сильно сутулилась. Стоя спиной к лейтенанту, девочка практически не двигалась, лишь слабые порывы ветра раскачивали её хрупкую форму. Сайфер хотел было окликнуть ребёнка, но тут же вспомнил, что местные вовсе не говорили ни на одном из языков Европы. За то время, что лейтенант провёл в России, он успел набрать кое-какой словарный запас, и хотя грамматика была чудовищной, он приноровился выстраивать простецкие предложения, в основном в повелительном наклонению – Эй, вы! – окликнул он девочку, приближаясь к ней – Вы кто здесь? Сайфер не был до конца уверен в правильности сформированных вопросов, но уповал на ясность их смысла. Он старался не говорить слишком громко, чтобы не привлечь внимание комендантов, ведь если ему это практически ничем не грозило, то у родителей ребёнка могли возникнуть серьёзные проблемы, если «белые» заподозрили бы её причастной к шпионажу в пользу «красных» Однако девочка никак не реагировала на оклики, и когда Митчелл приблизился, ему пришлось обойти ребёнка, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. К собственному изумлению лейтенант обнаружил, что стоявшая перед ним девочка не имел правой ноги ниже колена. Мужчина понять не мог, как он не заметил этого сразу. Одетая в лёгкое платье, девочка напоминала ободранную ветром, молодую осинку, с больным корневищем, готовую в любое мгновение упасть на землю. Не выражающее никаких эмоций, лицо ребёнка, оставалось безучастным, и Сайфер присел на одно колено, чтобы оказаться лицом к лицу с девочкой. Он ещё несколько раз повторил свои попытки достучаться до её внимания, прежде чем ему ответил порыв свирепого ветра, будто некая сила, притаившаяся во тьме за углом, подула на «соломенный домик» из старой народной сказки. На глазах у Сайфера Митчелла, фигура девочки рассыпалась в пепел, подхваченный порывом ветра и уносимый вдаль. Лейтенант ещё какое-то время оставался в том же положении, стоя на одном колене, глядя перед собой. Ветер стих. Наконец он поднялся. Справа от него стояло глиняное здание. Это было совсем небольшое, неказистое здание в один этаж высотой, не имевшее ни одного окна, и только одна единственная дверь была своего рода границей между пространством снаружи и тем, что находилось внутри. Дверь была окрашена в красный, но сама краска выцвела, и сохранился лишь оттенок. На двери висела табличка, которая некогда тоже была закрашена. Сайфер прикоснулся ладонью к резной поверхности предмета, полагая, что так он лучше сможет ощутить, что за узор был некогда нанесён на этот деревянный прямоугольник. Под кончиками пальцев ощущались старательно вырезанные неровности, вне всякого сомнения – символы. «??????????[19 - «Библиотека» – перевод с Идиша, примечание автора;]» Насколько Сайфер припоминал, ему доводилось читать о погромах, прокатившихся по Российской империи за какое-то время до грянувшей революции и гражданской войны. Лейтенант предпринял попытку отворить дверь, но первое, что он обнаружил – у двери не было ручки, или чего-либо, что позволяло бы манипулировать ею надлежащим образом. Тогда, повинуясь логике, мужчина попытался толкнуть дверь внутрь, но и это не принесло желанного результата. Дверь была заперта. Потратив какое-то время на созерцание здания, которое своей простотой выделялось из всей остальной архитектуры Онеги, Сайфер также подметил, что это было пожалуй единственное строение, не тронутое орудийными снарядами. Вскоре лейтенант вернулся к себе, в выделенный ему дом, где не медля, сразу же заснул. Глава 3 Радикальные перемены Жизнь в городе шла своим уродливым чередом, определённым военным порядком. Командование «интервентов» заявляло, что они не задержатся здесь надолго, и многие из англичан уже начали отсчитывать дни, когда им будет дозволено покинуть город. Сроком был назван день, когда с моря подойдёт английское судно, чтобы принять контингент. Однако, спустя несколько дней, ночь над Онегой разразилась ружейным огнём. Застигнутые врасплох, силы «белого» движения оказались неспособны оказать сопротивление невесть откуда взявшимся «красным» Позже, когда после непродолжительного боя, город был занят большевиками, выяснилось, что последняя вылазка неудержимого генерала Вуличивича обернулась крахом, когда он столкнулся с прибывшими бронепоездами с подкреплением для «красных» Те, кто оставались в Онеге, включая и Сайфера Митчелла, довольствовались лишь обрывками информации о случившемся. Новая власть отличалась ещё большей степенью маргинальности и одно из проявлений этой их натуры была жестокость и нетерпимость к «идеологическим врагам» Расправы и расстрелы «белых» военнослужащих было делом обычным, но и мирное население становилось жертвой репрессий. Так, Сайфер Митчелл и несколько его товарищей наблюдали за остервенелым умерщвлением семей, которые по мнению комиссаров, проявили неблагонадёжность и сотрудничали с представителями угнетателей. Кто-то из «интервентов», главным образом высокие офицеры, сумели сбежать, выбравшись в порт, там их принял на борт высланный катер, и вскоре они уже были на борту судна, которое и должно было принять весь контингент. Сайферу повезло меньше, он оказывал помощь гражданскому, когда большевики заняли город. Гражданский был тут же убит, а англичане заперты в одном из домов до тех пор, пока уполномоченные комиссары не примут решение – что делать с ними дальше. Относительно характера этого решения сомневаться не приходилось. Ни Сайфер, ни его товарищи не питали иллюзий относительно своего командования на борту судна. Никто не стал бы рисковать ради спасения столь незначительной по количеству, да и по стратегической значимости, группы военнослужащих. Поздно вечером, двери «временной тюрьмы распахнулись, Митчелл и его товарищи были вызваны на беседу с комиссаром. Это был мужчина в свои сорок с небольшим лет, среднего роста и довольно посредственного телосложения. Однако он уже с такой показной статью носил характерные атрибуты власти, что это с лихвой компенсировали его физические недостатки. Он представился как комиссар Комаров, уполномоченный по контролю и порядку за городом. Затем он не смог себе отказать в прочтении короткой лекции о том, что в Онегу наконец пришёл освободительный режим, с властью угнетателей, как и с самими угнетателями, было покончено раз и навсегда. В лице захваченных англичан комиссар Комаров видел подлых «интервентов», способствующих угнетателям, посему его приговор был ясен и не оставлял никаких заделов для спекуляции. – Этот вечер и ночь, так уж и быть, вы проведёте в мире со своими мыслями. – напутствовал комиссар – А завтра, с утра, вы будете расстреляны как враги нашего трудового народа! У двух из трёх товарищей Сайфера в этот момент едва не подкосились ноги, напомнив лейтенанту о том, что ещё не все люди вокруг него научились заблаговременно оценивать свои перспективы. Часть 4 Открытие Их вернули обратно в барак, ставший их последней обителью пред маячившим в утренней перспективе эшафотом. После того как их оставили одних, между мужчинами разгорелся нешуточный спор, в котором они дали волю своим эмоциям, обвиняя всех и вся в случившемся, начиная от своих непосредственных командиров, заканчивая премьер-министром и палатой лордов разумеется. Сайфер Митчелл воздержался от участия в бурной полемике, устроившись в углу комнаты, как если бы это могло позволить ему вернуть себе былую тишину. Сколько раз он представлял себе этот исход, быть захваченным в плен, скорый суд «по закону военного времени» и столь же поспешное исполнение приговора. На полях первой войны, немцы, захватывая пленного, если и принимали вынужденное решение о расстреле, то делали это неспешно, с должной помпезностью, которую могли позволить себе в сложившихся обстоятельствах. В России Сайфер насмотрелся на казни через повешенье, и пришёл к выводу, что это был далеко не лучший способ умереть. В