Сетевая библиотекаСетевая библиотека
С.нежное сердце. Книга первая из четырёх Илья Алексеевич Видманов С.нежное сердце #4 В и так-то непростой жизни следователя по уголовным делам Романа Павловича Птачека происходят крутые, прямо-таки судьбоносные изменения. Половина их накликана спецификой службы, вторая же – его собственной виной. И если бы всё это были лишь бандиты, преступники и всякие там желающие ему самого худшего негодяи… Ах! Как легко тогда было бы! К сожал… К сча… В общем Фортуна тут заготовила нечто совершенно особенное. Наблюдайте – и радуйтесь, что не являетесь прямыми свидетелями! Содержит нецензурную брань. Илья Видманов С.нежное сердце. Книга первая из четырёх Интерлюдия Пять лет назад тут были лишь серые, влажные от конденсата и вечно покрытые плесенью стены. Низкий каменный мешок, тёмный и глухой. Но так было тогда, когда он только купил это место – подвал в тихом старом районе города. Мужичок, некогда владевший этой бетонной, скрытой на двадцать метров под землёй коробкой сильно спешил и продал её почти вполцены. Он переезжал в другой город и не желал задерживаться. Большой удачей оказалось и то, что соседний бокс оказался совсем заброшенным. По спискам не составило труда найти владельца – совсем ещё молодого парня, которому его завещал дедушка. Старик хранил там всякое старьё, особенно много снастей, удочек, сетей и больших самодельных поплавков из пенопласта. Внуку всё это оказалось ни к чему, к тому же, когда в его дверь постучал незнакомец и предложил подвал выкупить, руки парню уже жгла повестка в армию, также зажёгшая в другом его месте острое желание перед «зелёнкой» погулять. Второй подавал удалось купить лишь чуть дороже, чем первый. Снова удача. Дальше было уже нечто посложнее – куча тяжёлой грязной работы, втройне более сложной от того, что её пришлось делать тайно, строго по ночам и с оглядкой на нежелательных очевидцев. Сначала оба подвала просто превратились в пустые боксы. Потом стали единым помещением с одной фальшивой, заложенной кирпичами с внутренней стороны дверью. За два месяца упорного труда пол, потолок и стены тщательно вычистились, прокрасились, загерметизировались, обложились изолятором и покрылись деревянными лакированными планками, как в хорошей бане. Особое внимание уделилось калитке. Старый ржавый лист был сменян на настоящую бронированную дверь со скрытыми петлями и замком тройного контроля, которую если взломать и можно, то только при помощи взрывчатки – чтобы стену рядом пробить, дверь-то устоит… За первой также появился «предбанник» со второй дверью – узенький тёмный коридор в квадратный метр, куда человек попадает, делая первый шаг. У второй двери, столь же надёжной, как и первая, секрет – она открывается, только если закрылась другая; если же попробовать всё-таки отворить её просто так – блокирует замочные шесты и выходит из строя, переставая реагировать на любые действия. На этот случай запасного варианта не имеется, открыть её можно будет только изнутри. Вонючее и тёмное, через усердный труд помещение превратилось в светлое и приятное. И очень надёжное. Вдоль стен встали ящики с инструментами; сверху донизу в чёткой последовательности от самого простого до самого сложного. Снизу камеры, микрофоны, микроэлектроника, лучевые ловушки, машинки по быстрому вскрытию простых замков. Набор всевозможных сторожевых датчиков… Выше ломики и лобзики, механические отмычки, аэрозольные смеси экстремально низкой температуры, с невидимой на простом свету кляксой… Даже несмываемые, хотя им за всё время применения так и не нашлось. Эта куча полезностей на полочках у одной стены… А напротив у другой, в специальных, закрытых ещё и на кодовые замки металлических отсеках лежит оружие. Дожидаются, когда к ним прикоснутся, две струнные удавки, два чёрных пистолета МР446 «викинг», два пистолета-пулемёта АЕК918Г; два ножа, две связки по шесть гранат «Ф1», ещё две связки шумосветовых «Заря». Как шутка рядом с этим грозным арсеналом покоиться шестизарядный, выточенный неизвестным слесарем-самородком под патрон 9x19 револьвер, покрытый чёрной краской «тайга», с деревянной, вырезанной из чурбана ручкой и специальным большим ушком для верёвки, которое пришлось спилить, чтобы не мешало. В дальнем от этого месте, в таком же секретном, но гораздо более меньшем хранятся поддельные бумаги: паспорт, водительские права, загранка. Ещё пачка банкнот сантиметра в три толщиной, ещё один «викинг» и две обоймы к нему, плюс коробочка патронов 9x19. Это запас на всякий случай; точнее на тот, если его тайна будет раскрыта и иного пути кроме бегства не останется. Но сегодня ОН пришёл сюда не проверять инструменты и не брать что-то для дела. ОН пришёл сюда кое-что добавить… Третья стена напоминает уголок спортивно-охотничьего клуба, куда вешают головы зверей. Правда из всех возможных зверей туда попадают трофеи только с одного – с человека. Прямоходящей разумной обезьяны. Самого опасного в природе хищника. На стене красуется широченное полотно, покрытое красным бархатом. Окаймляет его резная золочёная дощечка. Бархат с идеальной симметрией утыкан маленькими, размером с мизинец штырями. А на штырях… Золотых колец штук двадцать. Все обручальные, снятые с безымянных пальцев. Чуть больше десяти колец с самоцветами – агаты, рубины, изумруды. Просто алмазы… Мужские и женские золотые и серебряные цепочки с символами и простые, не религиозные, с затейливыми украшательствами. Серёжки самой разной цены. Некоторые сняты с очень богатых женщин, но в основном все обычные. Вот эти, например, круглые и без узоров, сняты со студентки-медика, приехавшей на учёбу из другого города. Отдельно на специальной табуреточке возведён самодельный, как он назвал это, «ёж»: прут с круглым, удобным для установки основанием и кучей продолговатых ответвлений – особый постамент для лёгкой одежды, опять же взятой в качестве трофеев. В основном это шарфы, пара шляп, несколько галстуков и один особенно красивый вышивной носовой платок, на котором, ярко выделяясь на белом, алеет неровное пятнышко. Доска, постамент, и ещё кое–что возле: манекен. Безлицый, бесполый, он одет как на карнавал – яркая оранжевая рубашка, два пиджака, по несколько наручных часов на каждой руке, восхитительное колье с сапфирами и поверх платиновая цепочка со звездой Давида. Если смотреть на неё глазами простого человека, то эта куча выглядит ужасно, но если глазами охотника… У каждого предмета своя история, свой рассказ о том, кому он принадлежал и как был добыт. На многих вещах остались следы их прошлых владельцев – волоски, реснички, нитки с одежды, отпечатки… и кровь, конечно же. ОН никогда не мыл трофеи. Как они попадают к нему в руки в таком виде и оказываются здесь. Это нестрашно, что следов так много и, если дело дойдёт до опознания, оно пройдёт молниеносно. Если кто-то проберётся в эту комнату и обнаружит ЭТО, то последнее, о чём стоить беспокоиться, насколько быстро всё идентифицируют. Итак, он пришёл кое-что добавить… Человек с шумом выдохнул – из носа вырвалось белёсое облачко. В это время года и в это время дня здесь холодно так, что даже если просто дышать, то из ноздрей парит. Спрятанные в перчатки пальцы нырнули в карман, через мгновение на чёрной, укрытой мехом и кожей ладони очутились две золотые запонки. Лучше всего брать в качестве трофеев украшения – они маленькие, но зачастую очень индивидуальные. Если взгляд упадёт на колечко или на серёжку, то в голове сразу всплывает образ человека. Разбуженные воспоминания начинают приятно щекотать нервы… Он поглядел на запонки внимательно, покрутил их, приблизил к лицу и сосредоточился, словно ювелир, взирающий через увеличительное стекло. Красивые, хотя и явно недорогие, без «довесков». Простое золото. Даже, может быть, с примесью… Мужчина, носивший их, работал в офисе простым клерком, с золотых блюд не ел и на работу добирался на автобусе. Возможно у него была любовница или подруга, но точно этого выяснить не удалось. Впрочем и без этого знания всё прошло идеально и новый трофей сверкает сейчас в ладони победителя! Мужчина прошёл к манекену; немного подумав, он закрепил запонки на манжетах снятого когда-то с одного адвоката-пьяницы пиджака. Не совсем красиво, но одно к другому всё же подошло. Вот и прекрасно. Будет, что вспомнить… Раздалось пиканье. Неприятное, с интервалами. Сигнал потребовал внимания и человек, поглощённый принадлежавшей жертве вещью, оторвался от созерцания с неохотой. Его губы с раздражением скривились, он потянулся за телефоном. Пальцы нащупали в кармане футляр, гаджет лёг на ладонь. Экран светится белым, там вправо-влево прыгает комичный будильник и «произносит» слова в виде облака над головой, как в комиксах. «Восемь часов! Восемь часов! Скорая Славка выйдет на связь! Восемь часов! Восемь часов! Скоро Славка выйдет на связь!» Мигом позабыв о любых трофеях человек нажал отбой и проверил время – и в самом деле восемь вечера! Телефон юркнул обратно. Шумно вздохнув и бегло оглядевшись хозяин тайной камеры резко развернулся и подступил к двери. В глазок кроме темноты, конечно же, ничего не видно, но ладно, всё равно вряд ли кто-то там сейчас прячется… Набрав на замке комбинацию (на случай, если кто-то всё-таки сможет пробрасться внутрь; его ждёт ловушка в том, что он не сможет выбраться), человек отворил дверь и вышел в «коридор» ещё более узкий, чем люк на подводной лодке. С металлическим шумом закрылась внутренняя дверь. Подождав, пока глядел в глазок наружной, хозяин камеры отворил и её и вышел в безлюдный, низкий, серый и сырой общий коридор с уходящими вправо и влево пронумерованными калитками. Тусклый свет лампочек теряется за углами, приходится идти с фонарём. Иногда попадаются целые отсеки, не освещаемые уже, наверное, годами. Через них идёшь в сто раз внимательнее – что-нибудь так и норовит под ноги попасться: то кирпич, то лужа… Носа коснулись струйки свежего воздуха. Человек прибавил шаг, ускорился, норовя поскорее из подвала выбраться. Впереди возникла широкая металлическая, когда-то крашеная дверь с огромным сварным шпингалетом, которым никто никогда не пользуется, ведь он закрывает дверь снутри – а зачем же так пакостить другим владельцам погребов?.. Ладонь в перчатке ухватилась за служащую ручкой гнутую арматуру. Дверь пронзительно заскрипела, засопротивлялась. Всё же она поддалась и выпустила гостя в мир белой, как молоко, зимы! Снега по колени; от ветра этот обжигающий холодом пух сразу лезет в глаза и за воротник. Стужа в секунду ожгла кожу, ударила в лицо леденящим потоком и заставила жмуриться! Человек закрылся перчаткой и отвернулся. Почти не глядя он наощупь прикрыл дверь и пошёл по оставленным им же самим следам, что менее чем за час уже почти скрылись, заметаемые всё новыми и новыми снежинками. Пока пробирался через сугробы, пускай и утоптанные каждодневными проходами, вспотел аж до мокрых подмышек! В сознании так и всплывают часы, мысленно отсчитывающие каждую минуту, которую теперь он теряет здесь. Спина взмокла, взмокли и ноги. Метель разыгралась не на шутку и ветер и кружащий снег скрывают любые очертания: прячут дома, прячут дорогу, прячут цвета и краски и перед глазами только сплошное белое, белое, белое. Действуя с настырностью бульдозера человек всё же к примыкающим к подвалам домам пробрался. Дальше идти легче: по тротуарам снега всего на ладонь выше, чем по щиколотку – курорт в сравнении. Добравшись до остановки и прыгнув в первый подходящий автобус человек в полной мере почувствовал, как он, пока шёл, всё-таки вспотел. Лоб мокрый, рубашка к телу так и липнет, в нос бьёт запах пота – противно… Люди скучились, как килька в банке: тычут локтями в бока, жмутся, дышат в затылок. Забыв на мгновение о причине своей спешки человек пробежался взором по лицам, встретился с глазами, обращёнными и на него. Люди смотрят с вялым интересом, опускают лица и отворачиваются… некоторые же продолжают взирать в ответ, не стесняются. Мальчик, сидящий у мамы на коленях, вытянул ручонку и указал на него пальцем, улыбнулся. Человек легонько улыбнулся встречно и тут же мама мальчика руку убрала, зашептала ему на ухо что-то о приличиях и ребёнок больше не улыбался, только изредка поглядывал на стоящего рядом мужчину, но всё больше на улицу за стеклом. Выпрыгнув на нужной остановке человек заспешил домой. Надо бы ещё зайти в магазин купить продуктов, но наплевать – всё потом. Главное – успеть СЕЙЧАС. Занесённая чуть ли не по окна первого этажа многоэтажка поспешила распахнуть парадную. Лифт оказался занят и на его этаж, и так уже утомившиеся за вечер, человека понесли его ноги. Никого по дороге не встретилось, лишь слабо горят бледные лампочки, да цветы на подоконниках клонятся ко сну. Добежав до квартиры человек быстро щёлкнул замком и отворил. Всегда прилежно убранное и вычищенное, помещение приняло хозяина молчаливой пустотой. Наскоро сняв куртку, забросив шапку на крюк а ботинки на решётчатую полку владелец квадратных метров устремился в комнату с компьютером. Системный фильтр сверкает красным глазом, из незакрытой форточки врывается и наполняет комнату морозом зимний ветер. Создаётся впечатление, что ты вошёл в большой холодильник. Добежав сперва до системного блока человек нажал большую кнопку и только потом закрыл окошко. Комната нагрелась сразу. В ней потеплело, стало уютнее. Решив сходить, пока компьютер пробуждается, на кухню, по дороге человек потрогал батарею – и отдёрнул руку, как от раскалённой сковородки! Огненная! Да, зима в этом году выдалась рекордно холодной. Стоит открыть форточку и там, где была Танзана, сразу становится Якутия. Вот и кочегарят котельные изо всех сил. Чайник вскипел очень быстро, но хозяин квартиры всё же успел приготовить бутерброды с колбасой. На кухне, кстати, имеется секрет – нож для резки мяса: один единственный раз он был применён в деле и теперь занимает почётное место на подставке; почти всегда он берётся на выбор первым. Какая-то частью ума считает, что это всё-таки отвратительно, но другая говорит, что с таким образом ставшего охотничьим ножа кушать не зазорно: не в нечистотах ведь испачкал, в крови. Забрав кофе и тарелку с бутербродами человек заторопился обратно. По дороге он прошёл мимо зала и ещё двух дверей. Квартира четырёхкомнатная, но как-то так вышло, что среди всех он чаще всего бывает в «своей», как он сам её назвал, кабинетной комнате. Довольно часто он даже спит там, предпочитая старенькую софу перед компьютером широкой двуспальной кровати в спальне. Компьютер давно зажёгся и ждёт. На рабочем столе заставка с каким-то ну очень красивым старым замком. И обширный нетронутый лес вокруг. Иногда человек спрашивал себя – а смог бы он жить в таком месте? Безлюдном, тихом… Наверное нет: с его пристрастиями он никогда не остановится; охота так и будет звать и он обязательно сдастся, последует зову, а в малолюдных районах слишком легко оступиться и попасть под подозрения. Нет, в городе намного лучше; Тольятти даёт свободу действовать хоть каждый день и не быть пойманным – чего ещё желать?.. Курсор прыгнул к браузеру, всплыли окна с последнего захода – анонимный мессенджер и фильм с Леоновым «Тридцать три». Человек сосредоточился на мессенджере. Автоматически авторизовался личный кабинет с ником «Поэт», перед глазами всплыл список друзей, в котором одна только «Славка» и висит. Славка «не в сети». Надкусив бутерброд и став ме-е-едленно пережёвывать, человек минут пять сидел, просто глядя на её статус. Активности нет уже восемнадцать часов… Решив не терять времени он ухватил мышку – курсор побежал к новому окну… Славка появилась в сети. Курсор замер… и улетел в дальний угол. На губах сидящего расцвела довольная улыбка… Возбуждённо вздохнув он зашёл в чат и написал: – Привет. Я на месте. Прошло ещё минут десять сосредоточенного наблюдения, прежде чем с той стороны начали писать. Внезапно обнаружив, что съел уже всё, человек привстал с намерением сбегать на кухню… но замер, так как ответ должен прийти вот уже сейчас… Пометавшись меж желанием поскорее прочитать, что она напишет и тем, чтобы наполнить тарелку, человек всё же выбрал второе и заспешил на кухню. Пока нарезал хлеб и прочее из комнаты донёсся «чпок» пришедшего сообщения. Ухватив тарелку, а один бутерброд вообще зажав зубами, хозяин квартиры вернулся и обнаружил развёрнутое послание в несколько абзацев: – Привет, Поэт! Извини, сегодня пришлось задержаться, так как в школе русский перенесли на последний урок и у нас была контрольная, а училка, дура, ещё и задержала всех после звонка, пока все не дописали! Сегодня такое случилось! Только представь себе! Сегодня в столовой, пока все ели, один кретин назвал меня овцой! Представляешь?! Он, наверное, думал, что очень остроумно пошутил. Никто кроме него не смеялся. Я потребовала, чтобы он извинился, но он только ржал, как конь. Тогда я плюнула в его тарелку и сказала, что он прощён. Вот уж тут многие засмеялись, а он наоборот! Дурень даже хотел плюнуть в мою, но я пригрозила, что ткну ему вилкой в глаз. И он мне поверил. Попробовал бы не поверить! Как ты однажды говорил, да? Молодец среди овец или что-то такое. В общем! Я вот в этот момент почувствовала, что во мне есть что-то такое, знаешь… сильное. А вот в нём нет. Пока читал, человек расправился с одним бутербродом и уже принялся за новый. В сознании его всплыла картина школьной столовой. Как наяву представилась описанная сцена. Он ухмыльнулся. – Умница! Так и надо, хвалю. – Спасибо! Чем занимаешься?.. – Ужинаю. А вообще сегодня тоже задержался, еле домой успел. Вот только минут тридцать назад пришёл. – Где пропадал? Человек отстранился от клавиатуры и призадумался. За всё время общения со Славкой он ни разу не рассказывал о своей «деятельности», не выдал никаких секретов и даже ни на что ни разу не намекнул. Рассказать про тайную комнату – это просто г и г а н т с к и й шаг вперёд… Смертельный шаг, если за мессенджером, пусть и в самом деле анонимным, всё же кому-то да удастся установить контроль. Или если у Славки окажется слишком длинный язык. Но каким-то, наверное, шестым чувством человек давно уже почувствовал, что Славка – это девочка совершенно особенная. По-настоящему не такая, как все. Чем-то она напоминает его самого в детстве… – Я был в некоем особенном месте, о котором пока рассказать тебе не могу. Может я поведаю тебе о нём однажды, но не сейчас. Написал и скривил губы: вот он и сделан – этот очередной маленький, но такой большой шаг… – Не можешь? Ну ладно, тебе виднее. Я понимаю. Я тебе тоже многое не рассказываю. Внезапно остро захотелось написать что-то нейтральное, но ободряющее. Как бы оправдываясь но в то же время и нет человек добавил: – Умные люди всегда друг друга поймут. Поймут то, что им сказали, и то, о чём умолчали. Вроде бы достаточно умно получилось… хотя в голове фраза в таком виде и возникла. Такая как бы косвенная похвала. Славка перестала печатать. Она оставалась в сети, но минут десять сообщение висело непрочитанным. Наконец «отмёрзло», замерцал значок отписи. – Поэт, а мы никак не могли бы общаться по телефону? Я имею ввиду по этой же самой проге, но без звонков? А то по компьютеру выходит совсем неудобно. Я рискую спалиться. Человек невольно встревожился: если кто-то прочитает хоть что-то из этой переписки, то, заинтересовавшись, может попытаться проверить и весь чат. Обязательно найдётся способ изъять архив, который тоже наверняка ведётся… Ну, очень может вестись. Сам чат – это однодневка, все сообщения удаляются в течении суток, так заявлено в соглашении к пользованию. Однако бережёного бог бережёт, а не бережёного конвой стережёт. Ну и, разумеется, с компа оставаться незамеченным гораздо легче, чем со смарта. Уж ему-то известно… – Что, кто-то через плечо подглядывает?.. Ожидая ответ человек напрягся. Снова тишина, тихое шелестение кулера и сип собственного дыхания. Две минуты тянутся, как десять. Славка молчит. Вот, наконец-то! – Нет. Просто, понимаешь, ведь это жутко неудобно с ноута переписываться. С телефона бы гораздо проще. И мне не пришлось бы ждать до дома, чтобы написать тебе. Я могла бы делать это на уроках. Это было бы здорово! Аж от сердца отлегло. ОН шумно выдохнул, провёл ладонью по лбу и пододвинул клавиатуру поближе. – Славка, я тебя понимаю, но и ты пойми – мы с тобой промеж собой такое обсуждаем, что многим бы очень не понравилось. Подобное ежесекундно отслеживают, сеть на сто процентов санируется на ключ-слова. С компа шифроваться гораздо проще. Просто следуй инструкции, которую я тебе дал, не отступай от неё и нам не придётся ждать, что нас схватят за… – Человек остановился; исправил, дополнил. – Поймают и предъявят. Нет, Славка. Безопасность прежде всего. – Скучный ты. Всё у тебя по правилам. – Славка стала печатать бегло, с нажатием enter на каждой строке. – Я, когда мы только познакомились, подумала, что ты весёлый! А ты только и думаешь, что о безопасности(( Читая человек припомнил, как с месяц назад через фейковый аккаунт прокомментировал новость про убийство в комсомольском районе. Двое что-то не поделили на дороге: один схватил биту и забил другого до смерти, в то время как у того в машине на это смотрели жена и ребёнок… Человек постарался вспомнить свой коммент. Кажется: «Незнание правил дорожного движения убивает» или какая-то подобная же банальшина… Однако коммент лайкнула некая «Славка» и оставила к нему забористый подкомент, что-то типа: «Очевидцы восхищены ловкостью пинчера!» И кучу смайлов в придачу. Два очевидных психа наткнулись друг на друга… – Для таких как я, Славка, безопасность прежде всего. Если я не буду осторожным, то я буду арестованным. И мёртвым. Вот, написал как есть. А как ещё выразить?.. Человек откинулся в кресле, устало закинул ладони на затылок и потянулся, аж захрустело. Поле ответа долго пустовало, но потом враз, словно напечатанная в секунду, возникла строчка: – А что ты думаешь о сегодняшнем убийстве на Дзержинского? Там, где двоих порезали? Человек с интересом почесал подбородок, курсор прыгнул к новому окну, на мониторе всплыли новости. Вот строка города. Та-а-ак… криминальные хроники… «Пьяная поножовщина или грабёж?» «Сегодня во второму часу дня в Автозаводском районе города Тольятти по улице Дзержинского дом тридцать один были обнаружены мёртвыми двое мужчин возрастом двадцать восемь и тридцать три года. Оба со множественными ножевыми ранами. Тела нашёл сосед, который обратил внимание на незапертую дверь квартиры. Пока известно, что убийство произошло сегодня утром и что в квартире сильный беспорядок. Соседи опрашиваются. Есть свидетели, как из дома выходил неизвестный» И фотографии. Красочные, масштабные. Д-а-а, такое нечасто увидишь… Люди с запавшими глазами, бледные и будто худые. Смерть часто придаёт телу подчёркнутую худобу, особенно когда оно теряет много крови. Убитые лежат в черных лужах, у одного горло перерезано от уха до уха. Очень грубая работа. Пожалуй, фотограф постарался на славу, однако можно спорить на что угодно, что через недолгое время фото поменяют. Кто-нибудь обязательно придерётся с цензурой, заставит выложить что-то помягче. Может быть – а такое случается часто – поставят кадры с другого, похожего дела, если фотограф не сделал на всякий случай парочку с заваленным горизонтом… Человек подумал, снова почесал подбородок, хмыкнул. – Ну, это похоже на банальный грабёж. Как если бы у кого-то из этих двоих были деньги, но он пьёт и водит дружков домой; и у него есть сожительница, а у неё есть любовник, и они, сожительница и любовник, решили срезать эти самые деньги у надоевшего дурака. Попутно ещё им пришлось задеть кого-то лишнего. Человек написал, прочёл, что написал, и с некоторым смущением добавил: – Надеюсь, я пишу понятно? Ответ прилетел в секунду: – Да понятно, я не глупая) А снимки с места видел? Если да, то скажи – захватывающе? – Да) – Стуча по клавишам человек искренне улыбнулся. – Фотограф вложил душу)) Только их поменяют: уж слишком они… как бы это выразиться… правдоподобные. Допечатав он вернулся на окно новостей и рассмотрел изображения ещё раз, медленнее и вдумчивее. – И мне нравятся! Я тут представляла, как действовала бы, если бы мне пришлось убить двоих таких же. Наверное это непросто… Человек уже собрался отписать что-то в ответ… да призадумался. Закусив большой палец он молча и не моргая прочёл всё, что Славка написала с начала, потом ещё раз последнее. Подушечки зависли над клавиатурой… и только через долгое мгновение нехотя ожили. Каждая клавиша стала вдавливаться с такой осторожностью, словно нажатие может спровоцировать взрыв. – Ну, это смотря как это делать… – Человек снова остановился, закусил губу. – Важно ещё, о чём идёт речь – о спонтанном убийстве или запланированном… Повисла тишина. Комната показалась такой глухой, словно она в космосе: летит, огороженная вакуумом. И даже если рядом взорвётся звезда – её не будет слышно. Ладони вспотели, лоб покрыла испарина. Пальцы с такой силой вцепились в подлокотники, что где-то там, в отдалении, в глубине сознания маленькое Я закричало от паники… Однако огромное, по-настоящему хищное сосредоточение подчинило себе чувства и сидящий замер, ожидая ответа, как замирает крокодил в ожидании газели. Что-то Славка не спешит… Может она сейчас там, на другом конце провода так же сосредоточена, обдумывает вопрос и формулирует ответ… а может быть, она отошла… а может быть она отвлеклась на какой-нибудь пустяк и вся эта нахлынувшая на него серьёзность зря… – Ну, по-моему, здесь о подготовленном убийстве и речи идти не может. – Славка напечатала, подождала, будто обдумывая, потом медленно, останавливаясь на каждом слове продолжила: – Наверное тут всё, как ты выразился, спотанно произошло.