Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Знатная полонянка Лариса Олеговна Шкатула Роман «Знатная полонянка» – первый из серии романов о князьях Астаховых, рассказывает о княгине Анастасии, дочери боярина Астаха, жившей в 13 веке в эпоху татаро-монгольского ига. Волею обстоятельств Анастасия попадает в плен к татаро-монголам и становится женой сотника Аваджа, нукера Тури-хана. Лариса Шкатула Знатная полонянка Знатная полонянка Глава первая Тури-хан возлежал на пестром шерстяном с золотой ниткой ковре, облокотившись на шелковые подушки. Он думал, и никто не осмеливался в эти минуты ему мешать. Покой хана свят! Высокий, потемневший от времени, бронзовый треножник слабо курился, наполняя воздух в шатре запахом благовоний; хан считал, что это запах проясняет ум. Второй год ходят по степи слухи о новом походе на Запад, где живёт множество богатых народов. Священный правитель, Повелитель вселенной Чингисхан, умирая, отдал указ завоевать для Каракорума – столицы монголов земли северных стран и исполнить его надлежало улусу Джучи, его старшего сына. Только наедине с самим собой Туру-хан может быть откровенным – твои мысли тебя не предадут. Не так он воевал бы, не так! Превозносили полководцев Повелителя – Субедея и Джебе – а что вышло на деле? Начали давить урусов – надо было закончить дело. Отложили поход "до лучших времен"! А за это время поверженные придут в себя, окрепнут, поднимутся пойди тогда, возьми их! Больше десяти лет прошло. Царевичей-чингизидов двенадцать, и каждый мнит себя самым достойным. Тури-хану всё равно, кто из них возглавит объявленный поход. Поскорее бы состоялся. Он был всем сердцем за то, чтобы земли великого кагана простирались от края и до края. Пусть только среди них песчинкой в пустыне будут и земли самого Тури-хана. Он хочет-то от предстоящего похода всего ничего: ещё несколько таких песчинок. Ветер упругими пальцами перебирал плотную ткань шатра, шуршал кустиками «перекати-поля», донес издалека заунывный крик шамана. Звякнул уздечкой привязанный у шатра конь арабских кровей. Коротко вскрикнула женщина – скорее всего, рабыня, попавшая под горячую руку старшей жены хана. Светлейший не обращал внимания на звуки. Не его дело – слушать. Для этого есть преданные нукеры, которых хан отбирал для себя не менее тщательно, чем коней. Хороший конь в трудную минуту не подведёт. То же можно сказать о верном человеке. Здесь же, в ханском шатре, но поближе к выходу, сидел на пятках Аваджи – любимый нукер Тури-хана. С таким же бесстрастным как у хозяина лицом, но в отличие от того слышавший и слушающий все самые тихие звуки. Не хлопнет ли в ладоши хозяин, чтобы послать его куда-нибудь с поручением? Не захочет ли поесть? Выпить освежающий напиток? Призвать кого-нибудь из своих наложниц? Мимолетный взгляд на Аваджи, и Тури-хан вспомнил ещё об одном, что тревожило его, кроме приращения земель, – его джигиты. Застаивались без дела! Лучшие из лучших! В ожидании большого похода они рыскали по степи и, не без того, нарушали чужие границы. Волки должны есть свежее мясо! Его багатуры прихватывали коней из многочисленных кипчакских табунов, привозили красивых женщин из приграничных земель – хан не корил их за это. Тем более, что из каждой добычи он имел свою часть. Большую часть! Даром, что ли, он их кормит и поит… Знали верные нукеры, что любит ещё нестарый, крепкий их владыка, и наперебой старались ему в том угодить. Привозили маленьких китаянок с набеленными мазями и рисовой пудрой лицами. Загорелых булгарок. Румяных, сдобных урусских девок – крикливых и драчливых. Много красивых женщин прошло перед Тури-ханом, четырех из них он сделал своими жёнами, а всё ждал чего-то, тосковал о той, которую так и не увидел. Он любил в женщине покорность, но покорность не рабыни, а любящей женщины, которая на всё пойдет ради своего господина! "Повелитель степей" – так прозвали Тури-хана, завидуя количеству принадлежащих ему земель и верному, умелому его войску. Другие завидовали, а сам хан считал себя