Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Бог исподволь: один из двенадцати

Бог исподволь: один из двенадцати
Бог исподволь: один из двенадцати Лидия Григорьевна Ситникова Конец XV века. Священная Римская империя объята смутой. В это тёмное время любой может оказаться колдуном – даже самый преданный слуга Церкви. Бывший инквизитор всю жизнь считал своим долгом искоренять зло. Но однажды ему пришлось поверить той, которую все считали ведьмой. Теперь он – изгой, преследуемый цепными псами Господа и ненавидимый простыми людьми. С этого дня ему придётся бороться не только за свою жизнь, но и за всё, во что он верил. К чему приведёт тайный брак, отвергнутый Церковью? Какие отродья таятся за изнанкой привычного мира? И, в конце концов, что если он сам – вовсе не человек? Пришло время встретиться лицом к лицу с монстрами и перевернуть свои представления о добре и зле. Поверить, что можно вернуть погибшую по его собственной вине – пусть даже для этого нужно убить и самому взойти на костёр. Пришло время взглянуть правде в глаза. Той правде, которую всю жизнь отрицал. Лидия Ситникова Бог исподволь: один из двенадцати «Eritus sicut dei, scientes bonum et malum[1 - «И вы будете, как боги, знающие добро и зло…» (Быт.3:5; Ис.14:12-14).]…» Пролог 1488 г. Марбург, ландграфство Гессен, Германия Два удара – короткая пауза – ещё два удара – длинная пауза – один удар. Два удара – короткая пауза – ещё два удара… Левая рука привычным движением ложится на рукоять кинжала, пока правая сдвигает железный засов. Грязная створка со скрипом ползёт в сторону, и из чернеющего проёма тянутся отсветы огня. Вслед за ними врывается стучавший – приземистый мужчина, чей просторный балахон не скрывает тучности. Комната полнится факельным чадом и тяжёлым запахом нестираной ткани. – Господин охотник!.. – вошедший тяжело дышит, по лицу градом катится пот, – господин… Колдунья! Колдунья объявилась! Да такая, каких ещё не видывали! Ладонь не спешит отпускать рукоятку кинжала. – Где? Как узнал? – К Ланце Шольц, жене мясника нашего, сестра приехала из деревни, что на Модау[2 - Модау – река, протекающая по территории Германии. Впадает в Рейн.]. Вот у них-то самая напасть и приключилась! Страх, говорит, господень… От его слов пробирает дрожь, вздрагивают плечи. – Чем промышляет колдунья? – Дьявольское ведовство! – частит толстяк, – детишки-то! А люди, люди, и дома?!.. Незваный гость вздыхает, умолкая. Пыхтит, тянется к стенному кольцу, вставляет туда факел. – Самое что ни на есть дьявольское, – повторяет ещё раз, утирая красные от духоты щеки, – пропали несколько младенцев – не иначе, для обрядов своих страшных выкрала их! А скотина-то с бесовскими чертами нарождаться стала! И… Пришедший мнётся. – Продолжай. – Страшные дела, господин охотник, – толстяк истово крестится, – клятое отродье сделало так, что дома-то под землю ушли! – Дома? – раскалённый воздух вдруг кажется ледяным, – какие? Где именно? Чьи?.. – Да аккурат в центре селения, ажно четверо сразу, но почём я знаю – чьи? – гость таращит глаза, удивлённо-испуганно, – вот как провалились, где стояли – так и нет ничего, яма теперь там, широкая, да ровная такая. Копать пытались – не нашли и следа. В центре… Воздух снова теплеет, стиснувший грудь обруч распадается. – Растворились дома, как были, с людьми внутри, с утварью всякой, – продолжает вошедший, – а колдунья, поговаривают, на отшибе живёт, в доме брошенном. По ночам там в окнах светится и как воет кто, а днём – дом как дом, пустой. – На отшибе, значит… И что же, никто не видел её? – Да что ж там видеть, – толстяк снова осеняет себя крестным знамением, – ведьма она ведьма и есть! И с Дьяволом путается, оттого и дела у неё дьявольские. Люди из деревни бегут, говорят, жить стало невмочь… – гость шумно вздыхает, – там уж и мессу служили, и водой святой дом-то кропили, а только всё нипочём. Чахнет скот, и люди чахнуть стали. – Есть в деревне этой надёжный человек? – А то как же, – восклицает гость, – сродственник мой тамошним пастырем будет. Вы только скажите, что я вам это передал, он вам как на духу всё выложит! – Хорошо, – свободная рука вынимает факел из стенного кольца, – я поеду туда. Подол котты[3 - Котта – мужская туникообразная верхняя одежда.] касается тёмного балахона пришедшего. Толстяк часто моргает, его бледные крохотные глазки превращаются в щёлки. – О нашем разговоре – ни слова никому, – пляшущее пламя факела дрожит в пальце от лица гостя, переливается на кованой гарде кинжала. Капли пота на щеках толстяка сверкают рубинами. Рука опускается и вкладывает факел во влажные безвольные пальцы. – Ваша жизнь зависит только от вашего молчания. – Да-да, – шепчет толстяк, – да-да. Несомненно. I. Defensor [4 - Defensor (лат.) – защитник.] Глава 1 Охотник снял ладонь с рукояти кинжала, лишь когда за гостем закрылась дверь, и засов вернулся на место. Сердце бешено колотилось. Эти простофили, убеждённые в том, что вершат благое дело, слишком пугливы и всегда готовы преувеличить. Пара обещаний и якобы секретов, таинственный шёпот на ухо где-нибудь в глухом переулке – и простофиля весь твой, с потрохами, уверенный в своей безопасности. Вот только зря – сколько ни подслушивай, сколько ни приукрашивай свои доносы, защищён не будешь… И всё же они несут вести. Такие, как сейчас. Пропадают люди, умирают младенцы, животные превращаются в чудовищ, ведьмы кружат в ночном небе, и бесы скачут средь улиц – сколько таких историй он слышал? И в скольких из них была истина?.. Но ушедшие под землю дома – кто мог бы выдумать такое? И зачем?.. Ловушка? Охотник неслышно вздохнул. Невежды, погрязшие в заблуждениях и мраке, не оставляют попыток уничтожить всякого, кто отличается от них. Их безрассудная глупость не делает разницы между колдуном и охотником на колдунов, как только охотник переходит им дорогу. Как бы он ни был силён, какой бы благоговейный ужас ни внушал этим скудным на ум простецам – когда речь заходит об их собственной шкуре, куда только девается страх! Они приходят, они приносят с собой огонь, они вооружаются вилами и кольями, они нападают из-за угла поодиночке или набрасываются всей толпой – как тогда, у храма. Они ждут окончания службы, эти безбожники, и бьют его, и швыряют в него камнями, и гонят его, как собаку, прочь. Его, охотника на колдунов, «комиссара ведьм», чья слава, несмотря на попытки оставаться в тени, далеко обогнала его, разлетевшись по всему ландграфству Гессен… Охотник стиснул зубы, глядя, как вспыхивает и гаснет крохотный огонёк в плошке с маслом. Тяжёлый медный перстень-печатка на пальце правой руки казался золотым в отблесках света. По закопчённым стенам двигались причудливые тени, плотно запертые ставни на окне не пропускали ни дуновения свежей летней ночи. Как всегда в такие моменты, заныл рубец на рёбрах – там, куда пришёлся когда-то удар мотыги, и свело бровь, рассечённую брошенным камнем. В комнате крепко, пряно пахло сухими травами – перевязанные верёвочками пучки висели по углам. На грубом столе не было ничего, кроме плошки и помутневшего кубка. В округлом металлическом боку блестело отражение – тёмное от загара лицо со слегка асимметричным упрямым подбородком. Чёрные волосы длинными змеями прилипли к вискам. Внимательные голубые глаза смотрели куда-то вглубь кубка, словно пытаясь разглядеть нечто скрытое там. Безумная выдумка – исчезнувшие дома. Глупцы готовы видеть чёрта в папе римском, ежели тот повернётся спиной. Верная Ромке ждёт на конюшне. Здесь больше не держит ничто – этот прогнивший город вдосталь напитал охотника своими соками. День пути, и конец сомнениям. И конец ожиданию длиной в год… Рука сама скользнула к оберегу на груди. Крохотный резной кусочек дерева, казалось, ещё хранил тепло двух тел. Богиня-мать, сама ведёшь меня обратно… Надеюсь, я не опоздал. Есть что-то в той деревне или нет – он сам разберётся с «невидимой колдуньей». Ни к чему церковным нюхачам знать о случившемся. На их долю хватит настоящих ведьм. *** На месте пропавших домов действительно ничего не нашлось, кроме удивительно ровного круга ямы. Сопровождаемый местным священником, отцом Ульрихом, охотник осмотрел пустырь – тот словно всегда был здесь. Будто и не стояли на этом участке четыре постройки, будто и не жили тут люди. Селение казалось вымершим. Ближайшие к пустырю дома молчаливо глядели слепыми оконцами. Где-то протяжно и тоскливо блеяла овца. Охотник спустился в яму. Дно оказалось совершенно ровным, никаких бугров или рытвин. Ничего – словно кто-то специально утаптывал землю. Он наклонился и попробовал почву рукой – сухая, как и везде. Жаркое лето истощило землю, проделало в ней глубокие трещины. Повсеместно гиб урожай, воды в мелеющих речушках не хватало. Выживали лишь сорняки, да и тем приходилось туго. Листья полыни вокруг пустыря пожелтели, а сама пожухшая трава казалась совсем старой. За пустырём зарастал бурьяном огород. Ровные грядки без слов говорили, что за ним ещё недавно тщательно ухаживали. Сейчас же растения медленно умирали под безжалостным солнцем, а со стороны пустыря огород резко обрывался, сменяясь истрескавшейся почвой. Так, словно кто-то отсёк часть грядок – стебли с аккуратно обрезанными верхушками беспомощно лежали на земле. Отец Ульрих, разглядывавший огород, испуганно перекрестился. – Господи, твоя воля! Между грядками, видимо, нашло погибель какое-то животное. Желтовато-белая, неправильной формы кость валялась среди растений. Охотник нагнулся и поднял её – кость оказалась очень лёгкой, но на обломанной кромке не пористой, а плотной, чисто-белой и гладкой. – Что это, господин? – почему-то шёпотом спросил Ульрих. Его голос, нарушив тишину, неприятно резанул по ушам. – Я не знаю, святой отец, – охотник сжал обломок кости в кулаке. Острые края впились в ладонь сквозь плотную кожаную перчатку. Возвращаясь через пустырь обратно к улочке, охотник наступил на что-то мягкое и податливое. Этим оказалось полуприсыпанное землёй собачье тельце. «Ведьмин дом» действительно стоял на отшибе. От других построек его отделяла узенькая полоска берёзовой рощи – чахлые деревца росли вкривь и вкось, создавая естественный частокол. Густая трава, вся в сухих метёлках, шуршала, цепляясь за ноги. Отец Ульрих остался в стороне, опасливо озираясь и длинно вытягивая тощую шею. Во дворе было пусто. На косом плетне хозяйничал плющ, тёмные бревенчатые стены обросли усохшими от жары поганками. Охотник хмыкнул. Истинное ведьмино логово, ни дать ни взять. Внутри пахло пылью, лежалым тряпьём и мышами. Углы густо заплела паутина, пол покрывал слой сухих листьев – по-видимому, ещё с осени. Ветер шевелил косо висящую дверь. Охотник прошёл вглубь, отыскивая что-нибудь, что могло бы указать на колдовские занятия. Но, видимо, в дом, имеющий дурную славу, уже давно не ступала нога. Никаких следов обитания – ни человека, ни бесовских прихвостней. На печи стоял котелок, но в нём не нашлось ничего, кроме мышиного помёта, а сама посуда выглядела давно брошенной. Охотник поворошил мусор на полу. Ни костей животных, ни подозрительных пятен, ни следов начертанных знаков. Либо ведьма умна… либо след оказался ложным. Он обернулся. Сквозь распахнутую дверь синело небо, сквозняк доносил треск кузнечика. Охотник снова вернулся взглядом к угрюмому дому, тщательно изучил стены, простучал пол носком ледерсена[5 - Ледерсены – высокие мужские сапоги.]. Пусто. Отец Ульрих стоял на том же месте, замерев и бормоча вполголоса молитву. Охотник поравнялся с ним и, не останавливаясь, двинулся дальше. Священник побрёл следом, продолжая бормотать. – Кто жил в этом доме? – спросил охотник. – Вдовушка жила, господин, – ответил отец Ульрих, прервав бубнёж, – в прошлом году преставилась, да так и стоит с тех пор дом брошенным… – Замечена в делах бесовских была? – Не дай-то господи, набожная была женщина, каких поискать! – Дети имелись у неё? – Детишек им с мужем бог не дал, – священник вздохнул, – уж и молились они, и к знахарке наведывались, да без толку. Так и померли бездетными – сначала он, а потом и она. – Знахарка? – переспросил охотник. – Живёт здесь недалече, – тонкие потрескавшиеся губы святого отца скривились, – травками пользует, заговоры знает. Да вы сходите к ней, сходите – уж она-то, видит господь, много тайн за душой держит! – Как мне найти её, святой отец? – А вот прямо идите, до околицы. Да я вас отведу, и с молитвою, чтоб оградить от всяческого… Отвести-то отведу, вот только в дом к ней заходить не стану и знаться с нею не желаю, – отец Ульрих снова забубнил, – богопротивное это дело, что она делает. Говорят, жизнь людям продлевает, а уж это грех так грех. Кому Господь сколько отмерил, так тому и быть, а идти поперёк воли божией… Под бормотание священника охотник пошёл дальше по кривоватой улочке. Из полыни метнулась под ноги бледная тень, скользнула и пропала в зарослях по другую сторону. Отец Ульрих застыл и истово перекрестился. – Господи, спаси! – Это всего лишь ягнёнок, святой отец. О количестве ног у ягнёнка охотник предпочёл умолчать. *** Травница жила рядом с полем – сразу за плетнём колыхались хлеба. Сухонькая, жилистая, ещё не старая женщина сидела за работой – веретено споро крутилось в её руках, обматываемое толстой шерстяной пряжей. Выгоревшие соломенные волосы уложены в косу, на плечах – платок поверх простого платья. Завидев вооружённого человека, сопровождаемого святым отцом, знахарка отложила пряжу. – С чем пожаловали, люди добрые, с бедой или с миром? Священник демонстративно пропустил вопрос мимо ушей и, отвернувшись, опять начал бормотать себе под нос. – Моё имя Ингер Готтшальк, я охотник на ведьм, – прозвучало резковато, – ты, женщина, пользовала местную бездетную семью, что жила на отшибе? – Я, господин, – травница поклонилась. Взгляд её светлых глаз не отрывался от гостя. – Использовала ли ты дьявольские обряды при том? – продолжал охотник, покосившись на священника. – Господин, я… – Да или нет, женщина! Солнце палило нещадно, раскаляя воздух над пыльным двором. Ингер оттянул ворот рубахи – дышать стало нечем, будто в печи. – Н-нет, господин, – ответила ведунья, – с вашего позволения, я предложу вам холодного травяного настоя. Он утолит жажду и облегчит тяжесть от духоты. – Неси свой настой. Юбки травницы взметнули пыль с земли, и женщина чуть ли не бегом скрылась в подполе. Ингер опустился на грубую деревянную лавку, где до этого сидела за работой знахарка. Веретено и кудель всё ещё лежали рядом. Охотник взял их в руки. Пальцы заскользили по гладкому дереву, отполированному множеством касаний. Ульрих закряхтел и тщательно перекрестился. Ингер покосился на него и бережно опустил рукоделие на место. Знахарка вышла из дома, неся кувшин и глиняную кружку. – Вот, господин, – из кувшина полилась прозрачная, бледно-зеленоватая жидкость с густым травяным ароматом, – только что из подпола. Иначе-то и жару не пережить… Святой отец, позвольте предложить и вам. Ульрих замотал головой, тряся всклокоченными седыми волосами. – Яд… Не проведёшь… – донеслось до слуха охотника. Священник отступил ещё на шаг, будто боясь, что отравленные пары настоя проникнут к нему в нос. Ингер пожал плечами и взял кружку. На вкус снадобье отдавало чем-то горьким, но на удивление приятным. И оказалось впрямь восхитительно холодным. Но осушать ёмкость он не торопился. – Перечисли всё, что ты делала для той бездетной семьи, – приказал охотник. – Анна приходила ко мне трижды, господин, – начала травница, по-прежнему держа в руках кувшин, – и трижды я ей помочь пыталась. Водой непочатой поила, боровушку собирала да заговаривала, наставляла, как отвары мои применять. – Не помогли твои заговоры, женщина, – бесстрастно произнёс Ингер. – Был у них малыш, – тихо сказала знахарка, обернувшись на отца Ульриха, делавшего вид, что ничего не слышит. – После третьего раза Анна родила девочку в положенный срок. Да только та не жилицей оказалась. Дьявольская печать в пол-лица была у младенца. В груди захолонуло, будто не травяной настой потёк в горло, а едва подтопленный лёд. – Клянусь, господин, не моя это вина, – пальцы ведуньи судорожно сжимали кувшин, – Господом Богом поклясться готова – не моя! – Вы умертвили девочку? – спросил Ингер. – Нет, господин,– покачала головой знахарка, – Анна унесла ребёнка домой. Плакали горько они с мужем, и мне сразу всё стало ясно… Я узнала вскоре, что девочка утонула в реке. Её не отпевали и не хоронили – сказали, что теченьем тельце унесло. Ей даже имени не дали… Ингер помолчал. Молчала и травница, переминаясь с ноги на ногу. – Поклянись, – потребовал охотник неожиданно, – поклянись именем Господа, что не наводила порчи на младенца, не строила козней бесовских и не сношалась с Дьяволом! – Клянусь! – тут же громко ответила знахарка, – именем Господа клянусь, что не виновна! Бог мне свидетель! Ингер поставил опустевшую кружку на лавку и поднялся. – Прощай, женщина. И быстрым шагом направился прочь, туда, где за плетнём