то же самое время, его родина, Англия, сковавшая статус мировой империи, ещё не так уж давно практиковала казнь через потрошение, виселицу и четвертование, что опережало все самые жестокие казни в Европе. Теперь в Англии тоже вешали. Что же касалось расстрела, то здесь «красным» можно было отдать должное. Они не устраивали из этого показное представление, выстраивая огневую группу и приказывая стрелять из длинноствольных орудий, целясь кто куда. Вместо этого, назначенный комиссаром «специалист» выводил приговорённого к месту казни, и в известный одному ему момент, вынимал пистолет, приставлял к затылку смертника и спускал курок. При таком исполнении, если всё шло как надо, приговорённый не успевал понять, что его существование подошло к концу и весь накопленный жизненный опыт выливался наружу в виде каши из размозжённого мозга и осколков костей черепа. Но даже при таком сценарии, когда ты понимаешь какая роль отведена именно тебе, невольно начинаешь задумываться о том, что может случиться, если что-то пойдёт не так, или если палач, в силу своей перверсии, решит импровизировать. Холодный, липкий страх был рядом, сидел около Сайфера Митчелла, выкатив наружу язык, и лизал его сердце, ритм которого, тем не менее, оставался в пределах нормы. Смертники часто просят о исполнении последней воли, которая, как правило, не блещет оригинальностью. Митчелл задумался, как бы тот комиссар Комаров отреагировал, если бы узнал, что его «идейный враг», перед лицом неминуемого, большего всего на свете хотел бы открыть свои рукописи и провести эту ночь в мире, столь бережно созданном его воображением. Наверное, скорее всего, комиссар счёл бы это ещё одним проявлением «буржуазной испорченности» о которой потом ходили бы самые скабрезные анекдоты. Внезапно для всех, находившихся под замком, раздался звук отпирающейся двери. Внутрь вошли несколько вооруженных солдат, которые тут же оглядели пленников, убеждаясь что те продолжали пребывать в своей беспомощности. За солдатами вошёл офицер, из тех, кто помогал комиссару Камарову общаться с англичанами. – Эй ты! Доктор! – мужчина скомандовал, очевидно не заметив, что Митчелл приютился в углу – Пойди сюда, нужна твоя помощь. Сайфер поднялся с пола и подошёл к группе людей. – Когда город брали, некоторые из наших были ранены. – пояснил мужчина – Этот человек с нами уже долго и не хотелось бы, чтобы он богу душу отдал. – Это едва ли получится, – сухо заметил Митчелл – поскольку ваша идеология утверждает отсутствие бога, а город, как вы заметили ранее, под вашим управлением. Мужчина обдумал услышанное, усмехнулся и кивнул. – Гляди-ка, знает как и что к месту притянуть. Жаль тебя стрелять, но война есть война. Сайфер не был тронут этим сомнительным комплементом. – Где раненый? Что с ним случилось? – Да кто ж его поймёт, без доктора. – выругался мужчина, кивая солдатам, чтобы те выходили из помещения – Нам нужно твоё мнение. Комиссар сказал, что поймёт, если ты откажешься, с тебя уже нечего требовать. Однако у меня такое чувство, что ты поможешь. Лейтенант ничего не ответил, его взгляд соскользнул с собеседника и устремился в дверной проём. Мужчина-помощник комиссара улыбнулся. Вскоре они уже шли вдоль знакомых Сайферу улиц города. В окнах некоторых домов был свет от керасиновой лампы или лучины – ещё более примитивного инструмента домашнего быта. Когда обитатели этих ветхих жилишь замечали приближение вооружённой группы, они тут же задёргивали окна плотными тканями, как того требовала светомаскировка. Уже не в первый раз Сайфер признавал, что у «красных», в некоторых подразделениях, с дисциплиной всё было в порядке и несмотря на дефицит офицерского состава, они черпали заслуживающие уважения знания о военном деле. Неосязаемая, холодная длань недавнего противника ощущалась здесь, как никогда ранее. Пленный лейтенант уже не в первый раз ловил себя на мысли, что противник, которого его странна, в составе Антанты, победила несколько лет назад, обретал реальную возможность для реванша здесь, словно призрак убиенных армий возрождался и вселялся в этих, недавно ещё мирных, людей. Митчелл так же обнаружил, что его вели тем же маршрутом, которым он прогуливался некоторое время назад, в ту странную ночь, когда ему явилось видение, которое он постарался забыть. Вскоре, конвой вышел на ту же несуразную улицу, где лейтенант обнаружил то самое странное здание с одно дверью. Всё оставалось прежним, складывалось впечатление, будто перемены не посещали эти места. Митчелла привели в один из домов, где нашли своё укрытие люди. В небольшом домишке, под одной крышей ютились шесть человек, и один из них, по мнению «красных» был на пороге смерти. Это был мужчина, зрелых лет, чрезвычайно худой. Он лежал на полу, обёрнутый какими-то тряпками, его лицо и всё тело целиком свидетельствовали об невыносимых мучениях. Причиной тому было пулевое ранение брюшной полости. Сайферу было достаточно осмотреть пострадавшего, чтобы прийти к неутешительному выводу. Рана была причинена двенадцать, если не больше, часов назад, и теперь раненый страдал от разлитого перитонита. С имеющимися в распоряжении «красных» медикаментами и скудным инструментарием, об операции не могло идти и речи. – Этот человек умрёт. – констатировал Сайфер, без лишних обиняков, понимая, что кроме помощника комиссара, никто больше его не говорил на его языке. Однако, сказав это, лейтенант не без некоторого удивления обнаружил, что находящиеся рядом с раненым женщина и другой мужчина, изменились в лице, словно тревога в один миг трансформировалась в тяжелейшую степень печали. Для некоторых явлений не существовало языкового барьера. – Что с ним? – спросил мужчина, стараясь выглядеть бесстрастным. – Ранение повредило кишечник. Содержимое вылилось внутрь, началось обширное воспаление – перитонит. – объяснял Сайфер – Вот, видите как напряжена мускулатура брюшной стенки! С этими словами лейтенант стянул одеяло, вновь обнажая живот раненого. – Он сильно мучается, и температура очень высокая. Я, если честно, не знаю, как долго это продлится. Мужчина-помощник комиссара дольше обычного переваривал слова англичанина. Затем он повернулся к своим подчинённым и издал несколько распоряжений. Сайфер не понимал, о чём шла речь, но он увидел, как взмолились женщина и мужчина – близкие раненого. Никто, впрочем, не обращал на них внимания. Солдаты подхватили тело раненого и довольно ловко, игнорируя его, усилившиеся многократно, стоны, вынесли на улицу. Сайфер догадывался, что готовилось свершиться, он почувствовал предательскую слабость в ногах, предпочтя остаться на своём месте. Раздался хлопок выстрела пистолета, стоны раненого стихли в сию же секунду. Женщина уткнулась в плечё мужчины с суровым, непроницаемым выражением лица, и разрыдалась. Только сейчас, когда ему представилась возможность осмотреться, Митчелл заметил висевшую на стене, под потолком, мутную фотографию. Качество снимка было плохим, но именно такие фото могли себе позволить небогатые люди в этих краях. На снимке была девочка, лет десяти-одиннадцати. Она была одета в лёгкое, летнее платье и стояла где-то на поле, за её спиной и под ногами колыхались травы. Девочка опиралась на костыль, удерживая в руках полевой цветок, у неё не было одной ноги. – Митчелл! – раздался голос мужчины-помощника комиссара – Вставай давай, пора возвращаться. В мыслях лейтенант прогонял предстоявшую ему пережить сцену – его собственную казнь, которая, как бы он себе её не обрисовывал в попытках рационализировать – продолжала вселять в него тупой, природный, инстинктивный страх. Выйдя наружу, Сайфер увидел лежащий около дома труп. Солдаты предусмотрительно накрыли голову трупа какими-то тряпками. И хотя убитый не имел много сходств с самим Митчеллом, лейтенант без особого труда представил, как через несколько часов его собственное тело будет