*Спонтанно. Человек снова искренне ухмыльнулся, ободрился. – Ну, это смотря, кто планирует и кто исполняет! Это убийство могло быть спланированно, пусть на то и непохоже. Я даже так скажу: пока перед судом не встанет человек, на котором повиснут железобетонные доказательства вины, говорить, ловко всё было провёрнуто или нет – преждевременно. В любом злодеянии и особенно в убийстве ловкость измеряется не только лишь умением не оставлять следов. – А чём же ещё?.. Вопрос этот возбудил интерес настолько, что человек застрочил, потеряв всякую мнительность: – Делать всё бесшумно, тихо, без улик – это, конечно, красиво. Но иногда это не самый лучший способ уйти от системы. Иногда самое лучшее – это кого-то подставить. Видишь ли, Славка, полицейским, следователям, оперативникам – им к любому преступлению необходим виновный. Нет виновного – нет раскрытия. Есть виновный – есть хороший отчёт. Смекаешь? – Смекаю) – Так иногда и делают. Чикаешь кого-нибудь, кого хочешь, но сначала следы к другому оставляешь. Косвенные, лёгкие. А один какой-нибудь тяжёлый, увесистый. Дело расследуется; опер распутывает клубок и у него сначала складывается картина неполная, но зато та, которая нужна тебе. Потом, если ты всё сделал правильно, он сам по ниточке дополняет рисунок и вдруг, найдя твою последнюю большую подсказку, понимает, кто преступник) Тот, на кого укажешь ты, конечно же) Закончив человек с хрустом выгнул пальцы и стал перечитывать написанное. Губы его засияли улыбкой… потом она немного увяла… потом ещё… в конце от неё не осталось и следа. Он написал лишнего. Очень много! Непозволительно увлёкся! – Поэт… А ты сам убивал кого-нибудь? Я имею ввиду людей… Вопрос замёрз. Человек не захотел отвечать. Пропало всякое желание касаться клавиатуры, но вот другое резко возникло – удалить все следы, исчезнуть, испариться как «Поэт» и больше в чужом поле зрения не возникать никогда! До добра болтливость ещё никого не доводила. – Поэт, ты чего молчишь?.. Человек замер в нерешительности. Пальцы уже тянуться выйти из мессенджера, разум требует решительно действовать. Уходить! Исчезать! Защищаться тайной! Только тайна есть единственная настоящая защита, все остальные – ложные. Никто не может убить, навредить, причинить ущерб тому, о ком не знает, кого не видит, кого нет… …Только вот среди пересохших губ, вспотевших ладоней и курсора, уже готового кликнуть на крестик в углу экрана, всё же пробивается иной голос. Сердце хочет верить! Сердцу одиноко; ему жаждется дружбы, понимания, одобрения… Но оно так наивно! Что ж делать-то?.. – Поэт… – Славка остановилась будто в нерешительности. – Если я спросила лишнего, так ты прости. Не напрягайся. Мне любопытно такое, конечно. Я думаю, что нам обоим это любопытно, иначе мы бы не познакомились. Мы общаемся друг с другом не зная ни настоящих имён, ни возрастов. Не зная ничего. Мы знаем только, что с нами обоими всё не так, как с другими. Мы иные, мы с гнильцой. Я лично не такая, как все. Я это понимаю. Не знаю, нормально ли понимать такое в моём возрасте, но я понимаю. Может быть я повзрослела раньше, как это говорят в фильмах, но для меня это очевидно. Кто-то сказал бы, что я испорченная. Я могу добавить, что в моём случае это слово надо писать с большой буквы. Испорченная. Даже так – ИСПОРЧЕННАЯ. Я уже приняла себя. Я чувствую, что не исправлюсь. По-другому мне никогда не будет комфортно. Уверена, многим было бы не по себе от того, что мы с тобой обсуждаем. Ты только вспомни! Мы перемыли кости, наверное, половине безумцев, которых поймали за последний век. Мы обсудили множество убийств, когда убийцы не были найдены. Мы рассуждали про заказные убийства, про теракты, про психов, которые отрезают головы детям и гуляют с ними по улицам. Знаешь, если бы мои родители… если бы они всё ещё были вместе… увидели хотя бы десятую часть, о чём мы с тобой переписываемся – они бы, наверное, поседели. Мать бы психанула, а отец… даже и думать не хочется что бы он сделал… Или у них у обоих сразу прихватило бы сердце, я уверена. Мне всегда было интересно твоё мнение. По любому поводу, по любой истории ты высказываешься так… не знаю, как это сказать… авторитетно?.. Да, наверное. Ты высказываешься так опытно и авторитетно, что у меня, если честно, дух захватывает! Я всё время думала, что ты либо болтун, каких мало, либо в самом деле… как бы… в теме. Мы никогда не задавали друг другу личных вопросов. Но вот я сейчас задала… Послание прервалось. Человек поймал себя на том, что его замерший над клавишей выхода указательный устал уже так, словно на нём висит гиря… а так же на мысли, что он жаждет продолжения, как задыхающийся жаждет воздуха. Значок, что с другой стороны пишут, ожил. Человек волнительно сглотнул. – Если тебе некомфортно, то ты не отвечай. Не отвечай, не надо, я пойму. Это уже лишнее. Это уже личное. Давай тогда просто ещё немного поболтаем. Хочешь? Просто немного ни к чему не обязывающего трёпа… Новая заминка. Человек отчётливо, как наяву представил, как девушка с той стороны, если она в самом деле та, кем представилась, смотрит на клавиши и мучительно подбирает слова. Как на её лбу собираются складки, а губы шепчут, перечитывая. Пишет, стирает, снова пишет. Будто подбирает отмычку к замку. – У меня нет другого такого знакомого, с которым я могла бы подобное обсудить. Не знаю, известно ли тебе это чувство – когда не с кем поделиться мыслью, когда нет родственной души. С тем, о чём мы с тобой говорим, я не пошла бы даже к лучшей подруге. Хотя у меня и подруг-то настоящих нет… Только с тобой я могу поболтать о своих настоящих интересах. О запретном. О порочном. Поболтать не опасаясь, что меня потащат в психушку или в полицию. Поэт – ну чего ты молчишь?.. – Да, я убивал. – Пальцы человека набили это молниеносно, но вдруг замерли над ENTER… и всё-таки нажали. – Убивал. Я знаю, что такое лишать жизни, потому у меня и есть, чем поделиться. Только у меня вопрос. – Какой?! Написано это было быстрее, чем читающий успел моргнуть. Двигался и думал он всё ещё замедленно, нерешительно, но где-то в сердце он почувствовал, что его внутреннее Я один из двух путей уже выбрало; и что по-настоящему первый шаг по нему был сделан не сейчас, не вчера, и даже не неделю назад – он был свершён ещё когда он вообще решил с этой сумасшедшей… как и он… девчонкой пообщаться. – Скажи… Неужели тебе и правда такое интересно? – В смысле? Человек облизал губы, сосредоточился на мысли. – Неужели тебе и правда интересны подобные темы? Убийства, насилие. Кровь. Почему ты интересуешься этим? Ответа пришлось подождать. – Я могла бы спросить тебя о том же… – Нет, ты должна ответить первая. – Человек почувствовал, что именно сейчас имеет право требовать. – Если хочешь, чтобы я водился с тобой и дальше, то скажи. Это важно. Снова заминка, на этот раз такая долгая, что владелец камеры секретов успел даже допить кофе, сходить на кухню и вернуться с новой, исходящей паром чашкой, а ответ всё ещё не пришёл. Неужели перегнул? Нет, он должен знать. Обязан. Это кране важно. Почему?.. Просто чувство такое, что важно. Раньше было неважно, а нынче вот. – Не знаю, как сформулировать… – Славка стала писать так медленно, словно потеряла на клавиатуре нужные буквы. – Не знаю, как ответить. И я не думаю, что мой ответ тебе понравится. – Может быть и не понравится. Есть только один способ выяснить. Тут человек на миг усомнился – не слишком ли давит?.. Нет, смягчать нельзя. Пусть выкладывает. Снова молчание. Уже сердясь на эти заминки человек стал безжалостно набатывать: – Тебе приходят образы? Ты тяготеешь вида крови? Что именно?! Ты возбуждаешься, глядя на мёртвых? На насилие? Может быть у тебя какие-то особые сны? Или голоса в голове? Или это просто твой дурацкий фетиш?.. Ответ прилетел молниеносно: – Голоса в голове?! Что за чушь?! – Тогда напиши сама! Не заставляй меня гадать! Человек всего лишь писал и читал, но в голове у него это представлялось настоящей сценой – с возгласами, с мимикой, с бурными эмоциями! Значок отписи вновь замерцал. Человек приготовился прочесть что-то типа: «Извини, ты меня достал. Не пиши мне больше». Этому он бы вовсе не удивился. – Хорошо, Поэт, я постараюсь объяснить. Наберись, пожалуйста, терпения. Заминка. Человек скрестил руки на груди и похрустел позвонками, разминая шею. – Понимаешь, моя жизнь – это такая дрянь, что я бы и врагу не пожелала. Я живу, словно в тюрьме для бесноватых. С одной стороны мне тяжело… однако с другой я уже к этому как-то привыкла, так что не знаю, могу ли я жаловаться, что устала… Новое промедление. – Поэт… Я всё время пребываю в такой ненависти, что просто не знаю как и ограничиваюсь. Руки так и тянутся сделать кому-нибудь больно! Эти мысли у меня давно. Уже около полугода я каждый день думаю о том, как могла бы кого-то убить. Взять и зарезать! И чтобы кровь повсюду! Я такое кое-где видела… Перерезать горло. Воткнуть нож в сердце! Ненависть сжигает меня. Иногда, когда я нахожусь одна, когда уверена, что меня никто не видит, я хватаясь за голову и сжимаю её, потому что у меня чувство, что она может взорваться от бьющего изнутри потока злобы! Новая заминка, уже заметно дольше. Человек следил за экраном не отрываясь. – Я воображала, как совершу убийство. Как подкараулю кого-нибудь и прикончу. Ножом или молотком. При этом я очень чётко ощущала, что свершив такое, пусть даже меня бы поймали, я бы хоть на время почувствовала облегчение. Выдохнула бы. Не знаю, надолго ли, но мне бы стало легче. В этом я уверена. Я ненавижу мир, ненавижу людей. Все кажутся мне врагами. Убила бы всех! ВСЕХ! Наверное все эти разговоры с тобой – это, как бы знаешь, как кофе из цикория: замена настоящему. Мы вот с тобой поговорили, обсудили в прошлый раз того идиота, которого поезд сбил. Я тебя послушала, посмотрела фотки с места – и мне сразу задышалось легче. Я представила, что это я его под поезд толкнула. Я даже улыбаться начала. Ещё одна заминка. До-о-о-олгая. Ти-и-и-ихая. Человек ломал пальцы, кусал губу и ждал. Славка должна закончить чем-то важным. Он чувствовал. – Я уже написала, что понимаю, что я ненормальная. Испорченная. Могу лишь гадать, что ты сам обо мне думаешь, но в каком-то лучшем смысле мне на это глубоко плевать. Я принимаю себя. Мнение остальных мне мимо. Ты спросил, почему мне интересны кровавости? Моя природа требует. Хочется мне. Интересно. А почему я с тобой всё это обсуждаю? Наверное чтобы не пойти и по-настоящему кого-нибудь не убить. Заменяю подлинное… слово есть такое… заменяю подлинное аналогом… или поддельным. Фантазирую. Обманываю себя. Устала писать. Поэт, ты доволен моим ответом?.. Человек очнулся, как от сна. Его пальцы устремились к лицу, с силой растёрли виски. Напомнила о себе затёкшая спина, засиженные ноги. Не решаясь тратить время на перечтение он набил: – Более чем. Ты правильно сделала, что рассказала. Данке) Оторвав пальцы от клавы он снова скрестил руки на груди и в задумчивости растёр подбородок. Он ощутил, что должен продолжить первым. В голову пришло очевидное. – А могу я спросить, почему же твоя жизнь такая тяжёлая? Что в ней такого плохого?.. Славка замолчала. Прождав ответа минут пять человек поднялся налить свежего кофе, но в тот же миг прилетела строчка: – Это из-за моего отца. Я ненавижу отца! Презираю его всей душой! Убил б, доведись возможность! Человек сел обратно. Глубоко вздохнул и растёр переносицу. – Из-за отца? А что с ним не так?.. – Абсолютно всё. Совершенно! Мой отец – это мразь последняя! Тварь, каких мало! Сволочь! Слова полетели, как из пулемёта. Славка застрочила так спешно, что иногда нажимала на ENTER раньше, чем успевала дописывать: – Это из-за него я так злюсь! Это из-за него я так всё и всех не терплю! Убила б! Убила б его не задумываясь! Своими бы руками уничтожила!.. Вот только как сделать этого не знаю. Не знаю, к сожалению. Но О Ч Е Н Ь хочется! И снова человек лишь читал, шевелил губами, перечитывал и от большой сосредоточенности забывал моргать. Однако внутри… Этот разговор представлялся ему, как настоящий, словно он девчонку слышит! Следит за ней! Смотрит на её лицо и видит, как она ярится! Вот она нахмурилась, вот хлестнула рукой на грозной фразе, а вот с треском ударила кулаком! Ему это очень понравилось и он написал прежде, чем успел обдумать: – А давай тогда его убьём! Давай твоего отца прикончим! И, как и в прошлый раз, написав и прочитав тут же схватился за голову – куда он лезет?! – А давай! – Славка не ждала с ответом ни секунды. – Я лично с огромным удовольствием! Как угодно! Где угодно! В любое время! … – Поэт, ты это серьёзно?.. Человек выпустил из зубов нервно закусанный левый указательный. Чувствуя, что дороги назад нет, он написал: – Да, совершенно. А ты… слышала про маньяка, которого у нас в городе всё поймать никак не могут? … … – Да. Не из новостей, но я слышала… – Неважно. В новостях многого не показывают. Если бы по телевизору демонстрировали всё, что хотя-бы за день в Тольятти случается, люди бы подумали, что они живут в настоящем библейском аду. Обдумывая, что дальше, человек нахмурился. – Короче, я тебе помогу; но ты расскажи главное – кто твой отец? Что он из себя представляет? – Мой отец – это гад последний! Урод! Он бросил мою мать и завёл себе любовницу! Ненавижу их! Ненавижу их обоих! Эту суку тоже сама бы убила с удовольствием! Её ненавижу, наверное, даже больше! – Нет. – Человек поморщился. – Мне нужны конкретные подробности, а не твои гневные эмоции. Хотя… – Он опустил взгляд, сжал губы… и кивнул своим мыслям. – Нет, не надо. Не здесь. Не сейчас. Лучше завтра. Ты же учишься во вторую смену, да? – Ага. К половине восьмого должна быть уже свободна. А что?.. – Завтра вечером я тебя встречу. – Человек писал с железной уверенностью, что с ним согласятся. Глаза его загорелись, как у волка, завидевшего лань. – Я встречу тебя сразу после школы и мы познакомимся по-настоящему. Мы познакомимся и я докажу тебе, что то, чего ты так хочешь, ты можешь получить. Я помогу тебе. Написав, он возбуждённо вздохнул и откинулся. Взгляд его не отрывался от окошка чата. Вспотевшие ладони проехались по брюкам и легли на подлокотники. Человек замер, как цветок-мухолов, неподвижный и будто бы безобидный… Когда глаза уже заболели от сосредоточенного вглядывания, а в спине появилось неприятная застойность, в колонке чата возникло: – Назначай время и место. На пепелище От духоты хоть на стену лезь, а лучше беги на речку и кидайся в воду с головой, прямо так, не раздеваясь. Как назло ещё в эту по абсолютно любым меркам экстремальную жару сломался кондиционер, а ремонтник, приглашённый на починку, лишь развёл руками. Устанавливайте, мол, новый, а этому кирдык… Отвлёкшись от разложенных на столе фотографий мужчина взял салфетку, недовольно вытер со лба капли и отправил мокрую, словно окунутую в лужу бумажку в корзину. На вид не старше тридцати пяти, хотя ещё совсем недавно отмечал с друзьями четвёртый юбилей. Широкий, высокий лоб и короткая стрижка чёрных, как уголь, волос. Тёмные, чуть светлые брови и серые, с оттенком синевы, умные спокойные глаза. Если они смотрят на тебя, то создаётся впечатление, что про тебя что-то такое знают… Немалый, но всё-таки не уродующий лицо нос, из-за которого его обладателя могли бы звать в детстве «баклажаном», если бы тот уж слишком больно не бил. Нос не маленький, но он абсолютно соответствует челюсти – широкой, выдвинутой, волевой. Подбородок выбрит чуть ли не до зеркального блеска. Ударишь по такому – точно пальцы отобьёшь. И губы. Чётко очерченные, но не яркие, они обладают своей постоянной формой – лёгкий намёк на улыбку. Именно намёк, не более. Их обладатель ничего для этого не делает. Он даже, когда в отражение смотрит, этого не замечает, но окружающие этот намёк видят и думают, что их знакомый всегда чуть-чуть ухмыляется. Птачек Роман Павлович, следователь по уголовным преступлениям отдела ОВД по ГУМВД Самары недовольно вздохнул. Точно этой жары и сломанного кондиционера мало, так в управление сегодня ещё должен заявится какой-то генерал юстиции. Приедет он чай попить со «стариком» или с проверкой – оно не ясно, да только всё управление ходит застёгнутым на все пуговицы. И так-то обделённые прохладой люди теперь ещё и шарашат резким запахом пота и тёмными пятнами на подмышках! Отправив в корзину вторую бумажку Роман снова взглянул на снимки. Сделанные на месте преступления, они разложены в строгом порядке от неважных к существенным. Вот лежит на асфальте красная, с высоким каблуком туфля. Как она здесь оказалась? Вот рядом с телом колыхается шляпка убитой – её по всей видимости уносило ветром и на снимке её держит камушек. Вот распотрошённая сумка – её явно схватили за донышко и спешно вытряхивали, что выпадет. С собой почему-то не забрали. А вот тело: женщина лет тридцати с небольшим, с ярко накрашенными красными губами, с чётко обозначенной косметикой, с некогда уложенными, но сейчас, на фото, совершенно растрёпанными волосами… и с невидящими, обращёнными в никуда глазами. Роман много раз видел такие. Уже очень давно они перестали вызвать в нём хоть какие-то чувства, кроме понятного только не многим желания преступника поймать и посадить. А убивают людей каждый день. Живучи на погосте по всем не наплачешься. С усилием почесав макушку капитан Птачек недовольно фотки от себя распихал, водрузил локти на стол и устало уронил лоб на ладони. Снимки эти – мусор, можно хоть сейчас выбрасывать. Ничего на них толкового нет. Хуже того – ничего путёвого нет и в самом деле. Ни свидетелей, ни камер наблюдения, пусть хотя бы даже отдалённых от места преступления. Нет капель крови. Нет следов обуви. Даже ниточку от одежды никто не обронил. НИЧЕГО. И венец – женщина эта, как оказалось, приезжая. Погулять приехала, Самару посмотреть. Туристка, что значит – без местных связей. Не ищи завистливых подруг, ревнивых мужей, должников и заимодавцев. Не найдёшь. Иногда Романа злил собственный подход к делу. Чёртов перфекционизм! Ну вот кому он полезен, кроме начальства?! Уж точно не ему самому! Вот Обжигалов Серёга – дуб дубом! Ни одного дела самостоятельно не раскрыл! Всё за него дознаватели и опера работают, а больше всего – его собственные товарищи. Всё подсказывают, чуть ли не за руку водят. Смешно сказать – у Серёги стажёр лучше, чем сам он работает! Одно только Серёга делать умеет – анекдоты смешно рассказывать. И что же? А то – Обжигалову никогда не поручают сложных дел, никогда не кидают на самую трудную, бесперспективную работу. Знают, что не справится. Сто процентов. Без всяких «может быть». А кто скажет с уверенностью – в самом ли деле Обжигалову лучше какую-нибудь шарашку сторожить, чем в уголовке работать? Или он просто прикидывается? Вот так запросто строит из себя чайника, когда надо. А когда не надо – умнейший человек?.. Роман устало вздохнул, снова взглянул на фотки. Может и ему начать троить? Зарплата не прибавится, но и не убавится ведь… Нет, не сможет он. Не так воспитан. Себя хочется любить и уважать, а какое уважение, когда играешь дурака?.. Да и люди не поймут. Знают его уже все, изучили. Вот и подбрасывают глухарей. Авось капитан Птачек что-нибудь да и выхитрит… Ладные мысли отказались приходить напрочь. Плюнув в душе Роман поднялся и в два шага обогнул стол. Сунув руки в карманы он дошёл до двери, встал, глядя на порог помедлил… протянул ладонь и толкнул – дверь тихонечко открылась и показала точно такую-же дверь напротив. Не зная, почему он это делает, Роман вышел в коридор, вернул ладонь в карман и побрёл, куда глаза глядят. Лица коснулся ласковый ветерок – это на этаже распахнуто окно. Кто-то всё-таки открыл, не выдержал. Почему запретили Роман не спрашивал – не интересно, а вот за сквозняк стал неизвестному благодарен. Тут главное рядом не оказаться, когда «старик» мимо пойдёт – сразу крайним окажешься! Ноги сами, как в сказке про волшебные сапоги дошли до лестницы и побрели вниз. Наверх, страшно мокрый и вонючий, пробежал стажёр Минина. Обогнала на повороте, сверкая белозубой улыбкой, новый дознаватель Люба Скрытникова. Второй этаж. Первый… Махнув дежурному Роман отодвинул на входе тяжёлую металлическую решётку и вышел на улицу. И сразу в за день уже привыкшие к относительной кабинетной тишине уши ворвались шумы города! Рыки маршруток, обоюдные гудки разъезжающихся водил, очень громкий голос женщины, перекрикивающей кого-то во время телефонного разговора! Смех двух оперов, вышедших подымить. Осматриваясь, Птачек вдруг заметил того, кому здесь быть категорически не полагается. В капитанских, как и у него, погонах, с ранней лысиной и хмурым, как у палача, взглядом, в неглаженых брюках и с брюшком, выдающем противника ЗОЖ, на углу управления пускает дым Озеров. Капитан Дмитрий Озеров. Старый знакомый. – Дима?! – Роман подошёл и с удивлением вытаращил глаза. – Ты чего тут забыл?! – Чего забыл-чего забыл… – Мужчина поднял глаза, протянул ладонь. – Да привет, ага… На работу вот вышел… У человека, взявшегося за раз сжевать лимон, и то бы милее лицо выглядело. Роман аж сам нахмурился. – Ты ж вроде в отпуск ушёл? Ты ж к матери в деревню уехал? Разве нет?.. – Ой, Рома-Рома… – Озеров покачал головой, взгляд у него стал такой, будто смотрит на наивного. – Да я и в отпуск ушёл, и к матери уехал… Начальство вот новое напрягает! Хрен отдохнёшь с такими руководителями! Опасаясь за лишние уши капитан Птачек бросил взгляд по сторонам, а особенно вверх, где может быть распахнута форточка и там всё очень даже хорошо слышно. – Это форменное безобразие! – Озеров завёлся, аж покраснел. Видимо вопрос стал горстью пороха, брошенной на его тлеющее недовольство. – Я с нашей новой начальницы вообще обалдеваю! Чёртова Аннушка! И так с ней вечно, как на иглах – дня спокойного не пройдёт! – так она ещё и из отпуска меня отзывает! Как будто больше некого! – Тише ты… Чего разбушевался?.. – Рома хлопнул Озерова по