несчастным. Напрасно старались утолить его тоску верные нукеры. Высматривали, выслеживали, привозили пред светлые очи одну пленницу красивее другой – молчало высохшее под горячими ветрами сердце. Больше всех мечтал угодить ему нукер Аваджи. В благодарность за то, что хан для него сделал. Возвысил. Дал под начало сотню отборных тургаудов. Теперь мало кто вспоминал, что когда-то Аваджи был нищим табунщиком, который день за днем гонял по бескрайней степи табуны лошадей богача Котлыбая. он был и мусульманином. Коран учит: не укради! Но Аваджи крал. Хозяин доверял ему продавать своих лошадей, и табунщик пользовался любой возможностью, чтобы прибрать к рукам один-другой золотой. Котлыбай об этом не догадывался, потому что Аваджи никогда не переступал за край, не брал лишнего. Порой, по мнению хозяина, он продавал лошадей очень даже выгодно. Деньги Котлыбаю нужны были всегда. Деньги нужны всем, но Котлыбай был игроком. Дни и ночи он мог играть в кости с такими же одержимыми, как и сам. Лошади достались ему в наследство, которое этот богач потихоньку проигрывал. Когда табунщик в очередной раз высыпал перед ним горсть золотых монет, хан жмурился от удовольствия и обещал верному слуге достойную награду – хорошего коня. Это только говорят – неисчислимые стада. Аваджи всегда знал число лошадей и не мог не видеть, как оно постепенно уменьшается. Котлыбай считал, что вечно будет богатым. Аваджи знал – его разорение не за горами. Наверное, в этот момент он мог прибрать к рукам куда больше, чем одну-две золотые монеты со стоимости лошади, но и такой способ обогащения стал табунщика тяготить. Он понимал, что просто так Котлыбай его не отпустит, потому решил позаботиться о себе сам. В один прекрасный день Аваджи смог очень выгодно продать коня хана… самому себе! И до поры до времени спрятать покупку у своего единственного друга Хасыра – тот как раз кочевал по степи с отарой овец. От Котлыбая ушёл Аваджи месяц спустя, сказавшись больным, о чём в последнее время он умело внушал своим товарищам. Аваджи не пришлось терзаться муками совести ещё и потому, что при расчете Котлыбай начисто забыл о своем обещании насчет коня. Забыл или не захотел вспомнить? Уже не имело значения. Теперь у него был крепкий выносливый конь и старая, но хорошей закалки сабля давно умершего отца. Служить у Тури-хана Аваджи понравилось. Со временем старую саблю он поменял на достойный ханского нукера дамасский клинок, а саблю – единственную память об отце повесил на ковре в юрте. У него теперь была своя юрта. Небогатая пока, но Аллах награждает достойных и смелых. Аваджи был уверен, что, служа честно хану, он, в конце концов, добудет себе всё, чего достоин! Глава вторая Серый в яблоках конь – подарок князя Всеволода молодой жене, нёс княгиню Анастасию по степи, заросшей ковылем. Легкий предутренний ветерок шевелил серебристо-серую пушистую траву, будто гриву неведомого великана, прилегшего отдохнуть, да так намертво и вросшего в землю. К светлеющему голубому небу снизу, из-за горизонта проглянули первые лучи солнца, подцвечивая легковесные белые облачка нежным розовым цветом. Дружина выехала из ворот Лебедяни, когда ещё рассвет только трогал края темного ночного покрова, и утренняя свежесть заставляла поднятых с постели витязей ежиться от проникающего, холодного дыхания весенней, ещё не прогретой солнцем земли. Князь до последнего момента надеялся, что молодая княгиня, полночи уговаривавшая взять её с собой в поездку к приграничным окраинам Руси, к утру передумает. А то, уставши от жарких ласк мужа, заспится, да и останется. Понятное дело, Анастасия не проспала, а поднялась раньше Всеволода, и когда он ещё потягивался на брачном ложе, она уже хлопотала вместе с разбуженной ею же нянькой, чтобы собрать им в дорогу еды. Складывала в сумку пироги с визигой да свежатиной, янтарную, провяленную на солнце севрюгу, окорок, на яблочных поленьях прокопченный… Да мало ли ещё чего предстояло под её присмотром уложить в дорожные торбы! Приятно Всеволоду