сложено подобным манером, дабы не оскорблять своим видом тех, кому ещё нужно было жить. Неотвратимость собственной судьбы, как никогда ранее, ощущалась комом в горле. – Это было лучшим, что мы могли для него сделать. – сказал помощник комиссара, хотя никто его и не спрашивал – Он бы отмучался ещё не весть сколько. Терпеть это не могу. Сайфер воспользовался возможностью, никто не подгонял его сзади, и взглянул на странное здание напротив. – Завтра, согласно приказа вашего комиссара, я «отмучаюсь». – заметил лейтенант, продолжая смотреть на странную, выцветшую дверь. Даже с того расстояния, на котором он находился от неё, Митчелл угадывал увиденную ранее табличку с надписью «??????????» В какой-то момент, помощник комиссара уловил взгляд пленного и посмотрел в том же направлении. Для него это здание не представляло ни малейшего интереса. – Знаешь, что там находится? – спросил мужчина. Сайфер отрицательно покачал головой. Помощник комиссара вновь посмотрел на дверь. Затем он пересёк узкую улицу и оказался возле входа в таинственный дом. Повинуясь скорее интуиции, Сайфер последовал за мужчиной. Странно, но никто из солдат не попытался остановить пленника или хотя бы окликнуть его. – Здесь что-то написано. – помощник комиссара попытался разобрать вырезанные на табличке символы – Похоже на эту жидовскую письменность. Ну точно! Она! Повернувшись к одному из вооружённых карабином солдат, мужчина сказал: – Саня, есть у нас здесь жидовствующие, из местных? Солдат что-то отвечал, после чего мужчина начал что-то ему объяснять. В этот самый момент, могло показаться, что Сайфер Митчелл остался один в целой вселенной и ничьё внимание больше не приковывалось к нему. Столь странное чувство напомнило ему порыв освежающего, весеннего ветерка, привкус пьянящей надежды, столь неуместной при данных обстоятельствах. Лейтенант прикоснулся к двери, позволив себе, вопреки здравому смыслу, надавить на шершавую, выцветшую поверхность. Без единого скрипа дверь пришла в движение, отойдя внутрь, приглашая Сайфера войти. За дверью царила кромешная тьма, как если бы дверной порог разграничивал земное, и космическое пространство. Наблюдая бесконечную, неопределённую никакими физическими границами, пустоту, Митчелл испытал нерешительность, и даже страх, но позади него, за спиной, продолжал облизываться «демон отчаянья» В следующую секунду Сайфер Митчелл волевым усилием заставил себя буквально перелететь порог и погрузиться туда, где, как ему казалось, его ожидало пугающее и спасительное «ничто» Часть 5 Вавилонская библиотека Это не было падением в пустоту. Сайфер Митчелл не терял опоры под ногами, и когда деликатный свет множества шарообразных светильников пролился на него, его глаза без труда адоптировались. Позади он не слышал ни окликов, ни шагов своих конвоиров, а это означало, что солдаты не спешили его преследовать. Перед ним стоял роскошный стол из красного дерева, на резных, фигурных ножках. За столом сидел человека, одетый в простой, шерстяной костюм западного образца. Из разреза пиджака просматривалась белая, льняная рубашка, галстука мужчина не носил. Лейтенант примерно оценил возраст мужчина как шестьдесят или семьдесят лет, точнее сказать было трудно. Лицо мужчины было покрыто сетью глубоко-залегающих морщин, нагладко выбритое, и единственной растительностью были полностью седые волосы. На глазах у мужчины были тёмные, с непроницаемыми для света линзами, очки. Сайфер приблизился к столу ещё на пару-тройку шагов, так, чтобы оказаться едва ли не у самого его края. Глядя на сидевшего с противоположной стороны мужчину, лейтенант немного пригнулся, словно желая, чтобы тот лучше его услышал, и спросил: – Извините, что это за место? Мужчина в очках не явил никакой видимой реакции. Он даже не приподнял головы, чтобы его, защищённые тёмными линзами, глаза могли встретиться со взглядом Сайфера. – Вас рады приветствовать в стенах Вавилонской библиотеки! Лейтенант не сразу понял, что он услышал. Человек говорил на языке, идеально понятном ему, но смысл сказанного ускользал. – Извините, – вновь заговорил Сайфер – но правильно ли я понял, мы находимся в библиотеке? – Именно! Вы находитесь в Вавилонской библиотеке, и я рад видеть вас здесь. – ответил таинственный мужчина. Сайфер Митчелл ещё раз осмотрелся, оценивая масштабы помещения. Вне всякого сомнения, пространство было огромным. Зал, в котором он сейчас находился, был освещён только теми светильниками, что расположились на столе. Но зато посмотрев верх, Митчелл увидел множество этажей, уходящих едва ли не до бесконечности в тёмное пространство. Каждый этаж имел форму концентрической окружности, а каждая окружность переходила в следующий уровень, наподобие спирали. На этажах были расположены книжные шкафы высотой превышавшей человеческий рост, плотно заставленные книгами, и так было повсюду. Лейтенант насчитал порядка одиннадцати этажей, дальше его зрение уже не позволяло ему различить что-то конкретное. – Но как это может быть? – спросил Сайфер, вновь обратившись к мужчине в очках – Здание, в которое я вошёл, было совсем небольшим! – Здание, которое вы вероятно увидели снаружи, по-прежнему сохраняет свои скромные размеры. – отвечал незнакомец в очках – Однако, пространство Вавилонской библиотеки не связано «путами» Евклидовой геометрии и имеет пределы, очерченные человеческим познанием. Сайфер задумался над этим изречением. – То ест вы хотите сказать, что в вашей библиотеке есть всё, что было порождено человеческим познанием? Но ведь это вздор! Такое книгохранилище потребовало бы небывалых масштабов и находилось бы точно не в глуши российского севера! – Вавилонская библиотека, – пояснял мужчина, а в его голосе не были и намёка на раздражительность или нетерпение, казалось, он был готов вечно отвечать на вопросы сомневающегося посетителя – содержит не только труды, произведённые умами людей, но и те труды, которые производятся пытливыми умами в данный момент, как и те – которым только предстоит появиться на свет. Это откровение поставило Митчелла в тупик, он отказывался понимать то, о чём говорил мужчина. – Как это возможно, что ещё не завершённые, или даже не начатые труды, уже хранятся в вашей библиотеке? Вы должно быть шутите! Но ни внешность, ни интонация таинственного мужчины в очках не свидетельствовали в пользу этого предположения. – Так устроена Вавилонская библиотека, что здесь есть всё, вопреки границам времени и пространства. Возможно, ваше удивление будет преодолено путём практического эксперимента. Попробуйте найти нужную вам книгу. Сайфер не верил своим ушам. В словах мужчины содержалась логика, но в то же время, то, что он говорил, противоречило всякому здравому смыслу. Тем не менее, соблазн проверить невероятную теорию был столь велик, что он недолго думая назвал заглавие книги, вероятность наличия которой, по его мнению, была сведена к нулю, ведь сама книга была незакончена и кроме него самого – автора этой книги, о данной работе не знал никто. – В таком случае, – сказал Митчелл – не могли бы вы сказать, имеется ли в вашей библиотеке книга под заглавием «Парадис»? Мужчина в очках оставался всё столь же бесстрастным, его ничуть не смутил запрос посетителя. В течение нескольких секунд он оставался недвижим, затем заговорил вновь: – Книга «Парадис», за авторством Сайфера Митчелла, в жанре «наративный фикшн», имеет статус «незавершённой», хранится в секции одна тысяча восемьсот пятьдесят три, на полке за номером шестьдесят три тысячи восемьсот пятьдесят два, в ряде шесть, на месте – одиннадцать. Сказав всё это, мужчина отодвинулся от стола, и его тощие, узловатые руки потянули на себя одну из выдвижных полок. Всё, что успел заметить Митчелл, было то, как в руках мужчины появилась книга, та самая, которая прямо сейчас должна была находиться среди его вещей, конфискованных «красными» Приняв