плечу. – Сейчас все государственные секреты выболтаешь! Пойдём лучше квасу выпьем. Вон на том углу хороший продают, я вчера покупал. При этом капитан Птачек так завлекательно кивнул на перекрёсток с большой жёлтой бочкой, а солнце ещё так палит и жгёт беспощадными лучами, что у Озерова вмиг пересохло горло. – Ну пойдём. – Он как-то враз успокоился, даже стал ниже ростом. – Только ты угощаешь! Я денег с собой не взял… – Да конечно! Какой вопрос!? – Роман сгрёб друга за плечи и пошли они вместе бок о бок, как два закадычных кабачника. – Ну, рассказывай – чего тебя из отпуска-то дёрнули?.. *** До конца дня ничего умного в голову так и не пришло. Спрятав снимки в ящик Роман закрыл кабинет и отправился домой. Старенький «форд» распахнул дверь перед хозяином. Когда уселся, у Романа возникло ощущение, что он преступил порог бани – горячий воздух шибанул в лицо, а спина и грудь мгновенно взмокли! – Ох, бедненький… – Капитан Птачек погладил руль автомобиля, словно тот живой. – В следующий раз я тебя поставлю в тень. Обещаю. Домой домчался без пробок, приятно быстро. Может это потому, что задержался на работе, стараясь всё же что-то выдумать… а может и потому, что на загруженных перекрёстках врубал мигалку. Когда Роман переступил порог квартиры, понял, что дома все уже собрались и ждут только его. – Пап! Ну ты чего запаздываешь? – В коридор выбежала Настя. – Я кушать хочу – уже умираю! Длинные, и как и у отца чёрные волосы ниспадают по её плечам ниже груди, окаймляют белое, совершенно не загорелое лицо. Глаза серые с примесью синего – опять-таки отцовские. Никаких тебе веснушек, никаких родинок, одна белоснежная гладь кожи. Черты лица мягкие, плавные. Пожалуй, губы ещё отцовские, с намёком на улыбку, только больше и пышнее, по-женски красивые. Капитан Птачек протянул руки и с силой обнял ойкнувшую дочку. – Ну па-а-ап! – Настя сжалась, упёрлась в его грудь. – Ты колешься! Ой! – Не надо мне тут. – Роман покрутил ладонью. – Я только вчера брился. Нечему там колоться. – Ещё как есть чему! – Настя протестующе отстранилась. – Смотри! Всю щёку мне расцарапал! И в самом деле она встала возле зеркала и принялась рассматривать себя. Повернулась лицо так и эдак, приблизилась к отражению. – Мама на кухне? Роман спросил просто так. Доносящиеся с кухни запах и шкварчание жареного, рождающее фантазии о чём-то золотистом, пузырящемся в масле на сковородочке не могут быть ни чем иным, кроме как работой жены. – Ага.. – Полностью поглощённая собой Настя вгляделась в отражение внимательнее. – Она сегодня тоже на работе задержалась. Насмотревшись, она бодро, как балерина, развернулась на носках и упорхала к себе в комнату. Роман разулся, снял пиджак, нагнулся и внимательно принюхался к ногам. Ну нет. Так по дому ходить нельзя! И ботинки надо на балкон вытащить, чтобы проветрились. Не став заходить на кухню он прошёл в спальню, а оттуда, раздевшись, сразу в ванную. Сначала включил тёплую воду, но потом, подумав, настроил самую холодную и не жалея себя яростно сполоснулся. – Пап, ты скоро? – Настина голова вылезла из-за двери. – Мама уже почти всё! – Иди лучше на кухне помоги. – Стоя на одной ноге, Роман тёр полотенцем вторую. – А ну как маме помощь нужна?.. Дочь в мгновение исчезла. Вытершись, Роман посмотрелся в зеркало, сунул стопы в тапочки и поплёлся на выход… потом лишь заметил полотенце на плече, вернулся и кинул его обратно на крючок. Запах с кухни плывёт соблазняющий, прямо требующий, чтобы туда немедленно заглянули. Слышен телевизор, идёт какая-то передача про женское здоровье. Сглотнув, Роман сперва хотел войти бодро… но задумался и решил не спешить. Ступая тихо, немного вразвалочку, он появился на кухне, как появляется туман – неслышно и чуть-чуть загадочно. В жёлтом с рисунком утёнка переднике у плиты хлопочет жена. Волосы цвета горького шоколада завиваются ниже плеч. У неё худое, но не слишком, очень красивое модельное лицо. Тонкая лебединая шея и стройная фигура с выделяющимися острыми локтями и коленками. Ах, да – и ещё у неё прадедушка был дворянином. Там какая-то с ним связана мутная история, но главное – да, действительно был. И Таня, хоть почти никогда об этом не говорит, но даже когда спит, вид у неё такой, будто она помнит об этом, и соответствующе держит себя. Татьяна обернулась, кинула взгляд на мужа… и продолжила хлопотать. – Уже скоро. – Она подняла крышку сковородки, откуда тут же столбом запарило. – Потерпи ещё пять минут. Роман осмотрел женщину, мать своей дочери, ничуть с того далёкого теперь дня знакомства не поплохевшую. Оглядел её фигуру, задержал взгляд на попе… и приблизился. – Ну чего ты делаешь?.. – Таня вывернулась из его рук очень ловко, с опытом. – Ты же видишь, что я готовлю! – Да просто я люблю тебя! – Роман попытался поцеловать жену в шею, но и это не получилось. – Могу я жену свою любить? Или не могу?.. Таня не ответила, лишь сосредоточилась на духовке, в которой, судя по запаху, томится курица. Роман еле слышно вздохнул и уселся за стол, прямо под телевизором, вещающим с подставки на стене. Минут пять они занимались каждый своим – Таня колдовала с едой, Роман терпеливо переносил подробности о менструальном периоде, о менопаузе и что-то про ВКО. Они молчали. – Ма-а-ам! Ну скоро там?! – В дверном проёме возникла Настя. – У меня уже скоро кит в животе запоёт! – Наберись терпения. – Таня открыла духовку, надела варежки и потянула поднос с курицей на себя. – И сходи уже помой руки. Что-то я не видела, чтобы ты делала это. С громким вздохом дочь исчезла, но вскоре вернулась и уселась за стол, сверкая влажными и белыми, пахнущими мылом пальчиками. – Так, народ, посторонись… – Таня стала переносить посуду с яствами на стол. Воздух в кухне сразу стал жарче, а запахи заманчивее. – Рома, помоги мне поставить. Ага, спасибо. В две минуты стол нагрузился кушаньем. Прожаренная до золотистой корочки картошка кусочками. Запечённая в фольге курица, к которой руки так и тянуться – но осторожно! Обожжёшься! Салат из помидор и огурцов со сметаной. Укроп и лук порей. Салат из рубленых варёных яиц со спаржей в майонезе. Корейская морковка в отдельной мисочке: в этом доме с женской стороны к ней отношение особое. Таня разложила еду по тарелкам, каждому столько, сколько съест. Настя попросила себе второй кусок курицы, но после категорического отказа спорить не решилась. Отложив лопатку и ложку Таня отвернулась и стала неспешно стягивать передник. Узелок сзади застрял и не развязывается. Заметив намерение мужа встать и помочь, она сделала шаг в сторону и помотала головой. – Я сама. Пока передник снимался, вешался на крючок, пока Таня мыла руки к еде никто не притронулся. Настя хотела было взяться за вилку, но под неодобрительным взглядом отца остановилась. – Ну что… – Таня отодвинула стул и села. Её тонкие пальцы оправили домашнее платье. – Давайте кушать. Все приятного аппетита. – Приятного! – Настя сразу же впилась в мясо, как не сделал бы этого даже голодный волк! – Приятного… – Роман поглядел на жену внимательно, но нашёл лишь взгляд, опущенный в тарелку. Телевизор продолжил вещать, только к голосу о молочнице добавилось звяканье приборов и посуды. Вкусно! Как же всё вкусно! Хоть и настороженный поведением жены, Роман всё же с удовольствием погрузился во вкус. Картошка хрустит, курица истекает соком, салат из спаржи и яиц не отпускает, каждый раз велит попробовать ещё. – Как дела в школе? – Таня подняла взгляд на дочь. – И что там с математикой?.. – Но-малъно… – Настя жуёт и через набитый рот её голос исказился. – С математикой нормально. Математичка говорит, что тройку можно исправить на четвёрку. – И-и-и? – Таня перестала жевать. – Ты исправишь?.. – Ну ма-а-ам! – Настя недовольно закатила глаза. – Неужели и за едой мы об этом будет разговаривать?! – Будем. – Таня всадила нож в курицу с таким лицом, с каким рыцари некогда втыкали копья в сарацин. – Вот перестанешь тройки с двойками домой приносить, тогда перестанем. Настя умоляюще воззрилась на отца. – Милая – а как прошёл день у тебя? Настя сказала, что ты задержалась… Роман перестал жевать, даже вилку отложил, словно уже наелся. – Нормально прошёл. – Таня снова спрятала взгляд в тарелке. – Пришлось съездить в одно место, в которое вчера не успела. Не забивай голову. Пустяки. Роман почувствовал, как у него до хруста сжимаются челюсти. Краем глаза он заметил, как на это обратила внимание и дочь. – Дорогая… – Он сделал паузу и проглотил комок в горле. – Если это пустяки… То что-же тогда НЕ пустяки?.. Татьяна ковырялась в птице будто и не намеревалась отвечать. Роман терпеливо ждал. Настя жевала всё медленнее, её взволнованный взгляд запрыгал между матерью и отцом. – Ну, милый… НЕ пустяков хватает… – Таня впервые подняла на мужа глаза. – Например вот тебе первый Не пустяк. Неделю назад мы должны были уехать на отдых. Сейчас бы уже лежали и загорали бы на каком-нибудь солнечном пляже… но вместо этого мы сидим здесь и смотрим телевизор. – Танечка… Ну я же уже извинялся… – Роман постарался говорить как можно мягче. – Меня на службе не отпустили, ты же знаешь. Я-то же был не против. Вы ведь могли поехать с Настей и без меня! – И что бы это тогда была за поездка?.. – Татьяна закусила картошкой, её взгляд пронзил мужа, как шпага. – Что это тогда был бы за семейный отдых?.. На отдых семьями ездят, а не кто как попало. Она яростно прожевала, будто картошка вздумала сопротивляться. – Рома… Ты понимаешь, чего мне стоило выбить отпуск летом?.. А?.. Ты понимаешь, насколько это чертовски не просто?.. Настя совсем притихла, кушает тише мыши. На родителей уже не смотрит, только в тарелку. – Ну, могу представить… – С каменным лицом, на котором, однако, щёки уже наливаются нехорошим румянцем, Роман снова взялся за прибор. – Я всё-таки тоже, как-никак, работаю… – Служишь, как ты любишь уточнять… – Служу. – Роман кивнул. – У нас служат, не работают. Тут ты права. Продолжили есть. В молчании, прерываемом трескотнёй телевизора, посуда и приборы зазвякали с такой силой, словно это картошка, это курица, это вилка и тарелка виноваты, что что-то не ладиться! Недовольно вздохнув Роман поднялся и выключил телевизор. Жена и дочь старательно не обратили на это внимания. – Ну, дорогая, чего же ты замолчала?.. – Роман уселся с показательно вежливым видом. – Может наберутся ещё какие-то мои косяки?.. – Пап! – Настя хлопнула по столу, вилка в её кулаке громко звякнула! – Хотя бы ты не обостряй! – Нет-нет, доченька, пускай. Почему нет?.. – Таня с важным видом подняла взгляд, а через мгновение снова его опустила. – Пускай спрашивает. Отчего же не ответить?.. – Мам! – Настя развернулась уже к ней. Её белоснежное лицо забагровело на глазах, как и у отца. – Ну и какие же? – Роман подцепил вилкой спаржу в майонезе. – Ты говори, Танечка, говори. Я тебя с удовольствием послушаю. Настя закатила глаза и громко, артистично вздохнула, от чего грудь её заметно вздыбилась и опала. – Ну, раз уж сам спрашиваешь… – Таня продолжала глядеть в тарелку. – Как насчёт того, что ты слишком уж часто задерживаешься на работе? Что-то раньше такого не было… – О-о-о… – Роман сделал лицо картинно трагичным. – Прости, что не извиняюсь за это каждый раз. Прости дорогая, что так много работаю. – Служишь… – Служу. – Роман опять с готовностью кинул. – Да вот, приходится. В мире мы в таком живём, что у следователя всегда работы хватает. Убийства всякие, грабежи… Приходится всю эту кучу-малу кому-то разгребать. Мне то есть… Настя совсем престала кушать: теперь она заводила вилкой по тарелке и уставилась в одну точку. – А я и не про работу говорю… – Таня акцентированно подняла брови. – А про что? – Ты знаешь, про что… Ответ Романа бахнул резко и кусаче, как хлыст: – Нет, не знаю! Просвети! – По-моему это ты должен нас о таком просвещать… – Просвещать о чём?.. – Теперь брови поднялись уже у Романа. Голос его ожёг едкостью на грани злобы. – Татьяна, прекрати плести словесные кружева. Это жутко раздражает! Скажи прямо, что ты имеешь ввиду. Ну так, хотя бы разок, ради разнообразия… Если ты конечно сама это знаешь! Собственный тон Роману не понравился, но уже ничего он поделать не смог – слова сами вышли такими колючими. – Прекратите! – Настя резко хлопнула по столешнице обеими ладонями. – Прекратите это немедленно! Я не желаю вас слушать! Не желаю! Хватит! Татьяна продолжила есть как ни в чём не бывало. Роман скривил губы, сам опустил взгляд… и глубоко вздохнул. – Прости, доченька. – Он протянул руку и положил свою широкую ладонь поверх тонкой и нежной дочкиной. – Прости, дорогая. Нам с мамой не следует ругаться. Хотя бы при тебе. На мгновение Татьяна подняла глаза полные холода… но снова опустила. – Ну а что мы всё о нас да о нас? – Роман натянуто улыбнулся. – Что – у тебя, кроме как о математике, и рассказать-то больше не о чем?.. Настя помолчала, будто обдумывая, потом подняла глаза к потолку, зажмурилась и устало вздохнула. – Да я не настаиваю. – Роман широко пожал плечами. – Если секрет – так секрет… – Да не о чем и рассказывать. – Дочь, наконец, снова принялась за еду. – Про учёбу скучно всё, не интересно. Двоек новых нет у меня, можете не переживать. – Двоек?.. – Татьяна посмотрела на неё скривившись, словно как-то неприлично ослышалась. Не обращая внимания на жену Роман спросил: – А про что не скучно?.. Настя вновь закатила глаза, однако её губы вдруг растянулись в несмелой улыбке, будто только что и не было всей этой ругани. Переведя взгляд на отца она, заметно стесняясь, вышептала: – Ну… про… – Только не надо вот про это вот здесь! – Взгляд Тани стал полон претензии. – Только не за столом, ладно?! Я и так этого за шестнадцать лет уже наслушалась! С меня хватит! – Ма-а-ам… – Настя склонила голову и поглядела на мать с укоризной. – Ну чего ты, а?.. Чего ты там наслушалась? Мне вот, например, очень даже интересно… – Ты про работу что ли про мою? – Роман невольно улыбнулся. – Про неё опять? – Ну а про что ещё она может говорить в этом доме?! – Наконец-то Татьяна взглянула на мужа прямо и очень даже выразительно. – Прожужжал ей все мозги! Сам мент и дочь ментом сделать хочешь! Роман гаркнул так, что, наверное, услышали и на улице: – Цыц! – Его кулак с гулким бахом заставил тарелки подпрыгнуть! – Не смей хамить! Что ты себе позволяешь?! Дочь и жена воззрились с испугом! Глаза Романа налились кровью, кулаки сжались, а желваки на щеках натянулись так, словно под кожей не мускулы, а корабельные тросы! Будто только того и ждала, Татьяна отложила вилку, встала из-за стола и подчёркнуто выпрямила спину. – Всем спасибо. – Она посмотрела на мужа, потом перевела взгляд на дочь. – Я уже сыта. Я ухожу. Вышла из кухни она глядя строго перед собой. Её шаги стихли в коридоре. Роман застыл. Его взгляд остался на том месте, где только что жена сидела. Кулаки он всё ещё сжимал, но краснота, вспыхнувшая на щеках, потихонечку стала отступать. Настя посидела немного с опущенным взглядом, потом пожала плечами и снова взялась за приборы. – Вот и поужинали… – Ела она медленно, цепляла только самые мелкие кусочки. – Пап, – она обратила лицо к отцу, – ну неужели нельзя было без этого обойтись?.. Роман оттаял и только теперь почувствовал, как дико сжимал кулаки: в пальцах и ладонях ноющая боль, на коже краснеют вмятины от ногтей. – Прости, доченька… – Он устало, очень устало вздохнул и поёрзал на стуле. – Что-то у нас с твоей мамой в последнее время совсем всё не ладиться… Извини, пожалуйста, за всё это… С минуту они ковырялись в тарелках молча. Из зала побежал скорый говор телевизора. Таня включила какое-то шоу по Первому и прибавила громкости заметно побольше. – Если честно, пап… – Настя покосилась на отца лукаво, зашептала вполголоса, – мне тебя винить не в чем. Ты же и вправду на работе задерживаешься. Верно?.. Роман поглядел на дочь, как не поглядел бы и на инопланетянина. – И ты туда же?.. – Нет! – Настя поспешно замотала головой. – Нет! Что ты! Я тебе верю! Только вот мама… Она говорит, что у тебя кто-то появился… Это бред, конечно, я понимаю! Ещё раз говорю – я тебе верю… – Тьфу на вас на всех! – Роман темпераментно отвернулся; подождал, разглядывая цветы на подоконнике… потом снова взглянул на дочь. – Настя… Даже не всерьёз, даже в шутку о таком не говори. Семья для меня всегда на первом месте. И пусть меня убьёт током, если это не так! При последних словах Роман скорчил жуткую рожу и дочь не выдержала, хохотнула! – Ты вот тоже время нашла… – Он покачал головой. – В самом деле – зачем про мою службу за столом спрашивать? Знаешь же, как мама реагирует… Сделав лицо бесстрастным, Настя ответила тоном настоящего профессора: – У мамы нервы слабые. А у меня нет. И у тебя тоже нет. – Ну и что? – Роман и сам напустил на себя вид учёного. – Это ведь не значит, что её можно игнорировать. Человеку, Настенька, который хочет служить в полиции, а тем более не где-нибудь, а непосредственно по уголовщине – ему понимать людскую психологию жизненно необходимо. Смекаешь?.. Отец говорит очень серьёзно, но вот его губы… его губы, как всегда, намекают на улыбку. Настя ответила не сразу. – Я ещё не решила, чем именно хочу заняться. Может в следователи пойду, а может и в судмедэксперты… – Почувствовав, что больше не голодна, она отодвинула тарелку. – Я пока думаю. – Ну, следователи и судмедэксперты – это, конечно, одного поля ягоды, но всё-таки сильно разные. – Роман взглянул дочери прямо в глаза и чем-то напомнил ей преподавателя в школе. – Следователи – это такие юристы с пистолетами, а судмедэксперты – это патологоанатомы, только с бо?льшими правами и обязанностями. И у обоих ответственность знаешь, какая? – Роман со значимостью помотал головой и звучно присвистнул. – Ой-йой-йой! Это дело, доченька, не для каждого… – С этим спорить глупо… – Настя сохраняла вид бесстрастный, отстранённый… Но вдруг её губы растянулись в задорной ухмылке, а глаза смешливо блеснули. – Но так ведь и я – не кто попало, верно?! Дочь мента, как ни как! Челюсть Романа отвисла. Он еле удержал её, правда, потеряв дар речи. – А, извини! Полицейского! – Настя говорила с неприкрытой фальшью. – Полицейского, прости! Ну па-а-ап… Чего ты так на меня смотришь?.. – А то и смотрю… – Роман покачал головой уже подчёркнуто неодобрительно. – Вымыть бы тебе рот с мылом… Ты это слово на букву М забудь. И не произноси его никогда. – Хорошо! – Неожиданно энергично Настя приподнялась и звонко чмокнула его в щёку! – Не буду! Роман подумал, что и она сейчас уйдёт, но дочь осталась. Более к приборам не притрагиваясь она продолжила сидеть и смотреть на родителя. – Что-то взгляд у тебя какой-то лукавый… – Роман присмотрелся к дочери внимательнее. – Это связано с-с-с?.. – Ну па-а-а-ап! – Настя картинно изумилась. – Мы про что с тобой только что говорили?! Ты же знаешь, что я хочу во фсинку поступать! И ты любишь о работе поболтать, я же знаю! Давай, выкладывай, что там у тебя новенького! Роман взглянул на неё серьёзней, даже нахмурился, мрачно подвигал бровями… и тут же сдержанно ухмыльнулся. – Всё-таки ты дочь своего отца. – Он опустил глаза и снова взялся за вилку. – Меня тоже с самого юношества криминальное привлекало. Не сказать, чтобы с детства, но лет в четырнадцать я уже точно знал, кем хочу стать. – Пап! – Настя возмущённо откинулась назад. – Ты уже тысячу раз рассказывал, как в органы попал! Я про это уже слышала! – Ладно-ладно. Будет тебе! – Роман отрезал и отправил в рот жирный, сочащийся кусок. Чьи руки приготовили его думать не хотелось. – У меня как раз на работе глухарь. Постучу-ка в д… Расскажу тебе сейчас, что там да как – может чего дельного ты и посоветуешь. А?.. Прожёвывая, он хитро стрельнул глазами в дочь, а та смотрела на него неотрывно, как голодный птенец на прилетевшего кормить родителя. Враз став серьёзнее самого Жукова, когда тот брал Берлин, Роман изложил суть дела, как сделал бы это в разговоре с настоящим спецом. Он описал всё: и место преступления, и жертву, и очевидный способ убийства и прочее. Ни разу не повторился, ни разу не отвлёкся и очень внимательно следил, как дочь слушает его, хотя и делал это искоса, стараясь не показать интереса. – Ну, чего думаешь?.. – Уже по-настоящему наевшись, теперь и он тарелку отодвинул. – Есть ли какая мысль?.. Настя закинула ногу на ногу, упёрла локоть в стол и водрузила щёку на кулак. Взгляд её прикипел к стене, стал невидящим, задумчивым. – Значит, свидетелей нет? – Не поворачивая головы, она глянула на отца одними глазами. – И камер у места убийства тоже? – Нет. – Роман встал из-за стола, сгрёб все тарелки и понёс к раковине. – Хм… – Дочь вытянула губы трубочкой. – И ты говоришь, что это похоже на ограбление? – Есть признаки. – Не глядя на дочь, Роман кивнул. – Я бы даже сказал – девять к одному, что это так. Зашумела полившаяся вода. Вспенилась губка. Роман с философским спокойствием принялся мыть всю посуду, после ужина ужасно жирную. – Любопы-ы-ытно… Очень любопытно… – Настя всё буравила взглядом одну точку, словно где-то там, в ней, и кроется желанная разгадка. Роман же о деле уже и не думал. Завтра… Но он с истинным любопытством ждал, чем закончатся размышления дочери. – Весьма любопытно… Прошло минут пятнадцать. Вся посуда помылась и спряталась в сушилку. Продукты вернулись в холодильник. Стол вытерся со всей тщательностью. Пока Роман водил мокрой тряпкой, он внимательнейше следил за дочерью, но та будто уснула, только глаза остались живыми, цепкими. Закончив с помывкой и не найдя, чем ещё заняться, капитан Птачек вернулся за стол и стал ждать. В коридоре прошаркали шаги. Глядя строго перед собой мимо кухни прошла Татьяна. Отворилась и закрылась туалетная дверь, зажурчала вода. – Кажется это единственное… – Настя словно отмёрзла. – Да… Больше мне ничего в голову не приходит… – Давай… – Роман скрестил пальцы на животе. – Я тебя внимательно слушаю… Настя положила ладони на стол, как на парту, и развернулась к отцу всем корпусом. – Если это ограбление, то то, что убийцы украли, они обязательно должны сбыть. Верно? – Для того и грабят. – Роман важно кивнул. – Дальше… – То, что украли, вам не известно, да? – Настя наклонилась над столом и приблизилась к отцовскому лицу. – И спросить пока не у кого, да?.. – Так точно… – И телефон у жертвы отняли. Верно? – Да. – Роман медленно и значительно моргнул. – Так и есть… Внезапно Настя громко и быстро пробарабанила ладонями по столешнице, после чего разом обрушила их одновременно, чем создала громкий БУХ! – Тогда единственное, что вам поможет – это соцсети! Роману не понравился приёмчик, который дочка явно подсмотрела в каком-то кинце про уголовников, но вида не подал. – Соцсети? – У него поднялась бровь. – Да! – Настя залучилась довольством. – Ты же сказал, что жертва туристка, так? Наверняка она постоянно фоткалась! У неё должна была накопиться целая куча снимков! В этом платье, в том. С серёжками, с браслетами, с цепочкой на шее… Она должна была всё это публиковать у себя на странице. Понимаешь? До Романа вдруг дошло, что это и в самом деле может быть ниточка! На вопрос дочери он неловко кивнул, но сказать ничего не смог – слова точно смела река нахлынувших мыслей! Теперь в одну точку засмотрелся уже он, а Настя с удовольствием за ним наблюдала. То, какое впечатление произвела её догадка на отца, польстило ей. – Да, верно… И в самом деле… – Роман медленно покачал головой. – А там, кстати, и с родственниками свяжемся, поспрашиваем… Открылась и закрылась дверь туалета. Мимо кухни, держа благородную осанку, прошла Татьяна. Украдкой, у самого угла она стрельнула глазками в супруга и дочь – и скрылась. – Ну как? Не совсем ведь я бестолковая?! – Настя глядела на отца с откровенной жаждой похвалы. – Круто я сообразила?! – Ты всё-таки истинно моя дочь. – Роман поднялся, наклонился и поцеловал гордячку в нежную белую щёку. – Истинно дочь