дожидался его Ульрих. – Вы заберёте её? – пытливо заглянул в лицо святой отец. В его глазах светилась настоящая одержимость – пусть и не Дьяволом, но оттого не менее опасная. – Быть может, и она здесь руку приложила, к исчезновениям-то? Знает она что-то, чует моё сердце, знает! – Она поклялась святой клятвой, что не причастна, – резко бросил охотник. – Ох, нечисто здесь, господин… – бормотал священник, воздевая руки, – обманула она вас, ведунья эта… Ингер промолчал, но отец Ульрих не унимался. – Поклялась, это уж конечно, – нудил он, семеня позади, – все они клянутся, да что ж с того? Не знаете али? Нет для них святого, богохульствуют же на шабашах дьявольских, попирают ногами иконы святые!.. Охотник резко остановился, и Ульрих, увлёкшись, ткнулся ему в спину. – Видели вы лично, святой отец, чтобы эта женщина на шабаш отправлялась? – спросил Ингер, поворачиваясь. – Нет, но… – Я задал вопрос, – грубо прервал пастыря охотник, – предполагающий ответ из одного слова. – Конечно, – отец Ульрих склонил голову, но Ингер успел заметить, как недобро сверкнули его узкие глазки. – Я повторяю свой вопрос: видели вы лично, чтобы эта женщина участвовала в шабаше? – Нет, господин, – клирик всё ещё стоял, опустив голову и не глядя охотнику в лицо. – Имеете ли вы доказательства того, что она приложила руку к бедам, происходящим в этом селении? – продолжал Ингер. – Нет, господин, – повторил отец Ульрих. – Имеете ли вы доказательства того, что эта женщина является пособницей Дьявола? – Нет, господин, – в третий раз произнёс Ульрих. – Готовы ли вы свидетельствовать против неё, говоря при этом правду и помня об ответственности перед судом и совестью за ложь? – Нет, господин… – тихо ответил пастырь. – У вас нет никаких доказательств в пользу богопротивных занятий этой женщины, – подвёл итог Ингер. – Нет, господин, – покорно согласился Ульрих, – пока – нет… Последние слова, почти неслышные, смешались с шорохом песка под ногами охотника. Глава 2 Остальной путь – до местной церкви – прошёл в молчании. Возле на удивление опрятной и чистой постройки ждала пожилая пара. Глаза мужчины опухли от слёз. Тяжело опираясь на суковатую палку, он неловко встал и поклонился, то же сделала и женщина, отводя за ухо прядь седых волос. – Господин охотник, – выговорил мужчина, – мы люди бедные, простые. Христом-богом молим вас – помогите отыскать дочку нашу. Одна ведь была, как свет в окошке, единственная отрада… При этих словах женщина, не сдержавшись, зарыдала в голос. Упала на колени, сметая юбкой песок, закачалась из стороны в сторону. – Ушла погостить к тётке своей да и пропала, с домами теми, – голос мужчины дрогнул, – сгинула, чует сердечко, от козней ведьмы проклятой! Заклинаем вас, господин, разоблачите колдунью, верните дочку!.. Ингер молча слушал. – Завтра, – наконец отрывисто произнёс он, – после вечерней службы отец Ульрих прочтёт проповедь в церкви. Уличить колдунью – наше общее дело. Каждый из вас знает больше, чем думает – если желаете вернуть дочь, мы должны действовать сообща. Пусть завтра каждый расскажет, что видел. Идите и передайте другим то, что услышали от меня. Мужчина часто-часто закивал, подхватывая жену под мышки. – Да-да, господин охотник, – бормотал он, с трудом удерживая жену одной рукой, пока вторая сжимала палку. Седые волосы женщины мотались перед её подурневшим морщинистым лицом, на грубый полотняный подол юбки налипли комочки земли и сухая трава. Стоявший поодаль Ульрих скривил влажный рот. Ингер не выдержал. Шагнув к пожилой чете, он взял женщину за руку, помогая мужу поднять её. Крестьянка вскинула на него взгляд, её губы мелко задрожали. Она затрясла головой. Серые космы рассыпались по плечам, накрытым обрывком власяницы. – Тише, Берта, всё хорошо, – зашептал ей муж, – господин просто хочет помочь. Женщина продолжала трясти головой, но на ногах стояла уже твёрдо. Ингер отпустил её, и она тут же мелко засеменила прочь, подбирая грязные юбки. Её муж растерянно и торопливо поклонился. – Простите нас, господин, дурная она… Я сделаю всё, как вы сказали. Да хранит вас бог! Осенив себя крестным знамением, мужчина, прихрамывая, поспешил за женой. Ингер взглянул на Ульриха – тот стоял, не шевелясь. – Отец Ульрих? – Да-да, господин, – пастырь внезапно стал самой подобострастностью. – Вы помните о том, что ваш сан накладывает на вас определённые обязательства? – Разумеется, но и вне всякого сана я… – Само собой, – прервал его Ингер, – и главное из этих обязательств – быть примером. Не мне учить вас смирению и христианским добродетелям. А теперь скажите мне – в чём дело? – Простите, господин, я не… – Вы прекрасно понимаете, о чём я говорю. Ледерсены подняли облачко пыли, когда охотник шагнул к священнику. Тот дёрнулся, пытаясь отшатнуться, но вовремя опомнился, застыв изваянием. В душном мареве недвижно повисли полы сутаны. – Вам не пришлась по душе моя помощь крестьянке, – Ингер смотрел священнику в глаза, и кончики ножен, выглядывавшие из-под полураспахнутой котты, почти касались одежд Ульриха. Облачко пыли медленно оседало.– Так ведь, святой отец? – Я-я… – выдавил Ульрих, облизнув губы тонким языком. Из его рта пахло луком. – Я не могу судить о поступках другого человека, – наконец нашёлся он. – Эти люди – наши овцы, и долг наш – пасти их как овец… – И стричь их шерсть, а овец заблудших возвращать в стадо, – тихо закончил Ингер, – всё верно. И пастырь не должен сбиваться с дороги, так ведь? – Об этом говорят нам отцы Церкви. – Иначе овцы пойдут за ним следом неверным путём, – охотник сделал шаг назад. Ульрих шумно выдохнул. – Так вот, отец, долг служителей Священного трибунала – пасти вас, пастырей, вместе с вашим стадом, не делая различий между пастухом и овцами. И той же цели служу я, пусть и не будучи одним из братьев-инквизиторов. Ибо Дьявол неразборчив, и козням его подвластны все мы. – Господи, спаси, – тут же перекрестился Ульрих. – Вы, конечно, уже готовы к завтрашней проповеди, – произнёс Ингер с нажимом на «готовы». – Помните, я по-прежнему рассчитываю на вашу помощь. Если, конечно, наши цели всё ещё совпадают. – Я всецело в вашем распоряжении, господин, – смиренно произнёс клирик, повторно осеняя себя крестом. – Надеюсь на это, святой отец. Когда за Ульрихом закрылись тяжёлые двери церкви, охотник не спеша обошёл вокруг строения. Привычно отметил расположение окон – по одному на северную и южную сторону, осмотрел алтарную апсиду с потемневшей крышей-конхой и две крохотные башни, приткнувшиеся по бокам от входа. Южное окно было забрано решёткой, за которой угадывался цветной витраж – немалая редкость для скромной деревенской церкви. Северное окно, закрытое простым мутным стеклом, выглядело достаточно широким, чтобы в него мог пролезть взрослый мужчина. Но опасность не всегда исходит от мужчин – порой женщины, эти коварно-притягательные создания, обводят нас вокруг пальца, лишая самого сильного его силы, и самого умного – его ума… Козни ли это Дьявола, или сама природа этих созданий такова? О, несомненно одно – даже если Нечистый не приложил лапу к творению их, он испортил их своим пагубным влиянием после… Ингер хмыкнул. Прекрасные слова для завтрашней проповеди Ульриха. Не найдя больше ничего интересного, охотник закончил неторопливый обход и двинулся прочь по деревенской улице. В скромном даже в лучшие времена, а ныне полузаброшенном поселении ему отвели не самый плохой угол. Хозяин, крепкий мужик с ватагой ребятни и молодой женой, поддерживающей округлый живот, уже перебрался на соседнее подворье, заняв более просторный пустой дом. На дворе мычала пятнистая корова, которую утром пришла выдоить старшая дочь хозяина. Трогательно покраснев и не смея поднять глаз, она вручила охотнику крынку с молоком и убежала – он даже не успел толком разглядеть её лицо. Пегая Ромке отдыхала в стойле после дороги из города. Входя на двор, Ингер услышал её ржание – кобыла почуяла хозяина. День клонился к вечеру, и новая крынка с молоком уже ждала охотника, заботливо отставленная в тень под стеной. Ингер поднял крынку и отправился на конюшню. Ромке встрепенулась, завидев его. Охотник похлопал кобылу по гладким бокам и поднёс крынку к влажному носу. Ноздри дёрнулись, шершавый язык устремился в жирную белую жидкость, жадно зачерпывая. – Ну-ну, будет, – Ингер осторожно убрал молоко и погладил лошадь между ушей. – Мне-то оставь. Кобыла фыркнула и переступила тонкими ногами. Охотник выждал несколько минут, продолжая поглаживать животное и внимательно наблюдая за ним. Ничего – глаза кобылы по-прежнему блестели, бока равномерно вздымались. Ромке прядала ушами, поглядывая на хозяина. – Умница, – Ингер похлопал лошадь по крупу и, прихватив крынку, вышел. Молоко тяжело переливалось в глиняной посудине. Оно ещё таило в себе аромат душистых трав и выдаивавших его рук. Охотник поставил ношу на землю и взглянул на соседнее подворье. В пыли за плетнём кувыркались детишки. – Умница, – повторил Ингер, опрокидывая крынку ногой. *** «Умница» появилась только с закатом. Оранжевый солнечный шар уже готовился прижечь кромкой горизонт, когда на двор бочком вошла тоненькая девчушка в сером полотняном платье и сером же платке. Корова, недавно приведённая с выпаса, доверчиво повернула к ней голову. Повернул голову и охотник, наблюдая за вошедшей из дома. Девушка огладила покатый коровий лоб и забрала пустую крынку. Её длинная тень протянулась через двор и коснулась порога. – Молоко великолепно. Крынка, глухо ударившись в утоптанную землю, покатилась по двору. – Я напугал тебя, дитя, – охотник переступил порог, глядя, как девушка полупрозрачными руками кутает лицо в платок. – Н-нет… – шорох листвы звучал громче, чем её голос, – нет, господин… – Передай мою благодарность отцу и матери, – продолжал Ингер, – этот дом стал добрым пристанищем для меня. – Да, господин… – Ступай, умница, – добавил охотник, глядя, как исчезает за горизонтом верхушка светила, – и пусть хранит тебя Бог. – Благодарю, господин. Девушка подхватила крынку и, поклонившись, убежала. Ингер смотрел ей вслед. Девица слишком юна, чтобы врать приезжему охотнику, но именно таких, наивных и юных, используют как орудие в зловредных кознях. О нет, не демоны, а обычные люди, таящие камень за пазухой. Мужчины и женщины, связавшиеся с нечистым бесом мести, запродавшие душу ему в обмен на шанс насолить неугодному человеку. На всякий случай Ингер ещё раз зашёл на конюшню. Подмешанный в молоко сок белладонны умертвляет не сразу. «Красная заря», что цветёт на рассвете, будучи добавленной в пищу, тут же вызывает страшные мучения. А едкий нектар наперстянки убивает постепенно, учащая пульс, вызывая колики, рвоту и смерть. Ромке мерно жевала сено. Ингер постоял, рассеянно поглаживая кобылу по холке. На дворе смеркалось, и он, заперев ворота конюшни, вернулся в дом. Минувшим утром о его прибытии не знал никто. И всё время, пока охотник в сопровождении священника изучал деревню, она казалась пустынной. Не бродили по пятам толпы жаждущих донести на ближнего своего, не бросались с мольбой под копыта лошади, рискуя быть растоптанными раньше, чем выслушанными. Но не раз и не два Ингер замечал, как колыхались тени в подслеповатых оконцах. За ним наблюдали. И боялись – больше, чем обычно. Охотник тщательно занавесил окна. Завтрашняя проповедь обещала многое. Пусть Ульрих болтает языком, пугая прихожан – когда люди боятся, на их лицах написаны все мысли. Не исключено, что кто-то из местных знает о ведьме больше, чем хочет сказать. Ингер потёр лоб. Пропала девица, сгинули в небытие четыре дома с семьями. Люди не исчезают в никуда и не возникают ниоткуда – но местные крестьяне, кажется, с этим не согласны. Впрочем, не только местные. Чудовищное упрямство, как мор, поражает невежд – и они верят, что человек может появиться из пустоты. Боже всемогущий, ведь на его, охотника, долю уже выпадали точь-в-точь такие невежды! Ингер покачал головой. Те люди и впрямь свято верили в козни Дьявола. И более всех «пособница Нечистого» – тощая, немытая женщина с блестящими глазами, похоронившая мужа. Она отнюдь не выглядела убитой горем и вряд ли вообще сознавала, что происходит. – Мой Антонио, – шептала она так быстро, что он едва мог её понять, – мой Антонио, он ведь помнит меня. Он приходит ко мне, каждую ночь приходит, и ложится со мной, как всегда ложился!.. И разражалась громогласным смехом, удивительным для такого тщедушного тельца, а по её дряблым щекам текли потоки мутных слёз. Неудивительно, что её сочли отступницей – один вид этой женщины прямо-таки вопил о связи с Нечистым. Без сомнений, она заключила позорную сделку, сотворив скверну. И, конечно же, её упокоившийся муж действительно являлся ей, будучи вызванным с того света дьявольской силою. Но хуже всего было то, что вдова сама в это верила. – Не хотите ли провести у меня ночь, святой отец? – желтозубо ухмыляясь, спрашивала она. – Чтобы убедиться, что мы с моим Антонио неразлучны! Охотник с грохотом опустил засов на двери. И ведь он согласился! После стольких лет, которые, казалось, должны были научить его уму-разуму!.. Ингер швырнул в плошку на столе кусок свиного жира, заботливо приготовленный хозяевами. Толстый, скрученный из суровой нити фитиль затлел, поднесённый к лампадке. Охотник невидяще смотрел на крохотный огонёк, озарявший бликами простое деревянное распятие. Возможно, она действительно была бы хороша в постели – говорят, безумицы в экстазе вытворяют такое, что даже блудницам в голову не придёт… Но познать её ему не пришлось. Он стянул котту и бросил на грубо обтёсанную лавку. Перевязь с клинками полетела следом – тяжёлая, надоевшая за день. Охотник посмотрел на свои руки. Свободные рукава рубахи покрывали запястья и, распускаясь широкими манжетами, открывали чёрные перчатки с грубыми швами. Пальцы горели. Готтшальк опёрся руками о стол и опустил голову. Сегодняшние поиски не дали ничего. Правда о случившемся, как и «невидимая ведьма», не торопится открывать себя. Возможно, завтрашняя проповедь что-то прояснит. Рука потянулась к суме, извлекая кусок найденной у ямы кости. Фитиль разгорелся, и охотник поднёс осколок ближе к огню. «Кость» при внимательном рассмотрении оказалась никакой не костью. Больше всего обломок походил на тщательно выбеленное дерево – но кромка его, в отличие от древесины, была не волокнистой, а совершенно однородной, будто полированный металл. Ингер взвесил осколок на ладони – тот казался лёгким, как просушенная ветка. Ни камень, ни кусок железа подобного размера не могли быть настолько невесомыми. Зажав кусок «кости» в руке, Ингер что было сил стиснул кулак. Раздался еле уловимый скрип, чуть более громкий хруст – и обломок распался на две части, неровные и такие же чисто-белые на изломе. Фитиль, пропитавшийся плавленым жиром, вспыхнул ярче, и охотник увидел то, чего не замечал раньше – два символа на одном из боков обломка, по странной случайности оставшиеся на одном и том же куске. Начертание поражало своей филигранной аккуратностью. А сами символы казались совершенно незнакомыми. Что это – артефакт из далёких земель? Говорят, норды умеют выплавлять из серебристого металла легчайшие доспехи, которые, однако, протыкаются простым кинжалом. Много чего говорят, но откуда эта штуковина здесь?.. – Дьявольщина, – пробормотал Ингер, кладя обломки на стол и стягивая перчатки. Вспотевшая за день ладонь оставила на столешнице тёмный след. Он тщательно завернул обломки в обрывок холста и спрятал в походную суму. Рука нащупала среди смятых тряпиц твёрдые, гладко обточенные досочки. Книга. Ингер не стал доставать её – этот импровизированный фолиант с самодельной «обложкой» из дерева. Вложенные между досочек разноразмерные листы за долгие дни перемешались, а пыль с них исчезла под пальцами, перебиравшими страницы сотни раз. Книга изменила свой вид, но не стала от этого ближе. Охотник заучил её наизусть, но смысл написанного так и не открылся ему до конца. Он был всё так же далёк от понимания сути чудовищных рисунков и не связанных между собой фраз, как и в тот день, когда обнаружил книгу. Ингер опустился на лавку и закрыл глаза. Оранжевая тень пламени плясала на веках. Усталость прошедшего дня навалилась на плечи, заставив сгорбиться и тяжело облокотиться о столешницу – а перед глазами заплясали образы, где утомлённая мысль переплела воспоминания и сны… Глава 3 Окрестности Дармштадта. Годом ранее – Он не придёт. Уже минула полночь, Мота. – Не придёт… – эхом отозвалась вдова, застывая посреди комнаты. Её юбки мели давно не скоблёный пол. – Не придёт мой Антонио, говоришь… Она юркнула к нему, остановилась перед скамьёй, заглядывая в лицо. Её глаза в тусклом полумраке дома казались огромными и светились, словно ведьмин огонь среди болота в ночной час. – А может, он тебя боится, а, пёс? – прошипела она. – Пёс Инквизиции пугает моего Антонио!.. – Твой язык пропитан ядом, женщина! – инквизитор брезгливо оттолкнул вдову и