книгу, Митчелл едва смог нормально дышать, столь сильное впечатление произвел на него этот «эксперимент» Он принялся перелистывать страницы, дабы лишний раз убедиться в том, что уже и без того было понятным – это была его недописанная книга, существовавшая в единственном экземпляре, о которой не знал никто, кроме самого автора. – Откуда у вас эта книга? – только и спросил Сайфер – Она не могла оказаться здесь… – Вавилонская библиотека хранит… – начал декларировать мужчина в очках, но лейтенант прервал его тираду. – Я понял, понял, у вас здесь есть абсолютно все труды…, но как это возможно? – Мои предки, начиная со дня сотворения вселенной, отвечали за Вавилонскую библиотеку, каталогизируя и обслуживая труды человеческого разума. Я, настоящий смотритель библиотеки, продолжаю наше дело. – Но кто вы такой? – спросил Митчелл – Я имею в виду, откуда вы взялись и как здесь появились? Мужчина не испытывал никаких стеснений и даже не смущался. Вопросы, которые перед ним ставились, представлялись ему информацией, как если бы кто-то запрашивал ещё одну книгу из его библиотеки. – Я – смотритель Вавилонской библиотеки, я её часть, с помощью которой библиотека взаимодействует с её посетителями. – Хотите сказать, у вас одна-единственная функция здесь, словно вы инструмент? – осмелился и задал этот вопрос Сайфер. – Длительное время я выполнял предназначение нашего рода – поддерживал библиотеку в надлежащем порядке, однако не меньше времени я пытался найти ответ на один единственный вопрос, который остаётся без ответа во все времена. Сайфер удивился этому заявлению, у него только что сложилось впечатление, будто бы в этом фантастическом месте, занимающим ничем не ограниченное пространство, не оставалось места для неотвеченных вопросов. – Что же это за вопрос такой, на который даже вы, с вашей великой библиотекой, оказались не в силах справиться? Мужчина помедлил, затем слегка откинулся в своём стуле, впервые подняв взгляд тёмных линз на Сайфера. – Ни мне, ни моим предкам так и не удалось найти ответ на вопрос о том, кем на самом деле был создатель этой библиотеки. Иными словами, мы не обнаружили самых первых писаний о боге. – О боге! – изумился Сайфер – Боже правый, обладая всеми знаниями человечества, вы относитесь серьёзно к религии? – Я, как и мои предки, отдал огромную часть своей многовековой жизни, исследуя источники. Вместе с годами, бесконечные потоки текста забрали и мои глаза. С этими словами мужчина снял очки, позволив Митчеллу увидеть то, что за ними скрывалось. В глазницах, где некогда залегали глаза, теперь царила тьма, заполненная мириадами звёзд. Глазницы смотрителя библиотеки были всё равно что два маленьких оконца в бесконечность космического пространства, откуда разило вечностью и холодом. – Но как вы можете вообще полагать, что создание этой библиотеки – дело рук бога? – спросил Сайфер. – Этот вопрос, не вызывает затруднений. – отвечал мужчина, не спеша водружать очки обратно – Задайте ему вопрос, и вы, вероятно, получите ответ. Сайфер, обдумав услышанное, внезапно для самого себя, рассмеялся во весь голос. – Бог, создатель всего сущего, слышишь ли ты меня? – разумеется, как лейтенант того и ожидал, ответом на этот вопрос стало молчание – Я Сайфер Митчелл, лейтенант армии её величества, полевой врач! Я – человек, чьё ремесло – спасать жизни там, где властвует смерть! Ты же знаешь, что привело меня сюда? Ты не можешь не знать! Замолчав, чтобы перевести дыхание и набрать воздуха для новой тирады, Сайфер ощутил, как у него затряслись руки. Ноги становились ватными, и он был вынужден опереться о край стола, чтобы не упасть на пол. Он вдруг увидел, собственными глазами, как будто это происходило прямо перед ним, как его вывели к расстрельной стене, запачканной пятнами крови. Солнце, посылая свои рассветные лучи, окрашивала эту стену в золотистый узор, смягчая эффект от въевшихся в краску кровавых брызг, вот только запах, отвратительный трупный запах оставался непреодолим. Сайфер Митчелл видел, как пуля, выпущенная из пистолета, расколола его череп, разбрызгивая вещество мозга, фрагменты которого попали на ту же стену, словно добавляя узор в уже составленную композицию. Видение исчезло столь же внезапно, как и появилось. Восстановив контроль над собой, Сайфер вновь выпрямился, удерживая свою книги в руках, и подняв взгляд вверх, словно бы пытаясь увидеть там, где бесконечные этажи библиотеки скрываются во тьме, образ чего-то определённого. – Всё верно! – сказал Сайфер, словно отвечая на никем не заданный вопрос – Это и есть причина. Но скажи, могу ли я, кто ни разу в жизни не обременял твоё внимание просьбой, теперь, в предсмертные часы, просить об одном единственном, что таится у меня на душе? Когда голос Митчелла стих, всё бесконечное пространство Вавилонской библиотеки содрогнулось от неописуемого, по своему характеру, голоса. – Ты можешь просить меня, Сайфер Митчелл, об одной единственной просьбе, в час, предшествующий твоей смерти. Сайфер некоторое время стоял неподвижно, прикрыв глаза он пытался угомонить кавалькаду бешенных мыслей, самой «резвой» из которых была идея – попросить отложить смерть, но вновь голос молвил, давая понять, что эта просьба невыполнима в силу противоречия самой сути вселенной. Тогда, помедлив ещё чуть-чуть, Сайфер Митчелл улыбнулся и сказал: – В таком случае, я хочу просить о малом! Моя работа, «Парадис», как тебе должно быть известно, так и не была завершена. Я, все эти годы испытаний, что выпали на мою судьбу, находил в этой работе своё спасение, и посему ценю её как самое важное творение моей жизни. Разреши мне закончить мою работу! В третий раз молвил голос: – Сайфер Митчелл, я дарую тебе возможность закончить то, что ты считаешь работой своей жизни! Прими этот дар и иди с миром. Когда Сайфер открыл глаза, он обнаружил, что Вавилонская библиотека исчезла, а он, в обнимку со своей книгой, лежал на заранее подготовленной подстилке из соломы в доме, где приговорённых содержали до наступления утра. Часть 6 Казнь Рассвет наступил неожиданно быстро, намного опережая ожидания приговорённых. Мужчины молчали, предпочтя оставаться наедине со своими мыслями. Сайфер, проснувшись ещё до рассвета, потратил какое-то время анализируя то, что он счёл за крайне необычный, чудесный сон, произведённый воспалённым от страха грядущего – подсознанием. Звук отворяемого замочного механизма словно «нож» ударил в сердце Митчелла, и ещё никогда ранее это клацанье металла не казалось столь уродливым. Солдаты вошли внутрь в молчании. На этот раз они обращались с приговорёнными на редкость учтиво. Помощник комиссара тоже был здесь. – Ну что, господа хорошие, – говорил он, и в его голосе слышались тревожные ноты напряжения – вот и пришла пора. Они выводили приговорённых по одному, благо путь до места казни был близким. Митчеллу выпало право быть вторым. Расправа над первым из пленников не заставила себя долго ждать, что позволило лейтенанту предположить, что он всё же был прав, «красные» использовали скорый и довольно гуманный метод умерщвления. Но разительного облегчения это не принесло. – Как ты думаешь, Митч, – впервые за последние несколько дней его товарищ спросил его, обращаясь минуя военное звание – почувствовал он что-нибудь, или нет? Повернувшись к своему соратнику по несчастью, лейтенант увидел смотрящие на него, наполненные страхом, глаза. Это был сержант, достаточно молодой, не имевший боевого опыта до участия в «интервенции» Последние несколько дней оказали на него разрушительное воздействие, его виски поседели, вокруг глаз образовались нехарактерные для этого возраста углубления, в самих глазах укоренился животный страх. – Следующий. – раздался голос одного из солдат, и в помещение вновь вошёл помощник комиссара. – Это как-никак ты, Митчелл. – мужчина смотрел на лейтенанта, и в его взгляде угадывалась