охотника. *** Стоило только прийти в зал, как Татьяна тут же встала и пошла в спальню. – Я очень устала. – На мужа она и не посмотрела. – Я сегодня лягу пораньше. Постарайся не шуметь. Роман проводил жену взглядом вплоть до момента, когда толкаемая изнутри тонкой нежной рукой дверь спальни закрылась. – Хорошо, родная, как скажешь! – Произнёс он погромче. – Постараюсь не шуметь! Оставшийся вечер он смотрел старый боевик по Первому и иногда ругался на слишком частую рекламу. Настя заперлась в своей комнате и время от времени выходила на кухню и в туалет. Когда она появилась в коридоре с тарелкой конфет, Роман не выдержал: – Доченька, а ты за фигуру не переживаешь?.. – Неа! – Настя не смутилась и даже шаг не замедлила. – Я же не всё съем. Я потихоньку. На завтра ещё останется! Сказала и скрылась у себя. Роман хмыкнул. Конфеты кушать он и сам не прочь, только вот что-то любимый пояс перестал застёгиваться на привычную дырку и надо срочно с этим что-то делать. Точнее делать конкретное – не есть. Когда фильм кончился на часах было уже половина первого. Засиделся, опять не выспится… Нажав красную кнопку на пульте, Роман встал, подошёл к выключателю и щёлкнул клавишей. Свет тут же погас. Ручку двери в спальную пришлось искать на ощупь. Глаза потихоньку привыкали и когда Роман переступил порог вещи уже виделись отчётливей. Наскоро сбросив одежду, Романа нащупал кровать и улёгся рядом с супругой. Потревоженная, та громко вздохнула и даже вроде бы хотела что-то сказать – Роман ждал этого – но не сказала. Татьяна легла лицом к стене. Взбив подушку, Роман положил ладони под голову и устало потянулся – в спине звонко захрустело. Всё, сейчас он наконец-то поспит… – Рома… Нам надо поговорить… Татьяна не шевелясь; она лежала на боку к мужу спиной. – Я чувствовал, что что-то такое будет… – Видя с закрытыми глазами лишь темноту, Роман скривил губы. – Что – мы ещё не наговорились за вечер?.. Таня помолчала. – Рома… Мы с тобой совершенно друг друга не понимаем. Мы как будто чужие. Я живу с тобой, словно с соседом… Больших усилий Роману стоило НЕ хмыкнуть, выражая недовольство. Он решил слушать молча. – Ты сам-то понимаешь, что между нами происходит?.. Мы отчуждаемся друг от друга. Мы… мы расходимся. Понимаешь?.. Таня говорила словно бы спокойно, но иногда вздрагивала и её голос заметно надрывался, будто она хотела сказать громче, но подавляла себя. Роман молчал. – Ты меня слышишь? – Слышу… – Ты совсем перестал уделять мне внимание. Ты целыми днями пропадаешь на службе. Да ещё и вечером, бывает, совсем поздно приходишь. И это уже годы длится. Годы, Рома… Роман молчал, старался и дышать как можно тише… только чувствовал в груди какую-то неприятную, холодную, всё усугубляющуюся и всё нарастающую тяжесть. – Ты ничего не хочешь мне сказать?.. – Таня приподнялась на локте и оглянулась через плечо. – Нет… – Роман продолжал лежать с закрытыми глазами, головы к жене не повернул. – Мне говорить нечего. Таня замерла. Может она и хотела вымолвить что-то ещё… но, будто сдавшись, снова улеглась и затихла. Спустя минуты три мёртвого молчания донёсся её слабый голос: – Рома, я так больше не могу… Не хочу… Пожалуйста уйди. Поспи сегодня на диване. Желваки у Романа напряглись так, что вот уже сейчас послышится хруст… Подавляя в себе всё дурное, что рвётся наружу, прочь гоня злые слова и даже мысли Роман лишь глубоко вздохнул, встал и, оглянувшись напоследок на женщину, с которой живёт уже шестнадцать лет, вышел. *** На следующий день их снова объединил ужин. Настя ушла к подруге и обещала вернуться к девяти. Пока кушали ни Роман, ни Татьяна не проронили ни слова. Да и ужин – громко сказано: доедали оставшееся. Нарезали бутерброды и заварили чай. На мужа Татьяна не смотрела, всё скользила взглядом по столу, иногда по стенам – лишь бы не по супругу. Роман поглядывал в окно, там дворовые мальчишки гоняют мяч, и у одного так ловко получается… – Я решила… – Татьяна нарушила молчание и тут же сконфуженно смолкла. Муж промолчал и это подтолкнуло её продолжить. – Рома… Мы должны расстаться. Роман перестал жевать – кусок застрял в горле. Еле проглотив ставший вдруг колючим и противным ком, он громко кашлянул и с хрипом прочистил горло. – Это почему же?.. К неудовольствию он услышал, как его собственный голос предательски дрогнул. – Разве ты не видишь, к чему всё идёт? – Таня наконец на мужа посмотрела и вид у неё стал, как у приговорённой. – Наша семья распадается. Ты со своими интересами, я со своими… Ведь это уже давно ясно, Рома! Не говори, что ты об этом тоже не думал. Всё что нас связывает – это дочь… Роман опустил глаза и замотал головой, словно не желая слушать. – Нет… Разве только дочь?.. Да и разве дочери мало?.. – Ну вот, ты и сам сказал… – Таня бледно улыбнулась. – Ты и сам это осознаёшь, я вижу… Роман взглянул на жену и снова отвёл глаза. Его вдруг поразила немота. – Мы взрослые люди, Рома… И мы должны поступать, как взрослые люди. – Таня говорила спокойно и монотонно, как заученное. – Между нами уже давно ничего нет. Нет любви. Нет взаимопонимания. Мы даже сексом полгода уже не занимаемся… – Она остановилась, ожидая ответа, но муж будто стал камнем. – По-моему всё с нами ясно… – Таня тяжко, по-настоящему тяжко вздохнула. – Так дальше продолжаться не может. Мы должны разойтись. Мысли Романа закружились хороводом, представали перед его взором и предлагали, что можно ответить. Вот так можно сказать… И вот так можно… И вот ещё какой довод можно привести… Но нет, всё пустое. Если уж человек решил… А самое главное – Таня права, они больше не любят друг друга. Нет, в самом деле не любят. Уж не так, как в начале. Только по привычке они живут вместе, только из-за ребёнка ведут совместный быт, только из-за нежелания перемен не расстаются. Только лишь… Ладно, пускай развод! К чёрту всё! Пускай! Однако есть нечто, что волнует, и волнует по-настоящему – до закусанных в кровь губ, до бессонницы, до головной боли. С кем останется дочь?.. Роман выпрямился и посмотрел на жену так честно и прямо, как смог. – Это твоё окончательное решение?.. Таня ответила не сразу. На её красивое белое лицо пала тень. – Рома… Это должно быть НАШЕ окончательное решение… Пальцы Романа сжались и разжались. Опять сжались… Лицо его побледнело и весь он вдруг стал как-то замученнее и худее, словно уже неделю не ест. – Вечно ты от ответственности бежишь. – Роман взглянул на жену недобро. – Ты и рожать не хотела. И замуж, наверное, тоже не думала… Он встал, поправил одежду, выпрямил осанку и с хрустом разомнул шею. Тело мучительно затребовало разрядки, движения; жутко желается что-то сделать, сомкнуть на чём-нибудь пальцы… – Ладно, будь по-твоему… – Роман говорил с тем отвратительным чувством, будто что-то теряешь, будто отнимают дорогое, а ты не в силах помешать. – Только Насте сама сообщишь. Я в зал, скоро моя любимая передача будет. Сегодня твоя очередь мыть посуду. Глядя куда угодно, лишь бы не на жену, он вышел. *** Сказать Насте в тот же день Татьяна так и не решилась, а Роман промолчал из принципа. Не решилась она и завтра, и послезавтра. Лишь в выходные, когда муж спал на диване уже четвёртый день, Таня дождалась, когда все будут дома и попросила Настю зайти в зал. Поняв, чего супруга хочет, Роман выключил телевизор, закинул ногу на ногу и скрестил ладони на колене. Почувствовал он себя отвратительно, будто голый под дождём и холодным ветром; ещё и помоями облили… – Мамуля?.. – Настя зашла и взглянула на мать. Держалась она настороженно. – Что такое?.. – Доченька, нам надо поговорить. – Таня указала на свободное кресло. – Отвлекись, пожалуйста, от всего несущественного. Разговор пойдёт серьёзный. Роман поймал на себе взволнованный, прямо-таки испуганный дочкин взгляд. Не зная, как себя вести лучше, он кивнул ей и Настя нерешительно, но послушно села, куда указали. – Как я уже сказала разговор пойдёт серьёзный… – Таня говорила тихо, но чётко, не сбиваясь, будто заранее репетировала. – У нас с папой есть для тебя очень непростая новость… Встревоженный взгляд Насти метнулся меж отцом и матерью, с её лица пропал любой намёк на радость. Татьяна оглянулась на мужа, но тот помогать не спешит. Желая решить вопрос одним ударом она произнесла: – Настя… Мы с твоим папой разводимся. Роман следил за дочерью, и когда прозвучали эти слова, он понял, что именно их-то она и ждала… и боялась услышать. Настя сделала резкое движение встать! Оперлась о подлокотник… замерла с видом, будто увидала приведение… и так же быстро рухнула, точно от слабости, словно птица, у которой сломались крылья! – Мама… Папа… – Она слабо шептала, её глаза стали большими и обиженными. – Вы чего… – И вдруг она взорвалась: – Да вы чего?! С ума что ли сошли?! – Теперь она вскочила, будто ужаленная; голос её зазвенел истерией. – Вы чего делаете?! Папа! О чём это мама говорит?! Ты её слышишь?! – Доченька… – Татьяна протянула руки, её ладони заходили вверх-вниз, призывая к спокойствию. – Настенька, не кричи. Мы с твоим папой уже всё обсудили. Это вопрос решённый… И снова Татьяна перевела взгляд на супруга. Отмолчаться стало невозможно. – Настенька… – Роман говорил с большим трудом, в горле у него словно бы нож застрял. – Доченька… Мама права. Ты успокойся, пожалуйста… Мы так решили… Настя застыла, как громом поражённая! Её глаза остановились на отце и выглядели безумными! Где-то на краешке, в их глубине, зародилась слезинка. Зародилась, набухла… Вот уже она перелилась за веко и покатилась по щеке мокрой дорожкой… Настя рухнула в кресло уже во второй раз, теперь как убитая. – Я не понимаю… – Она прикрыла глаза ладонью. – Чего вас не устраивает?.. Я не понимаю… Зачем разводиться?.. Романа и самого жёг этот вопрос. Он перевёл взгляд на жену и стал ждать ответа, будто это он только что это спросил. Татьяна сжала губы и заёрзала, словно её закусали муравьи. Не найдя поддержки у мужа она заговорила, стараясь держаться твёрже: – Настя… понимаешь… Иногда людей, которых когда-то что-то связывало, это самое что-то связывать перестаёт. Мы с твоим папой очень разные люди с очень разными интересами… Мы с ним оба чувствуем, что между нами всё кончено. Мы оба пришли к выводу, что мы должны расстаться… Роману захотелось возразить… но он сдержался. Его поведение ничем, кроме как согласием истолковать нельзя, да и если он повернёт назад, то сделает много хуже. Татьяна кашлянула и замолчала, будто потеряла слова. С чувством, словно украл и понёс чужое, Роман продолжил: – Настенька… ты не переживай. Мы оба тебя очень любим. Ты наше в жизни самое главное сокровище. В этом не меняется ничего. Настя отняла ладонь от лица и там, где она прислонялась, остались грязные чёрные разводы туши. Щёки запунцовели, глаза налились влагой и покраснели, а косметика превратилась в отвратительную маску. – А в чём меняется?.. – Она повысила голос. – В чём меняется?! Вы что, собираетесь жить вместе и дальше?! С замершим сердцем Роман вдруг понял, что дочь права. Сам он этим вопросом особо и не задавался: он его ничуть и не волновал даже… И вдруг дочкины переживания ощутились для него, как собственные! Точно испорченная эмпатия… – Ну, – Таня отвела глаза, – этот вопрос нам ещё предстоит обсудить… Мы как раз можем сделать это сейчас. Все вместе… Настя спряталась за ладонями и захныкала уже громко, не сдерживаясь! Роману очень захотелось обнять её, сказать ласковое слово, поцеловать в щёку и погладить по голове – но и тут он сдержался. Ему показалось, что если до дочери дотронуться, то у неё будет нервный срыв. Татьяна мучительно искала, что сказать. Роман угрюмо молчал. Настя рыдала. – Доча… – Татьяна всё ещё старалась говорить твёрдо, но слова побежали от неё. – Ты… Ты пойми… – Нет! – Настя зло смахнула слёзы, родители вновь увидели её покрасневшие влажные глаза. – Нет! Это вы должны понять! Это вы!.. Вскочив, она отвернулась и зашагала прочь. Её ладони сердито размазали косметику по щекам, а руки до запястий перепачкались в чёрном. Прячась у себя в комнате, словно в убежище, дочь громко хлопнула дверью! *** Настя не разговаривала с родителями три дня и только потом, забывшись по сонливости пожелала доброго утра. Родители этим тут же воспользовались и постарались дочь разговорить, однако тщетно – Настя словно заперлась у себя в голове, как в замке, и никого туда не пускала. Однажды отец задержался на работе уж слишком долго, пришлось ужинать без него. Татьяна сварила борщ и нажарила дочкиных любимых котлет из говядины со свининой. Но та ела неохотно. Похлебала немного супа, а к котлетам и вовсе не притронулась. Улучив момент, показавшийся хорошим, Татьяна спросила: – Доча – ты чего так мало ешь? Не голодная?.. – Да что-то не хочется… – Настя водила ложкой в тарелке почти с безразличием. – В последнее время вообще кусок в горло не лезет… Татьяна постаралась придумать ещё какой-нибудь мелкий вопрос, чтоб добиться хоть бы иллюзии доброй беседы, но всё в голову лезет такое глупое! Важно решить с дочерью о главном, о том, что так жгёт сердце, что мешает нормально спать и даже кушать. Решившись идти напрямую, Татьяна произнесла так твёрдо, как только смогла: – Настя, мы должны кое-что обсудить. Мы обязаны обсудить это. Это очень важно… Дочь закатила глаза и Татьяна испугалась, что та сейчас встанет и уйдёт… но Настя лишь тяжко вздохнула и продолжила ковыряться в тарелке. Ободрённая даже таким пустяком Татьяна заговорила бодрее: – Настя! Нельзя бесконечно уходить от этого разговора. Рано или поздно нам придётся с тобой это обсудить… – Обсудить что?.. – То, с кем ты останешь…нешься… – Татьяна запнулась, голос предал её. Настя, однако, к этому осталась будто глуха. – Мы с папой разводимся, это обсуждению не подлежит. Прими это, пожалуйста, как факт. Мы… – А если я не желаю этого принимать?! – Настя всмотрелась в глаза матери со всей едкостью. – Что, если я против?! Татьяна сжала губы. Поведение дочери ей откровенно не нравилось, но она понимала её и старалась не винить. В глубине души. – Настя… Тут уже ничего не исправишь. – Татьяна говорила, как ей казалось, мягко и терпеливо. – Люди сходятся, люди расходятся… Пришло время и нам с твоим папой разойтись. Понимаешь… – Почему ты всё время говоришь с ТВОИМ папой? – Настя недовольно склонила голову и прищурилась. – Почему с ТВОИМ? Тут что, какой-то тайный смысл?.. – Да нет никакого смысла! – Татьяна не выдержала, закричала. – И не передёргивай меня, дорогая! Ты же знаешь, как я этого не люблю! – А я не люблю, когда мори родители разводятся! – Настя грубо оскалилась, её щёки запунцовели. Вместе со словами она резко зажестикулировала и даже чуть не сшибла тарелку! – Я не люблю решать, кого из двух больше люблю! Не желаю и не буду! Ты ведь про это хочешь спросить, мама?! Ведь к этому ты подбираешься?! Татьяна открыла рот: она уже собралась гаркнуть нечто жёсткое, грубое… но остановилась, взглянула на дочь по-новому и произнесла спокойно, зато со всей уверенностью: – Да, Настя. Да. Только не в такой форме, конечно… Мы с тобой должны решить, с кем ты останешься после развода. Настя будто задохнулась! Она открывала и закрывала рот, как рыба, не способная говорить! Татьяна подумала, что вот сейчас дочь точно уйдёт… но та снова осталась. Видно, уж больно в ней закипело; уж больно захотелось высказаться. – Значит это МЫ решаем, да?.. – Настя заговорила еле-еле, будто только вчера научилась складывать слога. – Даже не я – а МЫ… то есть ТЫ, надо понимать… – Не переиначивай. – Татьяна покачала головой. – Решаем мы, а не я… Хотя я бы с удовольствием забрала тебя себе, и ты прекрасно знаешь, почему. – Мама… – Настя заговорила вдруг обессиленно, как в изнеможении: взгляд её нежданно потух, а голова поникала. – Мамочка… Ну зачем вы всё это устраиваете, а?.. Зачем вам этот чёртов развод?.. Я не понимаю. Ведь мы же нормально живём… – Нормально?.. – Татьяна отшатнулась; это слово будто ударило её. – Ты говоришь – нормально?.. В самом деле?.. – А что? Не так? – Настя подняла глаза. – Не так разве, мама?.. Взгляд Татьяны стал такой, словно дочь сказала какую-то дичайшую глупость! Настя не сводила с матери глаз, но та лишь потрясённо молчала, словно ждала, что дочь сейчас извинится и скажет что-то типа: «Да, в самом деле. Ты права». – Настя… – Татьяна сделала очень вдумчивую паузу. – Дочка… Я бы никогда и ни за что на свете не пожелала бы тебе такого же мужа, как твой отец… Никогда бы и не за что… Хоть это и прозвучали всего лишь слова, Настя почувствовала, будто ей плюнули в душу. Мама имеет своё мнение, мама спит с отцом, мама рожала и растила её, мама в два раза старше, мама то, мама сё… и всё же вот так – её отец, оказывается, такое гадкое и мерзкое… или страшное… или противное… животное… или что? Или она чего-то не знает, или… – Мама… – В голосе дочери взыграла очень нехорошая нотка гнева. – Пожалуйста, не говори так. Я очень тебя прошу… Я папу очень люблю… За всю жизнь он ни разу не сделал мне дурного. Папа… Татьяне очень хотело возразить, перебить, объяснить дочери всё!.. Но она заставила себя слушать с самым внимательной миной. Иначе ни на какую взаимность рассчитывать и не придётся. – Я благодарна богу, что у меня такой отец! – Настя говорила и говорила. Речь лилась из неё, как из пробитой бочки. – Да, он бывает строг. Да, иногда он не подарок. Да, порой он мне что-то запрещает, а временами слишком лезет ко мне со своими наставлениями. Как и ты, кстати… И всё же он хороший человек! Я считаю, что мне с отцом повезло! Мама… – Снова гневная нота и полный упрямства взгляд. – Не надо настраивать меня против него. Мне это очень не нравится… К своему позору и изумлению Татьяна поняла, что так сосредоточилась на том, чтобы выглядеть внимательной, что уже не помнит, с чего дочь начала! Мучительно стараясь вспомнить, что она говорила и при этом сохранить лицо, Татьяна запуталась и вдруг забыла, чем она и закончила! Страшная мысль тут-же поразила её, как пуля: а вдруг это видно по ней?.. – Пожалуй, я наелась. – Настя потянулась и поцеловала мать в щёку. – Спасибо за ужин, мам. Я пойду к себе. Мне уроки надо делать. На поцелуй дочери Татьяна откликнулась вяло. Губы её стали недовольно поджатыми. Настя ушла. Еда совсем остыла. Суп остался недоеденным. *** Разводились тихо, без новых скандалов, криков и оров. И с ЗАГСом не было проблем. Очень цивилизованно. Для дочери, правда, оба стали ненавистными. Роман позвонил родственникам, кому посчитал нужным, сообщил. Татьяна связалась со своими. Квартиру не делили. Роман копил на новую машину, но отказался, взял кредит, добавил к уже имеющемуся и выплатил жене треть от недвижимой стоимости, полученной им когда-то, как кадровым офицером. Насчёт же наследства и улаживать-то ничего не пришлось. С Самарой Татьяна не хотела связывать больше ничего и договорилась с родителями, что переедет к ним в Питер. В кратчайшие сроки всё было улажено и приготовлено. Осталось только съездить в аэропорт. *** Слева мелькает, как забор, кривой ряд берёз. За ними низенькая кустарниковая посадка. Справа поле, широкое и зелёное, но где-то там вдали и оно упирается в редкие деревья, а иногда трава заканчивается чёрной пахотной землёй. Старенький «форд» несётся вскачь. День сегодня солнечный и недавно вымытый и натёртый блеском капот сверкает, как новый. Роман рулит спокойно, обгонят слишком медленных, но наперегонки не рвётся. Справа на пассажирском Настя. Иногда она суёт в окно руку и направляет ладонь против ветра, от чего её чёрные, как вороново перо, волосы разлетаются и колышутся, в своей длине достигая иногда даже отцовской до щеки. Сзади Татьяна. Строгая, как ревизор, и одета по-деловому в свой любимый тёмно-синий костюм. Раньше она в нём ходила только на работу, да и то лишь когда намечалась какая-то особая встреча. В общем-то и не было никакого повода надевать его сегодня, однако отчего-то захотелось выглядеть именно так – сухо и официально. Едут молча. Разговаривать не хочется. Роман смотрит на дорогу, Настя читает что-то в телефоне, ловит сквозняк. Татьяна сидит в пол-оборота к окну, её глаза ищут что-то вдали, но найти всё никак не могут. Да наконец-то… Стоянка у аэропорта оказалась на удивление занятой. Тот тут то там важно шастают многолюдные группы будущих и прошлых пассажиров. Роман припарковался так близко ко входу, как получилось. Заглушив мотор, он помолчал… вздохнул и произнёс: – Ну что? Выходим?.. Татьяна распахнула дверь и вышла с изящной грацией, за которую когда-то будущим мужем и была замечена. Роман открыл багажник, напрягся – и с охом вытащил зараз два увесистых чемодана. Пока разбирался с телескопическими ручками, пока закрывал замок рядом уже встала Настя, одетая в спортивный костюм, в котором год назад ездила в Анапу на турслёт. Через плечо лямка увесистой спортивной сумки. Роман оглядел жену и дочь. Как же они похожи…Обе красавицы, глаз не оторвать, только жена немного худее, черты у неё острее, а вот у дочери есть некая округлость, на вид она более мягкая. И отцовство, что самое приятное, видно сразу, сомневаться не приходится. – Ну, кажется, ничего не забыли. – Он пробежался взглядом по сумкам, заглянул на всякий случай и в машину. – Нет, не забыли. – Татьяна нетерпеливо направилась к аэропорту. Оглянулась. – Пойдёмте. Не хватает ещё на рейс опоздать. Взявшись за сумки покрепче троица потянулась в белое, широкое здание аэропорта. Внутри людей оказалось побольше, чем Роман ждал. Значительно больше. Мало того, что не нашлось сидячих мест и устраиваться пришлось как бедным родственника – в углу, так ещё и прождали лишних полчаса из-за поломки багажоприёмной ленты. Как бы в награду за случившееся досмотр прошли почти мгновенно. Настал последний момент – шлюз и зона, закрытая для сопровождающих. Из окна Роман увидел, как тележку с общей поклажей загнали в самолёт. Спортивную сумку всё ещё несёт Настя, при этом она жуёт невесть откуда взявшуюся жвачку, широко надувает и лопает пузыри. В прошлом семья отошла от общего потока. Настал момент прощаться. – Рома… – Татьяна взглянула на бывшего сдержанно, как-то даже устало. – Спасибо тебе за всё… Мы с тобой уже всё обсудили, так что, думаю, всё уже сказано… Роман не посчитал нужным ответить, только понимающе кивнул. Всё, что можно в сердце пережить, он уже пережил. И смирился. – Настя… – На дочь Татьяна посмотрела уже со всей глубинной серьёзностью, какую только получилось выразить. – Дочка… – Настя держится вроде бы спокойно, даже жвачку жевать не перестаёт… да только слепой не увидит, насколько это спокойствие напускное. – Настя… Я очень надеюсь… Я очень, очень, очень надеюсь, что ты никогда о своём выборе не пожалеешь… – Мама… – Настя не выдержала, горько зажмурилась. По щекам её побежали предательские влажные дорожки. – Мама, хватит! Просто уходи… Татьяна недовольно сжала губы, но быстро оттаяла. Она подошла и заключила дочь в объятия, закрыла от всех и всего и тихонько, неслышно что-то зашептала на ухо. Роман старался быть незаметнее тени, и ещё более старался не слышать, о чём бывшая дочери говорит. Сумка перекочевала на другое плечо. Перехватив ремень поудобнее, Таня последний раз взглянула на мужа, на дочь… и отвернулась. Шагая уверенно, с гордо поднятой головой она прошла по трапу и навсегда скрылась в самолёте. – Папочка!.. – Сверкая мокрыми щеками Настя прижалась к отцу. – Папа! Ну почему всё должно быть именно так?! Почему?! Интерлюдия На вызов собирались в такой спешке, что Анисин забыл свитер. В управлении топят что надо и если пришёл на службу, то сразу забываешь, как же на улице холодно. Зима в этом году жахнула ну просто на все деньги – в прямом смысле птицы на лету замерзают! Валяются в снегу эти трупики, пугают впечатлительных. Иногда это застывшие навсегда кошки и собаки, а если не повезло, то и люди, пьяные и бездомные, оставшиеся на улице ночью. В общем Анисин забыл свитер. Конечно бушлат спасает, да и старенький, подаренный женой ещё лет пятнадцать назад шарф не лишний… но всё же зубы уже выплясывают, а бока против воли напрягаются аж до треска рёбер! Нет, надо быть внимательнее, хорошо одеваться не забывать, особенно в его годах… – Филипп Петрович! – Денис пригляделся к Анисину внимательнее. – Вы никак заболели?.. Весь дрожите… Молодой ещё, двадцати пяти лет, он только недавно окончил училище и, поступив в оперативники, сразу же угодил за баранку. Может сам Денис на водительское и не стремиться, однако уж больно у него это дело получается, отчего товарищи постоянно руль и уступают. К Анисину он всегда на Вы, и если доходит до сложного, в первую очередь ищет именно его совета. – Да вот, понимаешь – свитер в управлении забыл. – Анисин пожал плечами, от чего сведённые судорогой бока заныли ещё болезненнее. – Хотя, Денис, может, ты и прав. Чего-то я себя сегодня действительно неважно ощущаю… Шестидесяти лет, седой и немного обрюзгший, с пухловатыми щеками но, слава богу, без свисающего за ремень живота Анисин поднял шапку и пригладил волосы – вопреки ожиданиям ладонь на затылке намокла. Это что же он – и мёрзнет и потеет?.. Пригладив светло-серые, цвета газетной бумаги усы Филипп Петрович хмыкнул и уставился на дорогу. На заднем сиденье ещё двое – Кривкин Миша и Спиридонов Кирилл. Первый капитан, второй старлей. Только Мише двадцать восемь и он уже два года, как старшо?