поднялся, едва не опрокинув опустевший кубок. Выпитое вино оставило во рту травянисто-мятный привкус. – Ты безумна, вдова, и на твоё счастье… Договорить он не успел – в его губы впился сухой шершавый рот вдовицы. В ладонь вдруг ткнулось нечто округлое и плотное. Пальцы сжали эту упругость, и она подалась. Зубы Моты терзали и мяли его язык, потрескавшиеся губы царапали подбородок и щёки, и он вдруг вздрогнул от резкого вкуса мяты во рту. Слюна вдовы отдавала той же травянистой прохладой, что и вино. Колдовство?.. Упругое нежное тело прильнуло к нему. Пальцы Моты пробирались под рубаху, доискиваясь укромных уголков, ласкали и гладили, сжимая и едва касаясь. В животе разлилась тёплая истома. Колдовство? Что ж, пусть. Пусть безумица плетёт свои чары, такие сладкие – об этом всё равно никто не узнает… Грохот распахнутой двери прозвучал как удар колокола, гулко отдавшись в ушах. – Ты! Ты, шакал, предатель Церкви и Господа нашего Иисуса Христа! Инквизитор вскинул голову. На пороге в сопровождении двух дюжих доминиканцев стоял Геликона – молодой амбициозный дознаватель из Тосканы. Вдова завизжала, даже не пытаясь прикрыть срам. Её обвисшие груди болтались, как пустые мешки. Он отшатнулся, в животе противно сжалось. Что это было – наваждение? Или зов неутолённой плоти так затуманил рассудок?.. Не обращая внимания на присутствующих, инквизитор схватил Моту за волосы и притянул к себе. Её изрезанное морщинами лицо, с глубоко провалившимися глазами и жёлтыми зубами во впалом рту, вызвало рвотный позыв. Мята. Мятное масло и вино… – Она меня околдовала! – крикнул он, отшвыривая вдову прочь. – Околдовала, говоришь? – дознаватель подошёл, брезгливо поддевая носком сапога разбросанное платье, – Герхард, собачий сын, ты сам пошёл в её объятья! Голова кружилась, в ушах нестерпимо звенело, и писклявый голосок Геликоны терзал мозг будто ржавый, но очень тонкий гвоздь. – В повозку обоих! – приказал дознаватель монахам. Один из клириков подхватил вдову под мышки и поволок из дома прочь. – Антонио! – скулила она, норовя обернуться на Герхарда, – Антонио, жизнь моя!.. Второй доминиканец шагнул к инквизитору. – Только тронь, – прошипел тот, – я тебе глаза вырву. Монах застыл в нерешительности. Герхард собрал раскиданное на полу бельё. Стены постоянно норовили куда-то уплыть, а ноги отказывались нормально сгибаться. На живот и то, что ниже, смотреть вообще не хотелось. Дознаватель стоял поодаль и, скрестив руки, с видимым удовольствием наблюдал, как инквизитор одевается. Брэ. Камиза. Шоссы[6 - Брэ – нижнее бельё, напоминающее шорты. Камиза – нательная рубаха. Шоссы – узкие облегающие мужские штаны.]…Боже милосердный, в чём это они?!Верхняя рубаха. Плащ… Рука потянулась к перевязи с клинком. – Оружие оставишь здесь, – проскрипел из-за спины Геликона. Дознаватель и в подмётки не годился Герхарду. Стоит им скрестить клинки – и нахал будет валяться в куче собственных кишок. И никакое благословение Господа его не защитит. Инквизитор покачнулся, выпрямляясь. Два одинаковых, как близнецы, дознавателя смотрели на него из-под вращающегося потолка. Стены водили хоровод, и единственное оконце то подпрыгивало вверх, то ухало вниз – вместе с бунтующим желудком. – Давно метишь на моё место, а, брат? – Герхард ухмыльнулся двойникам-дознавателям, даже не пытаясь понять, который из них настоящий, – ну что ж, своё ты получишь. Перевязь осталась лежать на полу. Монахи вывели инквизитора из дома. *** Тряска в повозке-клети, насквозь провонявшей гнилью, заставляла всё внутри переворачиваться. Подскакивая на кочках, Герхард с трудом удерживал в себе остатки вчерашней пищи. Вдова мешком валялась в углу, бессмысленно таращась в небо. В ней ничего не осталось от давешней полногрудой обольстительницы – запавшие глаза больше не пылали огнём страсти, а тело словно вмиг усохло. – Воистину, женщина – сосуд Дьявола, – пробормотал Герхард, тщетно стараясь устроиться так, чтобы верёвки на лодыжках и запястьях меньше резали кожу, – именно это они и скажут… Вдова что-то промычала. Герхард извернулся и ногой подтолкнул к женщине её платье, которое монахи бросили в повозку. – Прикройся, – посоветовал он, – ночи ещё холодны. Несчастная никак не отреагировала, лишь её худые пальцы судорожно смяли гнилую солому, устилавшую дно клети. В мутной темноте, перечерченное тенями от прутьев, её лицо казалось черепом с глубокими провалами глазниц. Герхард подцепил край платья ногой и, изловчившись, набросил ткань на обнажённое тело Моты. Запястья свело, и он не сдержал болезненного стона. – Эй, там, в повозке! – рявкнул с козел один из монахов, которого Геликона взял в сопровождающие, – молчать! Герхард притих. Свежая ночь приятно холодила голову. Повозка, влекомая парой лошадей, покинула деревню и затряслась по ухабистой дороге через поля. Герхард взглянул на укрытое тучами небо. Бледный круг луны едва обозначился над горизонтом по левую руку. Значит, Геликона везёт своих пленников в Дармштадт – ближайший город в северо-восточной стороне, где заседает Священный трибунал. Желудок снова скрутило. Скорее всего, этот итальянский выродок ещё засветло послал нарочного к самому епископу Дармштадтскому – с просьбой назначить его, Геликону, инквизитором вместо «позорно падшего и предавшего Святую Церковь еретика Герхарда Эгельгарта…» Герхард вздрогнул. Ведь он не сам пошёл в объятия вдовы, набросившись на этот ходячий полутруп как на сочнейший лакомый кусочек. Откуда у бедной вдовицы белое вино?.. Не самое вкусное – инквизитору приходилось отведывать и лучше. Но эта несчастная – явно не из тех, кто способен позволить себе даже это. Её дом и сад в запустении после гибели мужа, соседи и родные отвернулись от безумицы. Она питается тем, что находит в полях, ей не на что взять даже плохого зерна. И вдруг на её столе обнаруживается бутыль вина… Герхард шёпотом обругал себя за глупость. Ну конечно же! Мята – её сильный аромат способен легко перебить запах такого растения, как mandragora officinalis, известного своей способностью смущать рассудок и побуждать плоть. Его, Герхарда, действительно опоили – но не бедная вдовица, а собственный помощник. И кто знает, какую ещё пакость подсунул Геликона бывшему наставнику, если сумел настолько затмить его разум, что опытный инквизитор повёлся на россказни вдовы и не заметил очевидного… С того самого момента, когда они встретились год назад, итальянец настойчиво следовал за Герхардом всюду, исполняя роль его преданного дознавателя. Фанатичным огнём горели глаза молодого оливета, недавно прибывшего из Тосканы, чтобы, по его собственным словам, «всячески содействовать благому делу искоренения ересей на священных землях Римской Империи». Невысокого роста, плюгавенький монашек быстро стал известен в землях близ Майнца как неутомимый дознаватель, умудрявшийся быть сразу всюду. Ему прочили блестящую карьеру, и на пути Геликоны к вожделенному сану стоял только один человек – Герхард. Инквизитор прикинул расстояние – до Дармштадта около трёх часов пути. Есть время восстановить силы. О том, что ждёт в городе, лучше не думать. Геликона не упустит возможности лично допросить бывшего покровителя – а на проблемы с фантазией итальянец никогда не жаловался. Герхард попытался расслабиться, но от этой затеи пришлось быстро отказаться. Отвратительное чувство, будто он повис где-то в пространстве и качается вверх-вниз, появлялось всякий раз, стоило закрыть глаза. А от образов, возникающих перед опущенными веками, рвотные позывы только усиливались. В какой-то момент, вынырнув из забвения, инквизитор обнаружил, что лежит у борта клети, а Мота, прижавшись к нему, ворочается во сне и дрожит всем телом. Герхард осторожно отодвинулся. Повозка между тем продолжала мерно трястись по кочкам, вдовица – валяться в беспамятстве, а Геликона, наверняка, торжествовать. Герхард перебрался через вялое тело женщины и осмотрел замок клети. Проклятый тосканец как следует позаботился о том, чтобы добыча не ускользнула. Замков оказалось целых три – два под фигурные ключи сложной формы и один массивный, со скрытой скважиной. Дознаватель наверняка выложил за это чудо не один дукат. Герхард сплюнул – такой замок не откроешь без ключа, особенно со связанными за спиной руками. Инквизитор прислонился к дверце клети. Луна окончательно затерялась среди облаков. Мерное покачивание убаюкивало, и тошнота наконец стала отступать. Дремотная вялость овладела телом. Вдова в углу зашевелилась, села. Герхард поднял на неё взгляд – волосы женщины как будто стали короче. – Здесь нам больше нечего делать, – неожиданно произнесла Мота. Казалось, её губы живут своей собственной жизнью, отдельно от застывшего маской лица. – Что?.. – переспросил инквизитор сквозь дрёму. Вдова помолчала. Ветер трепал её неровные космы. Проглянувшая меж туч луна высветила натянутую как пергамент кожу. – Много наблюдателей не нужно, – снова зашевелились губы, – мятное масло и вино сделали своё дело. Ты пошёл на это добровольно. Голос Моты грубел, становясь похожим на мужской. – Дуодецима, – произнесла она басом. Двенадцать, про себя перевёл Герхард. Мысли ползли как черепахи. А вдовица-то не проста… откуда она знает латынь?.. – Законы тебе известны, – добавил всё тот же бас, – известны и последствия их нарушения… Запястья вдруг скрутило жуткой болью. Фигура вдовы расплылась, сливаясь с окружающим туманом, что-то твёрдое ударило в спину, и Герхард очнулся. Повозка стояла. Один из монахов возился у клети, в его похожей на лопату руке лежала связка ключей. – Отступник, – пробасил монах, снова дёргая верёвку, которой были стянуты запястья Герхарда. Прочность узлов, по-видимому, удовлетворила доминиканца. Но не Геликону. Оливет появился из-за спины монаха с самым благостным выражением на гладко выбритом лице. Его белая туника никак не вязалась с кнутом, который проклятый дознаватель держал в руке. – Я всегда считал, – Геликона подошёл ближе, – что доверять святую работу инквизитора тому, кто даже не давал обета своим братьям и Господу нашему Иисусу… – дознаватель наклонился к уху Герхарда, его голос понизился до шёпота, – всё равно что доверять стадо овец волку… Звонкий щелчок кнута отчётливо прозвучал в ночной тишине. Геликона выпрямился и встал позади Герхарда – так, что инквизитор не мог его видеть. Уловка старая, но неизменно действенная. – Ты неплохо перенял мои уроки, – сказал Герхард, – не гнушаясь учиться у волка, Луиджи-Франческа. – Франческо, – сквозь зубы процедил Геликона с нажимом на последнюю букву. – Ты при рождении был так похож на девчонку, что твоё второе имя было решено избрать женским, да, Геликона? – с усмешкой спросил Герхард. Запястья невыносимо ломило. – Я ношу мужское имя, – проскрежетал дознаватель. – Вот как? А я слышал иную историю. Будто твоя мать спутала тебя с ребёнком женского полу – не то сослепу, не то с помрачения рассуд… Договорить Герхард не успел. Спину словно обожгло огнём, по лопаткам потекло густое и тёплое. С треском разошлась ткань рубахи. – И она была права, – выдохнул инквизитор, как только смог набрать в грудь воздуха. Кнут свистнул снова. Герхард стиснул зубы, принимая второй удар. – Не оттого ли ты дал обет безбрачия… – прошипел он, переводя дыхание, – что не смог бы никогда познать женщину, как подобает мужчине?.. Дознаватель бил молча – кое-чему он, видимо, всё же научился: держать себя в руках и не вступать в диалог с жертвой. Иначе палач рискует поменяться с ней местами. – Я долго этого ждал, – наконец прошептал Геликона, наклоняясь и заглядывая в лицо бывшему учителю, – десять ударов – меньшее, что ты заслужил, отступник. – Во что ты… веришь больше… Франческа? – выговорил Герхард, с трудом поднимая голову. Пот, стекая по переносице, щипал кожу, – в собственную ложь… или в собственную правоту?.. Мгновение инквизитор и дознаватель смотрели друг другу в глаза. – Я верю в то, – негромко ответил оливет, – что к полудню ты будешь мёртв. Геликона развернулся и швырнул монаху окровавленный кнут. – Поехали! Глава 4 Тосканца можно было упрекнуть в чём угодно, но только не в пустословии. Ещё не занялась заря, когда повозка вкатилась в ворота Дармштадта. Грохот колёс по брусчатке то и дело выдёргивал Герхарда из блаженного полубеспамятства. Но какая-то часть сознания продолжала бодрствовать, отмечая всё, что происходило вокруг. Эта часть слышала удивлённые возгласы стражников у ворот, скрип осей и голос дознавателя, понукавшего лошадей и распекавшего сонных монахов. Повозка, прокатившись через весь город, ещё долго тряслась по ухабам, прежде чем остановиться. До слуха донёсся скрежет металла о металл. Чьи-то руки подхватили Герхарда под мышки и бесцеремонно потащили. Бодрствующая часть отметила, как ударялись пятки о ступени, когда инквизитора волокли вниз, как изменился воздух вокруг, став холодным и затхлым. Удар израненной спиной о твёрдую поверхность привёл Герхарда в чувство. Он разлепил веки. Перед ним стоял ненавистный Геликона, позади которого маячила дюжая фигура монаха. Кивком Геликона подал монаху знак, и тот приблизился, держа в руках железный инструмент. Герхард дёрнулся – спина упёрлась в жёсткое. Деревянный «трон», к подлокотникам которого его запястья были прикручены цепью, не шелохнулся. Монах подал инструмент дознавателю, поставил на низенький столик свечу и с поклоном отступил к стене. – Нам с тобой есть о чём поговорить, инквизитор Эгельгарт, – произнёс Геликона, складывая поленья в небольшом очаге. Поданное монахом орудие он пристроил поодаль, так, чтобы оно оставалось в тени. Герхард молчал, исподлобья наблюдая за тосканцем. Геликона поднёс свечу к горстке сухих веток, брошенных поверх поленьев. Пламя весело заплясало, осветив лицо дознавателя – сосредоточенное, с кривой, будто презрительной, морщиной поперёк лба. – Я давно заметил, – сказал тосканец, – что при допросах некоторых еретиков ты был чересчур мягок. Я даже больше скажу – ты был мягок с теми, кто среди прочих сильнее всего заслуживал жестокости. Ты щадил вероотступников и язычников, Эгельгарт. Не оттого ли, что сам оказался одним из них? Не оттого. Герхард снова смолчал, окидывая взглядом комнату. – Я уверен, что причина твоего сочувствия еретикам кроется в духовном родстве с ними, – продолжал свой монолог дознаватель, – но пока это ясно лишь мне одному. И мой долг как инквизитора – доказать это утверждение, обратив в истину, очевидную каждому брату, имеющему честь заседать в Священном трибунале. – Ты никогда не станешь инквизитором, – усмехнулся Герхард. Спина горела огнём. Плотное невыбеленное сукно рубахи заскорузло от крови, и рваные края нещадно обдирали кожу. – Нет? – Геликона шагнул ближе, полы его туники колыхнулись. – Это мы узнаем с рассветом. А пока что у меня достанет времени, чтобы подготовить тебя к трибуналу. Герхард не ответил, лишь сильнее прищурился, заметив, как дознаватель то и дело бросает настороженные взгляды в его лицо, пытаясь, видимо, разгадать, куда смотрит пленник. Комната не внушала надежд. Каменные стены, дверь, покрытая плесенью от вечной сырости. И крохотное оконце в пол-локтя под низким потолком, забранное толстой решёткой с утопленными в камень прутьями. По стенам смутно угадывались силуэты развешанных на крюках инструментов, громоздились нелепые махины орудий, призванные одной цели – истязать. – Ты нарушаешь правила, Луиджи, – инквизитор взглянул в лицо Геликоне. Стоя перед ним, плюгавый монашек казался немногим выше. – Правило первое – при допросе должен присутствовать писец, который внесёт в протокол мои показания. Правило второе – при допросе должен присутствовать врач… – Правило третье, оно же первое и единственное, – прошипел тосканец, – для еретиков нет никаких правил! Кулак дознавателя ударил Герхарда в скулу. Внутри черепа вспыхнула боль. – И я ничего не говорил о допросе, – добавил Геликона, отворачиваясь и наклоняясь к очагу, – мы с тобой просто потолкуем. В руках тосканца появился поданный монахом инструмент, и Герхард, наконец, смог его рассмотреть. Внутри всё перевернулось. Загадочным орудием оказался «дробитель» – хитроумное изобретение итальянских инквизиторов, поразительное по своей жестокости. Герхард видел такие вещицы в действии – похожий на капкан с мелкими зубьями, «дробитель» зажимал кисть или ступню осуждённого, а палач, медленно вращая винт, вкручивал его в плоть несчастного. Заострённый с одного конца винт разрывал кожу, сухожилия и мышцы, дробил кости, заставляя взрослых мужчин рыдать от боли и ужаса. Любая попытка высвободиться приводила лишь к тому, что периферийные зубцы ещё сильнее вгрызались в кожу, сдирая её и добираясь до мяса. Геликона повернулся к монаху, поманив его пальцем. Тот приблизился и, крепко сжав левое запястье Герхарда, держал его, пока дознаватель снимал цепь с левой руки инквизитора. Пальцы у монаха были как тиски, ледяные и жёсткие. Но эта хватка показалась Герхарду нежным объятьем, когда на кисти защёлкнулись