сознавать, что молодая жена его так любит – и неделю прожить без него не соглашается. Уж как ластилась к нему, горлинкой вилась, уговаривая. – Как же я без тебя, свет мой ясный Всеволод, в тереме останусь? Как стану в холодную постель ложиться без голубя моего сизокрылого? Для того ли я за тебя замуж шла, чтобы, ровно безмужняя какая, на пуховиках без дела одной валяться?! Это она перепелкой от гнезда – от истинной причины своего беспокойства уводила. Но князь обо всем помнил, потому и пенял княгине: – Негоже, Анастасия, женщине, которая носит под сердцем ребенка, верхом ездить! Прекрасная наездница расхохоталась. – По мне, княже, не к лицу, едва зачавши, беречься, подобно неженке какой! Тогда и сына родишь здорового, и дочь ладную. От той ли молодицы, что днями в тереме сидит, кого под белы ручки мамки-няньки водят, здорового потомства дождаться? Спрятал князь Всеволод улыбку под тонкие усы – что поделаешь с этакой непоседой? Непохожа она на других женок, может, оттого ему по сердцу пришлась, ровно прикипела. На Сретение молодой княгине шестнадцать сравнялось, а к её словам жёнки вдвое старше прислушиваются. Конечно, те, кто поумней. Дуры-то лишь брови капризно вздергивают да плечиком поводят: мол, не нашего бабьего ума дело всякие размышления, от них только морщины на лбу. Когда Всеволод Анастасию орлиным оком углядел, бояре, будто кумушки досужие, языки свои о зубы исколотили, его выбор осуждаючи. Видано ли: девка верхом, точно отрок рода мужеского, ездит! Наравне с парнями уток-лебедей стреляет. Рыбой в реке плавает. Кожа от такой жизни у неё не белая да мягкая, как у других юниц, а дублёная, на солнце почерневшая. С такой ли сладишь? Ни побить, ни прикрикнуть! Только оказалось, враки это все. Кожа у Анастасии не слишком белая, а цвета молока подтопленого, изнутри как бы золотом отцвечивает. И на ощупь гладкая, точно шелк. Глаза у Настасьи зеленые. Глянешь в них – будто в омут тебя затянет. Встряхивает головой Всеволод, посмеивается своим мыслям: вот она рядом, жена любимая, а он уже тоскует о ней, по её жарким объятиям. Нельзя ему глядеть на княгиню взора не отрывая – дружина смехом изойдёт. Хоть и любят вои своего князя, а чувства напоказ выставлять не дадут. Размягчают они витязей, сердца их от того свечой оплывают. А так и глядел бы! Что-то беспокоит его ладушку: соболиные брови сдвинула, а на ясное чело тень набежала. Князь незаметно коснулся её руки и с облегчением увидел, как проясняется лик милой супруги. Анастасия улыбнулась мужу и оглянулась на дружину, сопровождающую князя в его поездке. Прохладное солнечное утро взбодрило воинов, но расслабленности, сонной неги не лишило. Слишком уж тихо и мирно вокруг. Третий день едут – никого не встретили. По первости сторожились, на всяк звук – за мечи хватались. А потом приустали. Да и чего бояться? Ковыля, что под ветром бормочет о чем-то своем? Или вот этого хомячка, замершего от испуга на задних лапках? Смотри, княгинюшка, радуйся жизни, ан нет: вконец извелась Анастасия. Мнится ей, впереди их опасность поджидает. Ничего не может с собой поделать! Увидит беспокойство мужа, улыбнётся ему, а у самой на душе кошки скребут. От того правдами-неправдами напросилась с мужем ехать, что замучили Анастасию дурные сны. Любит приговаривать её старая нянька: "Кабы знатье, что у кума питье, так бы и ребятишек привел!" А её «знатью» кто поверит? Вдруг это Настин ангел-хранитель ей знаки в снах подает? Мол, отговори князя, чтоб не ехал, недобрая у него поездка получится. Да разве кто её послушает? Раньше, в девках, ничего такого Анастасия в снах не видела. А если и случались сны, то про хорошее: про батюшку, как он ей из Владимира-города гостинец привозит, а то как матушка её без скандала и нянек на речку отпускает… Однажды, правда, ей страшный сон приснился: кто-то невидимый, но помнилось, женщина, показывала ей высохшую ветку на дереве, на котором младший братишка сидеть любил. Мол, либо срубить эту ветку надо, либо братцу запретить на дерево лазать. Про