й. Пешком почти нигде не ходит и бреется, это заметно, исключительно триммером. Кирилл же, хоть ему и тридцать с хвостиком, такой же опер, как и Денис, и станками – тут глаз не ошибётся – пользуется самыми копеечными. Наверное потому, что бреется каждый день. По сравнению с Мишей Кирилл смотрится, как железный брусок рядом с кирпичиком сливочного масла. Простой, в хорошем смысле бесхитростный парень. Разве что опытнее своего «младшего» командира раз этак в тысячу. С Кириллом работать – сплошное удовольствие. Только пить с ним нельзя, он от водки совсем хмуреет. Но если и работать, то в первую очередь с ним, только с ним. Внимательный и памятливый, как африканский слон. С Мишей же… Отец его полковник, в прокуратуре, заместитель главы области – что у любого, кто об этом узнаёт, сразу же вызывает нехорошую понимающую ухмылочку… Миша как раз-таки любит потрещать, только слушать его не всегда приятно. И почти всегда бесполезно. А для дела – так и вообще вредно. Когда пришёл вызов, Анисин тихо взмолился, чтобы ехать только с Коневым и Спиридоновым, но Понятовский возьми да и впихни Кривкина. Ну вот и чем он руководствовался?.. Неужели нельзя поручить ему марать какие-нибудь бумажки?.. Любопытства ради Анисин взгляну в зеркало – и точно: у Кирилла лицо серьёзное, сосредоточенное, как у солдата на посту, а вот у Миши недовольное, кислое. На лбу написано, что сам ни на какие вызовы бы не ездил, а сидел бы в управлении и пил бы кофе. Идите вы все куда подальше… Полицейский «УАЗик» выплыл на перекрёсток Шлютова и Гайдара. Именно выплыл: скользнул колёсами по отутюженному снегу. Мигалку по просьбе Анисина не включили, но машины всё равно дают проезд, расступаются. Снег ночью выпал ужасно высокий, да ещё, как назло, под самое утро, уже после машин-уборщиков. Создаётся впечатление, будто ты не по Тольятти, а где-нибудь в Лабытнанги, а то и по тундре в санях на оленьей тяге едешь. Денис ведёт мастерски. На что и опер, должен бы давно уж забыть армейку, – по срочке служил в автобате, возил начальника части, – а как будто только вчера из гаража. Машина слушается его наперёд. Колдовство какое-то! Вот сядешь ты за руль, поедешь – и тебе сначала надо сообразить, чего на повороте делать, потом ты руль крутишь, педали давишь, а уж мгновение погодя механизм реагирует. Но у Дениса наоборот – машина сама, как живая едет, а он вроде и ни при чём… Крутить ему баранку так ещё много лет… Ехали-ехали и приехали. Молодёжный бульвар, дом двадцать шесть. Старенькая хрущёвочка. Серая пятиэтажка с шапкой снега, а рядом у подъезда казённая машина в бело-синих цветах. Дежурные. Кирилл вышел первым, следом Анисин. Миша неохотно потянулся третьим, а Денис задержался – у водительской двери «УАЗика» барахлит замок и за последние года два с первого хлопка он не закрылся ещё ни разу. Кирилл достал универсальный магнитный ключ, подъездная дверь распахнулась и вся компания потянулась за старлеем, как ниточка за иголочкой. На третий этаж, квартира семь. На лестничном проёме мужчина в форме – папка с бумагами на согнутом локте – разговаривает с пожилой дамой. – Так когда вы, говорите, спустились?.. Прохоров Ваня. Участковый. Толковый мужик; уже лет пятнадцать погоны носит, только иногда любит за воротник закладывать и под глазами у него вечные синяки. Однажды очень помог Анисину с тяжёлым, почти глухим делом. – А, Филипп Петрович! – Ваня обернулся к пришедшим, его глаза остановились на Анисине. – Наконец-то приехали! – А что такое, Вань?.. – Анисин протянул руку и они крепко, искренне сжали ладони. – Спешишь куда?.. – Да новый вызов уже горит! – Ваня обменялся рукопожатиями и с остальными, каждым по очереди. – А у меня подмен не бывает, вы ж знаете… Кирилл по-хозяйски распахнул дверь квартиры, но прежде, чем войти, встал на пороге и огляделся. – Там… – Ваня понизил голос и многозначительно мотнул головой. – В спальне… Женщина тем временем запялилась на новеньких во все глаза. В возрасте, чуть, может, помладше Анисина она одета совсем по-домашнему – халат и тапочки. Анисин пропустил ребят, сам подошёл к ней. – Вы из какой квартиры будете, гражданочка? – При этом он улыбнулся самой доброй своей улыбкой. – Не из десятой ли?.. – Д..да. – Она кивнула. – А откуда вы знаете?.. – Угадал. – Анисин добродушно пожал плечами. – Вы вот что – не стойте тут, не мёрзнете. Вон, смотрите, как у нас с вами пар изо рта идёт. Заболеете. Идите к себе, а я к вам чуть попозже поднимусь, мы с вами и побеседуем. Хорошо?.. Женщина перевела взгляд на Прохорова, словно ожидая его совета. – Идите, Валентина Ивановна. Идите. – Иван с готовностью кивнул. – А то ведь и в самом деле заболеете. Поглядев на полицейских ещё раз, будто запоминая лица, женщина ещё немного помедлила… потом пожала плечами, развернулась и по-старчески медленно заковыляла наверх. – Филипп Петрович!.. – Да иди, Вань, иди… – Анисин с пониманием качнул головой. – Раз надо, так надо… Дверь в квартиру оставили открытой, но, войдя, Анисин её закрыл. Чтобы тепло не уходило. Сама дверь из прошлого века – деревянная, потемневшая, с глубокими затёртостями. Есть и вторая – тоже деревянная; обита по бокам тряпками и резиной, чтобы холод и лишние звуки не пропускала. Стоило зайти, как в нос мгновенно ударил едкий запах горелого! Стараясь особо не внюхиваться Анисин немножко обождал, осмотрелся… всё-таки тихонечко вдохнул… Нет, слава богу это не сгоревшее человеческое тело. Скорее забытая на огне еда. Причём – забытая вчера, не сегодня. С тех пор, как умерла жена, Анисин и сам ни раз сжигал ужин и в этих запахах хорошо научился. Квартира просто вопиет бедностью… Обои, плинтусы, люстра в коридоре – всё пыльное, выцветшее, грязное. А чего стоит огромный и тяжёлый, как грех, дубовый шкаф – наверное им, если с дома скинуть, то и танк помять можно! Сердце вдруг кольнуло… Филипп Петрович схватился за грудь, поморщился, будто укусил лимон. Стало невозможно вздохнуть. Шарф как змеёй обвился вокруг шеи и давит, удавливает… Анисин просунул пальцы за воротник и с силой оттопырил – сразу полегчало, невидимые руки горло отпустили. Чувствуя себя, будто только что конь в грудь лягнул, старик прислушался к ощущениям – это что такое сейчас было?.. – Товарищ майор, вам нехорошо? – Незнакомый парень в форме подошёл и поддерживал за плечо. – Может присядете?.. Анисин посмотрел на сержанта, явно из тех дежурных, что первыми приехали на вызов. Немного подумал и помотал головой. – Нет, спасибо. Со мной всё в порядке… Парень если и не поверил, то не показал. Молодой, не старше Дениса, и форма на нём сидит очень складно. Только в ботинках по квартире ходит – нехорошо… Анисин поглядел на свои всё ещё припорошённые редкими снежинками бутсы, потом на пол, где в углу сидит таракан размером с английскую булавку. Хмыкнул в усы. – Филипп Петрович! – Из дальней по коридору комнаты выглянул Конев. – Филипп Петрович! Что с вами?.. Сержант глянул на лейтенанта, потом на майора. Буркнул: « Я покурить», и вышел, не заперев. – Филипп Петрович, что с вами?.. – Денис подступил ближе. – Ничего, Денис. Ничего… – Анисин утайкой сжал зубы, выглядеть слабым он ненавидел. – Идём лучше покажешь, чего нашли… Гордо и напоказ выпрямив спину старик двинулся в спальную. Ожидая учуять мертвечину он заранее сдержал дыхание – но никакого запаха, когда зашёл, конечно же не оказалось. Мёртвого почуешь и за сто метров, и уж конечно, когда окажешься рядом, в нос будет бить так, что слёзы потекут. Просто Анисин за тридцать с лишним лет службы столького понавидался, что у него уже выработались некоторые неосознанные привычки. Беднее и убоже спальной Филипп Петрович не видел, наверное, никогда. Посреди комнаты старая, как и всё в квартире, деревянная кровать. И сломанный комод. Всё. Быть может когда-то это смотрелось прекрасно и дорого, но это лет сорок назад, а то и дольше. Кровать не заправлена, на ней лишь некогда белый, а теперь тёмный от грязи матрас с отталкивающими жёлтыми пятнами. К жёлтому, серому и тёмному на ткани примешалось ещё и красное пятно. Анисин отметил, что оно одно, а стало быть, и удар нанесли один. Возможно… Невидящими глазами в потолок смотрит мужчина. Бледный, худой, нерасчёсанный и немытый. Запах тела так и подталкивает скривиться. По виду пропойца или наркоман, но скорее второе – между пальцев ног чёрные, давно гноящиеся точки. Посереди шеи, где кадык, бледно-розовая дыра. Анисин пригляделся, но недовольно сжал губы и всё-таки достал очки – ну точно, рана скорее круглая, нежели плоская, такую штыковым ножом не нанести. Нужен специальный, шилообразный. При полной тишине, когда слышно даже чужое дыхание, Миша достал пачку. Распахнув форточку он встал к ней и закурил. Кирилл притих в углу и смотрит на тело так, словно вместо глаз у него научные датаскопы. Будто и не человек, а камера, которая всё записывает. – Филипп Петрович. – Денис встал у Анисина за спиной. – Кажется, это наш клиент. Анисин промолчал, взгляд его упорно искал, за что зацепиться. – Это почему же?.. – Вот, поглядите. – Денис прошёл, присел возле кровати. – Вот на руке, видите? След от кольца. А самого кольца-то и нет. – Этот ещё ни о чём не говорит. – Не оборачиваясь Миша затянулся и с шумом пустил дым. Сосредоточенный на покойном, как орёл на кролике, Кирилл шагнул и аккуратно, как если бы обращался с перепелиным яичком, ткнул пальцем в сжатую закоченевшую ладонь. – Кажется, всё-таки это он… – Старлей достал из нагрудного кармана пинцет и легонько, чуток за чутком потянул из бледной пятерни свёрточек. – Готов спорить, что сейчас мы увидим стих… Миша на мёртвого так и не посмотрел, лишь затянулся поглубже. – Бесполезную жизнь ты проводил, много чего хорошего ты потерял, может быть никто тебя не любил, может быть никто по тебе не страдал… Кирилл поднял глаза, оглядел присутствующих… и продолжил: – Сегодня я облегчу твою боль, никуда не нужно тебе будет больше идти, перестанешь ты быть битым судьбой, только лишь вечно будешь дремать взаперти… Денис уставился на Анисина крайне многозначительно. Миша продолжил дымить, словно он и не на службе, а на отдыхе в парке. Кирилл бережно спрятал бумажку в пакетик и положил рядом с телом. – Ну, похоже, скорее всего это он… – Старлей выпрямился; его умный взгляд остановился на майоре. – Замок тоже, кстати, показатель. Не сломан. Может быть вскрыт, а может и родным ключом открыли… Филипп Петрович! Что с вами?! Анисин обнаружил себя снова схватившимся за грудь. В сердце будто нож вонзили! Так больно! Он ахнул! Колени подогнулись и ветеран розыска не устоял, повалился! У Дениса округлились глаза! Он оказался рядом со старшим так быстро, словно бы заранее уже ждал, когда среагировать! И тут же схватил того за запястье. – Кирюха! – Конев разорвал бушлат на Анисине так, что пуговицами стрельнуло с щёлканьем! – В скорую! Звони живо! От неожиданности Миша выронил окурок, тот упал и покатился. Чертыхнувшись Кривкин принялся его топтать. Перепуганный, словно спросонья поднятый по крику «Пожар!», он вылупился на Анисина в оба два! Кирилл вылетел из комнаты и где-то в коридоре заботали его убегающие шаги. – Точно, я совсем забыл… – Денис уложил сведённого судорогой старика на пол, развязал и распорол всё, что вообще может помешать дыханию. – Скорую-то, наверное, уже давно вызвали. Наверняка она прямо за нами подъехала… Вы потерпите, Филипп Петрович, потерпите. Сейчас вам помогут… Ещё никогда, никогда в жизни Анисин не чувствовал себя так слабо… В груди словно бы что-то рвётся, сердце в чьём-то жестоком кулаке! Невозможно вздохнуть. По отупению даже не боишься, только думаешь, что ещё бы немного воздуха, ещё бы чуть-чуть свободнее воротник… И не обгадиться бы. Только бы не обгадится и не обоссаться при всех: стыд то какой будет… – Быстрее! – Где-то на улице, голос с окна, голос Кирилла. – Быстрее давайте! Там человеку плохо! Надеясь всё-таки дотерпеть, не умереть по-глупому до прихода врачей Анисин закрыл глаза и стал молиться. *** Сначала Филипп Петрович хотел пройтись пешком, и если уж не весь путь, то хотя бы до автобусной остановки, однако столбик термометра свалился аж до минус тридцати пяти. Нет уж, лучше на машине! Даже в новостях с утра наказали детям в школу не идти, а не то по дороге замёрзнут. Укутавшись потеплее Анисин вызвал такси. Пред выходом посмотрев на старика в зеркале он хлопнул дверью и поковылял по лестнице. Стоило шагнуть на улицу за порог, как тут же мороз вцепился в лицо, закусал уши и нос, ударил леденящим ветром! Сузив глаза и подняв высокий, как у генерала, воротник Филипп Петрович повёл взглядом по безлюдной заснеженной улице. Не прошло и минуты, как он болезненно сморщился – холод пробрался даже сквозь щёки и заставил ныть зубные нервы. Разбрасывая снег к подъезду подкатила «калина». На телефон пришло смс, наверное о приезде машины, но Анисин не стал проверять, просто открыл её дверь, нагнулся и спросил: – Такси? – Ага… Отряхнувшись, как смог, старик уселся спереди и с облегчением от мороза закрылся. – На Садовую. – Он махнул стариковской, только что вынутой из варежки ладонью. – Да я знаю… – Водила закусил сигарету и вывернул руль. – Но только если сможем проехать. Там, видел, сугробы высотой с человека. *** – Филипп Петрович… – Дежурный на входе явно удивился, но не забыл вежливо кивнуть. – И вам не хворать… – Анисин отошёл от прохода и потянул с шеи взмокший, пропитанный холодным потом шарф. – Понятовский у себя? Дежурный кивнул и нажал кнопку – защитная решётка тихонько стукнула и отвисла, приглашая войти. В управлении оказалось на удивление безлюдно. Анисин поднялся на второй этаж, прошёл по коридору и умудрился по дороге никого не встретить. Дверь начальника следственного отдела оказалась приоткрыта, из щели слышно: – Да, дорогая, конечно. Нет… Нет, дорогая, ну что ты… Нет, дорогая… Да, я так и сказал… Анисин стал чеканить шаг громче, несдержанно, с хрипом прочистил горло. Остановившись на пороге он протянул руку и звонко, чтобы и в трубке услышали, постучал. – Прости, дорогая, у меня работа. Нет, я тебе потом перезвоню. Нет… Всё, давай… Войдите! Анисин распахнул дверь и, двигаясь важно и неспешно, зашёл. Понятовский Григорий Евгеньевич только недавно отпраздновал сорок шестой день рождения. Весь из себя опрятный – всегда в форме, всегда причёсан, всегда тянет от него дезодорантом или одеколоном. И уж конечно всегда выбрит – не считая таких же, как и у Анисина, усов. Но усы тоже ухожены и нельзя в них увидеть и единого клочка седого, или растущего не так. – А, Филипп Петрович! – Понятовский даже привстал. – Прошу, заходите! Кабинет Понятовского – это вообще особая тема. Все, кто здесь бывает впервые, выходят с выпученными глазами, а некоторые и без дара речи. Как заходишь, ты видишь самого полковника – обычно он курит у окна или за столом набивает что-то в компьютере… а вот справа от него абсолютно вся стена завешана холодным оружием! Сабли, шашки, мечи, кинжалы, перначи, шпаги… Даже булава висит под самым потолком – не подходи, на голову свалится! И вся эта понятная только мужчинам красота блестит, надраенная, как в музее. Понятовский даже специальную доску во всю стену заказал – в зелёном бархате и с лакированной резной планкой по ребру. Сталь на ней смотрится ну очень красиво. Так и хочется подойти, взять в руку, обнажить… Но это ещё не всё. На столике рядом с оружейной стенкой красуется широкая шахматная доска в виде замёрзшего, запорошённого снегом озера, а на ней литые металлические фигурки в рост со вставшую на задние мышь. Рыцари с чёрными крестами и рогатыми шлемами с одной стороны и сверкающие кольчугами и капельными щитами витязи с другой. У первых король – это настоящий германский барон на коне, с опущенным забралом, с высокими и страшными, как у самого дьявола, рогами и с длинным – длиннее самой лошади – копьём. У витязей за короля высокий, бородатый, в кольчужных латах богатырь. Стоит он спокойно, взирает на неприятеля сверху вниз, а в руках у него эфес уткнутого в землю двуручника. У всех плащи. У рыцарей с крестами, у витязей с Георгиями. – Товарищ полковник… – Анисин сделал движение рукой, но ладонь до виска так и не добралась. – Доброго вам дня… Понятовский отмахнулся, вроде как он же по возрасту младше… Сделал приглашающий жест. – Присаживайтесь, Филипп Петрович. Присаживайтесь. Докладывайте, как ваше драгоценное здоровье. Анисин уселся на стул рядом с начальничьим столом и, подумав, закинул ногу на ногу. – Хорошо тут у вас, тепло… – Он потянулся и с вжиком расстегнул курточную молнию. – А на улице настоящий холодильник. – Я бы даже сказал – морозильник. – Понятовский улыбнулся. – Чаю?.. – Нет, Григорий Евгеньевич, спасибо. – Анисин помотал головой. – Я, наверное, не так, чтобы на долго… Понятовский смерил пришедшего очень внимательным взглядом, губы его при этом превратились в тонкую линию. – Что?.. Что-то серьёзное?.. – Серьёзное, Гриш… – Анисин невесело покивал. – Очень серьёзное… Сердце. Врачи вообще с постели подниматься запретили. Да разве ж можно целый день лежать?.. Вот, к тебе решил зайти… Понятовский почесал нос, хмыкнул. – Петрович… Это то, о чём я думаю?.. Анисин взглянул начальнику в глаза. Карие, совсем не глупые, они одновременно и молчат и говорят о многом. – Ну, если ты думаешь, что я пришёл увольняться – то ты совершенно прав. Понятовский принял вид, словно услышал нечто само собой разумеющееся, но в тоже время взгляд его от старого следователя убежал, спрятался, чтобы тот его не прочёл. – Понимаю тебя, Гриш. Прекрасно понимаю… – Анисин говорил спокойно, речь его текла устало и по-старчески хрипло. – В такой тяжёлый момент вас оставляю. Но я больше не могу. Не по плечу мне. Выдохся я. Понятовский облизал губы и вроде как хотел что-то сказать, но лишь снова отвернулся. – Устал я, Гриша. И с сердцем в самом деле нелады… Чувствую в любой момент слабину могу дать… – Ну… Петрович… – Понятовский попытался улыбнуться. – До этого момента ты держался молодцом… – Ты меня извини. – Анисин развёл ладони, на его губах расцвела виноватая дуга. – Придётся вам этого ирода ловить уже без меня… – Тут он опустил взгляд, задумался… и добавил: – Да и, наверное, так оно будет даже и лучше. Ну сколько я уже за этой тенью гоняюсь?.. Сколько уже в эту стену долблюсь?.. Пускай лучше на моё место придёт другой. Кто-нибудь посмекалистее да помоложе. А мне пора. Повисло молчание. Понятовский опустил взгляд, лицо его посерело, лоб пересекли морщины. Шумно вздохнув, полковник поднял руки и опер подбородок на кулаки. Анисин следил за ним с истинно старческим спокойствием. Зазвонил телефон, но Понятовский этого будто и не заметил. Телефон дребезжал, ныл. Да ещё так назойливо. Звонок прекратился и тут же зазвенел опять, вымогая внимания. Анисин робко предложил: – Гриш… Может ответишь?.. С нескрываемым раздражением Понятовский поднял и опустил трубку и снова замер. Посидев в раздумьях ещё он тяжко вздохнул, скривил губы и взглянул на подчинённого сдавшимися, капитулировавшими глазами. – Ладно, Филипп Петрович, будь по-вашему. Отговаривать я вас не могу, всё-таки возраст у вас уже… Ступайте к кадровикам, всё им там объясните. Если вдруг что – я сегодня целый день здесь. Анисин не поспешил вставать, на полковника он поглядел то ли с хитринкой, только с усмешкой. Помедлив, только чуть погодя он неспешно поднялся и протянул ладонь. – Спасибо, Григорий Евгеньевич! Все эти годы мне было приятно работать с вами. Понятовский уставился на Анисина недоумённо, но вдруг осознал момент и будто опомнился, встал и пожал протянутую ему ладонь обеими своими, сжал посильнее и даже потряс. – И мне было приятно, Филипп Петрович! И мне! Желаю вам здоровья и спокойствия на заслуженном отдыхе. Заходите в гости! Анисин по-свойски отдал честь – ладонь козырьком полетела к виску, но остановилась на полдороге, замерла и вернулась к поясу. Когда дверь за майором закрылась, Понятовский опустил голову и рухнул в кресло, как подстреленный. Он бы, наверное, и голову даже закрыл, чтобы как в детстве спрятаться от жестокого мира в воображаемом домике, если бы не боялся, что его так застанут. Анисин уходит! Уже ушёл… Самая рассудительная голова во всём отделе – и теперь на пенсии! Чёрт бы его драл! А кто теперь будет заниматься тем проклятым, что ежу какой год на трупах стихи оставляет?! Кому такое поручить?! Только ведь заикнись – не постесняются даже о переводе просить! Тут же увиливать начнут! Вот до чего уже докатилось! Хотя оно и понятно… Кому нужна настолько глухая затея?.. Один Анисин выговоров не боялся – и то лишь потому, что уже давно пенсией своей был прикрыт, смыться мог в любой момент. Вот и соскочил… Понятовский поднял голову, поглядел на шахматных воинов. Выдохшийся и павший, взгляд его скользнул по рыцарям и витязям, метнулся к стене с оружием, прыгнул за окно… Ох! Ведь всего лишь десять минут назад на улице шёл снег, а теперь, злая и недовольная, там поднимается вьюга! Ветер закручивает, мечет снежинки в окна! Всё белое-бело и даже на взгляд холодное жутко. Понятовский отвернулся и совсем поник. Ну как же, как же эту проблему решить?.. Кто всё исправит?.. Моя самооборона Адово жаркое лето сменилось холодной, прямо-таки апокалиптической зимой. За день выпадает столько снега, что если скатать со всей Самары, снеговик упрётся макушкой в высшие слои атмосферы. Как жарко не топи – везде холодно! В отделении, дома, в гостях – нигде не найдёшь человека, не носящего шерстяных носков. В магазинах не успевают подвозить обогреватели, в аптеках лекарства смахивают ещё до полудня. Девятый круг по Данте, не иначе. С развода пробежало полгода. С женой Роман не созванивался, зато это часто делала Настя. Будто не понимая, что родителям неприятно, она старалась говорить с матерью по громкой связи при отце, а иногда даже включала камеру и пыталась связать бывшую семью общим разговором. Правда, как только такой разговор заканчивался, – и почти всегда неловко, – дочь тут же становилась безмолвной. Словно цветок, увядший в холода, она закрылась и больше не обсуждала с родителем того, о чём раньше говорила в удовольствие. Единственное, чем ещё возможно было её увлечь – это разговорами о следственной работе. Где-то месяца через два после отъезда жены, Роман не помнил точно, в городе появилась шайка насильников. Ничего особенного, просто три молодых придурка, спаивающие и пичкающие кетамином и оксибутиратом натрия