растерянность, пожалуй самоё тёплое из чувств, которое можно было пожидать от этого человека, обожженного братоубийственной войной. «– Разве ты не помнишь? Разве ты не видел это?» – думал Митчелл, вставая с пола, и отряхиваясь – приводя свою форму в порядок. Ему так хотелось спросить мужчину о минувшей ночи, но он опасался, что тогда это приняли бы за попытку запутать нехитрый процесс казни. Сайфер Митчелл шёл к месту, где его жизни суждено было оборваться. Солнце уже достаточно освещало пространство, чтобы можно было без труда различать предметы вокруг. – Стоять. – раздался приказ, произнесённый на ломаном английском, слово, которое конвоир выучил, очевидно, по случаю. Митчелл принялся отыскивать взглядом тело своего предшественника, но нигде его не увидел. Тогда, подняв взгляд и посмотрев перед собой, он увидел, что стоял напротив кирпичной стены, покрытой белой штукатуркой, осыпавшейся из-за большого количества пулевых отверстий. На определенной площади, вся стена была замарана кровавыми разводами, в некоторых местах, среди кровавых всплеск, были налипшие фрагменты биологического происхождения. Сайфер зажмурился, он вспомнил это место и понял, чего ему следовало ожидать в следующую минуту. Когда плотно сомкнутые веки погрузили его во тьму, обоняние частично переняло на себя восприятие – напомнив лейтенанту о отвратительном запахе крови и вообще – о смерти. Звук взведённого механизма пистолета заставил сердце приговорённого остановиться, сжаться в комок, который, словно в попытке найти спасение, устремился к горлу, и благополучно застрял там, затруднив дыхание. Секунда, другая, третья…. Ничего не последовало, и затаившийся на пике своего ожидания, Сайфер в конце концов выдохнул, издав при этом протяжный стон. Он полагал, палач, повинуясь своей перверсии, решил разыграть старый, известный в армиях всего мира трюк, заставив жертву вкусить мучения ожидания. Однако, выстрела так и не последовало и только теперь Сайфер осознал, что он не слышал ничего вокруг, как если бы его оглушило. Раскрыв глаза, он вновь увидел перед собой стену, но от неё уже не исходил отвратительный запах. Всё вокруг него утратило свои характерные свойства, и когда мужчина нашёл в себе силы, чтобы повернуться лицом к палачу, то обнаружил, что тот стоял с вытянутым в руке пистолетом, нацеленным в голову жертве, абсолютно неподвижен, даже дыхание не приводило в движение его грудь. Осмотревшись, Сайфер обнаружил, что и другие люди во дворе, застыли на своих местах, среди них был помощник комиссара. Лейтенант поочерёдно подошёл едва ли не к каждому из них, всматриваясь в застывшие лица. На лице каждого человека застыла эмоция, которую тот испытывал в момент свершения этого «чуда» Прикосновения к этим биологическим статуям вызывали лишь недоумение, поскольку складывалось впечатление, будто кто-то или что-то вытянуло саму жизнь из этих людей, оставив лишь оболочки. Однако, когда созерцание застывших людей подошло к концу, Митчелл не без меньшего удивления заметил куда более разительные проявления феномена. В небе, где висели серые облака, замер на одном месте клин перелётных птиц, что выглядело до боли несуразно. А рядом с местом расстрела находился кран с подачей холодной воды, под которым стояла бадья, улавливающая излишки жидкости. Мало того, что в самой бадье вода застыла в момент своего волнения, так ещё и одна из капель, из непрочно закрытого крана, застыла в воздухе, преодолев едва ли не полпути к поверхности жидкости. Тогда Сайфер Митчелл понял, что из этих людей вокруг, как и из всех остальных предметов, вытянули вовсе не жизнь, их просто лишили времени. Сперва лейтенант вернулся в дом, в котором содержались остальные приговорённые, он обнаружил, что и они разделили судьбу всего, что находилось в этом мире. Ещё какое-то время лейтенант бродил по улицам Онеги, везде натыкаясь на подтверждение всеобщности феномена. В конце концов он остановился, присев на скамью у одного из домов. «… -я дарую тебе возможность закончить то, что ты считаешь работой своей жизни!» – в памяти лейтенанта прозвучали эти слова, сказанные голосом, который принадлежал тому, в кого Митчелл упорно не верил всю свою жизнь. «– Стало быть, это всё было взаправду!» – размышлял Сайфер. Это всё могло означать лишь то, что у него, Сайфера Митчелла, автора работа «Парадис», появилась возможность исполнить то, о чём он просил, и во исполнение этого, некто, наделённый силой управлять временем, даровал ему, простому человеку перед лицом смерти, отсрочку. В руках Сайфера вновь появилась книга, та самая, над которой он работал всё последнее время. Глядя на то место, где обрывалось повествование, лейтенант размышлял над своими действиями. Ему надлежало приниматься за работу, чтобы книга получила своё логическое завершение, как он и просил, однако это означало, что с постановкой последнего пунктуационного знака, закончится и предоставленная ему отсрочка, после чего время вновь обретёт свой бег и то, чему суждено было свершиться – произойдёт. Эта идея вновь принялась пробовать на прочность характер лейтенанта. – Что я могу сделать? – размышлял Сайфер вслух – Забрать книгу и бежать отсюда как можно дальше? Но какой в этом смысл, если тот, кто поверил мне – в действительности столь могуществен? Разве не сможет он настигнуть меня – куда бы я не направился? Да и что толку в моём бегстве, покуда я нахожусь в этом «безвременье», я не живу, но существую. Тогда Митчеллу пришла на ум иная идея. – А что если я буду продолжать свой сюжет как можно дольше? Если я буду писать книгу дальше, не позволяя повествованию прийти к своему логическому завершению? Опять-таки, у этой идеи был целый ряд существенных недостатков. Прежде всего, книга в руках Митчелла имела определённое количество оставшихся незаполненными страниц, и это ужа определяло масштабы повествования. Кроме того, нарочито затягивая с завершением сюжета, иными словами – намеренно избегая этого, Сайфер фактически шёл на откровенный обман и это не сулило ничего хорошего. И даже если допустить, что тот, кто даровал ему «отсрочку», не обращал внимание на прогресс писателя, он всё равно оставался в «безвременье» и с жизнью, это существование не имело ничего общего. Выходило так, что какую бы хитрость автор не придумал – она всё равно выходила ему боком, и оставалось лишь «играть честно» Взяв с собой книгу, Митчелл направился туда, где находилось странное здание, в которой ему открылся путь в Вавилонскую библиотеку. Сайфер почему-то решил, что на «чудесное сооружение» могли и не распространяться законы времени, как не распространялись законы пространства. Однако, когда он прибыл на место, то обнаружил, что дверь в здание была не заперта, а внутри, вместо того, что он искал, находились составленные во внушительные стопки, старые книги, газеты, журналы и прочая печатная продукция. Вся та печать, что была в Онеги и могла представлять опасность как источник возгорания. Многочисленные издания были покрыты толстыми слоями пыли, а отсутствие окон делало невозможным оценить подлинное количество макулатуры. Тогда Сайфер вышел из здания и перешёл улицу, оказавшись на пороге дома, где ранее он осматривал мужчину с перитонитом. Внутри никого не было, это показалось лейтенанту странным. На стене по-прежнему висело некачественное фото с девочкой-калекой. Здесь, Сайфер присел за стол, и прочитав несколько страниц своей книги, предшествующие тому месту, где обрывалось повествование, автор принялся думать над сюжетом. Он работал не торопясь, продумывая каждый диалог, работая с каждым персонажем, сводя одни события воедино, и разделяя другие – на самостоятельные линии. Всякий раз, когда дело касалось его любимых персонажей, автор испытывал подлинное удовольствие от работы с ними. Он вновь ощущал этот «диалог» или если сказать точнее – «соучастие» в их жизни. Когда