зубцы «дробителя». Инквизитор дёрнулся, но железо тут же впилось в кожу. Правая рука оставалась прикрученной к подлокотнику проклятого «трона». Ноги, стянутые цепью, были относительно свободными, но много ли от этого толку, когда чуть не гвоздями прибит к куску дерева весом вдесятеро больше человека?.. Знаками Геликона показал монаху, что тот может идти, и приложил палец к губам. Монах молча кивнул и вышел, притворив за собой дверь. Тосканец дождался, пока звук шагов стихнет, и задвинул массивный засов на деревянной створке. – Он всё видел, – сказал Герхард. – Вот именно, – Геликона вдруг улыбнулся. – Так же, как десяток других братьев и стражей на вратах замка. Все видели, как я самолично доставил еретика в тюрьму и, жертвуя отдыхом и сном, приступил к допросу. Герхард слушал с видимым небрежением, будто тосканец расписывал рецепт отменного блюда, а не местонахождение пленника. – Брат Дамбьен, увы, нем и глух от рождения, – продолжал Геликона, – поэтому не беспокойся, что он сможет кому-то рассказать о том, что здесь видел. – Мой крик привлечёт стражников, – заметил инквизитор, стараясь не шевелиться. «Дробитель» при малейшем движении нещадно рвал кожу на кисти. – Глухота брата Дамбьена сослужит мне добрую службу ещё раз, – ухмыльнулся Геликона. Самодовольство на лице дознавателя могло означать лишь одно: именно Дамбьен, этот великан с бычьими мускулами, сторожит вход в тюрьму. – А теперь мы с тобой потолкуем по-настоящему, – сказал тосканец и повернул винт. Призвав на помощь всю свою выдержку, Герхард сумел подавить крик. Он сжал зубы так, что онемела челюсть, и заныло в висках. И всё же ни адских клыков «дробителя», ни мучительно ноющей, истерзанной спины оказалось недостаточно, чтобы сломить инквизитора. Другая боль, которую ему ранее приходилось испытывать, была вдесятеро, в тысячу раз ужаснее этой. Видение вспыхнуло перед глазами, словно вызванное к жизни чудовищной пыткой – видение тех кошмарных минут, когда его тело сгорало изнутри посреди зелёного душного моря, когда грудь разрывало от чуждого воздуха, а крики жутких, обросших шерстью существ будто подбадривали этот сравнимый с казнью процесс. Странные и страшные картины проблёскивали сквозь застлавшую глаза пелену – те картины, что всегда являлись ему в моменты самой жуткой боли, словно какой-то невидимый палач решал, что пытка недостаточна. Было ли это сном или грёзой подлинного Ада? Могло ли это происходить с ним когда-то – в позабытом прошлом, в далёких землях Индий или в ужасных влажных лесах страны безглазых людей, чьи руки растут прямо из глазниц? Бывал ли он там, созерцал ли это всё на самом деле? Он больше не искал ответов на эти вопросы, приняв видение как данность. Как неизбежные происки Дьявола. Но как бы ни был Нечистый силён, его искусам можно противостоять. Герхард уронил голову на грудь. Тосканец хмыкнул – не то разочарованно, не то довольно. – Странно, Эгельгарт, – произнёс он, – ты казался мне куда более выносливым. Неужто плотская скверна так истощила тебя? Инквизитор молчал. Упавшие на лицо волосы дали ему возможность незаметно наблюдать за тосканцем. – Я хочу слышать твои ответы! – неожиданно взревел Геликона, – я буду говорить с тобой как мужчина с мужчиной! – Тогда тебе придётся освободить меня, – негромко произнёс Герхард. – Что ты там шепчешь, предатель?! – тосканец рванулся вперёд и, схватив инквизитора за ворот рубахи, рванул, – у тебя недостаёт сил глядеть мне в лицо? Смотри на меня, отступник! Другой рукой дознаватель с силой повернул винт. Герхард медленно поднял голову. По вискам ползли ручейки холодного пота. – Здесь всего один мужчина, Франческа, – проговорил инквизитор сквозь сжатые зубы. И без того бледное, лицо Геликоны побелело. Пальцы сомкнулись на поворотной головке винта, заворачивая до упора, и Герхард на этот раз не смог сдержать крика. Проклятый дознаватель ухмылялся ему в лицо. – Я даже не требую от тебя признаний, Эгельгарт, – сказал тосканец, – пока что не требую. Герхард снова опустил голову. Поленья в очаге продолжали гореть, бросая отсветы в глаза сквозь спутанные волосы. – А я бы мог кое в чём признаться, Луиджи, – инквизитор старался дышать ровно, – но для признания тебе понадобится кое-что посильнее этого итальянского извращения… Геликона скрипнул зубами, его взгляд заметался по комнате. – Возьмёшь ли ты в руку хоть один по-настоящему твёрдый предмет?.. – продолжал инквизитор негромко. Сердце норовило выскочить из груди. Он исподлобья следил, как наливаются кровью глаза дознавателя. Левая ладонь, пронзённая остриём винта, превратилась в сплошной очаг пылающей боли, и всё же сил оставалось ещё предостаточно. Но Геликоне об этом знать было необязательно. Тосканец бросился к очагу и, сдёрнув со стенного крюка щипцы, швырнул их остриями в огонь. – Ты у меня заговоришь, пёс! – прошипел он. – Пёс – это тот, кто преданно служит хозяину, – прошептал Герхард, – я служу Господу Богу и Его Святейшеству[7 - Его Святейшество – здесь имеется в виду папа римский.]. А кому служишь ты, Луиджи?.. Тосканец молча скрестил руки на груди, глядя, как накаляется инструмент. – Я знаю, кому на самом деле предана твоя душа… – инквизитор говорил всё тише, – и к кому устремлены твои помыслы… Геликона выхватил из огня раскалённые докрасна щипцы. В его глазах плясали искры. – Ну же, скажи мне! – выкрикнул он, – скажи мне, отступник! Оскверни себя ещё одной ложью! – Подойди ближе… – прошептал Герхард. – Что? – тосканец сделал ещё шаг. От раскалённого металла в его руке веяло жаром. – Тебе недостаёт сил кричать? – Ближе… – шептал Герхард, – наклонись… И я скажу тебе, с кем ты делил свои грязные желания… Уловка сработала. Совесть Геликоны явно была нечиста, и он наклонился, чтобы услышать продолжение. Лицо дознавателя с покрасневшими глазами и рыхлой, нездоровой кожей оказалось совсем рядом. Всего шаг оставался до тосканца – и Герхард ударил его ногами в живот. Связавшая ноги цепь добавила силы удару. Геликона, не успев выпрямиться, потерял равновесие и всем весом рухнул на спину – на самый край низкого столика. Послышался отвратительный влажный хруст, и тосканец замер, вывернув голову. Инквизитор глубоко вздохнул и скороговоркой пробормотал «requiescat in pace». Рука по привычке дёрнулась, но совершить крестное знамение помешала цепь. Герхард, мысленно попросив прощения у Господа, перевёл взгляд на щипцы, которые неподвижный Геликона продолжал сжимать в руке. Алое свечение раскалённого металла уже угасало – сырость и холод делали своё дело. Герхард вытянул ноги, пытаясь достать носками сапог до инструмента. Спина скользнула по «трону», и Герхард вцепился здоровой рукой в подлокотник, царапая ногтями отполированное дерево. В левой кисти пульсировала тяжёлая боль. Ещё раз. Проскальзывая по склизкому от плесени полу, обутая в потрёпанный ледерсен нога дотянулась до щипцов только с пятой попытки. Цепь нещадно грохотала при каждом движении, но приставленный сторожем монах, глухой как пень, не спешил вбегать в камеру. Стиснув остывшие щипцы ступнями, Герхард изловчился и подтянул ноги к груди, упираясь лопатками в спинку «трона». Зажать инструмент коленями оказалось куда сложнее. Несколько раз проклятое орудие пыток падало на пол, и приходилось начинать всё сначала. Каждый миг ожидая стука в дверь, Герхард вздрагивал от любого шороха. Камера заперта изнутри, но нетрудно догадаться, как отреагирует стучащий, если не получит ответа от Геликоны… В конце концов инквизитор ухитрился стиснуть щипцы меж колен так, чтобы тонкие ручки инструмента торчали наружу. Извернувшись всем телом, Герхард едва не завыл в голос от дикой боли, пронзившей раненую руку. Вечность ушла на то, чтобы продеть одну из ручек щипцов в звено цепи, опутавшей правое запястье. Опуская ноги, инквизитор орудовал ручкой как рычагом, медленно размыкая неподатливое кольцо. Металл, поржавевший не то от сырости, не то от крови узников, повиновался нехотя, но Герхард не сдавался. Поленья в очаге почти прогорели, мокрую от крови и пота кожу неприятно холодило. Геликона, казалось, молча ждал освобождения пленника – его лицо с закрытыми глазами побледнело и осунулось. Наконец звено цепи сдалось, вытянувшись в незамкнутый овал. Герхард дёрнул рукой, освобождаясь – соседнее звено выскочило через брешь, и путы ослабли. Через мгновение правая рука была свободна. Снять цепи с ног оказалось делом минуты. Дав себе краткую передышку, Герхард взялся за винт «дробителя». С медлительностью солнца, совершающего путь по небосводу, зубцы поползли в обратном направлении. В глазах потемнело. Злая горячая боль пульсировала в руке, накатывала волнами. Сознание мутилось. Когда заострённый конец винта вышел из подлокотника «трона», и резьба, вторично пройдя сквозь плоть, потянула за собой разорванные связки, всё вокруг затянула тёмная пелена беспамятства. Придя в чувство, Герхард приказал себе продолжать. Он уже был почти свободен, но кусок железа, вцепившийся в руку, как бешеный пёс, вряд ли мог пойти на пользу. Инквизитору показалось, что прошла вечность, прежде чем кончик окровавленного винта показался над истерзанной кистью. По подлокотнику «трона» стекали алые ручьи, и сознание снова начало мутиться. Резким рывком Герхард разомкнул зубцы «дробителя» и отшвырнул проклятый инструмент. Подняться удалось не сразу. Кое-как инквизитор преодолел пару шагов, отделяющих его от тела дознавателя. Туника Геликоны, приобретшая жалкий вид, оказалась сшитой из превосходного льна, а под ней обнаружилась льняная же камиза с изысканными шнурами на запястьях. С неожиданной для себя ненавистью Герхард рванул на тосканце рубаху – тонкое полотно с треском разошлось. Оторвав длинную полосу, инквизитор перетянул левую кисть и запястье, останавливая кровь. Ткань моментально окрасилась алым. Превозмогая боль, инквизитор обшарил тело, но не обнаружил больше ничего полезного. Свеча ещё теплилась на столике. В её колеблющемся свете инструменты на стенах казались зловещими орудиями Дьявола. Боль в руке не утихала, и по всему телу разлилась слабость. Перед глазами то и дело вспыхивали картинки, не имеющие никакого отношения к реальности – бездонная чернота со слепящим диском вдали, влажные липкие комья почвы, острая палица… В глазах плыло. Но нужно было выбираться. Стиснув зубы, Герхард снял с крюка толстый металлический прут. Один конец прута увенчивался тремя точёными зубцами – при взгляде на них всё тело передёрнуло. Держа левую руку на отлёте, инквизитор подошёл к двери и прислушался. Ничего, кроме грызни крыс где-то рядом. Он осторожно отодвинул засов и потянул створку на себя, так, чтобы оставаться за ней невидимым. Сердце бешено колотилось, норовя выпрыгнуть из груди. Ничего. Он выглянул. Освещаемый парой факелов, длинный кишкообразный коридор утягивался куда-то в полутьму, посреди которой, как библейский свет, сиял проникший через окошко солнечный луч. Монах Дамбьен, приставленный Геликоной для охраны, стоял поодаль, у одного из факелов, и задумчиво перебирал чётки, поглядывая на свет, льющийся из-под потолка. Наблюдать за дверью ему и впрямь не было нужды – камера находилась в тупике, которым оканчивался коридор. Отставив прут, инквизитор подобрал с пола камешек и швырнул в монаха, тут же скрывшись за дверной створкой. Сердце отсчитало десять ударов – и на пороге появился Дамбьен, сжимавший в руках вместо чёток короткий клинок. Трезубец пронзил монаха насквозь, проткнув бок и выйдя с другой стороны. Навалившись всем телом, Герхард проталкивал ржавое железо сквозь неподатливую плоть, держась на расстоянии – пока монах не повалился на пол, хватая ртом воздух и всё ещё силясь достать противника клинком. – Прости, брат, – пробормотал инквизитор, хоть монах и не мог его слышать, – ты, как и я, попался в силки, расставленные этой лисицей из Тосканы… Герхард дёрнул прут, и Дамбьен со свистом выдохнул, уронив голову в лужу собственной крови. Инквизитор вынул клинок из его ослабевших пальцев и заткнул за пояс. – Господь – пастырь мой… – начал Герхард, опускаясь на колени рядом с монахом. Дамбьен умирал медленно. Его глаза, полные страха и какого-то детского удивления, взирали на стоящего перед ним человека, того самого, которого он совсем недавно волок по ступеням в эту самую камеру и который теперь, держа в руке железный прут, продолжал читать над ним последний псалом. – Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих[8 - Псалом 22, читаемый, в том числе, как часть отходной молитвы.]… По телу немого монаха прошла судорога – казалось, он изо всех сил пытается вымолвить хоть одно в своей жизни слово. – Чаша моя преисполнена, – проговорил Герхард. Дамбьен едва заметно качнул головой, будто отгораживаясь от страшного видения и от звучащих слов. Его глаза подёрнулись пеленой. – Аминь, – выдохнул инквизитор, поднимаясь. Глава 5 Он шёл на свет. Как и в смутных не то видениях, не то снах, насылаемых самим Дьяволом, он шёл на свет солнца, которое единственно оставалось неизменным и верным своему ходу. Прикрывая глаза искалеченной рукой, инквизитор двигался по узкому коридору. Клинок, принадлежавший немому монаху, холодил пальцы. Рослый Дамбьен великодушно, как могут одни мертвецы, поделился с Герхардом своей туникой. Когда-то белая, ткань приобрела цвет, мало отличимый от тёмного плаща, который инквизитор ничтоже сумняшеся тоже снял с тела монаха. Герхард натянул облачение поверх собственной одежды – длинные рукава туники, перехваченной кожаным поясом, надёжно скрывали руки до кончиков пальцев. Напряжённый слух ловил каждый отзвук, но, казалось, кроме крыс ни единая душа не обитала в этом гиблом месте. Геликона многое успел выболтать перед своей бесславной гибелью. Когда Герхарда привезли, итальянец не поленился прогнать повозку через весь город – лишь бы вкусить торжества в полной мере. А подземные камеры замка как нельзя лучше подходили для того, чтобы упиться муками бывшего наставника. Твоя страсть к наслаждениям подвела тебя ещё раз. Герхард вгляделся в затопленный темнотой коридор. В мрачных застенках Дармштадтского замка, также известного как замок баронов фон Франкенштейн, инквизитор бывал не раз. Но полумрак и однообразие переходов оказывали плохую услугу попыткам вспомнить дорогу. Медленно двигаясь на ощупь вдоль стены, Герхард чутко прислушивался. Скорее всего, вдовица тоже где-то здесь. Если ещё жива, конечно. Неплохо было бы вытащить её – в конце концов, она стала лишь разменной монетой в игре, которую затеял ныне покойный тосканец. Инквизитор слишком легко повёлся на расплывчатый донос сомнительного «родственника», указавшего ему на Моту. Ясно же было, что вдова – никакая не ведьма, и её якобы видения умершего мужа, Антонио, – всего лишь плод душевного недуга. И вот теперь они оба здесь. Нет, никакая не вдова виновата в этом, а только его собственный просчёт. Стараясь ступать бесшумно, Герхард продвигался по коридору, минуя редкие факелы и растворяясь в тёмных промежутках между освещёнными участками. Неожиданно коридор расширился, выводя в некое подобие зала, откуда веером разбегались ещё пять проходов. Зал не был знаком инквизитору. Прижавшись к стене в полумраке, он внимательно осмотрел комнату и скользнул в ближайший по правую руку коридор. Какой-то из этих ходов обязательно выводит наверх. Эта каменная кишка была освещена точно так же, как предыдущая, и точно так же здесь не было никакого движения воздуха – только застоявшаяся тухлая вонь. Стонущий вопль резанул по ушам. Герхард молниеносно отскочил к стене, скрытый в рукаве клинок изготовился к битве. Но в коридоре по-прежнему было пусто, хотя воцарившаяся тишина затаила угрозу. Инквизитор выждал несколько мгновений и был готов двинуться дальше, когда вопль повторился – на этот раз слабее. Крик доносился откуда-то сбоку – вероятно, со стороны одного из бесчисленных тёмных провалов, которыми то и дело прорезались стены коридора. Свет не достигал их глубины, и Герхард мог различить только однообразные чёрные квадраты, расположенные над полом на высоте двух локтей. Прислушиваясь, инквизитор медленно пошёл вдоль стены. Наконец ухо уловило скребущий звук, раздавшийся совсем близко. Герхард поднял голову – он стоял возле очередного квадрата. Заткнув клинок за пояс и сняв со стены чадящий факел, инквизитор приблизился к провалу. Пляшущее пламя выхватило из мрака толстую каменную кладку. Сам провал оказался невелик, в него едва бы смог протиснуться взрослый мужчина. Но шорох определённо доносился отсюда. Из темноты тянуло смрадом, но не тем уже привычным застоявшимся воздухом, что наполнял переходы, а сладковатой гнилью. Факел осветил камеру, в которую и вёл провал – пол камеры оказался гораздо ниже уровня коридора. Отблески огня, бегущие по сырым камням, выхватили виновников шороха – крупных упитанных крыс, шарахающихся по углам от неожиданного света. На полу валялись розовато-серые куски. Крысиная добыча. Герхард протянул руку с факелом дальше