ветку она матушке сказала – та посмеялась. Братик с дерева упал, да с той поры стал у него горб расти. Матушка до сего дня всё сокрушается, что свою умную дочь не послушалась… А накануне ей сны плохие о муже Всеволоде снились. Будто нападают на его дружину страшные люди в невиданных одеждах с желтыми раскосыми лицами, и падает от удара пикой молодой князь. Попробовала княгиня рассказать о снах своему мужу, так он лишь погладил её по голове как маленькую. Мол, страхи её от тягости, женщины в эту пору особо чувствительны. – Вспомни, – говорил князь, – накануне в Лебедянь послы из Орды приезжали, вот тебе их лица страшные и привиделись. Послы и вправду глядели на всех недобро, были заносчивы и угрюмы. Анастасия к ним близко не подходила и не могла знать, как они пахнут. Зато во сне от людей, которые хватали её недобрыми похотливыми руками, пахло почему-то прогорклым бараньим салом… Откуда они теперь появились, то всевышнему ведомо. Только что расстилалась перед дружиной ровная степь, а тут, откуда ни возьмись, вражье войско! Налетели, будто саранча, с криками-воплями, хотели с наскока взять, да не получилось. Князь Всеволод хоть и молодой, а воин знатный. Может, оттого, что на свою силу чересчур понадеялся, и жену с собой взял. И дружина у него – молодцы один к одному! Как ни беспечно прежде глядели, а пришла беда – не растерялись, за мечи враз схватились. И началась сеча! Алая рубаха на князе, а под нею тонкая кольчуга. Дорогая – звено к звену. Не хотел её Всеволод поддевать, да жена настояла. Никаких отговорок принимать не стала: и что жарко в ней, и к чему надевать загодя, при надобности всегда успеет. Хорошо, что послушался. Выходит, не успел бы. Враги, на дружину налетевшие, оказалось, монголы, не сразу поняли, что рядом с князем сражается не обычный мужчина, а красивая женщина. Мысль переодеться в чужую одежду пришла в голову Анастасии. Князь долго не соглашался. Где это видано, чтобы княгиня ехала среди дружины как обычный воин? Волосы у Анастасии густые, золотисто-русые, никак не хотели под шлемом умещаться. Нет-нет, да и выбьется из-под него прядь; когда в седле без замаха да подскока ездила – обходилось, а как сражаться начала, так косы на грудь и упали. На этот раз воины Тури-хана далеко в тыл к урусам забрались. Хоть много их было, куда больше княжеской дружины, а нападали с оглядкой… Когда монголы разглядели золотые косы урусской багатурши, один из них, должно, старший над всеми, гортанно крикнул что-то остальным. Почти тут же страшный удар пикой вышиб из седла Всеволода. А то, что случилось дальше, показалось Анастасии сном. Потому что это будущее она знала. Сейчас ухмыляющийся нехристь снимет с луки седла аркан и метнёт его. Она, ещё до того, как аркан свистнул в воздухе, почувствовала даже, как немеют её руки от тугой веревки. И аркан свистнул… Увы! Молодая княгиня, зная все и предвидя, ничего поделать не смогла. Не владела, как должно, воинским мастерством, хоть и мечом могла биться. И тело её, молодое и гибкое, все равно не поспело за мыслью, как медленно она ни скользила… Обе руки Анастасии оказались плотно прижатыми к телу. А потом её выдернули из седла, и она летела в воздухе, закрыв от страха глаза, но другой монгол подхватил женщину у самой земли и перекинул поперек коня. Глава третья Круп тощего, жилистого коня больно ударял Анастасию в грудь, и видела она лишь узкую степную дорогу, да клубящуюся над нею пыль. Эта пыль забивалась пленнице в нос и рот, так что трудно было дышать. Отвратительный запах пота и немытого мужского тела проникал, казалось, в самые легкие. Молодую женщину вырвало, на что наездник не обратил никакого внимания. Сколько времени продолжалась скачка, она не могла сказать. Лишь подумала, что, наверное, никогда не кончится. И потеряла обо всем представление, уйдя в спасительное забытье. Все когда-нибудь кончается, и Анастасия, ещё лежа поперек коня, пыталась убедить себя, что ей просто снится страшный сон. Из тех самых снов последних дней. Вот сейчас остановят