девушек, подцепленных в клубах. Может быть их бы даже не сразу и заметили, если бы они не хватали женщин ещё и на улице. Поймали и осудили их быстро. В общем рутина… однако именно она навела капитана Птачека на мысль, что его дочери было бы неплохо уметь постоять за себя, и что кому, как не ему научить её? Это ведь ещё и лишний повод заняться чем-то вместе, поговорить… Ох, сколько последовало возражений! – Ну па-а-ап! – Настя скрестила руки на груди. – Да зачем мне это надо?! У меня отец служит в полиции! У какого идиота хватит мозгов приставать ко мне?! – Доченька! – Роман был неумолим. – Милая! Ты сама только что ответила на свой вопрос. У какого-нибудь обкурыша точно может мозгов не хватить. Понимаешь?.. Вот попадётся тебе дурак с ножом – что тогда будешь делать?.. – Тебе позвоню! – А если не успеешь?.. Настя сопротивлялась так, словно защищала Сталинград. – Па-а-а-ап! Мы с подругами каждый вечер чем-нибудь занимаемся! У меня уроков много! Ну па-а-ап! У меня прост не будет на это времени! Роман мотал головой. – Доча! Тебе и так, если хочешь служить в полиции, придётся этому учиться. И чем раньше – тем лучше! Вспомни, что я тебе рассказывал про тех трёх гадов… А если вдруг такие же нападут на тебя?! Я же этого не переживу! Ты пойми, родиночка моя, что в нашем мире не в безопасности никто… – Папа!.. Настя возражала, закатывала глаза, упрашивала, ругалась, даже однажды попробовала всплакнуть, но получилось так себе. Всё-таки Роман на своём настоял, победил и теперь каждый второй вечер дочь мучилась в его компании, пока тот не отпустит, разучивала всё, что он попросит и заучивала всё, что потребует. И сегодня пришёл как раз такой черёд. – Так и как ты будешь им пользоваться? – Роман кивнул на баллончик. – Вот я к тебе подхожу… А ты?.. – Так… – Настя переступила с ноги на ногу и обхватила перцовку покрепче. – Я выставлю его вот так… А потом нажму. – А ветер? – Роман нахмурился. – Что с ветром?.. – Да-да… – Настя облизала губы. – Я определю, откуда дует, и постараюсь брызгать так, чтоб самой не надышаться. Роман почесал подбородок, взгляд его стал скептическим. – Ну давай, брызгай… – Вот! – Настя нажала кнопку. – Брызгаю! Умри, преступник! Оба хохотнули, заулыбались: Настя шутливо, отец же довольно, с тайной радостью. Забрав у дочери учебную, давным-давно пустую перцовку он покрутил её в пальцах и пожал плечами. – Ну, человека этим вряд ли убьёшь. И слава богу… Но слабой девушке помочь может, особенно ночью в тёмном переулке; или в клубном туалете… Настя закатила глаза. – Пап, я что?.. Зажигаю по клубам?.. – Хорошо! – Роман отложил баллончик и повернулся к дочери вполоборота. – С этим мы разобрались. Теперь поработаем над выходом из захвата. Готова?.. Подавленно, как обречённая, дочь встала в защитную стойку. – Нет, доча, я не про это. – Роман помотал головой. – Это ты приготовилась защищаться, а я говорю о выходе из уже состоявшегося захвата. Подойди сюда. Со вздохом, с каким, наверное, сам Иисус всходил на голгофу, Настя подошла и повернулась спиной. Сильные, но аккуратные руки обхватили её шею, обездвижили. Горло сдавила сила, и сила нешуточная – не дёрнуться, не рыпнуться, глубоко не вздохнуть. – Вот давай. – Голос отца прозвучал над самым её ухом. – Я злодей и я тебя схватил. Как будешь действовать? В зале висит круглое зеркало. Настя заглянула в него – там юная девушка со слегка покрасневшим лицом ухватилась за чужой локоть, но враг силён, не отпускает. Сцена как будто из какого-то фильма. Голос отца стал требовательным. – Так что будешь делать? Мы уже отрабатывали эту ситуацию. Ну?.. – Буду бить затылком, постараюсь попасть гаду в нос. – Глядя в зеркало, Настя представила, как и в самом деле бьёт отца. – Если враг лёгкий, то постараюсь кинуть его через бедро. – А если тяжёлый? – Роман сдвинул руки плотнее, теперь он тоже следил за отражением. – Что, если он такой, как я?.. – Постараюсь ударить в бок. – Настя глотала воздух по чуть-чуть, но просить ослабить не смела. – Если появится возможность, то буду бить в пах. – Ага… – Роман поднял брови. – Ну, в принципе, ответ правильный… Давай-ка, попробуй это на мне… Глаза дочери сверкнули, как у дикой кошки. – А не боишься?.. Роман на секунду задумался … и кивнул. – Действуй. Только он закрыл рот – тут же в лицо полетел удар! Дочь закинула голову. Ещё раз! Ещё! Зубы Насти сжались от злости. Не чувствуя, что достаёт, она дёрнулась и обрушила пятку на вражеский носок. – Ох! – От боли Роман сжал зубы, но рук не расслабил. Дочь попыталась садануть по вражеским пальцам снова, но не попала, зато опять вдарила затылком и на этот раз удачно – у Романа заныла скула! – Корпусом. – Он говорил спокойно, будто вовсе и не получает удары, а наблюдает со стороны. – Корпусом работай. Локти подключи. Где бедро?.. Настя потеет, шипит, вывёртывается как кошка… Плохо. Сейчас она устанет, ослабнет. Нет, долго не продержится… Как Роман и думал дочь промучилась ещё минуту или чуть дольше, а после безвольной куклой повисла на его руках. – Это ещё что за фокусы?.. – Роман почувствовал, что исполняет уже роль не злодея, а скорее лианы, на которой повисла ленивая обезьяна. – Ты не рано ли расслабилась, красавица?.. – Пап, я умираю… – Настя приподняла трепыхающиеся веки, лицо её стало бледным и больным. – Прости, я больше не могу… Неси меня в мою комнату, оставь меня там и уходи… Уходи без меня… Роман поглядел на дочь, хмыкнул и с воодушевлением произнёс: – Не волнуйся, доченька! Не волнуйся! Я знаю лечение от этого недуга!.. Юркие, беспощадные пальцы устремились к беззащитным бокам. – А-а-а-а-а!!! Настя закричала, завизжала, завертелась, как юла! Лицо её из болезненного в миг снова превратилось в румяное, на глазах выступили слёзы! – Ну всё! Всё! Хватит! Я сдаюсь! Папа! Ах-ха-ха! Папа! Ах-ха-ха! Хватит! Пощекотав ещё немного Роман дочь выпустил и уставился на неё сверху вниз. Свалившись у его ног, Настя дышит часто и держится за бока, точно бандитской пулей подстреленная. Хотя видок у неё не совсем, чтобы несчастный… – Не-е-ет, мы так каши не сварим… – Он помотал головой. – Давай-ка, доченька, вставай. Давай-давай! Поднимайся. Ухватившись за протянутую руку Настя вскочила и взглянула на отца уже без забавы, требовательно. – Пап, я устала. Может на сегодня хватит?.. Роман скрестил руки на груди, опустил глаза. Задумался. – Ну… сегодня мы с тобой уже так хорошо поработали… – Вновь подняв взор он лучезарно улыбнулся. – Давай так: последний раз – и всё! Отдых! Устало, с прямо-таки театральной показушностью Настя вздохнула и упёрла кулаки в бока. – Ла-а-адно!.. Но только в последний… – Конечно, родиночка моя. Конечно… Не успела Настя опомниться, как её шею вновь сдавила отеческая забота! Роман ухватил дочь покрепче, да так, как это сделал бы настоящий насильник. При этом он старался, чтобы в зеркале не отразилось его лицо: непросто обучать своего ребёнка, особенно девочку такому; нельзя её жалеть, иначе всё впустую, но и давить, как на сына, тоже нельзя – она ведь слабее… Роман очень надеялся, что выглядит строго, профессионально, но всё-таки боялся, что в действительности переживания просто читаются у него на лбу. Как он ни пытался, а всё-таки взоры дочери и отца в отражении встретились. Настя замерла и смотрит на родителя во все глаза, явно чего-то ждёт. Роман и сам зацепенел: взгляд дочери точно парализовал его… Внутренне приготовившись он приподнял голову и кивнул. – Давай! Как по спортивному выстрелу Настя мотнула головой! Роман отвернулся, но всё равно получил по скуле. Отхватив и ещё раз он прижал подбородок к дочкиной спине – теперь удары не достанут… Настя двинула корпусом, потом обратно, и ещё раз вбок. У Романа загорелось желание поднять её, лишить опоры, но он сжал зубы и держался, даже немного подыгрывал. Дочь вывернулась боком, освободила локоть. Бум! Рёбра застонали. Новый удар по тому же месту – и ещё больнее! Как человек, раньше боявшийся страшного аттракциона, а теперь распробовавший и вошедший в раж, Настя уверенно выпутала и вторую руку, извернулась и заняла положение, откуда можно кинуть через бедро. Роман будто одеревенел. Из злодея он превратился в зрителя. Сможет ли дочь его швырнуть? Потянет ли?.. Рискнёт или забуксует?.. Злая и раскрасневшаяся, с усеянным каплями лбом Настя взяла упор… завела бедро… Время остановилось. Роман смотрел на дочь заворожённо, заколдованно. Вот… она давно решилась… тонкие руки ухватили за воротник… Сейчас! Комната закружилась, пол и потолок прыгнули друг на друга! С грохотом мешка с картошкой Роман полетел головой в паркет! В спину ударило, затылок садануло болью. Закачалась, задребезжала хрустальная люстра, а соседи снизу, наверное, будут сейчас звонить в полицию. – Ох… – Роман уставился в потолок, который почему-то не стоит на месте, а кружится, кружится… – Вот это да… Сверху, загородив обзор, над ним нависло дочкино лицо. Запыхавшееся, вымученное, румяное… и с улыбкой до ушей. – Ну?.. Что?.. – Говорила он с отдышкой, при этом шумно и прерывисто кряхтела. – Как тебе… на полу… лежится… папочка?.. Роман хотел было подняться, но передумал и решил отдохнуть прямо так, около комков пыли под диваном. – Хорошо лежится, доченька. Удобно… Он отвернулся, осмотрелся. О, а вон упаковка жвачки за ножкой спряталась. Весь вечер вчера искал, всю комнату перерыл! Ох, а вон и носок – надо потом подобрать, да тихонечко, чтобы Настя не заметила. Он, как отец, пример аккуратности, как-никак… Настя всё стояла над родителем и не двигалась. Улыбка на её молодых розовых губах стало несколько натянутой, взгляд чего-то ищет… или дожидается… – Ты умница. – Роман закинул ладони под затылок и, как смог, кивнул лёжа. – Очень хорошо постаралась. Я тобой горжусь. – Так-то! – С искренним удовлетворением дочь сделала поклон. Получив, что хотела, она развернулась и зашагала прочь. – Ты мыться? Настя не замедлила шаг и не оглянулась. – Да! Пойду, сполоснусь, а то пахну, как лошадь! Шаги дочери утонули в коридоре, там скрипнула дверь и щёлкнул замок. Роман закрыл глаза и представил, что он в каком-то особенном месте, где никого, только пустота и темнота, а он лежит… Нет, помыться и самому надо. В самом деле воняет потом, не хватало ещё вещи запачкать. Молодецки подпрыгнув, капитан Птачек прошёл на кухню и включил горячую. – Па-а-ап! – Голос из ванной. – Воду не воруй! Переключив на холодную Роман зачерпнул и полил на шею и на руки. Леденящие струйки побежали по бокам, смыли с подмышек грязь… Забавно: если бы жена это увидела, она бы устроила настоящую демонстрацию протеста. Спустя пять минут Роман уже сидел в зале, чистенький и свежий, а из ванной всё ещё доносился плеск. По телевизору опять про взрыв в центре… а вот ещё курс доллара… открыли нефтяное месторождение… Переключив на спортивный Роман откинулся в кресле и постарался расслабиться. Перед новостью, которую нужно сообщить дочери, просто необходимо расслабиться. Как она отнесётся?.. Хотелось бы, чтоб спокойно… Скрипнула дверь, пробежали в Настину комнату быстрые шаги. Роман принюхался – из коридора приплыл тёплый запах шампуня. Напрягшись сказать погромче, он произнёс: – Доченька! Как сможешь – вернись, пожалуйста, в зал! Мне нужно тебе кое-что сказать!.. Футбол, волейбол, баскетбол… Роман щёлкнул ещё несколько каналов. Вдруг экран потемнел и в середине, где-то в темноте, по сцене поскакала девушка в белом платье, похожем на… балетную пачку! Лебединое озеро. Возвышенные скрипки и духовые. Дирижёр верховодит в оркестровой яме. Роман отложил пульт и в привычном жесте закинул пальцы на затылок. Было бы неплохо когда-нибудь сходить на балет. Ох, как выплясывает!.. Балерины натанцевали минут на пятнадцать, время пронеслось, как мгновение. Роман понял, что слушает Чайковского, следит за грациозными движениями и больше ни о чём на свете не думает… а в комнате присутствует ещё одни человек. – Ой, прости… – Он наткнулся на лукавейший взгляд дочери, как натыкаются на грабли в вечернем саду. – Что-то засмотрелся… – Ну, пап, ты меня прям удивляешь… – Настя слегка улыбнулась и перевела взгляд на телевизор. – Вот уж не думала, что ты являешься поклонником… Роман поднял пульт, палец нажал на красную кнопку. Экран вспыхнул и погас. Дочь откинулась на диван, её ладони устроились на коленке, закинутой поверх другой коленки. В губах намёк на улыбку, но глаза уставшие… и настороженные. – Так о чём ты хотел говорить? – Настя слегка вздёрнула подбородок. – Только прошу, пап, не растягивай. Меня там подруга на скайпе ждёт… Роман помусолил губы; одна его рука осталась на затылке, вторая задумчиво почесала щетину. – Боюсь, доченька, придётся тебе с подругой повременить… Настя села и ждёт со всем терпением, какое только может изобразить. Роман причмокнул, почесал в затылке… Он мучился и подбирал слова, с которых стоит начать, но что-то они никак не подбирались. Плюнув он решил сказать без прикрас: – Настя… Доча… Мы переезжаем в Тольятти. Настины глаза выпучились, как у со злостью сдавленной в кулаке лягушки! У дочери открылся рот, она даже рукой дёрнула, словно хотела от чего-то защититься, но застыла, как муха в смоле. – Прости… Что?.. – Дочка несмело улыбнулась. – Я, наверное, ослышалась… Роман помотал головой, лицо он держал самое серьёзное. – Нет, дочурочка, не ослышалась. Мы переезжаем в Тольятти. Ну, не сегодня, конечно, и не завтра тоже. Но в ближайшее время… Настя вскочила и закружилась по комнате взад-вперёд. И даже за голову схватилась, словно та может отвалиться! Лицо дочери застыло в немом шоке. Предчувствуя уже готовящееся свалиться ему на голову страшное Роман торопливо, но всё-таки стараясь оставаться спокойным объяснил: – Помнишь, Насть, я рассказывал, что не родился в Самаре, а только сюда приехал? Вырос я в Тольятти, а сюда попал уже в юношестве, когда поступил в институт милиции. Здесь мы и с мамой твоей познакомились… Она, кстати, тоже сюда учиться приехала. Из Питера. Тут мы осели, да так и зажили… Всё ещё держась за голову дочь рухнула на диван! – Папа! – Как жука булавкой, Настя пронзила отца острым взглядом. – Ты что, серьёзно?.. Серьёзно что ли?! – Да, доченька, серьёзно. Без шуток. Вновь вскочив Настя и выбежала из зала! Через минут вернулась и снова рухнула туда, где сидела. – Папа! – В требовательном жесте она протянула к отцу руки. – Что, чёрт возьми, такого ещё случилось?! Вы уже развелись с мамой… Вы уже, блин, делов наделали! Зачем же нам теперь ещё и переезжать?! У меня здесь школа! У меня друзья! Я не хочу ничего менять! – Роман слушал смиренно, смотрел на дочь мягко и тихо вздыхал. – Объясни! – Настя замахала руками, как спятивший дирижёр. – Ну объясни же мне, я не понимаю! Зачем тебе сдался этот Тольятти?! Роман помолчал. В последний месяц он и сам этот вопрос обдумывал часто и каждый раз ответ выходил разный. Несмело, с поджатыми губами и шарящим по полу взглядом он заговорил: – Доченька… Настенька… Ты живёшь здесь всю свою жизнь, для тебя этот город родной… Но не для меня. Твои бабушка и дедушка, мои папа и мама, умерли рано, когда ты ещё не родилась. Всё, что осталось от них, ушло в наследство моим брату и сестре. Так жизнь сложилась, что они тоже из дома уехали. Александр в Москву, Лена в Краснодар… Я с ними практически и не общаюсь. Но город этот… Тольятти… Я в нём вырос. Это город мой. Родной. Там могилы моих родителей. Могилы моих дедушки и бабушки. Моего дяди, которого я очень любил. Может быть ещё живы друзья, вместе с которыми я рос и когда-то дружил… Настя притихла и опустила голову. Закрыв лицо ладонями она замотала головой, словно отрицая, что слышит. Глядя на дочь Роман сбился – сердце ёкнуло, стало жутко жаль её, свою самую родную, самую любимую, свою кровь, свою семью. Он постарался сократить и подытожил: – В общем я бы, наверное, уже давно бы уехал, даже Тане как-то раз предлагал, только она не согласилась. А сейчас мы развелись… и-и-и… Дочь подняла лицо. Глаза её покраснели, будто от слёз, но на щеках никакой мокроты. – Что и?.. – Ну… – Роман пожал плечами. – Видишь ли… Тётка моя умерла. Ты её не знала. Она уже очень старая была. Девяносто два года. Вероника Ильинична. Хорошая была женщина, правда, я её и сам почти не помню… Так вот она оставила мне по завещанию квартиру. Представляешь?.. Глаза дочери вспыхнули. Она возразила: – Квартиру оставила?.. Так продай её, папа! Продай её! Зачем переезжать?.. Из-за квартиры?.. Продай и всех делов! А не хочешь – не продавай! Меня-то ты зачем задеваешь?! Роман вздохнул, его пальцы растёрли скукоженный в напряжении лоб. – Доча… Настя! – Его тон стал неприятно твёрдым, командным. – Я переезжаю. Точка! Я хочу в родной город. Тебе ещё только пятнадцать и ты не можешь жить отдельно, а значит едешь со мной! – Но пап!.. Громко и властно Роман бахнул по подлокотнику! – Не спорь!.. Я понимаю, что для тебя это неожиданные и неприятные новости, и я прошу у тебя прощения, доченька моя любимая… Но я переезжаю. Я всё решил! Через три года тебе исполнится восемнадцать и в тот же день, как это случится, я перепишу эту квартиру на тебя. Если захочешь ты уедешь и я не буду тебя останавливать. Начнёшь жизнь уже со своей жилплощадью… Но до того момента, пока не повзрослела, ты будешь жить со мной. Точка! Натянутый и сжатый, как на одной лишь разлохмаченной верёвке висящий над пропастью скалолаз, Роман старался выглядеть суровым и не преступным. На Настю смотреть не просто жалко – невозможно: родительское сердце разрывается, хочет утешить, обнять, сказать, что ладно, что чёрт с ним, с Тольятти – только бы доченька была счастлива, только бы она не плакала!.. Однако ещё оно знает, что если от своего отступит, то переезд домой, о котором так долго и, казалось бы, так впустую мечталось, будет откладываться на потом до последнего, может быть до самой смерти, и в конце концов окажется ещё одной несбывшейся мечтой. Нет, пускай уж лучше дочерины рыдания кинжалами режут его, но он должен поступить так. Обязан. Всё-таки и для неё он делает не мало… – Ты решил! – Настя зажмурилась, запрокинула голову… и, точно до того сдерживаемые, слёзы брызнули у неё из глаз летним ливнем! – Ты решил! А меня ты спросил?! Не желая больше отца ни видеть ни слышать дочь сорвалась и не оглядываясь побежала к себе. Как гвоздь, забиваемый в крышку гроба, с грохотом хлопнулась и её дверь! Из нового в старое Начатое ещё летом, дело об ограблении туристки тянулось аж до декабря. Как и советовала дочь Роман нашёл убитую в соцсети по совпадению лица – бот хорошо сработал. Несчастная приехала из Нижнего Новгорода – видимо, как и все, хотела посмотреть на новые, выстроенные к чемпионату стадионы. На её странице оказалась уйма снятых уже в Самаре фоток, где женщина позирует в дорогих украшениях: золотая цепочка, золотые серёжки, золотые часики на тонком ремешке… Не бог весть что, но уж получше нуля. Дальше на три месяца дело заглохло, но потом от одного ломбардщика-сексота пришла весточка: отпетый, известный на районе ханыга занёс дорогие женские часы. Сломанные, с треснувшим стёклышком, зато фирменные и по граммам ценного металла увесистые. Ломбардщик этот ещё с той репутацией – пока к ногтю не прижмёшь будет юлить до последнего, на сотрудничество идёт только из страха, что прикроют. И есть за что… Но часов он этих испугался. Такие вещи не носят люди, могущие с кем-нибудь просто так подраться, чтобы такие тикалки взять и по дурости раздолбать. Тем более женские. Увидел лобмардщик эти часы, взяла его жадность и купил он их за пятую часть цены. Купил, обрадовался… потом пригляделся, призадумался… вспомнил, что он сексот и позвонил патрону. Дальше пошла настоящая головная боль. Продавший часы ханыга куда-то запропастился. Пока его отыскали в деревне у друга, такого же пьяницы, прополз ещё целый месяц. Раскручивать же раба Бахуса оказалось ещё тяжелее, чем искать – тот вообще ничего, кроме имени матери, вспомнить не мог. В самом деле, не прикидывался. Выжимая из него словечко за словечком, как выцеживают берёзовый сок по капельке, Роман чуть не рехнулся! Однажды ханыга натрескался прямо в следственном изоляторе, а когда его за руки притащили на допрос, он только ронял слюни и пытался заснуть под лавкой. Но всё-таки получилось. Часы к синяку свалились от собутыльника – старого кореша, в июне вернувшегося с крытки. Пришёл тот к нему в гости, они выпили. Потом ещё. Ещё добавили… Ханыга не помнил, как именно он стащил у корефана часы. Наверное просто шарил по карманам, когда тот уснул. Вместе с часами была ещё какая-то серёжка, но ту он потерял… Стали искать «корефана». Настроились на худшее, однако кончилось всё просто удивительно – тот укатил в Ульяновск и почти сразу же после выхода снова загремел там за разбой. Когда им поинтересовались из Самары этот гражданин уже сидел на скамье подсудимых. Потрясающе удачно вышло, что среди ульяновских следаков попался настоящий ловкач: смог заставить отморозка сознаться ещё и в самарском «подвиге». Уж и как сумел?.. Преображенов лично звонил и благодарил его. Таким образом этот неприятный «глухарь» и упорхнул. Капитану Птачеку пожали руку, сказали несколько приятных слов и послали работать дальше. Всё кончилось двадцать четвёртого декабря, до нового года осталось всего ничего. Роман не стал рассказывать дочери об успехе, решил приберечь новость на праздничный день. Тридцать первого в середине дня, когда он готовил мясо а Настя резала салат, Роман обронил как бы невзначай: – Кстати, Настён… А помнишь, я тебе про убийство женщины рассказывал? Ну той, летом ещё, которая туристкой оказалась… – Эм-м-м… Угу… – На отца она и не посмотрела, овощи чикала бесстрастно и молчаливо, как робот. Роман открыл духовку и пылающая пасть поглотила поднос с телятиной. – В общем, дочурочка, я тебя поздравляю. Ты оказалась права! – Хлопнув дверцей, Роман повернулся и сверкнул улыбкой. – Твоя догадка с соцсетью стала тем шагом, с которого мы сумели начать. Ты можешь собой гордиться! Настя что услышала, что нет – ничего в её движениях не поменялось. Роман не видел, но прекрасно представил, что и в лице она не переменилась. Как стояла, сгорбившись над доской, так и осталась стоять. – И больше всех тобой горжусь я! – Он подошёл и обнял дочь. – Ты умница! Настоящая умница! И поцеловал её в макушку. – Спасибо. – Настя дорезала морковь и стряхнула с доски в общую тарелку. Роман отошёл, постоял… Скривив губы, он стал искать, что бы ещё такого вдохновляющего вымолвить, но Настя вдруг отрезала: – Ты можешь идти, пап. На кухне я справлюсь сама. Роман открыл было рот… но закрыл и почесал в затылке. Дочь двигалась с бесстрастностью машины, смотрела только перед собой и не оборачивалась. – Ну ладно, красатулечка моя, ладно… – Он ухватил сзади верёвку и потянул – пояс жёлтого фартука с уточкой развязался. – Если что будет нужно – только свистни. – Ага… – Настя самую малость кивнула. – Посмотри, кстати, тебе там подарок в зале у зеркала. – Хорошо! – Фартук прыгнул на крючок, а Роман ещё раз с энтузиазмом поцеловал дочь в макушку. – Уже иду! Выйдя с кухни он устремился к зеркалу. Взглянув ненароком в отражение – на него посмотрел черноволосый, с широким лбом и такой же широкой челюстью мужчина – Роман опустил глаза и наткнулся на маленький, в фиолетовой ленточке футляр. Интересно, что там?.. Вообще-то нельзя распаковывать до курантов, надо терпеть… Поборовшись с любопытством он подарок всё-таки отложил. Потом вскроет, после двенадцати. Вместе с дочерью. Взяв пульт Роман устроился в кресле и стал щёлкать каналы: первый, второй, спортивный, исторический, про природу, снова спортивный… Нет, назад. Где там про природу? Передача рассказывает о красотах Сибири, а с кухни докатывается шкварчание, клацанье и жужжание. Спустя минут двадцать в зал приплыл соблазнительный, пробуждающий голод аромат. Рот наполнился слюной, Роман голодно сглотнул. Даже живот