в проём – и увидел источник пиршества тварей. На полу, далеко внизу, лежал человек… вернее, то, что когда-то им было. Видимо, узник пытался вскарабкаться к провалу по отвесной стене – кладка над ним была испещрена тёмными пятнами и изрезана царапинами. Должно быть, последнее «восхождение» оказалось роковым, и сейчас несчастный застыл, неестественно вывернувшись. Кончики судорожно вытянутых пальцев тянулись к стене, будто она, его убийца, обещала спасение. С потолка камеры срывались капли и падали узнику на лицо. По полу метнулась тень. Одна из крыс безбоязненно подбежала к телу и вгрызлась в то, что когда-то было ногами несчастного – жуткое месиво из мяса, обломков костей и обрывков ткани. И тело узника вдруг дёрнулось, а из почерневшего рта исторгнулся стон. Герхард отпрянул. Сдерживая тошноту, он воткнул факел в кольцо на стене и на негнущихся ногах побрёл дальше – как можно дальше от ужасающей иллюстрации того, как безжалостны слуги Господни. Этот коридор, как и предыдущий, закончился тупиком. Инквизитор развернулся и почти побежал обратно, стараясь поскорее проскочить мимо ужасного проёма и не думать о том, что могут скрывать другие провалы. Следующий коридор оказался братом-близнецом предыдущего. Те же редкие факелы, те же дыры в стенах. И – неожиданно просторная камера, отделённая толстыми прутьями. Один из факелов висел напротив неё, и сквозь частокол железа Герхард увидел вдову. – Мота! – негромко позвал он, приближаясь. Вдова подняла всклокоченную голову. Кутаясь в грязное платье, она сидела на полу посреди камеры, и узилище казалось чересчур просторным для её тощего тела. Странно просторным. – О… – рот вдовы округлился, в глазах появилось осмысленное выражение. – Мота, я… Герхарда прервал громкий хруст. Вдова вздрогнула и втянула голову в плечи, сжимаясь комком, а инквизитор к своему ужасу увидел, как стены камеры сдвинулись. Он быстро оглядел решётку – никаких шансов. Всё такой же замок под ключ сложной формы. Мота с надеждой смотрела на Герхарда. – Что значит двенадцать? Что ты пыталась мне сказать? – шёпотом спросил он, отводя глаза. – Я никогда не была замешана в делах богохульных, – заплакала вдова, – я ни… – Я ни в чём тебя не обвиняю, – попытался успокоить её инквизитор. – Я просто хочу узнать. – Вы всегда так говорите – а потом сажаете людей в темницы! – с неожиданной ненавистью выкрикнула Мота. – Тише! – Герхард обернулся, но коридор был пуст. – И вы уже меня осудили и бросили тут помирать! – она всхлипнула, размазывая по лицу мутные слёзы и сопли. С противным, режущим слух хрустом стены камеры сдвинулись ещё на пол-локтя. – Выпустите меня, я всё вам скажу! – завопила несчастная. – Я не могу, – устало произнёс инквизитор. Мота обречена. Даже если он чудом вскроет замок, эта умалишённая переполошит всю крепость. – Скажу всё-всё, что захотите услышать, то и скажу! – ныла вдова, прижимаясь к решётке. – Прости, – Герхард в последний раз взглянул на Моту – от бедолаги явно не будет никакого толку. – Я такой же осуждённый, как и ты. И двинулся прочь. – Антонио! – донеслись до него скулящие всхлипы. Пробираясь по коридору, Герхард старательно душил в себе голос совести. Мота не протянет и дня. Даже если её вытащат из каменной душегубки, пыток она не переживёт. Но, скорее всего, о ней просто забудут – особенно теперь, когда привёзший вдову дознаватель мёртв, а донос на его покровителя наверняка уже лежит на столе епископа. Добравшись до конца коридора и уткнувшись в очередной тупик, инквизитор выругался про себя. Вдова вопила, как одержимая, и рано или поздно кто-нибудь мог явиться на её крики. Надо было убираться, и побыстрее. Но не успел он сделать и шага обратно, как стены впереди озарились рыжими бликами, а по коридору прокатилось гулкое эхо голосов. Деваться было некуда, и Герхард втиснулся ногами вперёд в один из провалов, ведущих в жуткие камеры-склепы. Извернулся, стараясь не шуметь. Толщина стен здесь была такой, что он без труда уместился в проёме, распластавшись животом на сырых камнях и свесив ступни в камеру. Гул стал ближе, и ухо уже различало отдельные голоса. Зажав в руке клинок, Герхард выжидал. Стражников было двое. Один из них, судя по голосу, молодой, грубо приказал вдове замолчать. В ответ послышалась невнятная мешанина из угроз и рыданий. – Пойдём, – прогудел второй, – глянем дальше, что-то тут неладно. Инквизитор затаил дыхание. Пляшущие отблески становились всё ярче – стражники приближались. И, когда первый из них поравнялся с проёмом, Герхард выбросил вперёд руку и молниеносно полоснул солдата по шее клинком. Он ещё успел заметить удивлённо-испуганное выражение в глазах стражника, прежде чем тот повалился на пол, роняя факел. Второй солдат среагировал моментально. Отшатнувшись, он уклонился от клинка и выхватил меч. Остриё оружия устремилось в провал, и Герхард, сжавшись, оттолкнулся от заплесневелой кладки. Тело скользнуло по мокрому камню, и он полетел в склеп. *** Инквизитор упал на что-то, упруго прогнувшееся под его весом. Оно смягчило удар, но ещё несколько секунд Герхард приходил в себя, оглушённый так, словно грохнулся прямо о каменный пол. Сверху не доносилось ни звука. Сколько инквизитор ни напрягал слух, он улавливал лишь едва заметное потрескивание факела. Единственным, что освещало узилище, был слабый отблеск огня, сочившийся в провал из коридора. Этого хватало, чтобы не натыкаться на стены – и не более. По замыслу архитекторов замковых тюрем, камеры-склепы явно создавались как помещения, в которые можно только войти, но не выйти. Часть стены, примыкавшей к проёму, оказалась наклонена под острым углом – узнику, возжелавшему выбраться тем же путём, пришлось бы карабкаться даже не по отвесной, а по наклонной плоскости, нависающей над ним. И шанс уцепиться за камни, склизкие от плесени и воды, скатывался к нулю. Инквизитор медленно обошёл камеру по периметру, ощупывая кладку. Склеп оказался невелик – едва три шага в ширину и столько же в длину. Пол устилало всё то же мягкое, пружинящее под ногами. Он присел, вытянув вниз руку. Пальцы наткнулись на влажную ткань, под которой обнаружилось нечто округлое. Череп. Судя по размерам – детский. Черепа и кости, завёрнутые в обрывки одежды, покрывали весь пол. Герхарда передёрнуло. Стражник наверняка уже помчался докладывать об убийстве напарника, совершенно не беспокоясь о том, что пленник сбежит. И справедливо – бежать-то отсюда некуда. Для проформы инквизитор попытался ухватиться за камни в наклонной стене. Пальцы тут же сползли с мокрой поверхности. Левая кисть почти онемела. Герхард ударил по стене кулаком. Добраться до проёма и так было бы нелегко, а уж с одной рукой не могло быть и речи о том, чтобы вскарабкаться наверх. Клинок по-прежнему был при нём, но лезвие не нашло и крохотного зазора между плотно пригнанными камнями. Инквизитор начал не спеша обходить камеру снова, простукивая кладку навершием рукояти. Глухой отзвук неоднозначно намекал на отсутствие пустот. Факельное пламя сверху вдруг заколебалось, по стене склепа запрыгали блики. Герхард метнулся под наклонную стену и замер, согнувшись. Из провала донеслись голоса, приглушённые сводами коридора. Вжимаясь в камни, инквизитор ощущал их холод даже сквозь плащ и тунику. В плечо ткнулись какие-то острые выступы, и он подался чуть вбок, упираясь в угол. Голоса звучали уже совсем близко, и Герхарду показалось, что хрустнули его кости – когда со скрежетом стена за спиной вдруг провалилась, увлекая вниз, в непроглядную тьму, дышавшую прахом и затхлостью. *** Книги. Вокруг пахло книгами. Дух старой бумаги, чернил, слежавшейся пыли и выделанной кожи витал вокруг, щекоча ноздри. Герхард открыл глаза. Каждую кость, будто цепями, сковала невыносимая усталость. Прошла вечность с тех пор, когда он в последний раз пил и тем более ел. Всё его существо жаждало отдыха, молило об успокоении боли в истерзанном теле. Инквизитор заставил себя подняться. Перед ним, закреплённый на металлических стержнях, косо стоял тот самый провалившийся кусок стены, а выше, ближе к потолку, алыми всполохами мерцал короткий тоннель, ведущий в камеру-склеп. Из тоннеля веяло жаром, горячий воздух доносил возбуждённые голоса. Среди мелькающих искр Герхард сумел разглядеть тлеющие останки прежних узников. Они так и остались там – в шаге от возможного спасения. Сквозняк принёс к ногам опалённую шерстяную нить. Он тоже мог бы погибнуть – минутой позже, и его сожгли бы заживо. Всполохи из тоннеля почти не давали света, но глаза на удивление чётко различали предметы вокруг. Инквизитор наклонился, не сгибая одеревеневших ног, и ощупал фрагмент стены, на котором соскользнул по тоннелю. Камни оказались жёстко укреплены на толстом металлическом листе. На одном из камней с краю обнаружился выступ, напоминающий естественную неровность, но поддавшийся под нажимом. Запорный механизм. Сам того не ведая, Герхард открыл выход из лишённого выходов склепа. Но кому и зачем могла понадобиться такая хитроумная система? Времени на поиск ответов оставалось мало. Теплилась надежда, что стражники сочтут его мёртвым. Но подводить начинало собственное тело. Отвернувшись от каменной «двери», инквизитор обнаружил, почему так пахнет книгами. Их здесь были сотни – покрытых паутиной фолиантов, полуистлевших свитков и пустых, рассыпающихся от времени страниц, на которых уже никто ничего не напишет. Этот запах ни с чем невозможно было спутать. Неуловимый оттенок тайны и глубины – он появляется лишь там, где хранятся знания. Может быть, так пахнут именно они, бесценные предания. Бессмертные свидетельства, давно пережившие своих авторов и хранящие их секреты; хрупкие листы, оказавшиеся прочнее костей. Книги лежали на столах и теснились грудами на грубо сколоченных полках. У фолиантов оказалось странное соседство – рогатые черепа щерили остатки зубов, и покрытые пылью булыжники причудливыми формами навевали мысли о закаменевших существах, которых сам Бог постыдился бы видеть под небом. – Чернокнижие… – пробормотал инквизитор. Звук собственного голоса, хриплый, невнятный, прозвучал совершенно чужим. Несколько узких бойниц в стене напротив горели ярко-белым. Сощурившись, Герхард приблизился. Глаза мало-помалу привыкали к свету. Каждая бойница представляла собой проём, уходящий под наклоном вверх. Выпуклые зеркала, вмурованные в стенки проёма, отражали свет солнца, впуская лучи в эту странную комнату. Там, наверху, вовсю сиял новый день. На одном из столов инквизитор обнаружил маленький томик, собранный из страниц разного размера. Обложки у томика не было – казалось, страницы просто подшивались в книгу по мере накопления. – «О природе человеческой и животной», – прочёл Герхард на первой странице. Сгнившие нитки, когда-то скреплявшие листы, осыпались трухой, и несколько страниц выскользнуло из пальцев. Мелькнуло изображение бычьей туши в разрезе, испещрённое неясными пометками. Разрозненные записки на обрывках бумаги хрупко шелестели, когда инквизитор прятал томик за пазуху. Собрав остатки сил, Герхард обшарил помещение и за расписной ширмой обнаружил самую обычную дверь. Она оказалась не заперта. Но, прежде чем выйти, инквизитор внимательно осмотрел стену, в которой был пробит тоннель. По всей стене тянулись ровные ряды железных листов – точь-в-точь таких же, как и лежащий на полу. Ширина промежутков между листами, насколько Герхард мог судить, соответствовала ширине камеры-склепа. Двери. Люки, ведущие из узилищ в это жуткое, невообразимое место. Алые отблески всё ещё озаряли тоннель, будто врата в сам Ад распахнули свой алчный зев – для него, отступника, падшего, согревшего на груди еретическую книгу, а в сердце – предательское сомнение. Сомнение в том, что долгие годы было его путеводной звездой и непререкаемым авторитетом. В Церкви. Инквизитор толкнул дверную створку дрожащими пальцами. *** Там, за дверью, ничего не изменилось. Он прошёл через череду залов, освещённых так же, как предыдущий. Залы имели форму трапеции со скошенными смежными стенами – скорее всего, они опоясывали что-то по кругу. И бесконечные ряды железных люков недвусмысленно сообщали, что. Комнаты тянулись по всей окружности подземелья. Цепь залов закончилась так же неожиданно, как началась. К очередной двери поднималась длинная вереница ступеней, грубо вырубленных в толще земли. Сама же дверь оказалась заложенной толстым засовом. Изнутри. Герхард оглянулся на оставшуюся позади анфиладу. Из бойниц лился мягкий, почти нежный свет, скрадывавший грубые формы люков напротив. Кто бы ни запер эту дверь, он вышел иным путём. Или не вышел вовсе. Инквизитор поднял засов. Дверь подалась под рукой, выпуская на свободу. Глава 6 Волна чистого воздуха, напоённого запахом трав, ударила в лицо, и Герхард закашлялся – так непривычна была эта свежесть после душных замковых казематов. Вдох полной грудью закружил голову и помутил сознание. Ослабевшие ноги подгибались, и Герхард опустился на мягкую траву, привалившись к двери спиной. Чёрная пелена перед взором рассеялась, и он наконец сумел разглядеть, где очутился. Стены Дармштадтского замка едва просматривались сквозь густую лесную поросль, хотя до них было рукой подать. Сама же дверь оказалась искусно замаскирована в невысоком холмике, поросшем молодыми деревцами. Никаких троп к холмику не вело – кто бы ни ведал о существовании загадочного подземелья, он уже много лет не посещал свою странную лабораторию. А в том, что подземелье предназначалось именно для исследований, можно было не сомневаться. Инквизитору достало увиденного – бесчисленных скелетов людей, животных и тех, кого язык не повернулся бы назвать ни теми и ни другими. Столов, усыпанных чертежами и изображениями, в которых разум отказывался признать рисунки с натуры. Инструментов, рядом с которыми палаческие орудия пыток казались смешными игрушками, и иссохших результатов работы этих инструментов – лиц со сморщенной кожей, скрюченных пальцев, сердец, чёрных от сухой гнили… Здесь, под свежим летним ветерком, все жуткие образы и всё произошедшее представали не более чем кошмаром. Но тонкая книга за пазухой по-прежнему холодила грудь, и спрятанный в рукаве кинжал, бурый от крови, был реальностью. Герхард дал себе немного времени на отдых. Жажда терзала пересохшее горло, но ещё сильнее разум терзался страхом. Шпили замка, принадлежащего баронам фон Франкенштейн, прорезали небо в каком-то десятке шагов – инквизитор слышал, как во внутренних дворах стучат молотами плотники и перекрикиваются солдаты. В давешний свой визит сюда Герхард поразился масштабам преображения поместья – повсюду сновали люди, укрепляя старинные башни и арки, возводя новые пристройки, латая прохудившуюся кровлю. Замок фон Франкенштейн превращался в настоящую крепость, откуда грозный и влиятельный дворянский род неусыпно следил за окрестными землями. Но вряд ли кому-то из рабочих или солдат могло прийти в голову по собственной воле обследовать мрачные казематы крепости, где каждый пленник навсегда исключался из числа живых, ещё не будучи мёртвым. И камеры-склепы, чьи гнетущие отрезанность и обречённость ощущались даже среди подземных коридоров, вряд ли могли считаться достойным изучения объектом. Никто не стал бы спускаться в них, и никто не поверил бы, что из склепа можно ускользнуть – кроме тех, кому были ведомы тайны железных люков. И Герхард молил Господа, чтобы эти люди сейчас находились где угодно, кроме замка фон Франкенштейн… Кое-как поднявшись, инквизитор побрёл сквозь лес, удаляясь от величественных стен крепости. Ему казалось, что он бежит изо всех сил – но замковый шум никак не желал стихать, подсказывая, что Герхард плетётся, едва переставляя ноги. Из-под сапог порскали кузнечики, жужжали цветными крыльями. Становилось всё жарче, солнце припекало сквозь кроны деревьев, и журчанье воды среди наступившего полдня прозвучало благословенным перезвоном. Тоненький ручеёк бодро бежал по камням – чистый и восхитительно прохладный. Припав губами к ручью, инквизитор, как загнанное животное, хлебал кристально-прозрачную воду, погружал в неё лицо, зачерпывал ладонью и смачивал голову. Он пил, пока не пресытился живительной влагой. В звенящей воде искажённо отразилось его лицо – бледное, но чистое, с запавшими прозрачными глазами, будто утратившими свою глубокую голубизну. Слипшиеся мокрые волосы чёрным трауром окаймляли высокие скулы. Герхард поднялся и тщательно утёрся рукавом. Набросил капюшон и заткнул клинок за пояс – так, чтобы полы плаща надёжно скрывали оружие. Одежда, намокнув, отяжелела, но жажда больше не царапала горло, вода оживила уставшее тело, и шаг инквизитора ускорился. Лесок закончился неожиданно, будто давным-давно неведомый великан провёл здесь исполинской ладонью, сметая стволы и превращая бывшую опушку в поле. Желтовато-изумрудную равнину пересекала коричневая лента дороги. Герхард замер, укрывшись в зарослях подлеска, и приготовился к ожиданию. Ждать пришлось