коня, снимут её, поставят на землю, и знакомый, родной голос князя Всеволода скажет: – Опять, горлинка моя, дурное приснилось? Ее сняли с коня, но не поставили на ноги, а сбросили наземь, как мешок с тряпьем. Всё тело у молодой княгини болело, во рту было сухо и противно. Она даже не подняла голову, а так и лежала, прислонившись щекой к теплой пыли и закрыв глаза. Ей хотелось только одного: умереть! Вокруг раздавались непонятные гортанные голоса, шумно фыркали верблюды… Она ещё никогда не видела их, но почему-то догадалась: верблюды! Без умолку стрекотали кузнечики. Кто-то спокойный и властный отдал приказ на незнакомом языке, и её наконец подняли на ноги. И в тот же миг всё смолкло. Даже кузнечики, казалось, испугались чего-то и прекратили свой неумолчный стрекот. Стоявший перед Анастасией немолодой человек – он никак не был моложе её батюшки – с широким смугло-желтым лицом внимательно разглядывал её маленькими, глубоко посаженными глазками-щелочками. Он сказал что-то почтительно окружавшим его мужчинам, и к Анастасии кинулись сразу трое. Они стали срывать с неё одежду: мужскую, с косым воротом рубаху, кольчугу, штаны. И все бросали на землю. Кроме кольчуги. Ту передали главному. Он уважительно повертел её в руках, перебирая пальцами тонкие металлические кольца. Что-что, а ковать урусы умели! Эту кольчугу подарил Анастасии князь Всеволод и, посмеиваясь, наблюдал, как она, готовясь к поездке, надевает её. Думал, верно, что она тешится, как дитя… Но кольчуга отвлекла внимание степняка ненадолго, и глаза его опять вернулись к лицезрению беззащитной пленницы. Она стояла перед ним в одной легкой исподней сорочке, красная от стыда. Степняк, видимо, хотел приказать что-то ещё, но, глянув в её полные слез глаза, на закушенную до крови губу, лишь махнул рукой, и Анастасию куда-то повели. То, что с молодой княгиней происходило, она никак не могла постичь. Настюшка, дочь боярина Астаха, со дня своего рождения жила среди добрых, любящих её людей. Шестеро сыновей было у батюшки. Шестеро, и одна дочь, которую обожали и родители, и братья, и няньки, и дворовые девки. Ибо была она и в детстве красива, как ангел, со светлыми густыми волосами и огромными зелеными глазами. Выросла Настасья в неге и холе девушкой гордой, вольнолюбивой. Напасти всякие дом Астахов стороной обходили, а если что и случалось, у батюшки её Михаила Астаха хватало силы и влияния любую напасть от дома отвести. Если его дочь и знала, что на белом свете беды с людьми случаются, то, в основном, из сказок да страшных историй, кои рассказывали ей словоохотливые нянюшки. Потому никак она не хотела верить в то, что нынче беда случилась именно с нею, и воспринимала происходящее как бы со стороны, близко к сердцу не допуская, только руки-ноги почему-то её плохо слушались. Отвели полонянку в просторную юрту, где были одни женщины. Далеко не все желтолицые и раскосые, и гляди Анастасия вокруг зорким взглядом, поняла бы, что они такие же обездоленные, как сама княгиня. Никто из женщин не сказал ей ни слова. О чем можно говорить с овцой, которую готовят к закланию? Анастасию они лишь раздели догола и мыли в несколько рук, не давая ей самой к телу притронуться. Будто просили у неё прощения за то, что помогают её мучителям. Смывают с неё дорожную пыль, чтобы покрыть позором. На Анастасию надели прозрачные шальвары, тонкую невесомую сорочку, которая облепила её чуть влажные груди, не столько прикрывая их, сколько бесстыдно обнажая. Сверху надели тяжелую, расшитую золотом безрукавку, закутали в шелковое покрывало и отвели в другой шатер. У входа в него стояли два вооруженных воина, поддерживая копьями малиновый полог и не давая Анастасии коснуться ногой священного порога. Бедная женщина все ещё не хотела осознавать своего положения. Она бесстрастно позволяла проделывать с собой умывания и переодевания, не задумываясь, для чего это нужно? Пока не осталась она в шатре с глазу на глаз с тем самым узкоглазым человеком. "Тури-хан, – прошелестел для неё кто-то из