заурчал, как лягушка на болоте. В коридоре прошаркали шаги. Настя вышла из кухни, тоже уже без фартука. Не взглянув на родителя она прошла в свою комнату. Из-за стены донёсся её звонкий девичий голос. – Пап, всё готово! На стол я накрыла! Телевизор послушно умолк. Роман улыбнулся и предвкушающе потёр ладони, уже хотел встать… но остановился. Что-то в тоне дочери его насторожило. – В смысле накрыла?.. Ещё же ведь не двенадцать… Настенька?.. Молчок. Роман подождал, но ответа так и не последовало. Хлопнув по коленям он встал, сделал пару шагов и опёрся плечом о косяк у закрытой двери. – Доченька… – Роман поднял руку и несильно постучал пальцем в полотно. – Настенька… А что ты там делаешь?.. Опять молчание. В голову уже полезли нехорошие мысли, когда вдруг выстрелил ответ: – Переодеваюсь! Глядя в закрытую дверь Роман постоял… потом отошёл и вернулся в кресло. Подперев челюсть кулаком он закинул ногу на ногу и стал ждать. Запахи с кухни всё ещё соблазняют, только вот аппетит куда-то делся. Минут пятнадцать висела тишина, наконец дверь открылась и дочь вышла: накрашенная, с колечками и серёжками, в светлом, очень красивом платье, подаренном ей матерью по окончании восьмого класса. Настя – не Настя, а снежная королева из сказки. Холодная, не улыбчивая, с подведёнными тушью глазами и перламутровыми губами. – Доченька… – От удивления у Романа упала подпирающая челюсть рука. – Чё-то я не понял… Настя прошла мимо отца и остановилась напротив зеркала. – Я буду праздновать новый год с подругами. Мы собираемся у Люды, ты её знаешь. Не волнуйся, пап, ничего такого там не будет. Сказала и, как ни в чём не бывало, пошла к выходу. – Доча! – Роман вскочил, как ужаленный. – А мне-то ты почему ничего не сказала?! Настя взяла куртку. – Не сказала?.. – У неё поднялись брови. – Наверное запамятовала… Но, в любом случае, мы с девчонками уже договорились, так что я всё равно пойду. Роман подступил к своему ребёнку. От удивления он часто заморгал, у него даже престал закрываться рот. – Но… Настя… Я думал мы встретим новый год вместе, как семья… Разве мы с тобой это не обсуждали?.. – Нет, пап, не обсуждали. – Дочь нагнулась к сапогам. – Наверное это ты сам так решил, а меня не предупредил. Одевшись, она потянулась к дверной ручке. Рука Романа сама, будто по собственной воле, легла ей на плечо. – Доча… Дочь покосилась на его ладонь… и холодно перевела взгляд на его глаза. – Пап… – Её взгляд стал прямым и словно бы металлическим. – Этой своей новостью о переезде ты и так сделал мне большущую подножку. Спасибо тебе огромное… Не лишай меня хотя бы возможности побыть в праздник с подругами, которых я, возможно, очень долго теперь не увижу. Роман смотрел на Настю, будто одеревенелый. Пытаясь справиться с собой он постарался руку убрать, однако та не пожелала сдвинуться. Прилагая просто титанические усилия, миллиметр за миллиметром ладонь с дочериного плеча он всё-таки стряхнул… и сразу сдулся, стал худее, сгорбился. – Хорошо… – Голос его упал и разбился. – Хорошо, доченька… Делай, как полагаешь нужным… Настя повела плечом, на котором только что лежали отцовские пальцы. Цокая каблуками она распахнула дверь и, не оборачиваясь, ушла. Глядя ей в спину Роман застыл и опомнился лишь, когда цоканье прекратилось, а подъездная дверь там внизу давно уже хлопнула. Медленно, как в тяжком недуге он за дочерью наконец закрыл… и медленно, словно несёт гроб потопал в зал. Оставшийся вечер Роман провёл тупо уставившись в телевизор, а на кухню заглянул лишь когда до нового года осталось пять минут – за коньяком. Фиолетовая ленточка с дочкиного подарка слетела под ноги, футляр раскрылся и в ладонь лёг галстук – красивого тёмно-синего цвета, приятный на ощупь. Небрежно завязав узел, Роман сунул, как попало, голову в петлю и свинтил с бутылки крышку. – С Новым Годом! – закричали из телевизора. – С новым счастьем… – Роман запрокинул бутылку и жадно глотнул. *** Новость о переезде в штыки восприняла не только дочь. На службе Романа не поняли и бросились отговаривать ВСЕ. Друзья наперебой приводили доводы, ставили аргументы, один даже выступил с пламенной речью, почему Роман ошибается и переезжать ему нельзя ни в коем случае! Такое стало неожиданным и приятным: неужто любят и ценят?.. Или боятся, что без него придётся совсем туго?.. Только двое отнеслись вроде бы спокойно – Обжигалов и начальник. Обжигалов, как узнал, просто подошёл и спросил: – Ты чего, Ром – переезжаешь?.. – Ну да. – Ага, понятно… Ну удачи. И пожал руку. Начальник, когда Роман пришёл с заявлением, сдвинул сердито брови, посмотрел это так с претензией, как генерал на солдата, сломавшего метлу, и поинтересовался: – Ты что?.. Серьёзно?.. – Да, Владимир Дмитриевич. Серьёзно. Я не передумаю. – А я тебя и не отговариваю… – Преображенов уронил взгляд на листок и громко, слишком громко прочистил горло. – Значит ты уходишь… Совсем со службы собрался?.. – Нет, Владимир Дмитриевич. Я перевестись хочу. Как думаете – найдётся для меня в Тольятти местечко?.. Преображенов будто и не услышал. Глаза его бежали по строчкам сверху вниз, перечитывали… и вдруг поднялись на Романа. – Намёк понял… – Со стуком он выдвинул ящик и бумажку спрятал. – Ладно, Ром. Решил, так решил. Я с Понятовским знаком, он там по Автозаводскому району назначен. Хотя, конечно, занимаются они почти всем подряд – как и у нас тут. А располагаются вообще в центре… Я с ним созвонюсь и о тебе поговорю. От радости Роман аж подскочил, ладонь его подлетела к виску. – Премного благодарен! Не обращая внимания на такие выкрутасы «старик» достал новые бумажки и стал читать. Не поднимая глаз он буркнул: – Собирай вещи. Передавай дела… Ступай. А «передать дела», что на простом языке попросту значит избавиться от них, оказалось сложнее, чем поначалу представлялось. Свои же собственные ребята, которые вместе с тобой работают, в тесном кругу все сплетни с тобой обсуждают, через плечо к тебе заглядывают… затеребили по мелочам! Вот это вот объясни. А вот что здесь у тебя? Где подшивка к этому делу?.. Когда, говоришь, была явка?.. Романа терзали, но с дьявольским терпением он перенёс всё, никого не послал и даже не посоветовал идти и закончить хотя бы школу без двоек. С чистой как у пионера совестью он в последний раз перешагнул порог родного управления. Оглянулся, посмотрел на заснеженное здание… опустил взгляд, выдохнул пар и убрался восвояси. Интереснее было с Понятовским: тот аж сам позвонил, чем одновременно и удивил и встревожил! – Алло?.. Это Роман Птачек?.. Звонок застал Романа в пробке, вечером во время жуткой вьюги на улице Советской Армии. – Да. Чем могу?.. – С вами говорит полковник Понятовский Григорий Евгеньевич, начальник следственного отдела по Автозаводскому… Тольятти. Мне насчёт вас Преображенов звонил… Я так понимаю вы хотите к нам переводиться?.. Сигналя так громко, будто начался конец света, мимо пронеслась чёрная классическая иномарка с мигалкой, а за ней и ещё одна. – Вам сейчас удобно разговаривать?.. – Да-да, конечно. – Роман прикрыл телефон. – Просто я тут в пробке… Да, Владимир Дмитриевич правильно вам сообщил. Я собираюсь переезжать и хотел бы перевестись без увольнения. Такое возможно?.. – Ну, в принципе да. Почему нет?.. – И резко и даже грубо, словно с претензией: – Когда вы приедете? Роман чуть трубку не выронил. У них что там – недокомплект?.. – Д-а-а-а… в ближайшее время, думаю. Наверное недели через две уже буду… – Хорошо! Буду вас ждать. Насчёт перевода мы с Преображеновым всё уладим. Сохраните мой номер и, как только прибудете, тут же отзвонитесь. Желаю лёгкого переезда. Буду ждать звонка! И отключился. С глазами, как два арбуза, Роман изучил номер, хмыкнул… и спрятал телефон в карман. Потом об этом подумает… …Труднейшее ждало в конце: собрать все вещи, аккуратно упаковать и нанять проверенных ребят, которые всё куда надо перевезут и ничего по дороге не сломают. Телевизор, холодильник, пылесос, стиральная машинка, микроволновка… лампы, кастрюли, тарелки… Куча, огромная куча белья! И целая тонна мелочей. Настя, как заморозилась, так и не оттаяла. Отца она избегала, на вопросы отвечала односложно, сама о чём-то спрашивала редко… хотя и делала всё, что Роман говорил. Но с таким лицом… Ко всей этой непростой в общем-то суете к счастью добавился и один всё-таки приятный момент: соседи, Гришины, как узнали о переезде Птачеков, сразу предложили их квартиру снять. Их дочь вышла замуж, но молодые всё ещё живут с родителями. Для важности Роман сказал, что подумает. Думал он ровно пять минут – сколько запросить за аренду? Потом плюнул, нашёл объявления по району, сравнил и назначил цену чуть ниже средней. На том и порешили. Всё. Все коробки собрали, тюки упаковали. Машину с грузчиками наняли. Вперёд! Жди, Тольятти! *** Жёлто-кирпичный дом по Советской семьдесят четыре возвышается над серыми хрущёвками, как каменный утёс над земляными горками. Снега по подоконники, все окна в инее. Бегущая во двор дорожка так глубоко под наледью, что и лом вонзи – до асфальта не доберёшься! Роман свернул с главной и, стараясь не задеть остановившуюся посреди дороги старушку, ушёл в поворот. Дом – вот он, далеко петлять не надо. Но какие-же сугробы! «Форд» пробуксовал мимо соседней хрущобы, ушёл налево и встал у первого подъезда. Хоть и рулил, краем глаза Роман наблюдал за дочерью: когда повернули к хрущёвкам она аж замерла, глаза её округлились, а рот предательски открылся… но зато, когда остановились у явно более новой семиэтажки, дочь тихо-тихо выдохнула и опустила ресницы. – Вот и приехали… – Роман заглушил двигатель; как бы знаменую конец пути его ладони легли на руль немного по-иному. Постучав по нему, как по барабану, он повернул голову и добавил: – Ну что?.. Выходим?.. Сзади докатился рык большого мотора. По следам «форда» во двор заполз грузовик. Ища, куда встать, водитель закрутил головой на триста шестьдесят, как филин. Грузчик рядом сориентировался, ткнул пальцем и машина покатила дальше, сделала разворот и пристроилась к подъезду задницей. Водитель припустил стекло, закурил. Дверь кабины распахнулась, наружу выскочили двое: высокий паренёк и мужчина, наверное, годов под сорок. Ростом заметно меньше напарника, да и в комплекции худее, хотя вот парадокс: когда тягали стиральную машинку, Роман сам видел, как этот мужик нёс нижнюю, самую тяжёлую часть и тяготы никак не показывал, а вот парень скалил зубы, раздувал ноздри и пыхтел, будто тащит столетнюю ель… Роман открыл дверь и вылез на холод. Щёки, уши и нос мгновенно защипало, а от лёгкого, но пробирающего до костей ветерка глаза аж заслезились! – Чё там, высоко подниматься? – Мужик посмотрел на заказчика, потом повернулся к дому и прощупал его взглядом снизу доверху. – Какой этаж? Щёлкнула дверь «форда», вышла Настя. За белым пуховиком и вязаной белой шапкой видно только белое лицо. Волосы убраны, пальцы спрятаны в белые шерстяные перчатки. Заслоняясь от ветра дочь обогнула машину и встала рядом с отцом. – Третий. – Роман поднял глаза и поймал взглядом балкон, где уже бывал. – Идём за мной. Как раз по дороге двери откроем. Мужик повернулся к долговязому, что-то неразборчиво буркнул. Парень качнул головой и полез распахивать грузовик. Роман оглянулся на дочь, поймал её взгляд и кивнул на дом. Настя моргнула. Продуваемая ветром троица захрустела снегом к подъезду. Роман вынул ключ, приложил к магниту. Электроника пискнула, дверь распахнулась. Пока поднимались Настя крутила головой – на стенах ни единой засечки, ни точки ни строчки. Нет картинок, нигде не валяются бумажки. Копоти от огня на белизне потолков тоже нет. На подоконниках цветы… Когда Роман месяц заезжал сюда, ему тоже этот вид понравился. Правда потом не понравилось целых два дня вывозить старый хлам, но дочь мусора уже не увидит, она прибыла на всё готовое. То есть почти готовое. Предстоит ещё своё разложить. Ох… Это ещё дня на два, а то и дольше… Поднявшись на третий Роман встал перед лакированной, цвета красного дерева дверью. Рука уже знакомо вставила ключ, крутнула. Замок щёлкнул и полотно отворилось. Держа осанку и подбородок поднятым, капитан Птачек перешагнул порог. Не разуваясь он прошёл вперёд и развернулся. Его взгляд остановился на Насте. Цокая каблуками вошла и дочка. Её глаза повернулись направо, налево… Каблуки процокали дальше. Настя остановилась возле белой деревянной двери, открыла её, заглянула… – Вот сюда всё и тащите. – Роман подошёл к противоположной от дочери двери, распахнул. – Складывайте всё в зале. Холодильник со стиралкой сразу на кухню. Мужик кивнул. – Ну спросим, если чё! Развернулся и потопал обратно Дочь оглядела первую комнату, потом прошла к открытой отцом второй… после проследовала в конец коридора, где напротив кухни располагается дверь третьей. Роман заставил себя ждать, когда она скажет что-то сама. Сцепив пальцы за спиной он прошаркал, почти не отрывая подошв, в зал и встал возле окна во двор. Через стекло открылись занесённый белизной двор, покрытый снегом грузовик и болтающий с водителем долговязый. По документам тётка эту квартиру купила ещё на котловане. Дешёвые обои, деревянные плинтуса, крашенные в жёлтое трубы и белёные потолки. Начальная отделка как она есть. Стёкла, слава богу, пластиковые – и на том спасибо. Прожила женщина здесь больше двадцати лет. Никто её не навещал, так и умерла она одна, в постели. Роман помнил её плохо, в юности видел всего-то пару раз, когда с родителями в гости наведывались. Тогда тут всё выглядело также. Теперь не хватает только её вещей – холодильника «Орск», стиральной, ещё советской машинки «малютка» и деревянных скрипучих стульев… Всё теперь на помойке. За это немного гложет совесть, однако пользоваться таким хламом уже никак нельзя, а своё ставить куда-то требуется, вот и… Когда Роман узнал о смерти тётки и её завещании, он, где стоял, там и сел. Сейчас, глядя на уже начавших суетится грузчиков он почему-то вспомнил тот момент… и улыбнулся. Скрипнула половица. Роман не обернулся; он наблюдал, как ребята вытаскивают стиральную машинку. Дочь встала рядом, посмотрела в окно. – Да уж, пап… Дома у нас было всё-таки получше… Роман пожал плечами. – Уют создать можно везде… Ты уже присмотрела себе комнату? Настя отошла, повертелась, покрутила головой. – Может быть возьму вот эту… или ту, напротив… Развернувшись дочь вновь вышла в коридор. Её взгляд пробежался по стенам и проёмам заново. Настя задрала голову, подняла руку и неожиданно прыгнула – до потолка не дотянулась, а каблуки при приземлении звонко стукнули! – Вообще-то здесь просторненько… Снова дочь заглянула во вторую комнату. Её бодрые шаги переместились к третьей… Наконец она вернулась. – Наверное, пап, я возьму ту, которая в конце коридора. У неё окна на улицу выходят. Там, я заметила, и балкон тоже есть… Роман повернулся, его губы растянулись в широкой улыбке. – Конечно бери, красота моя! – Быстро, он как коршун сгрёб застигнутую врасплох дочь в объятия! А его губы крепко припечатались к её белой, всё ещё холодной щеке. – Конечно бери! Хоть две забирай! Услышать от дочери даже ничтожную похвалу он и не надеялся. Быть может ей здесь всё-таки понравится?.. Может быть это перемирие?.. Из коридора докатились низкие голоса: один призывал другого держать нормально и так круто не наклонять. – Хозяин! Куда ты там говорил машинку ставить?! Больше часа грузчики ходили туда-сюда, ещё часа два собирали шкафы, кровати и прочие тумбочки. Когда уставший, взмокший и испачкавшийся старший попросил накинуть тысчонку за возникшие трудности, Роман даже не спорил, дал без вопросов. Захлопнув за людьми дверь он повернулся, упёрся в неё спиной и утомлённо вздохнул. – Ну всё… Пора обживаться… Дочь копалась в ванной и разговаривала сама с собой: что-то она не находит своего бальзама-ополаскивателя… – Пап, ты не видел?.. Да ну где же он?! Я же точно его в эту сумку клала! Пройдя на кухню Роман сел за всего час назад собранный стол; повздыхал, поглядел по сторонам… и потянулся к карману. Телефон лёг на ладонь. Вот в адресной книге мелькнул нужный номер… Пошли гудки… – Алло?.. – Григорий Евгеньевич? – Роман смахнул со столешницы свежую пыль. – Это Птачек. Роман. Вы просили позвонить, когда я приеду. Вот, я звоню… – А, Роман! Молодец, что не забыл! Но что-то ты поздно, вечер уже… – Да ведь, Григорий Евгеньевич, я только приехал. Мы даже вещи ещё разобрать не успели. Вряд ли я сегодня в отделение поеду… На том конце помолчали. – Ты вот что, Рома… Ничего, если я так?.. Ты вот что: ты вещи разбери, сделай там всё, что потребуется… Денька тебе, надеюсь, хватит?.. Ну а уж послезавтра с утра будь добр в отдел. Адрес знаешь? Роман задумался – он ведь недавно смотрел карту, специально запоминал… – Садовая пятьдесят семь?.. Понятовский ответил с таким воодушевлением, что можно стало представить, как он хлопнул себя по колену! – Молодец! Знаешь, где работаешь!.. Давай, Ром. Обживайся. Распаковайся… Послезавтра как штык чтобы в семь у меня! Жду. На кухню зашла дочь. В руках два оранжевых тюбика. – Папа… – Глаза её, как у ребёнка, у которого отняли конфету. – Ты точно мой бальзам не трогал?.. Я нигде не могу его найти. Уже всё обыскала… Роман отложил телефон и взглянул на дочь с такой теплотой, какую, как он иногда считал, никто и никогда, кроме него, дать ей не сможет. Какая любовь более искренняя, чем родительская?.. – Ну пойдём! – Он встал и подошёл к ней. Его ладонь легла ей плечо. – Поищем! Готов спорить, этот твой шампунь лежит на самом видном месте. Вот увидишь, я его мигом найду!.. …Весь вечер и часть ночи прошли за распаковкой. И ещё многое осталось! Спать не легли, а рухнули, как убитые. Утром Роман проснулся раньше, чем хотел: что-то не спалось. Хоть кровать и старая, своя, а новое место всё равно в непривычку. Зевая так, что в рот можно кулак засунуть, капитан Птачек прокрался мимо закрытой дочериной комнаты в туалет. Справив нужду прошаркал тапочками на кухню и потянулся к выключателю, хотя солнце уже во всех углах, лампочка не нужна. Щёлкнув кнопкой Роман поймал себя на двух мыслях: он ещё не проснулся и пытается включить свет в вообще-то светлой комнате… а свет-то и не включается… Лениво разбирательство с электрикой отложив, Роман поставил чайник на огонь и рухнул за стол. Руки скрестились на столешнице, голова опустилась. Проведя щекой по волосатому запястью капитан Птачек сладко зевнул, закрыл глаза… Проснулся он от тёплого запаха влаги. Чайник! Роман вскочил и с испугом уставился на надрывающийся жбан: пар столбом, стёкла запотели! Вырубив газ Роман схватил тряпку и взялся за пышущую ручку! Обжигая пальцы снял крышку – воды на два пальца, хотя наливал полный! Вот зараза! Постояв и тихо, с ворчанием поругав себя, Роман решился всё-таки пакетик заварить. Чашку налил до краёв, одноразовый мешочек с листовым мусором выжался и полетел в помойное ведро. Ну ничего: вот обустроимся – и сразу всё на лад пойдёт. Кстати насчёт обустройства… Новый хозяин квартиры потянулся и щёлкнул выключатель ещё раз. Ничего. Подставил стул и дотянулся до люстры. Перед глазами замаячила лампочка. Абсолютно целая. Новенькая. – Хоть бы не разрыв… – Роман цедил сквозь зубы ругань, пока её выкручивал. – Только бы не разрыв. Этого ещё не хватало… Лампочку в ванной сменил на кухонную. Щёлкнул выключатель… и свет зажёгся! Роман опустил голову и с мукой вздохнул, провёл запястьем по лбу. – Хотя, может быть, это цоколь?.. Хоть бы это был цоколь! Только бы не пришлось проводку вскрывать… В инструментах отыскалась старенькая отвёртка с маячком. Перехватив её поудобней Роман залез на стул и с надеждой ткнул в держатель… Ничего. Ткнул немного иначе… Потом взял нож и резко, сердито отрезал люстру – из потолка остался торчать одинокий, раздвоенный на конце провод! Отложив её на стол Роман облизал губы и аккуратно, как минёр, одними пальцами чиркнул первым маленьким проводочком о второй… Ничего. – Капут… – Капитан Птачек слез со стула и тут же сел на него, уронив лоб на ладони. – Пипец… На полдня работы, не меньше… Через две минуты он уже стоял в подъезде и разглядывал щиток. – Та-а-а-ак… – Взгляд пробежал по счётчикам, нашёл седьмой и остановился на автоматах. – Ну-ка… Послышались шаги, голоса. Дверь восьмой квартиры отворилась и в подъезд вышла женщина лет тридцати. Голова непокрыта, волосы завиваются до плеч. В красивой, но не дорогой дублёнке. Лицо академическое, интеллигентное. Умные глаза тут же поймали незнакомца и прилипли к нему, как магниты! – Здравствуйте… – Роман сделал лицо поблагодушней и наклонил голову. На небо полетела горячая благодарность, что всё-таки не поленился надеть майку и трико, а не вышел, как хотел, в одних трусах… – Здравствуйте… – Женщина не скрыла удивления. – Ой, а что… Вы теперь здесь живёте?.. – Ну, в общем-то да… – Роман почесал затылок. – Тут тётя моя раньше жила. Вы, должно быть, её знали… – Ах… – Соседка закачала головой. – Вероника Ильинична! Как не знать!.. Пусть земля ей будет пухом… – Она перекрестилась. – Прекрасная была женщина… Коля, ну что ты маме по ногам-то ходишь! Ударившись в женщину, будто слепой, из квартиры выпорхнул мальчишка! Лет десяти, крепкий, спортивный. Под правым глазом овальной синячок. – Ой! А вы кто?! Вытаращившись на нового человека он поднял брови и с вопросом оглянулся на мать. – Роман. – Капитан Птачек протянул мальчишке ладонь. – Ваш новый сосед. А вас, кстати, как зовут?.. – Ой!.. Ха-Ха!.. А я и не представилась! – Женщина прикрыла смущённую улыбку. – Вера. Очень приятно… Это вот Коля… Коля, не стой столбом, поздоровайся… А это Андрей, мой муж. Вслед за мальчишкой из квартиры выбрался мужчина лет сорока с хвостиком. Лицо, как и у жены – интеллигентное, начитанное; с таким вещают с кафедр. В висках седина, в расстёге пуховика видны галстук и пиджак. Чёрные зимние ботинки блестят, как на парад. – Здравствуйте. – Роман протянул ладонь и ему. – Я Роман, ваш новый сосед… Мужчина, как и его сын, сначала замер, будто его по голове ударили… но сориентировался быстро и тоже протянул руку. – Андрей. Очень приятно… – Они крепко рукопожали. – Так, получается, это теперь здесь живёте вы?.. – Получается… – Роман улыбнулся и развёл руками. – Вчера только вот переехали. Мы с дочерью. Теперь будем здесь жить. Семья замерла. Каждый из троих глядит на нового знакомца и будто придумывает, что сказать. Повисла неловкая пауза… – Коньки! – Мальчик хлопнул себя по лбу. – Коньки забыл! Растолкав отца с матерью он ломящимся сквозь кусты бегемотом протиснулся обратно! – На каток идём… – заметил Андрей, проводив сына критическим взглядом. – Коля так увлекается хоккеем, знаете ли… Вся комната в грамотах. А вашей дочери сколько лет?.. – Немного… – Роман пожал плечами. – Пятнадцать. В этом году будет девятый заканчивать. – Ой, как вам хорошо! – Женщина хлопнула в ладоши. – А нам ещё учиться и учиться! – Верочка… – Андрей взглянул на жену неодобрительно. – Учиться всегда хорошо. Тем более я уверен, Роман будет настаивать, чтобы его дочь закончила и десятый с одиннадцатым. Я прав? Роман раскрыл рот… – Идёмте! – Мальчишка обратно протиснулся меж родителей, как боулинговый шар меж кеглей. – Идёмте скорее! Мы уже опаздываем! – Извините… – Женщина виновато улыбнулась. – Надо спешить! – Как-нибудь в другой раз познакомимся более обстоятельно. – Андрей снова пожал новому соседу ладонь. – Простите великодушно… Этого сорванца слишком мало порют… Последнее он произнёс как бы в шутку, вот только губы сжал и поспешно отвернулся. Следуя за громыхающим сыном родители с шумом покинули подъезд. Роман постоял с полминутки, подождал. Вдруг вернуться… – Будем знакомы… – Вздохнув, он снова взглянул на щиток. – Так что тут у нас?.. Вырубив автоматы капитан Птачек вернулся и с облегчением обнаружил свет и журчание воды в ванной. Дочь уже встала, значит можно и пошуметь. – Доброе утро! – Роман задержался у глушащей звуки двери, прислушался: дочь чистит зубы. – Как спалось? Внутри помусолили меж щёк, прочистили горло и сплюнули. Ответ прозвучал подчёркнуто серо: – Доброе. Не очень… Скривив уста и пожав плечами Роман вернулся на кухню, уже с неприязнью предвкушая будущую трудную работу. Глаза ухватили свисающий оголённый провод… – Та-а-ак… Где-то там у меня была пика… Когда Настя вышла – от горячей воды на щеках румянец – она застала отца, тащащего ящик с инструментами. – Чего это?.. – Растирая полотенцем подбородок, дочь взглянула серьёзно. – Что-то случилось?.. – Да вот, понимаешь… – Роман пронёс инструменты мимо и перешагнул порог кухни. – Свет что-то не горит, хочу починить. Сейчас мы с тобой позавтракаем и я посмотрю, что можно сделать… Разочарованно и устало дочь вздохнула, закрыла глаза, сжала губы и помотала головой. Полотенце из её рук прыгнуло на крючок, а Настя встала в дверном проёме своей новой комнаты. – Я не голодна! – Дверь за ней закрылась. – И до вечера, наверное, есть не буду… И выходить не хочу. Ящик встал рядом со столом. Роман оглянулся и как раз застал дочерину спину, скрывающуюся за дверью. Недолго постояв так, как лемминг на страже, он вздохнул и опустился. Пальцы открыли крышку, разгребли всякое. В ладонь легла приятная тяжесть молотка. – Ну и я тогда не буду… – Капитан Птачек услышал, как теперь уже и сам он звучит, словно туча, пасмурно. – Лучше вот делом займусь… …Возня затянулась на часы. Собрав на голове килограмм бетонной пыли Роман вскрыл аж целых два метра! Серые грязные пальцы сжали обгоревший краешек шнура… Поработав ножом и отвёрткой, Роман слез со стула и пошёл включать счётчик. Когда возвращался, он держал пальцы скрещёнными и всё твердил: «Давай! Давай!» Облизав пересохшие губы он подцепил провод. Пальцы взяли индикаторную отвёртку, коснулись разлохмаченной половинки… Есть! – Слава богу! – Роман провёл грязным, серым запястьем по такому же грязному, серым запачканному лбу. – Слава тебе, хосподи! И только тут взгляд его упал на образовавшийся беспорядок, до того почему-то не замечавшийся. Словно он прятался, но вот вдруг взял и выпрыгнул! Оглядев кучу ужасно неприглядного мусора Роман содрогнулся. – Вот чёрт… Убив на уборку ещё с час новый хозяин квартиры оглядел кухню – ну, вроде всё чисто – и наконец-таки поплёлся в ванную. Умывшись через силу он еле как вытерся и почапал, шаркая подошвами, сразу в спальную. Кровать приняла в нежные объятья. Подушка убаюкала, одеяло согрело. Глядя в блаженную тьму Роман снова долгожданно заснул… …Что-то шкварчит… И запах такой… жаренный. Сонно, медленно и неспешно капитан Птачек поднял веки. Взгляд упёрся в темень, скользнул к усеянному звёздами окну… – Й-й-о-о моё… – Роман зевнул и растёр кулаками глаза. – Чё?.. Уже вечер что ли?.. Шкварчит на кухне. И запах, назойливый запах подсолнечного масла на сковородке. Там горит свет – ура, работает! – и голоса, как в какой-то телевизионной студии. Гоня сон Роман встал и сладко потянулся. Чавкая, словно уже чего-то съел, он надел тапочки и побрёл в ванную. Проходя мимо кухни Роман глянул краем глаза: дочь жарит яичницу и смотрит что-то по телефону. Когда умывшийся, взбодрившийся и разрумяненный отец переступил порог, Настя уже накладывала на стол. – Яйца кончились. – Она разрезала яичницу на две неравные части и скатила на отцовскую тарелку бо?