с кем-нибудь случались невзгоды, Сайфер играючи выводил эмоцию горя или демонстрировал, как несчастный клял «господа» за ниспосланные ему неудачи. Аналогичным образом некоторые из персонажей воздавали «хвалу небесам», если в их судьбах случалось что-то хорошее. Останавливаясь, чтобы перевести дух и поразмыслить, Митчелл уже не в первый раз проводил параллели с тем, насколько это всё было похоже на религиозную концепцию, или на теорию «высшего разума», праведную руку – определяющую судьбы смертных. Могущественные злодеи или негодяи, чинившие беды, оказывались равны перед «господом», поскольку перо его могло за несколько минут «перечеркнуть» их судьбы. Внезапно, в очередной раз предаваясь подобным размышлениям, Сайфер Митчелл пришёл в состояние возбуждения, он вскочил из-за стола и рассмеялся так громко, что в окружающем отсутствии каких-либо звуков, могло показаться что зачиналась гроза. Он ходил из стороны в сторону, посмеиваясь над чем-то, запрокидывая голову к потолку и закладывая руки за затылок. «– Ну конечно же! Как же я сразу не догадался!» Как много времени ушло на завершение труда «Парадайс» – сказать невозможно потому, что завершение этой работы проходило в условиях отсутствия времени как такового. Но нам известно, что Сайфер Митчелл не только дописал книгу, но и частично переработал сюжет, вычеркнув какие-то его моменты и привнеся новые. С книгой в руках, автор вернулся туда, где он в последний раз жил, в такт со временем и в пределах пространства. Книгу он осторожно вложил в руку помощника комиссара, поскольку тот был единственным, кто мог, при должном старании, читать по-английски. Перед тем, как сделать это, Митчелл поставил в книге, на самой последней странице, в конце самой последней строки – точку, тем самым обозначив завершение своей работы. В следующий же момент, стая перелётных птиц в небе продолжила свой мерный полёт на юг, капля воды из крана, с характерным хлопком, коснулась поверхности жидкости в бадье. Раздался выстрел из пистолета. Сайфер Митчелл упал лицом на землю, несколько обильных всплесков его крови, словно мазки акварели, легли на «полотно» белой стены. Часть 7 Финал – Я понятия не имею, откуда она взялась! – уже в который раз объяснял бывший помощник комиссара, а ныне – подследственный Андрей Воронин, сидя на стуле, который специально был сильно не по размеру, дабы привнести неудобства в его и без того незавидное положение. – Вы настаиваете, что книга появилась у вас сама собой? – в который раз спрашивал дознаватель, сотрудник ЧК[20 - Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем, орган безопасности, предшественник НКВД и КГБ, основан в 1917 году, примечание автора;] – У вас, единственного здесь, кто владеет языком врага, и кто неоднократно был замечен в проявлении некоторой «симпатии» к представителям «интервенции»? Вам самим это не кажется слишком подозрительным? – Я говорю – как есть! – настаивал Воронин – Книга оказалась у меня, сразу же после исполнения приговора по отношению к английскому офицеру. – Что же такого написано в этой книжонке? – сотрудник ЧК раскрыл первую страницу с текстом, пробежался взглядом по нескольким строкам и с демонстративным пренебрежением отбросил книгу на стол. – Насколько я могу судить, – объяснял подследственный – это художественное произведение, вымысел автора, не более. – Ну-ну! Вы нас здесь за идиотов держите? – дознаватель отвернулся, посмотрев в окно с мутными стеклами – Таким вот, не хитрым, образом вы обмениваетесь информацией, этакий «эпистолярный шифр» – Я уже неоднократно говорил вам! – подследственный тяжело вздохнул – Там нет ничего, что могло бы содержать хоть какую-то оперативную информацию. Я же читал вам… – Вы будете читать столько, – дознаватель перебил подследственного, даже не глядя на его истощённое допросами лицо – сколько потребуется, пока один из нас не поймёт, что английский шпион пытался передать. Спорить с ЧК было бессмысленно, особенно находясь в том положении, в котором бывший помощник комиссара теперь оказался. Он вновь вздохнул, облизав пересохшие губы, и пододвинув книгу, принялся медленно читать, одновременно переводя на русский. «– Хотя жизнь Сайфера Митчелла и была далека от того, что в лондонском обществе считалось эталоном, не ему было жаловаться, ведь после скоропостижной смерти дяди он получил в наследство собственный издательский дом и смог оставить позади военную службу, постепенно привыкая к прелестям жизни мирного человека…..» Конец Посвящается Хорхе Луи Борхесу Комментарии автора к «Творец» «The time for your labor has been granted», то, что услышал Яромир Хладик в ответ на свою скромную просьбу, незадолго до исполнения назначенного ему приговора. Едва ли мне суждено забыть то впечатление, которое произвёл на меня рассказ Борхеса «The Secret Miracle» после первого же его прочтения. Взятая, присущая историческому роману, нота повествования в самом начале короткого произведения, столь быстро и динамично, минуя детали, погрузила меня в сознание автора «The Enemies» переживающего последние дни, отпущенные ему судьбой. Росчерк пера Борхеса мастерски перевёл плоскость из исторического нарратива в биографическое повествование, которое столь же плавно вылилось в присущий автору мистический реализм. И когда Хладик, посетив Клементинум, взывал к господу, вопреки идеи «посеянной» в «почву нашего ожидания», мы наблюдаем за тем, как человек просит не о сохранении своей жизни, а о возможности завершить труд – отражения смысла его жизни. Через этот поступок, столь очевидно, проступает образ самоотверженности, которая чаще всего, в мировой литературе, изображается в откровенно-героических персонажах. Разумеется, у Борхеса, Хладик не вступает в открытое противостояние с оккупантами, а его оппозиция «аншлюсу» носит именно интеллектуальный характер, автор демонстрирует нам пример того, как человек, перед лицом безвыходной ситуации, отказывается подчиниться страху и предать то – во что он верит. Более того, в этой метафоре угадываются черты фундаментального, античного мифа о Прометеи, дарующим людям огонь, вопреки очевидным, неблагоприятным для себя самого, последствиям. Возвращаясь к «The Secret Miracle» вновь и вновь, я всё больше задавался вопросом, каково это – сделать выбор в пользу идеи, когда на кону стоит существование того, что эту идею создало – сознание автора. Здесь я неоднократно обращался к идеям Умберто Эко, и своим собственным размышлениям о природе сюжета. Разве создавая «жизнь», верша судьбы на бумаге, автор не выступает в качестве «суррогата творца»? Будучи атеистом, меня менее всего беспокоит религиозная подоплёка этого вопроса, а вот её идейный посыл кажется мне занимательным. Разумеется, я не склонен «очеловечивать» произведение с миром реальных людей, особенно принимая во внимание слишком явные различия между этими «мирами». Тем не менее, с точки зрения персонажа, его судьба, и судьбы его окружения, как и весь вымышленный мир целиком – зависят от «высшего» разума, вооружённого долей «креативности» и самонадеянностью, чтобы уподобиться «богу» в рамках по меньшей мере одного сознания. Написание этой работы оказалось ещё более увлекательным процессом, чем я мог ожидать. А мой, альтернативный взгляд на концепцию, едва ли был бы возможен без той неизгладимой «борозды» на «теле памяти», оставленной прочтением «The Secret Miracle». Ворон Молодой Чан-Пэй загнал не первого скакуна по пути в столицу, столь срочным было его послание князю, который уже седьмой к ряду день ожидал своего гонца, не ведая ни минуты покоя. Придворные то и дело лебизили у скромного трона местного ставленника императорской власти, однако с тех пор как тревожные вести стали поступать с фронтиров княжеских земель, местный правитель обнаруживал себя в ситуации между молотом и наковальней. Так, во всяком случае, истолковывали ситуацию