женщин. – Тури-хан!" Пока не отбросил он с неё покрывало и не сорвал золотую безрукавку. Пальцы у него были сильные, цепкие. Только когда он по-хозяйски положил руку на её грудь, Анастасия очнулась. Попыталась оттолкнуть его, закричала страшно и услышала, как он неожиданно сказал по-русски: – Кричи, кричи, я люблю, когда женщины кричат! Уруска Тури-хану не понравилась. Лежала под ним будто мёртвая. Один раз застонала, когда он её со злости за грудь ущипнул. А потом губу закусила, и ни звука он от неё больше не услышал, хотя готов был поклясться, что в какой-то момент отозвалась она на его движения. Но только изнутри. И подумал, что сама себя за это и возненавидела. Природе не поддалась, не покорилась. Сначала хан думал – он не раз так делал, когда женщины ему очень уж не угождали – своим нукерам её отдать, но посмотрел уруске в глаза и, стыдно сказать, – испугался! Наверное, явись перед ним сам шайтан, страх был бы куда меньше. Странный был у неё взгляд. Будто горячей волной его обдало, тело непослушным сделалось. Кстати посол из Орды пожаловал. Избавил его от наваждения. Тури-хан понял, что эту ясырку он при себе не оставит. Не слышал он прежде такое, чтобы мужчина взгляда женщины испугался. Пока определил её на самую тяжелую и грязную работу, а там… Нукеров его решение удивило. Уж больно хороша была пленница. Может, порченая она? На всякий случай готовить для нукеров пищу ей не дозволяли. Она стирала, воду носила, ежели рабы-мужчины были заняты, собирала по степи сухую траву для лошадей… Хан уж совсем забыл о ней, да его вторая жена Сандугач, что значит «соловей» как бы между прочим обмолвилась, что новая рабыня носит под сердцем ребенка. Тут светлейший на неё вовсе рукой махнул: просчитались его джигиты – вместо невинной девушки беременную женщину привезли. Правда, сказали потом, что она – жена урусского князя. Только ему всё равно: хоть княгиня, хоть девка из харачу, лишь бы угождать умела. Ничего, начнётся великий поход на Запад, красавиц-рабынь станут к нему сотнями привозить. И уж пятую жену Тури-хан найдет такую… Сам себе завидовать станет! Глава четвертая Сотника Аваджи его нукеры уважали, хотя и считали человеком странным. Ни в воинской доблести, ни в житейской мудрости равных ему не было, но юз-баши слишком часто… мылся! Многие нукеры вообще сторонились воды, считая, что она вымывает здоровье из тела. Оставляет его открытым для самых страшных болезней. А сотник, возвращаясь даже из самых дальних и трудных походов, никогда, как другие, не заваливался спать в сапогах и верхней одежде, а всегда раздевался и обливал тело водой. Джигиты шепотом рассказывали друг другу, что, когда юз-баши был простым нукером, он сам стирал себе одежду и чистил сапоги. Сотник же считал, что ему просто достался чересчур острый нюх. Он слышал запахи, как охотничий пёс, и поначалу думал, что таким нюхом обладают все люди. Они тоже будут слышать исходящий от него дурной запах немытого тела, какой всегда донимает его в обществе других нукеров. Аваджи при одном виде воды всегда испытывал непреодолимое желание тут же вылить её на себя. У него даже тело начинало чесаться, если в течение дня он не мог хоть немного омыть себя. Аваджи не знал, что именно его опрятный вид с самого начала привлёк к себе внимание хана, который тоже оказался любителем чистоты. Потом Тури-хан отметил, что, кроме стремления к чистоте, его нукер беззаветно храбр, ему предан и скромен. Потихоньку он стал приближать нукера к себе и ни разу не пожалел об этом. Тури-хан выделил своему сотнику отдельную юрту и не без удовольствия увидел, побывав в ней однажды, что и в жилище сотника чисто и опрятно и нет в нём ничего лишнего. На стене висел лишь небольшой ковер, подле которого из грубого войлока была сделана лежанка. Не валялось никаких узлов, тряпок, как обычно бывает у мужчин, долгое время живущих без присмотра женщин. Те ухитрялись устраивать беспорядок в юрте сразу после того, как её убирала какая-нибудь рабыня… Когда в курене появилась уруска, Аваджи