недолго – в облачке пыли показалась крестьянская телега, неспешно катящаяся по дороге. Гнедая лошадка, шлёпая губами, лениво перебирала копытами и полностью игнорировала такие же ленивые удары хлыста. Не раздумывая, Герхард выбрался из укрытия и зашагал к дороге. Правивший лошадью, завидев приближающуюся фигуру в монашеском облачении, натянул вожжи. – Здравствуй, добрый человек, – глухо проговорил инквизитор, – куда держишь путь? – Домой, святой отец, домой – в деревню свою еду из Дармштадта. Ярмарка сегодня в городе была, удачный день, – возница широко улыбнулся. – Далеко ли твоя деревня от города? – Да целый день пути, когда кобылка резво идёт, – крестьянин цыкнул зубом на лошадь, но та и ухом не повела. – Подвези меня, добрый человек, – попросил Герхард, кутаясь в плащ, что скрывал пятна крови на тунике. – Отчего не подвезти, святой отец? – возница кивнул, – пристраивайтесь поудобней – дорога неблизкая. – Храни тебя господь, – инквизитор перекрестился и забрался в телегу. – Н-но, пошла! – крестьянин хлестнул лошадь, и повозка качнулась вперёд. Внутри деревянного короба нашлось немного соломы. Не снимая капюшона, Герхард сгрёб солому в кучу и устроился на ней, прислонившись к бортику. Крестьянин что-то вполголоса бормотал, обращаясь больше к себе, чем к попутчику, и вскоре инквизитора сморил сон. *** – Святой отец! – настойчиво звал чей-то голос, – святой отец! Герхард спросонья отмахнулся от назойливого зова, как от жужжания мухи. Остатки ночных видений ещё кружились в голове, смешивая сон и явь. – Святой отец, проснитесь! Инквизитор разлепил веки. Вокруг было темно, лишь где-то сбоку мерцал крохотный огонёк. – Что случилось? – Приехали, святой отец, – сбоку донеслось позвякивание – должно быть, крестьянин возился, распрягая лошадь. В зыбком лунном свете Герхард наконец различил силуэты домов. Кости нещадно ломило после неудобного сна. Снова заныли раны на спине, и лишь левая рука, будто сжалившись, не подавала и признаков боли. – Благодарю тебя, добрый человек, – проговорил Герхард, выбираясь из телеги, – я буду молиться за твоё здоровье. – Господь хранит нас, – крестьянин, перекрестившись, слегка поклонился и вновь вернулся к упряжи. – А скажи мне, – как бы невзначай поинтересовался инквизитор, – нет ли в вашей деревне лекаря? – Нет, святой отец, да и к чему он нам? – удивился возница, закидывая на плечо хомут, – с любыми хворями мы к нашему пастырю идём. И мы, и жёны наши, благословясь. На всё ведь воля божья… – крестьянин оглянулся и, придвинувшись к Герхарду, доверительно шепнул: – Но вот в соседской деревне знахарка живёт – так, говорят, бабы к ней тайком бегают, с чужими мужьями согрешив. Дом-то у неё на самой окраине, аккурат у дороги, войти и выйти незаметно можно. Не знаю, правда, так или нет, моя-то красавица одному мне верна, – и гордо выпятил грудь колесом. Герхард сдержал улыбку. – Пастыря вашего где можно найти? – спросил он. – Да в той же соседской деревне, – крестьянин махнул рукой, указывая направление, – рядышком она, и дорога туда одна… Да вы, святой отец, никак ночью идти собрались? – удивился он. – Но ведь дорога безопасна, – скорее утвердительно сказал инквизитор. – Да, вот только… – Тогда я не стану медлить. Прощай, добрый человек. И Герхард зашагал в указанном направлении. Дорога в самом деле оказалась безопасной. Шагая среди освещённых луной полей, инквизитор не встретил ни единой живой души. Казалось, весь мир вокруг погрузился в дрёму – и лишь подходя к околице, Герхард услышал сонное блеяние овец и возню в загонах. Первый от дороги дом, обнесённый покосившимся плетнём, глядел слепыми оконцами в поле. На плетне висели горшки и пучки сушёных трав. Приземистая, крытая соломой постройка действительно была обращена глухой стеной к деревне, а крепко сбитая дверь смотрела на дорогу. Инквизитор постучал кулаком в потемневшие от времени доски. Сердце глухо отмеривало удары. Наконец оконца затеплились светом, и из-за двери послышался женский голос. – Кто это? – Я пришёл к знахарке, – ответил Герхард, – мне нужна помощь. Дверь приоткрылась на пол-локтя, и что-то мягкое ткнулось в голенище ледерсена. Инквизитор опустил взгляд. У ног тёрлась, обнюхивая, кошка. – Вы не из здешних краёв, – продолжал голос. – Я прибыл издалека, – согласился Герхард, отвлекаясь от кошки и пытаясь разглядеть происходящее за дверью. – Кис-кис, – позвала невидимая женщина, и урчащая тварь шустро кинулась обратно. Дверь распахнулась. – Входите. Держа ладонь на рукояти кинжала, инквизитор шагнул в дом. В полумраке, едва рассеиваемом горящим фитилём, комната казалась безразмерной, тонущие в тени стены исчезали где-то в бесконечности. Прямо на столе, возле пляшущего огонька, вылизывалась кошка. – Что привело вас ко мне, святой отец? – послышалось оттуда. Герхард уставился на кошку. Та, как ни в чём не бывало, продолжала чиститься, на её пятнистой короткой шерсти играли отблески огня. – Я не священник, – произнёс он, убирая руку с оружия, – и мне нужен лекарь. Из сумрака, сгустившегося позади стола, выступила женщина – невысокая, статная, со строгим лицом. По плечам, укутанным платком, струились золотистые пряди, выбившиеся из-под чепца. – Возможно, я смогу вам помочь, – спокойно произнесла она. В голосе знахарки было столько уверенности и теплоты, что внутри вдруг разом что-то оборвалось, поставив точку и утвердив – всё позади. Позади остался замок, чьи подвалы полны мертвецов, позади осталась бесконечная дорога, которая на самом деле кончалась здесь. Страх улетучился, обмякло тело, расслабилось всё существо, не знавшее покоя с того мига, когда вечность назад Геликона пинком ноги распахнул дверь в этот ад. Инквизитор вынул кинжал и положил его возле плошки с маслом, в которой горел фитилёк. Неуклюже, одной рукой распустил завязки плаща, и тот тяжело осел на пол. Туника никак не поддавалась, и инквизитор зашипел от боли, вспыхнувшей в кисти. Знахарка, до того молча наблюдавшая, всё так же без слов подошла и ухватилась за край туники, помогая Герхарду. Одежда тряпкой осела на пол, засыпанный свежей соломой. Книга упала вместе с ней, слившись с тканью в один грязный ком. Присохшую рубаху пришлось отодрать одним грубым рывком – по лопаткам снова засочились неторопливые тёплые струйки. – Вы не носите креста, – удивилась травница, усаживая инквизитора на лавку. – Я не состою в ордене, – пробормотал Герхард. Любопытная кошка уже снова тянулась к нему, тыча в плечо влажным носом. – Но ваше облачение… – Это долгая история, – перебил инквизитор. – Истории созданы, чтобы их рассказывали, – обронила знахарка, – без этого они утрачивают смысл. Спины коснулось прохладное. Положив левую руку на стол, Герхард рассеянно поглаживал кошку и оглядывал небогатое убранство дома – крохотный очаг и узкое ложе поодаль, тёмные от копоти стены с развешанными пучками кореньев и листьев, затянутые слюдой полуслепые оконца под потолком. Домишко, наполовину врытый в землю, был беден, но в каждой плошке, в каждой связке трав ощущались уют и любовь. И впервые Герхард замечал именно их. Впервые ему было всё равно, для каких целей – пусть даже ведовских – используются эти плошки и травы. Знахарка работала молча, сосредоточенно. Пальцы у неё были сухие и холодные, но горящей коже на спине этот холод был приятен. Перебирая мягкую кошачью шерсть, Герхард невольно бросал взгляды на кинжал. Отмытое в ручье, оружие мирно поблёскивало – в свете фитиля лезвие казалось золотым. – Неужели вам не страшно? – не выдержал инквизитор. – Ничуть, – усмехнулась знахарка, кивая на кошку, – Пёстрая чует недоброе. А вы ей понравились. Мазь, которой я обработала ваши раны, содержит сок травы девы Марии[9 - «Трава девы Марии» – народное название калуфера, известного также как девясил или пижма бальзамическая. Настой листьев калуфера был популярен в качестве средства для лечения ран и ушибов.], – заметив непонимающий взгляд Герхарда, она пояснила: – Это растение не только помогает заживлению, но и отпугивает злые чары. И, кроме того, пока незваный гость любуется моей кошкой – я всегда могу огреть его по голове поленом. Инквизитор поднял глаза и встретил смеющийся взгляд знахарки. Его истрескавшиеся губы непроизвольно сложились в улыбку. Целительница поставила перед ним кружку. Запахло пряным. – Отвар плодов дикой розы. Выпейте, он поможет восстановить силы. Герхард осушил кружку. Отвар оказался тёплым и оставлял во рту вяжущий вкус. Травница потянулась к его одежде, валяющейся на полу. – Нет, я… сам, – Герхард торопливо преодолел бесконечность от лавки до одежды и неловкими пальцами подобрал тунику с плащом, скомкав их в один тугой узел. Стряхнув с рубахи мусор, он набросил её на себя, вызвав осуждающий взгляд знахарки. – Надеюсь, вы не собираетесь пуститься в дорогу сейчас же, – сурово сказала она. Инквизитор покачал головой, всё ещё сжимая в руках одежду с глубоко запрятанной книгой. Тело, не успевшее как следует отдохнуть за время сна в повозке, снова ощущалось чужим. Знахарка откинула полог у очага и жестом указала на лежанку, скрываемую занавесью. Герхард устроился на шерстяных подстилках, сунув под голову свёрток с книгой. – Я должна осмотреть вашу руку, – травница переставила плошку с фитилём поближе и осторожно взяла запястье инквизитора. Герхард заметил, как побелело её лицо, когда она сняла с раны холст. Вопреки ожиданиям, знахарка не стала задавать вопросов. Бормоча под нос нечто, похожее на молитву, она щедро рассыпала на рану мелкую пушистую желтизну горлянки[10 - Горлянка или манжетка обыкновенная – многолетнее растение, обладающее противовоспалительными и ранозаживляющими свойствами.] и споро переменила повязку, искоса поглядывая на Герхарда – будто удивляясь его равнодушному спокойствию. Инквизитор смотрел на низкий потолок. В затылок острым углом впивалась спрятанная книга. Закопчённые доски раскачивались перед глазами, уплывая куда-то во тьму. – Вам нужен покой, – прозвучал в ушах мягкий голос, – останьтесь здесь, я о вас позабочусь. Мой дом беден, но под этим кровом недужный всегда найдёт призор. – Я не знаю… вашего имени, – пробормотал инквизитор. – Меня зовут Хельтруда, – травница улыбнулась, собрав вокруг глаз лучики морщинок, – святой отец. – Герхард, – выдохнул он, прежде чем снова забыться. Глава 7 Инквизитор провёл у знахарки три дня. Хельтруда жила бедно – её приземистая скромная лачуга едва вмещала скупые пожитки уже немолодой женщины. А того, что приносили благодарные односельчане, едва хватало, чтобы насытиться самой и прокормить Пёструю. Её жизнь была однообразна и сурова – а он ничем не мог ей помочь. Помимо знахарства, Хельтруда, как большинство жителей деревни, с утра и до заката трудилась в полях, отрабатывая повинность местному феодалу. Под вечер, когда солнце терялось в дымке дальнего леса, она возвращалась – покрасневшая, растрёпанная, с обветренным лицом. Разливала в плошки жидкую похлёбку из воды с кусочками капусты, сдабривая её вчерашней кашей. А потом садилась у слюдяного окошка и бралась за рукоделие – шила и латала одежду, пряла грубую шерсть, чинила башмаки. И каждый раз, когда Герхард видел её за работой, его мысленный взор рисовал странную картину – простоволосая женщина, неуловимо похожая на Хельтруду чертами лица, сидит у костра, теребя в пальцах трут. На плечах женщины – чёрная шкура, а весёлый огонь выдёргивает из мрака разбросанные по земле кости и остывшие угли… Раны на спине заживали, но ни молитвы, ни притирания не помогали искалеченной руке. Под белой пергаментно-сухой кожей будто разлился огонь, а недвижные пальцы были немы к касаниям, и все усилия шевельнуть ими не давали проку. И Хельтруда, бережно накрывая ладонь свежими листьями змеиной травы[11 - «Змеиная трава» – подорожник. Такое название он получил из-за змеевидной формы «шапочки» с семенами.], без слов подтверждала самые худшие опасения. О себе знахарка говорила неохотно, но в её глазах Герхард читал неподдельное тепло и заботу – и слова сами рвались наружу. Эти краткие часы разговоров растапливали душу инквизитора, заставляя отступать терзавшие сердце страхи. Он рассказал ей всё – о предательстве Геликоны, о пытках, о побеге из замка. Тайной осталась лишь книга. Знахарка приютила беглеца, рискуя быть обвинённой в пособничестве. Достаточно было и этого. Впрочем, если травница однажды попадёт в руки кого-то из бывших собратьев инквизитора – она и так наизусть прочтёт мучителю сборник, который не видела в глаза. Герхард стал её гостем, но гостем нежеланным, гостем-призраком, тайной, которую нельзя было вечно скрывать. Он видел это в её глазах, когда вечерами она молилась у мерцающей лампадки. Пастыри терпимо относились к знахаркам, если те исправно посещали службы и блюли канон – но никогда не смогли бы закрыть глаза на того, кто укрывает беглого отступника и убийцу. Ни ночью, ни днём, прячась от редких гостей за пологом, Герхард не переставал прислушиваться. Стук копыт, лай деревенской собаки, голос заглянувшего в дом соседа – все эти звуки он пропускал через себя, выискивая в каждом возможную угрозу и не снимая ладони с рукояти кинжала. Напряжение росло с каждым часом, подстёгивая бежать – бежать отсюда, сунуть голову во львиную пасть и выяснить, какие слухи ходят о нём в окружении Дармштадтского епископа… или узнать, что о случившемся бесславно забыли, похоронив память об инквизиторе Эгельгарте вместе с ним самим, якобы сгинувшим в казематах замка фон Франкенштейн. И на исходе третьего дня ждать дальше стало невмочь. Хельтруда вернулась с закатом. Она дышала полем, солнцем, скошенной травой, а в руке несла корзинку со свежими яйцами. – Подарок от благодарной соседки, – улыбнулась знахарка в ответ на вопросительный взгляд Герхарда, – у неё уже шестеро ртов каши просят. Больше не желает. Инквизитор понимающе кивнул, глядя, как травница хлопочет у стола. Пёстрая вертелась вокруг её ног – казалось, и хозяйка, и кошка слаженно выполняют фигуры какого-то очень сложного танца. Того, который мог бы называться жизнью. – Расскажи мне, – попросила Хельтруда, усаживаясь рядом на лежанку, – расскажи ещё что-нибудь. В её тоне, всегда ровном, неожиданно прозвучала такая пронзительная тоска, что у Герхарда ёкнуло сердце. Травница, должно быть, угадала его мысли – сегодня их последний разговор. Последняя иллюзия совместного уюта. – Я пришёл в инквизицию как наёмник, – начал он. – Им нужны были сильные солдаты. Эти дети в сутанах совершенно не умеют воевать, а я… – колючий от щетины подбородок искривила горькая усмешка, – а я видел то, что им и не снилось… – Что ты видел? – спросила Хельтруда, подавая ему глиняную кружку с отваром ромашки. Герхард глотнул ароматного напитка. Терпко обожгло губы. Знахарка тем временем взяла его ладонь и стала бережно разматывать холст, пропитавшийся травяным соком. – Я видел, как люди обращаются в пепел… – заговорил инквизитор, – когда жгли еретиков в Хагенове, весь город засыпало сажей. Жирные хлопья… Они оседали на крышах, на земле, на стенах. Они носились в воздухе… А потом пошёл чёрный снег. От него не было спасения. Когда молочник привозил молоко, оно оказывалось тухлым из-за плавающих в нём маслянистых хлопьев. Фрукты и овощи было не достать – крестьяне отказывались везти урожай в «проклятый город». Посевы на полях вокруг засыпало пеплом. «Чёрный снег» шёл почти месяц. Многие погибли – от голода или удушья. В первые же дни неизвестные напали на городские конюшни, угнав лошадей. Конину, тщательно завёрнутую в промасленную ветошь, тайком продавали на улицах за огромные деньги. Когда конина закончилась, стали продавать другое мясо – на вкус оно напоминало то старую говядину, то плоть молочных телят. Но ни коров, ни телят на рынках уже давно не видели. А затем пришёл холод. Несмотря на июль, дома покрывались серой изморозью. С улиц исчезли нищие, калеки, попрошайки. Город наполнился плачем – стенали матери над крохотными гробиками, завешивая окна чёрным полотном. А по ночам укутанные в тряпьё фигуры крались к домам, и наутро гробики находили пустыми. «Мясо молодых телят» начали менять на ещё живых младенцев, которые в тот же день становились точно таким мясом…[12 - Герхард говорит о времени, которое сегодня принято считать началом «Малого ледникового периода» – резкое похолодание на Земле связывают со снижением солнечной активности и замедлением Гольфстрима. Первый холодный период в Западной Европе пришелся на 1300-1440 гг.