льшую. – И масла тоже на донышке. – Ничего, купим. – Роман уселся за стол и с наслаждением внюхался в дочкину стряпню. – Достань, пожалуйста, колбасу и дай мне нож. Ага, спасибо… Когда Настя приблизилась Роман хотел поцеловать её, но она отстранилась, сделала вид, что не заметила. Оба уселись поудобнее, стали кушать. Вилкой и ножом дочь орудовала бездумно, всё её внимание в телефоне, где то ли прямая трансляция, то ли ролик. В шоу обсуждают мужчину, который ушёл из семьи и отказывается платить алименты. Студия свистит, улюлюкает, а наглец требует генетического теста… Прожёвывая кусок за куском, Роман всё ждал: взглянет ли дочь на него?.. За десять минут ужина она так глаз и не подняла. Когда тарелки опустели Роман с сожалением почувствовал, что не наелся. – Доченька! – Чтобы заглушить электронику ему пришлось повысить голос. – У нас хлеб остался? Не отвечая Настя встала и, оглядываясь на мобильный, сунул руку в хлебницу. Перед отцом на разделочную доску лёг батон. Роман поморгала… хмыкнул; сделал бутерброд, зажевал… Настя вернулась за стол и продолжила ковыряться в тарелке. Из своей и так не большой порции она съела половину и сейчас просто отщипывает по чуть-чуть, вся целиком в шоу. Роман поразмыслил и сказал, будто ни к кому не обращаясь: – Вот нахал, а?.. – Что?.. – Настя подняла глаза… и тут же опустила. – Вот прохвост, говорю. – Роман указал на экран. – Дитё заделал, а теперь увиливает. – Ещё не ясно… – Дочь снова подняла глаза… и вновь снова же опустила. – Может он и не его вообще… В студии разгорелся скандал, кто-то полез в драку. Пошли грубые выкрики и запикивания. Роман поёрзал на стуле, откусил от бутерброда ещё, прожевал. Минуты две он сидел, ожидая, что дочь, может быть, скажет что-то ещё… Настя молчала. – Ты уже созванивалась с подругами? – Прикончив закуску Роман опять взялся за нож. – С подругами?.. – С великой неохотой оторвавшись от экрана дочь прищурилась. – В смысле?.. – Ну… звонила им? Рассказывала, что уже переехала?.. Как доехала?.. То да сё… – Роман покрутил ладонью. Какое-то время Настя осмотрела на отца молча, потом поджала губы и снова опустила взгляд. – Нет, пока не звонила… Потом позвоню… Или напишу… Друзьям… Роман отрезал ещё батона, ещё колбасы. Намазал маслом и укусил получившийся шедевр. Прожёвывая он то смотрел на дочь, то опускал взгляд и морщил лоб, размышляя. – Ну, думаю, здесь у тебя тоже друзья появятся… Когда пойдёшь в школу, я уверен, ты убедишься, что здесь вовсе и не плохо… Настя взглянула на родителя, как глядят на идиотов. Снова опустив взгляд и поджав губы она обронила: – Мне было достаточно прежней школы… и прежних друзей… Роман почавкал и вздохнул. – Доченька… Какая-то ты слишком мрачная. – Сделав паузу он натужно прибавил бодрости: – Я тут, кстати, насчёт местных школ узнавал. Представляешь – тут одна как раз поблизости!.. Двадцать третья, на Ставропольской девятнадцать. Пешком от нас минут за десять добраться можно. Ещё ближе, чем была твоя в Самаре… – Папа! – Настя не выдержала, отложила телефон. Глаза её превратились в раскалённые угли. – Лучше не напоминай! Лучше не говори! Начал тут… Дома я всех знала! Дома всё было привычно! Все друзья мои дома остались, а я теперь здесь! – Роман бутерброд отложил; взгляд его полностью прикипел к дочери, ставшей вдруг необычайно словоохотливой. – Мы уже с подругами договаривались, куда пойдём учиться, чтобы вместе! А что теперь?! – Настя округлила глаза. – А что теперь?! А теперь всё! Пуфф! – Она развела руки. – Пшик! На ноль помножено! А тебе плевать! Забыв о яичнице дочь вдруг поднялась и, старательно закидывая голову и отворачиваясь, заспешила к себе. Роман хотел ухватить её за руку, но в последний момент передумал. Глядя на уносящуюся фигуру он громко вставил: – Доча! Но ведь и не учиться ты не можешь! Школу-то всё равно тебе надо заканчивать! Дверь в Настину комнату в очередной раз с грохотом захлопнулась. Хороший совет – Красота какая… – Роман протянул руку, но дотронуться не посмел. – Это что всё, настоящее?.. Не бутафорское?.. – Обижаешь! – Понятовский подошёл к стеллажу, его рука ухватила саблю, потянула – к капитану обратилось полированное навершие. – Возьми. Взмахни. Начальник отступил. Преодолевая вдруг напавшую, как из-за угла, робость Роман поднял руку… и с глухим выдохом махнул! Полоска стали свистом рассекла воздух и сердце тут же восхищённо зачастило, словно играешь лучшей на свете игрушкой! Капитан сжал эфес удобней, расслабил запястье и поводил клинком вправо-влево, парируя воображаемые выпады. – Нравится? – Понятовский самодовольно улыбнулся. – Ручная работа! Эту я с Кубани привёз, есть там у них такой известный кузнец, Рыбников фамилия… У меня ещё его кинжал имеется. Вон там, в углу висит… Бережно, как драгоценность, Роман поднял саблю на ладони. Клинок последний раз сверкнул в свете ламп и повис на законном месте. – Да-а-а… Красиво, конечно… – Отойдя от стеллажа, Роман ещё раз оглядел стальное многоцветье. – В первый раз вижу человека, коллекционирующего оружие… Понятовский поднял указательный палец, поправил: – Холодное оружие!.. Но будет, товарищ капитан… Присаживайтесь. В ногах правды нет. Он указал на стул и Роман уселся возле начальственного стола, задрав ногу на ногу. – Это ты молодец, что так рано пришёл. – Полковник вернулся в кресло. Его ладони, как у школьника, скрестились на столе, словно на парте. – Лично я в отделение позже, чем в половину седьмого не являюсь. Считаю это признаком профессионализма. Стараясь держать лицо умным и внимательным взглядом Роман фиксировал нового руководителя в анфас: опрятный, причёсанный, форма выглажена идеально – ниточка не торчит. Седина прокралась в виски, но Понятовский явно не стар. И усы. Небольшие, немного комичные усы. Хотя ему идёт. Роман оглянулся на окно – на улице темень теменью, даже можно, если поискать за облаками, угадать ещё не скрывшуюся луну. – Да я не специально. Просто я же здесь ещё не был. Вот решил, чтобы наверняка успеть, выйти пораньше. Понятовский прищурился: – А где ты поселился?.. – На Советской, семьдесят четыре. – Роман кивнул через плечо. – Тут, оказывается, и недалеко… – Да тут, приятель, совсем близко! – Понятовский покачал головой, его брови удивлённо вспорхнули. – Эх, дружок! Повезло тебе! А я чуть-ли не с другого конца города езжу… Роман пожал плечами и вроде как виновато улыбнулся. Как раз в этот момент ему захотелось зевнуть, да так, что удержался он еле-еле, рот чуть не перекосило в страшной судороге. Эту ночь, как и прошлую, сон предательски не шёл. – Ну, повезло – это как посмотреть… – Он глянул на начальника по-особому. – Всё-таки там тётка моя жила… Квартира мне от неё в наследство осталась… – Мир праху. – Григорий Евгеньевич сделал лицо постным и перекрестился. – Извини, не подумал… – Да ладно… Понятовский опустил взгляд, помусолил губы. Его усы при этом смешно походили туда-сюда. Поглядев по сторонам и хмыкнув, начальник вдруг выпрямился, его ладонь с шумом хлопнула по столу. – Ладно! Про самих себя мы поговорить ещё успеем! Капитан Птачек… Давайте про службу. Роман охотно кивнул. – Давайте. Я так понимаю мне сейчас к кадровикам?.. Понятовский пренебрежительно отмахнулся. – К ним успеется! Чай не с улицы вас берём… Вот что, Роман Павлович… Я, когда насчёт тебя с Преображеновым созванивался… В дверь постучали. – Григорий Евгеньевич!.. Понятовский застыл на полуслове. Губы его сжались в тонкую сердитую линию, полковник с шумом выдохнул и произнёс: – Да?.. Войдите! Дверь распахнулась и на пороге возник разрумянившийся парнишка. Ну точно только что вернувшийся со срочки солдат. Или недавний курсант… На погонах полоса и две звёздочки. – Григорий Евгеньевич… – Зацепив взглядом Романа парень кивнул главному. – Вы просили подойти к без десяти семь… – Ах! – Понятовский прикрыл глаза; его ладонь поднялась и хлопнула полковника по лбу. – Совсем забыл! На пенсию, наверное, тоже пора. Вслед за Анисиным… Мельком глянув на новенького ещё раз парень закрыл дверь и прошёл дальше, к стульям. На стенд с оружием даже не взглянул. – Вот. – Понятовский указал на вошедшего. – Знакомься, Рома – это твой новый коллега. Конев Денис Васильевич. Перспективный в будущем оперативник… Денис, ты тоже знакомься – это новый следователь, капитан Птачек. Роман Павлович. Теперь с вами работать будет он. Слушая главного и будто всем видом обращённый к нему, парень тем временем выбирал из оставшихся стульев лучший. Взяв, он поставил его напротив новенького, уселся и протянул руку. – Товарищ капитан… Роман сжал молодую ладонь – холодную и бледную, будто её хозяин только что вылез из прорубя. – Ну и холодрыга же сегодня! – Парень отстранился, его юное лицо обратилось к полковнику. – Представляете, Григорий Евгеньевич – у меня в машине антифриз замёрз! – По телевидению минус тридцать четыре передавали. – Полковник откинулся в кресле. – Хотя ещё неизвестно, где ты тот антифриз брал… – Так то по городу, а у нас на районе, наверное, вообще все минус пятьдесят! – Денис всплеснул руками. – Хотя может и вы правы и это антифриз фуфло… Я когда по Карлухе ехал… В дверь постучали. И Роман и Денис с Понятовским оглянулись. – По Карлухе ехал, говорю, когда… – Денис замялся, поглядел на начальника, снова на дверь. – Григорий Евгеньевич, это, наверное, Кирилл. – А кто ж, как не он?.. – Понятовский смерил юношу пристальным, но не слишком строгим взглядом. – Так что там, говоришь, на Карлухе-то?.. – Григорий Евгеньевич… – Э-х-х-х… – Полковник скривился. – Болтун ты, Денис… Войдите! Дверь распахнулась стремительно, словно с той стороны держали пальцы на ручке, как на кобуре во время дуэли. Порог переступил мужчина лет тридцати. Форма чистая, но слегка заметно, что неглаженная. Среднего роста, с худощавой и, можно угадать по шее, явно жилистой фигурой. Глаза строгие. Губы строгие. Лицо вообще не улыбчивое и даже, если всмотреться, сердитое. На щеках морозный румянец. Прошагав он остановился, провёл неторопливым взглядом по присутствующим и лишь тогда произнёс: – Григорий Евгеньевич… Понятовский ответил на поклон. – Кирилл, привет… Парень потянулся и пожал протянутую ладонь. – Вот, знакомьтесь. – Полковник развёл руки, одна указала на Романа, вторая на новенького. – Роман, это наш старлей, Спиридонов Кирилл. Аркадьевич. О-о-очень толковый парень. Можешь обращаться к нему даже с самым тяжёлым вопросом. Гарантирую, он не подведёт. Несмотря на прямую лесть лицо вошедшего осталось бесстрастно-серьёзным. – Кирилл… Это капитан Птачек. Роман Павлович… Новый следователь. Он теперь работает с вами, так что вы организовывайтесь, налаживайте сотрудничество… Строгие, проницательные глаза прощупали Романа насквозь. Вошедший наклонил голову, к капитану потянулась жилистая пятерня. Голос, поначалу слышавшийся спокойно-монотонным, лязгнул теперь, как молотом по наковальне! – Будем знакомы! Роман ухватил ладонь – её тут же сжало, как гидравлическими тисками: аж кости затрещали! Он постарался ответить сильнее, но, наверное, с такой хваткой справился бы только цирковой силач. Скрывая напряжение Птачек кивнул. – Будем… Поручкавшись с новым следователем Кирилл прошёл и уселся рядом с Денисом. Роман положил ладонь на колено и тихонечко пару раз сжал-разжал, прогоняя боль. – На Крала Маркса караул, что творится… – Денис поёрзал на стуле, встал, отодвинул его от стенки и уселся заново. – Пробка километра на полтора. И всё из-за светофора. Кирилл повернулся к нему, возразил: – Не из-за светофора. Там грузовик не перекрёстке в светофор вписался. Ну ещё бы! Такая наледь… До сих пор там стоит. Его даже вытянуть не могут – за ночь засыпало. – Ну, в каком-то смысле я всё-таки прав… – Денис стрельнул в новенького краем глаза. – Жаль только, что пока до Комсомольской добрался – столько набуксовал… А кстати! Я ведь когда мимо светофора ехал, там никакого грузовика не было… – Не было?.. – Кирилл округлил глаза. – Ну, значит оттащили… А со светофором что? – А что с ним случится?.. Гнутый он, как коряга… На днях, думаю, заменят… Громко, подчёркнуто громко Понятовский прочистил горло. Опера разом притихли и оглянулись на начальника, как борзые на охотника. – Ребята… – Полковник положил локти на стол, его ухоженные пальцы сплелись воедино. – У нас в отделе новый человек, а вы про какую-то… хрень, прости господи… Нам надо товарища в курс вводить, а не про пустое балаболить… Молодой оглянулся на Романа: взгляд такой, будто ждёт, что капитан сейчас тоже что-то этакое выскажет. Кирилл пожал плечами и откинулся на спинку: как скажете, мол, так и будет… В дверь вновь постучали. Не успел Понятовский кашлянуть, как она открылась и в кабинет зашёл ещё один. В чёрной кожаной, явно недешёвой меховой куртке. На запястье золотые «котлы». Ростом чуть ниже Кирилла и возрастом, как и он, лет под тридцать. Ну может чуть-чуть помладше… Лицо круглое и как бы мягкое, в жизни не знавшее драки. Посаженные близко глаза смотрят с ленцой, сверху вниз. – Григорий Евгеньевич… – Вошедший встал на пороге и оглядел комнату; по Роману мазнул вскользь, будто и не заметил. – А, Миша! Проходи… – Понятовский мотнул головой. – Как раз с новым сотрудником познакомишься! – Это с кем?.. – Мужчина взглянул на Романа снова, уже пристальней. – У нас теперь новый следователь. – Понятовский сделал жест. – Вот, поздоровайтесь… Это капитан Птачек… – Роман Павлович. – Не вставая, Роман подался вперёд и протянул ладонь. Специально или нет, но мужчина не спешил. Мгновение, показавшееся долгим, он новенького рассматривал. Взгляд его коснулся капитанской причёски, прощупал одежду, оценил обувь… Пробежал по лицу. Кольнул в глаза… И остановился на протянутой руке. – Кривкин. – Мужчина поднял свою и сжал поданную пятерню. – Михаил Андреевич. Старший оперуполномоченный. – Будем знакомы! – Роман стиснул пальцы, встряхнул рукой и поспешно её отдёрнул. Почему-то касаться этого человека оказалось неприятно. Не заметив этой эмоции – или не придав ей значения – мужчина сунул руки в карманы и оглянулся на оперов. – Денис?.. Кирилл?.. А вы чего так рано?.. Денис аж выпрямился, как выдернувший голову из песка страус: – Так товарищ полковник приказал! У Понятовского лицо вдруг стало такое, словно он вот прямо сейчас додумался до чего-то очень важного. – Миша! А ты чего, собственно говоря, тоже так спозаранку приехал?.. – Полковник приподнял бровь. – Ты ж говорил сегодня раньше одиннадцати не появишься?.. Кривкин сморщил губы, его пальцы расчесали идеально выбритый подбородок. Проведя ладонью по волосам он ответил так тяжело и лениво, словно на языке у него пудовая гиря: – Да вот, понимаете… Григорий Евгеньевич… Отец из прокуратуры звонил… Просил, чтобы мы ему дело Таганрогафа… Тьфу… Таганрогого отправили. – А-а-а-а… – Полковник прищурился, закивал. – Понимаю… А разве ты его на прошлой неделе не отвозил?.. Кривкин сморщился ещё хлеще, точно понюхал тухлых яиц. – Да я должен был… – Он отвёл глаза. – Да вот, понимаете, по другим делам забегался… Ладно, сейчас отвезу… Не глядя на окружающих Кривкин подошёл к шкафу со стеклянными дверками. Рука с золотыми часами отворила створку, вторая прошлась пальцем по папкам, остановилась на последней. Ухватив её он шкаф закрыл и пошёл на выход. Остановившись же в дверях через плечо бросил: – Я сейчас съезжу, но потом всё равно по другим делам поеду. Наверное буду ближе к двенадцати… И ушёл. Сказать, что от увиденного у Романа челюсть чуть не отвисла – это не сказать ничего. Стараясь держать лицо самым бесстрастнейшим из бесстрастных капитан медленно, очень-очень осторожно посмотрел на нового начальника: полковник глядит на оставленную, кстати, открытой дверь с таким выражением, с каким люди смотрят на безнадёжно больного, но не родного человека. Очень многозначительный взгляд… – Так, орлы! – Заметив интерес Романа он кашлянул и авторитетно воззрился на оперов. – Вот вам архиважная задача! Берёте товарища капитана и водите по управлению, всё везде показываете! Последним пунктом зарулите к кадровикам. Ша-а-агом-ма-а-арш! *** Кабинет, оставшийся от старого следователя – какого-то Анисина – и комнатой-то не назовёшь: так, конура собачья. Узкая коробка в семь шагов от двери до подоконника. Серые обои, крашеный белый потолок. Компьютер с прошлого десятилетия и столик, какие младшеклассникам покупают. Старый, дспшный шкаф и окно за коваными прутами. А ведь прошлый свой кабинет Роман считал не ахти… Но отсюда он вспоминается хоромами! Хмыкнув, капитан ботинком отодвинул табуретку и уселся – в воздух взлетело облачко пыли. – Да чтоб тебя! Он рассерженно вскочил! его ладони засуетились, завыбивали грязь из запачканных штанов! В дверь постучали. Без ожидания стучавший опустил ручку и вошёл: порог переступил Понятовский. – Рома, ну как ты тут? – Он бодро качнул головой. – Осваиваешься? Прекратив суетиться Роман выпрямился, расправил плечи и встал этак невозмутимо, даже кулак в бок упёр. – Да потихоньку да… – Он покрутил взглядом, пожал плечами. – В принципе, Григорий Евгеньевич – ну что тут у вас может быть мне незнакомо?.. Всё, как и у нас. Лица только другие… Понятовский понимающе кивнул, его взгляд опустился, коснулся пола… и вернулся. Голос прозвучал твёрдо: – Присядьте, товарищ капитан. Мы должны поговорить с вами о кое-чём очень важном. Чего-то такого и ждавший Роман уселся обратно, только сделал это мягко-мягко. Потом отряхнётся… Полковник шагнул в сторону, взял стоящий у стены стул и устроился прямо напротив. Их взгляды вновь встретились. Понятовский помолчал, глаза его сощурились, опустились… поднялись и впились в нового следователя, как иглы. Заговорил он с хрипотцой, словно долго молчал: – Я… эм-м-м… Рома… Я разговаривал с Преображеновым… Он рекомендовал тебя, как хорошего специалиста. Сказал… Эм-м-м… Он сказал, что ты неплохой следователь. Это так?.. Роман не удержался, скривил уста: такие похвалы всегда раздражают; чем больше от тебя ждут, тем быстрее разочаровываются. – Ну… Всё-таки Владимир Викторович немного преувеличивает… – И взгляд, и вообще весь свой вид Роман постарался сделать показательно простеньким, без даже крохотнейшего намёка на высокое самомнение. – Да, к любому расследованию я стараюсь подходить ответственно. Ещё иногда, быть может, мне везёт… Но я не Пуаро, это уж точно… Понятовский смотрит пристально, глаз не отводит. При последних словах он сморщил губы; его усы, как и утром, смешно походили туда-сюда. – Хм-м-м… – Как бы соглашаясь полковник покачал головой, хотя его глаза всё ещё будто стараются в чём-то уличить. – Ты, я так погляжу, ещё и скромный… По крайней мере на первый взгляд… Роман пожал плечами. Понятовский нахмурился, его пальцы вдумчиво потёрли подбородок. – Ладно, будет тебе стесняться! Преображенову я доверяю: не первый год с ним знаком. Если Вова говорит, что ты человек толковый, значит это так. Роман откинулся на спинку, глубоко вздохнул. – К чему ведёте, Григорий Евгеньевич?.. Выкладывайте. Простите, но уж слишком заметно. Ходите, ищите подступы… Глаза полковника заискрились! И тут же погасли. Он облизал губы и его усы, и так приковывающие внимание, опять заходили туда-сюда. Заговорил он тихо, с прищуром. – Никаких подступов вовсе я и не ищу… Но ты прав, кое-что у меня есть. Только вот… Видишь ли… Тут потребуется человек очень незаурядный. Особо смышлёный. Или удачливый… Ты смышлёный, Ром?.. Одна его бровь изогнулась, а глаза стали, как у профессора, влепившего студенту не предусмотренный экзаменом вопрос. Роман помолчал. Странно, но ничего в голову не лезет. Ни мыслишки, пусто. Ощутив даже какую-то комичность капитан вопросительно качнул головой. – Простите… Что?.. Наверно Понятовский планировал повести разговор иначе. Как приговорённый грешник он тяжко вздохнул, губы его собрались в хмурый изгиб. Полковник выпрямил спину и откинулся, насколько позволяет стул. На подчинённого взглянули глаза уже не требовательного офицера, а уставшего, придавленного жизнью человека. – Что, всё ещё не знаешь?.. А я-то думал ты уже в курсе… Ром – а ты слышал о тольяттинском маньяке, который на убитых стихи оставляет? Роман честно задумался, стал рыться в памяти. Понятовский терпеливо ждал, а капитан упёр взгляд в одну точку и сидел, напряжённо распаковывая мозговые «архивы». Ответил он со всей уверенностью: Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/ilya-alekseevich-vidmanov/s-nezhnoe-serdce/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
СКАЧАТЬ БЕСПЛАТНО