придворные вельможи, в особенности те из них, что уже какое-то время помышляли идеями о захвате местного престола. Сам же князь прекрасно понимал, что ситуация его куда как более плачевна. «Если я не найду управы на это лихо», – мыслил князь, молча, не позволяя ни единому слову просочиться во внешний мир, сквозь вуаль его измышлений, – «то окажусь я между молотом и молотом, поскольку в отличие от наковальни, молот движется целенаправленно и неотвратимо». Это умозаключение князя было совсем не далеко от действительности, поскольку приграничное лихо, столь внезапно выпавшее на долю княжеских земель, грозило прийти в столицу к княжеской твердыне, а если же местный правитель явит себя как неумелый администратор, то и сам император пошлёт в провинцию карательный отряд, положив конец затянувшейся династии местных вассалов. Чан-Пэй ловко спрыгнул седла, вверяя своего скакуна, покрытого слоями пота, начавшего превращаться в плотную маслянистую плёнку на шкуре животного, придворным слугам, попутно распорядившись, чтобы животному обеспечили кормёжку и отдых. Сам гонец нуждался в отдыхе не меньше, однако сейчас, когда от ждавшего его князя гонца отделяли несколько сот шагов, усталость и слабость должны были быть умело скрыты под маской непреклонного профессионализма. В конце концов, ни князя, ни его вельмож не интересовало сколько дней Чан-Пэй провёл в седле, без нормальных еды и сна, и как всё его тело, отзываясь на каждый шаг, сообщало мужчине о необходимости отдыха. «Вот уж воистину», – думал уставший гонец, – «оружие депешанта – его твёрдая память и железный зад[21 - Отсылка к роману Анжея Сапковского «Час презрения», а точнее к второстепенному персонажу, играющему, с одной стороны, эпизодическую роль в сюжете, а с другой – выступающему связующим звеном в повествовании и позволяющим читателю совершить краткий обзор положения дел главных персонажей саги. Персонажа зовут Аплегат, он секретный, королевский гонец, доставляющий послание путём буквального запоминания, сказанного отправителем, и воспроизведения этого послания – получателю, что и обуславливает необходимость в твёрдой памяти. Потребность в «железной заднице» обусловлена, как не трудно догадаться, необходимостью в кратчайшие сроки прибыть из пункта А в пункт В, проводя длительные отрезки времени в седле (примечание автора);]». В княжеском зале, как только Чан-Пэй переступил порог просторных покоев, воцарилась непроницаемая тишина, вельможи, до сего момента слонявшиеся из стороны в сторону в свойственной им манере демонстрации собственной значимости, удалились в тень, оставив князя один на один с прибывшим гонцом. Чан-Пэй остановился на полпути к княжескому трону, дабы убедиться, что ему дозволено говорить, князь же сделал один единственный жест, движением глаз он призвал мужчину приблизиться и немедленно доложить. Рассказ Чан-Пэйя Двадцать-пятого дня третьего месяца я добрался до села Хун, что лежит на самой границе наших земель, едва не соприкасаясь с неведомым миром, полным опасностей и невзгод. Еще на подходе, когда от самого села меня отделяли несколько лиг, я стал свидетелем тревожных явлений. Снег, поспешно отступающий под натиском всё более яркого солнца, даёт свободу вещным водам, которые, словно подвижные, серебряные нити, сливаются в целые реки, не отмеченные ни на одной из карт, что мы располагаем в нашей столице. Срочность моего дела не позволяла мне искать обходных путей, посему я пробирался через непредвиденные препятствия, в надежде, что опасения наши окажутся преувеличением. Однако, когда я оказался на одной из полян, укрывшихся меж лесов, что так бережно охраняют село Хун, мне открылась прискорбная картина. Наспех сооружённые, деревянные помосты были завалены телами людей, чья плоть уже была тронута тленом и зубами диких зверей, нашедших в этой ситуации собственную выгоду. Сколь бы отвратительным мне это не казалось тогда, но я должен был убедиться, найти либо подтверждение, либо опровергнуть свою догадку. Осмотрев несколько тел, выбрав те из них, что менее остальных пострадали от самой природы, я понял, что слухи, дошедшие до нашей столицы, не были пустым трёпом. Жители Хун пали жертвой, но не оружия, как следовало из донесений ранее, причина их смерти крылась внутри. Странная болезнь, практически не оставившая следов внедрения в их тела, унесла их жизни. В тот момент, стоя под лучами весеннего солнца, которое, как если бы желая утешить меня в скорбный час, принялось дарить мне своё тепло едва ли не с летней силой, я вспомнил все эти россказни об иноземцах, что пришли в нашу страну. Говорили, что с собой они несут оружие, имеющее общность природы с нашим собственным, но шагнувшее далеко вперёд, отчего ставшее куда более смертоносным. Говорили так же, что иноземцы явились, чтобы свергнуть наши священные порядки, погрузив нашу страну в бесконечный хаос, как они уже сделали с некогда великими владениями Чалукья[22 - Чалукья – название древней королевской династии, правящей территорией, которая впоследствии стала южной Индией, еще до объединения пре-индийских царств в одно государство (примечание автора);]. Однако удивлению моему не было предела, когда там же, среди многочисленных тел наших соотечественников, я нашёл тела иноземцев, тех самых, рассказами о которых нас пугали. Это были люди бледной кожи, которая, тем не менее, уже успела приобрести бронзовый отлив под солнцем южных широт, однако теперь только смерть и тлен отражались в этих ликах. Ростом они были выше всякого из несчастных жителей Хун, завидной ширины в плечах и одеты на манер свойственный всем варварам, живущим за пределами наших земель. На телах иноземцев также не было следов ранений, ничего, что бы указывало на причину смерти из вне. Припоминая россказни об эффективности варварского оружия, я преодолел естественное отвращение и обыскал доступные мне тела пришлых. Ничего найти не удалось ни оружия, ни ценностей, ничего, что могло бы пролит свет на события, разыгравшиеся здесь некоторое время назад. С сердцем тяжёлым от смятений, я покинул траурную поляну, под звук разливающихся ручьев, щебетание птиц и в свете яркого солнца. Мой путь теперь устремлялся под гору, вынуждая моего скакуна то и дело маневрировать между стволов вековых сосен, избегая прикрытых еще не растаявшем снегом и сплетением корней рытвин, угрожавших поломать моему коню ноги, а мне – шею. Вскоре, к собственной неожиданности, посреди чащи, я обнаружил вырубленную не так давно просеку, заканчивающуюся группой наспех сооружённых укрытий, столь скромной была их конструкция, что я бы не осмелился назвать их домами. Осторожно приблизившись, я узнал в сооружениях характерные черты нашего зодчества, на сердце у меня отлегло, и рука ослабила хватку на рукояти меча. – Есть кто живой здесь? – оповестил я о своём приближении. Сперва я услышал, как захрустел валежник, сухие ветки лопались, по мере того, как кто-то выбирался из одного из домишек. Так передо мной предстал мужчина в преклонных годах, одетый в полевую форму с фетровой шапкой за плечами. Его длинные, совершенно седые усы, теперь нацепляли ошмётки древесной коры и прочего сора. Прищурившись, старик всмотрелся в моё лицо. – Моё имя Чан-Пэй, добрый человек, – представился я, не покидая седла. – Я гонец князя Сун-Фэйя, из столицы. Я прибыл, как только смог, до нас дошли тревожные слухи…. Старик широко улыбнулся, обнажив редкие, гнилые зубы. – Его милость князь направил своего человека сюда, к нам! В нашу глушь! Было видно, что мужчине плохо удавалось контролировать свои чувства, и я поспешил его успокоить, перейдя к делу. – Нам стало известно, что некоторое время назад на территорию Хун вторглись иноземцы с оружием. Скажи, старик, правда ли это? Старик уставился на меня, его, испещрённое морщинами, лицо выражало удивление. – Иноземцы вторглись говорите? С оружием? Когда же это было? Где такое случилось? Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=65812973&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Имя богини (богиня Юнона) в древнеримском пантеоне божеств, которая была явным аналогом образа древнегреческой богини Геры. Как и своя «образная» прародительница, Юнона служила олицетворением таких качеств как брак, супружеская верность и женской производительной силы (материнства). Однако, именно о Гере нам известно куда больше характеризующих черт, за счёт более богатого фольклора, связанного с её образом. Одной их таких характерных черт выступает ревность (примечание автора); 2 В переводе с французского – супружеская измена, термин использовался намного чаще в период истории, когда французский язык еще имел статус международного, ныне же, при доминировании английского языка, используется термин «adultery» (примечание автора); 3 Представители адептов народной медицины с филиппинских островов, которые известны на весь мир популяризацией своих хирургических навыков, проводя высоко-инвазивные хирургические манипуляции голыми руками, якобы, не нанося разрезов при помощи медицинских инструментов (примечание автора); 4 Дословно «Фэйд исчез» – с современного английского. Однако здесь имеет место очевидная игра слов, поскольку имя супруга госпожи Сиро – Фэйд, что при транслитерации на латинский алфавит получит такой вид – «Fade», что в современном английском, вопреки принципу непереводимости имён собственных, выглядит как правильный глагол «to fade-faded-faded» и означает меркнуть, тухнуть, и в определённом контексте – исчезать (примечание автора); 5 Современный английский – «Пропуск для гостей» (примечание автора); 6 Крупное сражение, случившееся в 3 веке до н.э. между царством Цинь и Чжоу, до формирования серединного государства Китая. В ходе этого сражения войсками Чжоу командовал знающий, но не опытный полководец Чжао Ко, в то время как войсками Цинь командовал уже опытный полководец Бай Хи. Именно Бай Хи удалось реализовать план и заманить Чжао Ко в горную местность, войска Чжоу оказались заперты со всех сторон и лишены возможности идти на прорыв. На протяжении длительного времени велись вялотекущие бои, пока измученные своим положением войска Чжао Ко не сдались на милость Бай Хи. Тот, в свою очередь, подтвердил своё прозвище «мясник», казнив 400 000 пленных приказав своим войскам закопать их живьём (примечание автора); 7 «Я обычно решаю проблемы, позволяя им поглотить себя», так говорил Франц Кафка, в своих письмах к, пожалуй, единственному другу – Максу Броду, благодаря которому у нас и остались работы столь внезапно ушедшего автора (примечание автора); 8 Подразумевается главный герой романа «Замок» Франца Кафки, который имеет своей целью встречу с главой замка, управляющим не только сооружением, но и земельным наделом вокруг. Однако, несмотря на все попытки героя осуществить свою задачу, он всякий раз сталкивается с сюрреалистическим препятствием, не позволяющим ему преуспеть и отдаляющим его от исполнения своей цели. Само повествование, в данном романе, напоминает сон, где события отказываются подчиняться логике, отчего обрекают на безнадёжность даже самые логически-выверенные шаги (примечание автора); 9 Ещё одна мысль Кафки, положенная в концепцию романа «Замок» (примечание автора); 10 Речь идёт о Жаке де Моле, двадцать-третьем, последнем магистре ордена тамплиеров, в отношении которого были сфабрикованы обвинения в ведьмовстве и чернокнижии. Из-за растущего влияния ордена и непримиримой риторики магистра в отношении сбора на новый крестовый поход, король Франции, Филип IV, вступил в сговор с видными деятелями Ватикана, дабы устранить орден. Однако во избежание излишних репутиционных ущербов короне, король и заговорщики обвинили тамплиеров в связях с дьяволом. Имущество ордена было реквизировано, сами же члены организации – подвергнуты длительным пыткам и последующей казни через сожжение. Жак де Моле взошёл на костёр в марте 1314 года; 11 Французский хронист и средневековый историк, Годфруа Парижский, по распространённой версии, является автором сведений о так называемом «Проклятии Жака де Моле», в котором тот, в свой смертный час, проклинает короля Филипа IV, Папу Климента V, и королевского советника Гийома де Ногарэ. Как ни странно, король и Папа умерли в том же 1314 году, спустя всего несколько месяцев после сожжения Жака де Моле, а вот с королевским советником ситуация обстоит странно. Множество достоверных источников указывают на то, что Гийом де Ногарэ умер еще за год до казни Жака де Моле, в 1313 году и попросту не мог присутствовать на казни (примечание автора); 12 38-летний, последний монарх Франции из династии Бурбонов, на период правления которого пришёл пик обострения социального напряжения в стране, вылившийся в Великую Буржуазную Революцию 1789 года, в ходе которой, 21 января 1793 года, был казнён методом гильотинизации, приняв смерть уже в новой стране – первой Французской республике (примечание автора); 13 Bloodhound является, вопреки распространённому заблуждению, бельгийской породой охотничьих собак, выведенной еще в XIII столетии орденом священнослужителей, для которых обеспечение приходов пищей было не последней задачей. Вопреки довольно скромному внешнему виду и покладистому характеру, эта порода отличается остротой обоняния и превосходно идёт по следу истекающего кровью зверя (примечание автора); 14 Речь идёт о памятнике персидской литературы XII века, за авторством Фаридда Уд-Дин Аттара, который именуется как «The Conference of the birds» or «Speech of the birds», название для своего произведения суфийский автор позаимствовал из Корана, из сутры 27:16, в которой речь идёт о том, как Соломон и Давид, вставши на путь пророков, получают повеление изучить язык птиц (примечание автора); 15 «Approach to Al-Mu’tasim» by Jorge Luis Borges это короткое произведение в жанре мистического реализма, написанное в 1935 году и имеющее, помимо своего сюжета, примечательную форму повествования – словно критический очерк на вымышленное произведение литературы (примечание автора); 16 «В поисках святого Грааля» в переводе с современного английского (примечание автора); 17 «Пять лет моей жизни» перевод с французского, автобиографическая книга, написанная Альфредом Дрейфусом, офицером французского генерального штаба, евреем по происхождению, который в 1894 году по подложным документам был обвинён в шпионаже в пользу Германии, лишён звания, осуждён и сослан на пожизненное заключение в Кайенну(примечание автора); 18 «Кажется, с ней всё в порядке. Но я не стал бы делать прогнозов» – перевод автора. 19 «Библиотека» – перевод с Идиша, примечание автора; 20 Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем, орган безопасности, предшественник НКВД и КГБ, основан в 1917 году, примечание автора; 21 Отсылка к роману Анжея Сапковского «Час презрения», а точнее к второстепенному персонажу, играющему, с одной стороны, эпизодическую роль в сюжете, а с другой – выступающему связующим звеном в повествовании и позволяющим читателю совершить краткий обзор положения дел главных персонажей саги. Персонажа зовут Аплегат, он секретный, королевский гонец, доставляющий послание путём буквального запоминания, сказанного отправителем, и воспроизведения этого послания – получателю, что и обуславливает необходимость в твёрдой памяти. Потребность в «железной заднице» обусловлена, как не трудно догадаться, необходимостью в кратчайшие сроки прибыть из пункта А в пункт В, проводя длительные отрезки времени в седле (примечание автора); 22 Чалукья – название древней королевской династии, правящей территорией, которая впоследствии стала южной Индией, еще до объединения пре-индийских царств в одно государство (примечание автора);
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 249.00 руб.