говорит о времени, которое сегодня принято считать началом «Малого ледникового периода» – резкое похолодание на Земле связывают со снижением солнечной активности и замедлением Гольфстрима. Первый холодный период в Западной Европе пришёлся на 1300-1440 гг.] Епископ Мекленбургский из своей резиденции в Шверине неустанно призывал горожан замаливать грехи. Количество отслуженных месс увеличилось троекратно. Тёмные от сажи колокола звонили без устали, но ручейки измученных горожан, вяло стекающихся к притворам храмов, мелели день ото дня. – И вот, когда треть горожан лежала в гробах, а ещё треть навсегда покинула город, ко мне прибыл представитель епископа, – Герхард повертел в руке пустую кружку, – он передал мне послание. В нём говорилось, что весть о нашей беде достигла Рима, и более того – зараза распространяется по всей Империи. Папа издал буллу, в которой повелевал в кратчайшие сроки остановить бедствие и найти виновных. Колдунов, наславших на город «чёрную порчу», и еретиков, чьи нечестивые деяния делали тщетными воззвания к Господу. – И ты отыскал их? – Хельтруда осторожно сняла последний виток холста. – Нет, – Герхард отвернулся и стал смотреть в окно поверх плеча травницы. За мутной слюдяной пластинкой догорал закат. – Я сделал всё, что было в моих силах. Собрал всех оставшихся осведомителей и поручил им слежку. По моей просьбе каноники провели службы в храмах, призывая горожан покаяться и рассказать, что им известно. Они обещали индульгенции каждому, кто даст хоть какие-то показания, и это сработало против нас. В первые два дня на меня вылился поток доносов. Я не спал сутками, пытаясь разобраться в том, какая часть этого может быть правдой, а какая – просто ложь напуганных обречённых людей. Хель, они знали, что скоро умрут, – Герхард отвёл взгляд, видя, с каким напряжением слушает его замершая травница, – и пытались получить единственно возможное утешение – своё последнее прощение грехов… Он помолчал, пытаясь шевельнуть пальцами левой руки. Кисть не слушалась. – Я не нашёл в доносах никаких конкретных обвинений – одни слухи, подозрения, досужие вымыслы… Это было похоже на панику. Каждый очернял каждого, чтобы не стать очернённым самому. По распоряжению бургомистра городские ворота были заперты. Никого не выпускали – еретики не должны были избежать правосудия… – Но это не имеет под собой никакого смысла, – сказала Хельтруда, – кто станет сидеть и дожидаться, когда его преступное деяние будет раскрыто и наказано? Нечестивцы должны были покинуть город сразу же. – Я пытался объяснить это посланнику, – устало проговорил Герхард, – но у епископа был свой взгляд на происходящее. Если бедствия продолжаются, то зачинщики должны быть где-то рядом. И мои поиски продолжились. Вокруг запястья по коже разлился приятный холодок, запахло горькими травами. Инквизитор перевёл взгляд от чернеющего квадрата окна на знахарку. На минуту в комнате повисло молчание. Наконец Хельтруда, отставив в сторону горшочек с целебной мазью, покачала головой. – Герхард, здесь я бессильна. Инквизитор опустил взгляд. Его левая кисть в разводах подсохшей крови безжизненно замерла среди обрывков холста. Бледные, будто мраморные, пальцы сливались со светлым льняным покрывалом. – Я не могу тебе помочь, – Хельтруда осторожно коснулась покрасневшей кожи запястья, – это не тот недуг, что требует лишь трав и заговоров. – Что мне делать? – спросил инквизитор. В горле застрял мерзкий ком. – Есть один способ… – знахарка отвела взгляд, забирая пустую кружку, – в полудне пути отсюда живёт человек, умеющий исцелять самые тяжёлые раны. Но… – Но что? – Но он – чернокнижник, колдун, – еле слышно закончила травница, – и я не думаю, что инквизитору подобает… Герхард приподнялся на локте, правой рукой обнимая Хельтруду за талию. Кручёный поясок из стеблей зверобоя заскрипел под пальцами. – Я совершил слишком много того, что не подобает совершать инквизитору, – губы растянулись в подобии улыбки, – и давно перестал считать свои грехи. Ты укажешь мне путь к нему, Хель. Взгляд Герхарда остановился на лице знахарки. – И даже не думай идти со мной, – предупредил он, – ты и так многим рискуешь, укрывая меня в своём доме… Инквизитор наклонил голову, погружая лицо в волосы Хельтруды. – А я не хочу, чтобы ты подвергалась опасности… – чёрные и русые пряди спутались. Запахи овса и мёда щекотали ноздри. – Ты должен будешь передать ему это, – травница не без труда высвободилась и встала. На её лице играла едва заметная улыбка. Сдвинув приткнувшийся в углу сундук, Хельтруда откинула половицу и вынула из схрона комочек. – Не спрашивай, что здесь. Он поймёт, кто ему это передал, и поймёт также то, что тебе можно верить. Герхард кивнул, наблюдая, как знахарка бережно заворачивает комочек в ткань и кладёт его в дорожную суму. В своём крестьянском платье из грубого льна, простоволосая и отнюдь не молодая, она представлялась воплощением изящества и красоты. Её не портили ни морщинки на щеках, ни суровая складка на лбу – следы выносимых лишений. Худощавая фигура травницы казалась изваянной из мрамора – и неважно, что неумёха-скульптор оставил угловатости на бёдрах и ключицах. Со всеми знаниями и опытом, с грузом прожитых лет за спиной, она всё равно виделась юной лесной феей, погружённой в таинственный мир волшебства. – Я отправлюсь до рассвета, – сказал инквизитор. – Тебе нужно будет миновать торговый тракт затемно, – знахарка отошла к окну. Её руки рассеянно оправляли подол. – Ночью тракт безлюден. Но ты свернёшь с него и пойдёшь на север, туда, где деревья покрыты мхом. К колдуну не ведёт ни одна тропа – твоим проводником станет лишь холодный ветер, что дует в ночи. Рано или поздно ты достигнешь реки – двигайся вниз по течению… Травница замолчала. – А дальше? – спросил Герхард. – А дальше он сам найдёт тебя. Скажу одно – на твоём пути встанут препятствия. Какие именно, я не знаю. Они отличны друг от друга каждый раз, но ты будь готов ко всему. Свёрток, что я дала, не прячь глубоко. И храни при себе ещё один оберег… Руки знахарки скользнули к шее, и в её ладонях остался крохотный кусочек дерева. Сквозь аккуратно вырезанную дырочку была пропущена пеньковая верёвка. Хельтруда приблизилась, и Герхард склонил голову, чувствуя, как шершаво скользнул по коже шнур. – Это частица Древа Богини-Матери из северных земель. Носи её, не снимая… пока не вернёшься ко мне. – Я так благодарен тебе, Хель. – Ты должен будешь вернуть мне этот оберег, – травница будто не слушала, – без него мои заговоры теряют былую силу. Ты понял меня? – Я понял тебя, – Герхард сжал шнурок здоровой ладонью. – А теперь, – Хельтруда, подобрав платье, с ногами забралась на лежанку, – закончи свою историю о проклятом городе. Инквизитор спрятал оберег под рубаху. Кусочек дерева, лишённый женского тепла, теперь напитывался теплом его тела. – В конце концов, я нашёл их, – рука легла на сложенные ладони травницы. – С очередным письмом епископа мне пришли чёткие указания, кого следует задержать. Я не понимал, откуда и как он прознал это, но выполнил приказ. Мы пришли за ними ночью… Его голос прервался, а когда инквизитор заговорил вновь, то хриплый тон звучал полушёпотом. Знахарка наклонилась ближе. – Я и мои люди пришли, чтобы ловить опасных еретиков, – продолжил Герхард, – а обнаружили кучку трясущихся от ужаса старцев. Мы выгнали их под дождь в одном исподнем и провели через весь город на заклание. Казнить без суда – таков был указ епископа… В ту ночь город не спал. Горели факелы на площади, плясали тени вокруг наспех сооружённого эшафота. Никто не вышел на казнь, кроме инквизитора и его подручных. Но свечи мерцали в каждом окне, и за стыдливыми занавесями темнели силуэты, приникнув к оконным проёмам. Ливень хлестал без удержу, заливая брусчатку площади потоками чёрной грязи. Служки сбивались с ног, снова и снова поджигая чадящие факелы. Прикрываясь капюшоном плаща, инквизитор зачитал приговор – бумага была составлена заранее, и ещё не просохшие чернила расплывались под дождём. Он старался перекричать шум воды, чтобы стоящие перед ним осуждённые его услышали. Чтобы знали, за что будут казнены. Он смотрел в приговор и громко, внятно читал. До рези в глазах вглядывался в исчезающие буквы, лишь бы не пропустить ни слова. А ещё – лишь бы не видеть, как плачут, трясясь от холода, несчастные старики. Бургомистр с женой, начальник городского зернохранилища, обедневший владелец разграбленных конюшен и его похожая на высохшую мумию мать… – Et ita fiat, placuit nobis. Amen[13 - «Et ita fiat, placuit nobis. Amen» (лат.) – «И да будет так, как мы решили. Аминь».]… – отзвучали финальные строки, и инквизитор отступил, подавая знак палачу. Они упали на колени, но это не спасло. Один за другим их выволокли на эшафот, и брусчатка площади, бывшая чёрной, окрасилась алым. Огни в окнах погасли, ветер задул факелы на площади, разошлись служки, убрался похожий на угрюмого ворона палач. Остались лишь обезглавленные тела – да неприметная фигура в плаще, прислонившаяся к стене в подворотне. – Я простоял там до рассвета, – прошептал Герхард, – а когда наутро кончился дождь, увидел, что водостоки затоплены. И вода в них была цвета крови… На восходе нового дня, стоя посреди алых потёков, инквизитор снял перстень-печатку с остывшего тела бургомистра. Нарочный епископа прискакал к полудню. Ворота города открылись, и испуганные ночной расправой горожане вышли из домов. Они стекались к воротам, стороной обходя площадь, и замирали у кованых створок, не в силах поверить своим глазам. За городскими стенами, там, где раньше зеленели поля и дымили очагами крестьянские сёла, простирался сплошной чёрный саван мёртвых растений. В письме, привезённом нарочным, епископ сообщал, что получил послание из Авиньона, от Его Святейшества Климента V. Беда накрыла почти всю Империю – более того, она распространилась по Европе. В городах люди гибли тысячами, доведённые до отчаяния голодом, убивали и ели друг друга. Крестьяне бросали свои дома и уходили на юг – туда, где было теплее, где не гибли посевы, и жизнь стоила дороже ржаного зерна. – Господь не сошёл с небес, чтобы спасти нас, – горько сказал инквизитор, – в тот же день многие покинули город. Я ушёл вместе с ними. Бежал через чёрные от пепла поля, как последний трус, скрывая лицо. Я не мог смотреть им в глаза – с тех пор, как узнал, что послание Его Святейшества лежало на столе епископа ещё до того, как он приказал казнить высокопоставленных горожан. Герхард закрыл лицо рукой. – Епископ всё знал, Хель, – хрипло пробормотал он, – знал, что эти люди невинны. А я был его послушным орудием… Был таким – и таким же остался. – Я не помню голода и холодов, – сказала травница, ласково перебирая его спутанные волосы, тёмные с вороным отливом. – Должно быть, беда миновала эти земли, – проговорил Герхард, – тебе и многим другим повезло… Инквизитор склонил голову на плечо Хельтруды. Её тело со слегка суховатой, похожей на шёлк кожей пахло лесными травами. – Когда я вернусь, – шепнул он ей на ухо, – то смогу обнять тебя обеими руками… Глава 8 Герхард проснулся задолго до рассвета. Ноющая боль в запястье превратила сны в бесконечную череду прерывистых кошмаров. В доме было темно, лишь едва теплилась лампадка под распятием. Он хотел перекреститься – но на его правом предплечье спала Хельтруда, разметав русые волосы по покрывалу. – Хель, – тихонько позвал Герхард, и травница тут же открыла глаза. Подарив ему лёгкий поцелуй, встала, чтобы растопить печь. Дело было плохо – по телу разливалась слабость, побороть которую до конца не смог даже поданный знахаркой отвар. Кутаясь в покрывало и ёжась от предрассветной прохлады, Хельтруда поставила в печь горшок с холодной кашей и принесла чистый холст. – Сядь, пожалуйста, – попросила она, опускаясь на постель рядом с ним. Герхард послушался. Каждое движение давалось с трудом. Знахарка разорвала холст на полосы – плотная ткань звонко трещала под её сильными пальцами. Взяв руку инквизитора, она аккуратно стянула с его пальца перстень и покрыла безжизненную, снежно-белую кисть тонким слоем густой мази. – С твоего разрешения, – сказала она, перевязывая ладонь Герхарда, – я оставлю перстень себе – как напоминание. – Ты полагаешь, что я могу не вернуться? Целительница помолчала. Виток за витком ложился на руку холст. – Герхард, я посещала колдуна дважды, – произнесла она, когда молчание стало тяготить, – и оба раза была уверена, что не вернусь… Инквизитор хотел спросить, что привело знахарку к чернокнижнику, но слова замерли на губах. Слушая шипение каши в котелке, он наблюдал, как Хельтруда оканчивает перевязку. Завязав узел, травница взяла его руку, аккуратно согнула в локте и притянула холстиной к груди. – Будет не слишком удобно, – сказала она, будто извиняясь, – но это не даст хвори пойти дальше. – Мне от этой руки мало толку сейчас, – успокоил её инквизитор. Они прочли молитву и в молчании позавтракали. – Рассвет уже близится, – проговорила травница, глядя, как Герхард набрасывает тяжёлый плащ и вешает на плечо дорожную суму, – тебе нужно поспешить. За порог вышли вместе. Инквизитор вгляделся в темноту, давая глазам время привыкнуть ко мраку. – Не знаю, что ждёт меня там, – сказал он, беря руку знахарки в свою. Пальцы нащупали привычные обводы перстня. – Но я вернусь. У тебя есть моё слово, Хельтруда. – Я буду ждать, – спокойно ответила травница, – храни тебя Бог. Последним, что запомнил инквизитор, выходя за утлую ограду, были знакомые формы рельефной печатки. *** Как он ни старался, ослабевшие ноги передвигались медленно. И, когда впереди замаячила просека, блёклый рассвет уже начинал пробиваться сквозь сумрак. Инквизитор протиснулся через мокрые от утренней росы кусты, торопливо миновал пустынную дорогу и углубился в лес. Мох, густо покрывавший подножья деревьев, тянулся вверх по стволам, образуя пушистые тропки, и Герхард двигался в ту сторону, к которой лесные великаны обращались позеленевшими боками. Лес пробуждался, в посветлевшем воздухе звучала утренняя птичья перекличка. Мохнатые валуны под ногами – пристанища жуков и мелкого зверья – всё укрупнялись, и пробираться меж них становилось труднее. Оскальзываясь на мокром мхе, Герхард то и дело озирался – но, кроме мелькания птиц в ветвях, вокруг всё оставалось неподвижным. Когда в лицо наконец дохнуло речной свежестью, солнце уже пронизывало лес короткими косыми стрелами. На каменистом берегу было пустынно, но инквизитор, памятуя слова травницы, обнажил клинок и двинулся вниз по течению, держась ближе к лесной кромке. Перед глазами прыгали жёлто-чёрные полосы – тени древесных стволов перемежались с солнечными лучами. Он миновал участок, где берег полого спускался к воде, и углубился в заросли остро пахнущего кустарника. Ветки с мелкими шипами цеплялись за одежду, царапали кожу, рвали, будто норовя удержать. Голову кружил терпкий аромат мнущихся листьев. – А ну, не дёргайся! Окрик донёсся, когда в густом кустарнике наметился просвет. Герхард замер, мускулы напряглись. Гулко ударило сердце, разгоняя холодную кровь. – Да стой ты спокойно, ишь, шебутная! Отведя колючие щупальца веток рукой, инквизитор, стараясь не шуметь, вгляделся. Сквозь переплетения шипов и листьев впереди виднелись три фигуры. Две – крупные, широкоплечие. Мужские. И ещё одна – в длинном платье, с пышными волосами. – Кто-нибудь, помогите! – тоненький голос сорвался на взвизг. – Тише! – двое мужчин удерживали бьющуюся, как птаха в силках, девушку. Девица отчаянно вырывалась, но где уж ей было совладать с дюжими мужиками. – Эй, Михель, да она кусается, – ухмыльнулся один, ловко задирая девушке платье. Мелькнули белые нижние юбки. – Спаси… ах!.. Крик оборвался на полуслове, когда Михель влепил непокорной девице пощёчину. Голова несчастной откинулась вбок, грива волос рассыпалась по плечам и груди. Подельник Михеля усмехнулся, но улыбка на грубом, в крупных оспинах лице вдруг поползла вниз вместе с отвисшей челюстью, когда Михель начал оседать на землю. В его широкой груди торчал клинок. Девица вырвалась из ослабевшей хватки и бросилась наутёк, придерживая надорванное у корсажа платье. Второй лиходей и не думал ловить беглянку – вместо этого он, нехорошо скалясь, медленно тянул из ножен тяжёлый бастард[14 - Бастард – тип меча с удлинённым эфесом, позволяющим не только удерживать оружие одной рукой, но и частично захватывать кистью другой руки при необходимости. Из-за своеобразного эфеса бастард не может быть отнесён ни к одноручным, ни к полуторным мечам (отсюда и название).]. Инквизитор попятился. Мечник, приминая траву подошвами, шёл прямо на него, и на рукаве потёртого дублета[15 - Дублет (фр. doublet) – мужская верхняя одежда, напоминающая плотно облегающую кожаную куртку. Была распространена в Европе в XIV-XVII вв.] Герхард только сейчас разглядел нашитый кусок ткани с изображением полосатого льва. Дармштадтские стражники. И, кажется, он только что прикончил одного из них. Мечник с размаху врубился в кусты, и там, где только что стоял инквизитор, образовалась прогалина. Мгновение стражник и Герхард смотрели друг другу в глаза, и этого мига инквизитору хватило, чтобы прочитать во взгляде – узнал. Стражник узнал беглеца. Не дожидаясь, пока враг осмыслит произошедшее, Герхард бросился бежать, проламываясь сквозь колючие сплетения веток, – туда, где слышался шум воды. Берег в этом месте круто обрывался, река бурно вздымалась порогами внизу. Подмётки скрипнули по сухой почве, позади хрустнуло – инквизитор пригнулся, растягиваясь на земле среди кустов, у самого края обрыва. Над головой тяжело свистнул клинок. Стражник выругался, снова занося бастард – но размахнуться не успел. Ветка, отведённая рукой инквизитора, врезалась ему в лицо, раздирая шипами кожу. Мечник дёрнул головой, теряя равновесие, и Герхард метнулся вперёд, с силой ударив его под колени. Ноги стражника подломились, и он упал, кубарем покатившись с обрыва. Его крик смешался с шумом воды. Не оборачиваясь, инквизитор быстрым шагом пошёл прочь. Но, когда помятые кусты снова расступились впереди, Герхард замер. На поляне не было и следа недавней схватки – тело убитого стражника исчезло, будто растворилось в мутном полуденном зное. Не нашлось и следов возни, взрыхлённая ногами земля вновь оказалась утоптанной. И посреди ровного пятачка сиротливо поблёскивал совершенно чистый кинжал. Герхард едва ли не бегом пересёк поляну, подхватив клинок. Царившая здесь тишина таила в себе нечто противоестественное – даже плеск воды доносился будто сквозь толстое покрывало. И, когда лес снова принял в свои прохладные объятья, инквизитор вдохнул, успокаивая кружение в голове. Отступивший было страх нахлынул с новой силой. Вдруг стражник каким-то чудом выжил? Да и чуда тут не нужно – достаточно кольчуги под дублетом… И как мечник мог его узнать? Лицо убитого не было знакомо Герхарду, ранее они точно не пересекались. Неужели случившееся в замке фон Франкенштейн не дало повод считать опального инквизитора мёртвым? Что, если его ищут?.. Тревожные раздумья, однако, не помешали заметить перемену в окружении. Мгновение назад полный природного шума, лес притих, замер, умолк ветер в кронах – так останавливается время, и застывает природа, чтобы в следующий миг разразиться бурей. Двигаясь в сгустившемся воздухе, словно в толще воды, инквизитор огляделся. Ничего. Молчаливые деревья теснились вокруг густым частоколом, и он отступил, прижимаясь спиной к шершавой коре. Рукоять клинка приятно холодила ладонь. Гулкий удар разрезал плотную тишину, как нож разрезает застывший жир. Цепкий взгляд ухватил молниеносное движение средь деревьев, и Герхард неслышно скользнул меж стволов к мелькнувшему пятну. Удар повторился. Кошкой пробираясь через редкий подлесок, инквизитор уже мог видеть источник звука – огромный валун с вросшим прямо в камень исполинским дубом. Под раскидистой кроной стоял сгорбленный человек и с натугой бросал на валун крупные поленья. На плоской вершине камня-великана уже образовалась горка дров. Забросив последнее полено, человек вскарабкался следом сам, и Герхард, притаившийся поодаль, увидел, что тот уже немолод. Сморщенное коричневое лицо тонуло в тени глубокого капюшона, из-под которого выбивались белёсые пряди. С видимым трудом старик встал коленями на камень и запрокинул голову к небу. С его губ сорвались резкие, гортанные слова – старик выкрикивал их, странно растягивая окончания. Этот язык не походил ни на одно из слышанных инквизитором наречий. Звучала в нём какая-то необъяснимая притягательность, завораживающая своей простотой и естественностью, и даже грубое произношение не могло скрыть удивительной напевности каждого слова. Старый колдун простёр руки над сложенными поленьями и взмахнул кистями, будто стряхивая с них пыль. Рукава его просторного шапа[16 - Шап – плащ с разрезами по бокам, надевавшийся через голову.] взметнулись, и между ладонями словно проскочила искра – а мгновением позже поленья вспыхнули огненным шаром. Прищурившись, Герхард смотрел, как щуплая фигурка раскачивается в одном ритме с пляшущим пламенем. В густом воздухе вязли все звуки, и этот немой танец, наполненный истовой силой, превращался в молчаливую пантомиму для застывшего царства природы. Лицо колдуна, с закатившимися глазами и чёрным провалом рта, походило на трагическую маску. Полы его плаща вздымались, раздувая пламя, поднимая искры, и казалось – вот-вот загорятся и сам плащ, и старик, превратятся в пылающий столб и сольются с ритуальным костром воедино… Ударил гром, и с неба рухнула стена воды. Капли лупили по листьям, по траве и камням, скрывая мир завесой падающих струй – но инквизитор видел: огонь на валуне погас за миг до того, как начался ливень. Дождь кончился так же резко, как начался, и душное напряжение, висевшее в воздухе, разом исчезло. – Ты можешь выйти теперь, – прозвучало рядом. Герхард отвёл со лба мокрые волосы. Колдун, стоя рядом с остатками костра, в упор смотрел на него. – Кто ты и зачем сюда пришёл? – спросил он, когда инквизитор приблизился. – Я ищу… – Герхард вдруг запнулся. Рука сама потянулась к суме и вынула данный Хельтрудой свёрток, – вы знаете, что это? – А я должен? – сварливо осведомился старик. От его шапа поднимался лёгкий парок. Вместо ответа инквизитор положил свёрток на валун и не спеша, одной рукой, распустил завязки. Мятый холст развернулся, и в складках ткани мелькнуло закопчённое железо – изящные фигурные обводы, инкрустация потемневшими треснувшими камнями. Пряжка?.. С неожиданной для его возраста прытью колдун сцапал свёрток и, комкая в ладонях, устремил взгляд на Герхарда. Глаза у него были не по-стариковски ясные, светло-голубые, как чистое весеннее небо. – Можешь звать меня Нахтрам[17 - Нахтрам (Nahtram): от древнегерманских слов naht – ночь и (h)raban, (h)ram – ворон.], – сказал колдун. – Герхард, – представился инквизитор, – я пришёл от… – Знаю, – перебил Нахтрам, – пошли. – Мне нужна ваша помощь, – продолжал Герхард, пока они пробирались сквозь мокрые заросли дубов. – Всем нужна, – проворчал старик, – просто так никто не приходит. – Ливень – ваших рук дело? – неожиданно для себя спросил инквизитор. – Ливень-то? – колдун усмехнулся – будто ржавое железо проскрипело, – а ты, чай, не за новыми глазами пришёл? Будь у тебя глаза, ты бы увидел, как собирается дождь. Всего лишь дождь. Душное чувство, камнем висевшее над головой, густой воздух, замерший в недвижности лес… – Глуп тот, кто не замечает очевидного, – продолжал Нахтрам, – но ещё глупее тот, кто за очевидным видит то, чего нет. – Вы знали, что я приду? – Знал ли я? – старик повернул к инквизитору сухое лицо. Лохматые брови сурово сдвинулись. – Что даст тебе знание о моих знаниях? Что оно изменит? Глядя на молчащего Герхарда, колдун мелко покивал. – То-то же. Вот мы и на месте. За густым частоколом древесных стволов инквизитор не сразу заметил дом – наполовину ушедший в землю сруб. Позеленевшие от древности брёвна сливались с окружающим лесом так же естественно, как сливается с природой берлога медведя. Или гнездо ворона. – Входи и будь моим гостем, – произнёс колдун, распахивая жалобно заскрипевшую дверь. Герхард шагнул в нутро землянки – пропахшее грибами, сыростью и чем-то ещё, неуловимо напоминающим запах, стоящий в воздухе после дождя. Старик забрался следом и, указав инквизитору на кусок полотна, из-под которого выбивались клочья соломы, завозился у прокопчённого очага. – Я не вызываю дождь и не зажигаю огонь щелчком пальцев, как ты мог подумать, – пробурчал он, вынимая из рукавов кремень и кресало. – Она назвала вас колдуном, – сказал Герхард, усаживаясь на солому. – Колдун, колдун… – забормотал Нахтрам, роняя искорки на тлеющий трут и стряхивая туда же крохи серой пыли из рукавов шапа, – детей, почитающих своих родителей, вы уважаете. А тех, кто отдаёт дань далёким пращурам, кто не согласен променять их на бездушные кресты – клеймите… – Я пришёл не за тем, чтобы спорить о вере, – произнёс инквизитор. В очаге нехотя разгорались подсыревшие ветки. – Ты вдосталь спорил о ней, так ведь? – Нахтрам обернулся к нему и кивнул. – По глазам вижу – кровь у тебя за душой. Смерти. Тяжесть носишь на сердце. – Вы верите в бессмертную душу? – вырвалось у Герхарда. – Между вами и нами гораздо больше общего, чем ты думаешь, – язвительно сказал колдун, помешивая палкой в очаге. – Вот это что? – неожиданно спросил он, сунув под нос инквизитору оловянный брусок с тремя зубцами на конце. – Прибор для трапезы, но откуда… – Нет! – торжествующе возгласил Нахтрам, воздевая брусок к потолку, – это – трезубец Дьявола! Он с грохотом опустил «трезубец» на низенький исцарапанный стол. – Вот где истинное зло, – сказал колдун, – оно начинается, когда останавливается ум и вступает страсть. Вы и ваша Церковь – и есть истинное зло. Вы поменялись местами с вашим дьяволом и творите ту погань, что веками приписывали ему. Вы останавливаете порывы разума и глушите зов сердца, вы смиряете свою плоть и убиваете друг друга и сами себя, не позволяя свету знания озарить вашу жизнь. И всё, что претит этим стремлениям, вы клеймите и изничтожаете, как заклеймили светоносного Люцифера… Нахтрам усмехнулся. Его бледные глазки проницательно уставились на Герхарда. – Небось жаждешь меня за такие слова в тёмную уволочь, а, инквизитор? И, не давая Герхарду и слова вставить, продолжал: – Да знаю я, знаю, кто ты. По глазам вижу, сказал же. Повидал я на своём веку твоей братии – у всех глаза будто пеленой подёрнуты. Души загубленные в них отражаются. – Вы знали, кто я, и пригласили в свой дом? – если и существовал предел удивления, то инквизитор уже давно его перешагнул. – Почему не пытались бежать? Не околдовали меня? – Бежать? – Нахтрам скрежещуще рассмеялся и, с трудом поднявшись, заковылял от очага к длинным рядам выступов-полочек на стене. – Ты слишком молод. Сколько вёсен ты повидал – тридцать? Тридцать пять? Я перестал считать свои вёсны, когда тебя ещё и не было на свете. Да… Мне некуда бежать. Но с годами я приобрёл понимание – на что воля богов, то свершится. И я не колдун, сказано ж тебе однажды, упрямое твоё племя… Бормоча, Нахтрам возился у выступов, заваленных, как наконец разглядел Герхард, самыми неподходящими для лесной лачуги вещами. На полках громоздились железные детали странных форм – некоторые из них отдалённо напоминали части рыцарских лат. В деревянных коробах лежали пучки тонких нитей, а рядом теснились горшочки, плотно залитые воском. Целая гора ремней и затейливых фибул[18 - Фибула – металлическая декоративная застёжка с острым концом, напоминающая брошь.], иглы всех размеров, склянки с тёмными жидкостями, хитроумные приспособления для взвешивания и отмеривания… и книги. Целые горы книг, подпирающие потолок, втиснутые так плотно, что казалось невозможным достать хоть одну, не обрушив всю стопку. Герхард вспомнил о томике, прихваченном в замке. Догадка пришла сама. – Так вы – учёный муж!.. Но почему – здесь, в глуши? Почему не в Кёльне? Не в Лейпциге?.. Не в Вюрцбурге, наконец, ведь до него отсюда всего ближе!.. Вы могли бы читать лекции в университете, а не… – Мог бы, мог бы, – сварливо отозвался «колдун», – мог бы, да не мог. Ну, показывай, с чем подсобить тебе нужно. Герхард сбросил балахон и размотал повязку. Хмуря кустистые брови, Нахтрам ощупал кисть инквизитора, придавив костлявыми пальцами запястье. – Нет, – отрывисто бросил он, – кто бы ни сотворил это с тобой, дело своё он знал. Руку я тебе не спасу, уж прости. А вот жизнь – сохраню. На стол легли обрывки тряпиц, длинно нарезанные плотные нити и целый набор блестящих железок. Последние живо воскресили в памяти недавнюю пытку – перед глазами встало мёртвое лицо Геликоны. В голове всё смешалось. Нахтрам тем временем пристроил над очагом котелок, из которого пахло древесными смолами. – Что вы собираетесь делать? – не выдержал Герхард. – То, из-за чего здесь и сижу, – старик аккуратно помешал в котелке и, подпалив лучинку, неторопливо зажёг один за другим шесть фитилей, укреплённых на низких подставках вокруг широкой выскобленной скамьи. Землянка наполнилась светом и ароматами благовоний. – Ложись, – Нахтрам кивнул на скамью, – если жить хочешь, конечно. Инквизитор подчинился. Старик вынул из складок плаща деревянную фигурку и установил её в изголовье. В его руках появилась склянка с водой. На незнакомом певучем наречии Нахтрам произнёс несколько фраз, смочил ладони и огладил фигурку, низко ей поклонившись. Его плащ прошуршал по полу, когда старик неспешно обошёл вокруг скамьи. – Сними рубаху, – приказал он. Увидев на шее Герхарда оберег, Нахтрам вперил в инквизитора свои пронзительные глаза. – Богиня-мать хранит тебя, – произнёс он, – дарует здравие телу и покой духу. Родниковая вода омывает тебя, снимая горести и боли. И та, что прядёт облака, уберегает тебя от опасности. Да не преступишь ты порога падения, и не вкусишь с блюда голода рядом с той, что не знает жалости и что черна, как ночь, наполовину… Мелкие капли, разбрызганные из склянки, покрыли Герхарда – будто утренняя роса осела на коже. Не прерывая странной молитвы, Нахтрам снял с огня котелок, установил на столе среди инструментов. Из пузырька тёмного стекла плеснул на тряпицу. – Герхард, – задумчиво проговорил старик, – отважный и стойкий[19 - Герхард (Gerhard): от древнегерманских слов ger – копьё и hart (hard) – сильный, стойкий, отважный.]… Ну что ж, проверим, так ли это. Мягкая, терпко пахнущая ткань покрыла лицо инквизитора. И, пока не померкло сознание, он сжимал в здоровой руке оберег – будто тот должен был стать проводником через всё, что его ожидало. Глава 9 – Пей! Пей, тебе говорят! Железо раздвигает упрямо сжатые зубы, вливая между ними горькую прохладу. – Геллия, смилуйся… Нерта, всематерь, не оставь нас в час тягости нашей… Остро, едко пахнет – смолой, травяным соком, чем-то жжёным. – Одна часть опия и две части молочая… Звяканье стекла, треск рвущейся ткани, прохладное касание на миг – и тут же боль, бесконечная боль, бескрайняя, как океан, в котором тонет, теряясь, измученное сознание. И – крик, пронзительный, исполненный муки, и оттого ещё более жуткий, что исходит он из собственного рта… Когда Герхард сумел открыть глаза, Нахтрам спал, уронив голову на стопку чистых холстов. Седые волосы старика рассыпались по столу, и всюду – на волосах, лице, коричневых морщинистых ладонях – застыли бурые капли и капельки, пятна и потёки. Единственная не погасшая свеча мерцала тусклым огоньком, скупо освещая покрытую тёмными разводами скамью. Инквизитор шевельнулся, и волна боли вновь накрыла с головой, пробившись сквозь замутнённое сознание. Он застонал – сначала глухо, сквозь зубы, потом громче и громче, пока, наконец, стон не перешёл в отчаянный крик. Он кричал, пытаясь вытолкнуть из себя эту боль, что поселилась там, где до сей поры была милостиво затихшая искалеченная кисть. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=65104921&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 «И вы будете, как боги, знающие добро и зло…» (Быт.3:5; Ис.14:12-14). 2 Модау – река, протекающая по территории Германии. Впадает в Рейн. 3 Котта – мужская туникообразная верхняя одежда. 4 Defensor (лат.) – защитник. 5 Ледерсены – высокие мужские сапоги. 6 Брэ – нижнее бельё, напоминающее шорты. Камиза – нательная рубаха. Шоссы – узкие облегающие мужские штаны. 7 Его Святейшество – здесь имеется в виду папа римский. 8 Псалом 22, читаемый, в том числе, как часть отходной молитвы. 9 «Трава девы Марии» – народное название калуфера, известного также как девясил или пижма бальзамическая. Настой листьев калуфера был популярен в качестве средства для лечения ран и ушибов. 10 Горлянка или манжетка обыкновенная – многолетнее растение, обладающее противовоспалительными и ранозаживляющими свойствами. 11 «Змеиная трава» – подорожник. Такое название он получил из-за змеевидной формы «шапочки» с семенами. 12 Герхард говорит о времени, которое сегодня принято считать началом «Малого ледникового периода» – резкое похолодание на Земле связывают со снижением солнечной активности и замедлением Гольфстрима. Первый холодный период в Западной Европе пришелся на 1300-1440 гг.говорит о времени, которое сегодня принято считать началом «Малого ледникового периода» – резкое похолодание на Земле связывают со снижением солнечной активности и замедлением Гольфстрима. Первый холодный период в Западной Европе пришёлся на 1300-1440 гг. 13 «Et ita fiat, placuit nobis. Amen» (лат.) – «И да будет так, как мы решили. Аминь». 14 Бастард – тип меча с удлинённым эфесом, позволяющим не только удерживать оружие одной рукой, но и частично захватывать кистью другой руки при необходимости. Из-за своеобразного эфеса бастард не может быть отнесён ни к одноручным, ни к полуторным мечам (отсюда и название). 15 Дублет (фр. doublet) – мужская верхняя одежда, напоминающая плотно облегающую кожаную куртку. Была распространена в Европе в XIV-XVII вв. 16 Шап – плащ с разрезами по бокам, надевавшийся через голову. 17 Нахтрам (Nahtram): от древнегерманских слов naht – ночь и (h)raban, (h)ram – ворон. 18 Фибула – металлическая декоративная застёжка с острым концом, напоминающая брошь. 19 Герхард (Gerhard): от древнегерманских слов ger – копьё и hart (hard) – сильный, стойкий, отважный.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 149.00 руб.