был при хане. Стоял рядом, как простой тургауд. Всё видел. Как лежала она кулём на пыльной земле. Как краснела от стыда, когда сорвали с неё одежду. И глаза её зеленые, мокрые от слез. Нет, тогда он сердцем не дрогнул. Женщина была рабыней хана, а нукер давно приучил себя: то, что ему не принадлежит, не должно задерживать глаз. Тогда не будешь от зависти мучиться. Давно известно, завистливые люди несварением желудка страдают. Так Аллах их наказывает. "Конь быстро скачет, – говорил Аваджи самому себе, – верблюд медленно идёт, а встречаются они в одном караван-сарае. Я не могу пока скакать по жизни быстрым конем, но могу идти трудолюбивым верблюдом. Аллах наградит меня за это!" Он мог бы и теперь жить по законам, которые установил для себя когда-то и благодаря которым раздобыл себе коня, но уже не хотел. Тогда он был совсем молодой. Мальчишка глупый. Равнял себя с ханами да баями. Мол, он днями-ночами с коня не слезает, а Котлыбай цену одного коня за вечер проигрывает. "Не зарься на чужое!" – опять говорил он себе. В следующий раз он столкнулся с уруской случайно. Наклонился, чтобы выдернуть прикол, за который был привязан его конь, и чуть не столкнулся с нею, несущей на спине огромный пук сухой травы. Такую работу делали только черные, грязные рабыни. И тогда понял, что новая ясырка чем-то сильно хана огорчила. Ему стало интересно: чем же? Он вроде безразлично поинтересовался у товарищей. Никто толком не знал. Тури-хан будто забыл о ней, но поскольку никакого другого приказа о ней не поступало, она всё ещё считалась собственностью хана, и никто не смел её коснуться. А ночью уруска Аваджи приснилась. Прежде ему никогда не снились женщины, и он очень этому удивился. Аваджи не знал любви – ни материнской, поскольку мать его скончалась при родах, ни любви девушки – её у него никогда не было. Кто бы согласился отдать дочь за нищего табунщика, который не смог бы заплатить самый ничтожный калым! Родители, имеющие дочерей, всегда надеются продать их подороже. Несколько раз Аваджи посещал непотребных женщин, которых забывал тут же, как только отпадала в них нужда. Почему же он вдруг стал всё чаще думать об этой зеленоглазой рабыне?! Из последнего набега на кипчакские селения нукеры юз-баши Аваджи пригнали косяк быстроногих лошадей – все гнедой масти – и привезли в подарок хану похищенную ими дочь одного из кипчакских владык. Молва говорила о девушке: нет никого красивее её во всей степи. Звали красавицу – Айсылу, что значит "красивая как луна". Имя шло ей. А взгляд! Её взгляд, покорный, но томный и нежный, проник в самое сердце Тури-хана. Освежил его, будто драгоценной влагой. Он всегда чувствовал, что если кто и сможет ему угодить, так это Аваджи. – Проси, чего хочешь! – расчувствовался светлейший. – Всё, что смогу, дам тебе. Нукер помедлил, словно колебался, не обидит ли хана его дерзкая просьба. – Отдай мне в жену уруску. Ту, что навлекла на свою голову твой праведный гнев и теперь делает за это самую чёрную и грязную работу. На мгновение хан потерял дар речи. Он ожидал, что нукер попросит саблю, украшенную драгоценными камнями, или быстрого, как ветер, кипчакского коня, но просить черную рабыню?! – Бери! – махнул он рукой, борясь с удивлением и подозрением: не заглядываются ли нукеры и на других принадлежащих хану рабынь, которых он порой требует на своё ложе? Не слишком ли разбаловались его слуги? И не смог не плеснуть горечи в мелькнувшую в глазах сотника радость. – Ты знаешь, что она ждет ребёнка? – Знаю, – коротко кивнул тот. – Сын коназа Севола растет в её чреве. Вырастет, станет мне сапоги надевать! Опять подивился Тури-хан. Тщеславию молодого юз-баши, которого прежде в нём не замечал. Воистину, чужая душа открыта лишь богу! Глава пятая Анастасия считала себя трусихой. Она боялась слишком многого, чтобы думать о себе иначе. Она не боялась темноты, как батюшкина дворовая девка Робешка, зато смертельно боялась мышей, которых та же Робешка ловила голыми руками. Девка брала мышь за хвост и показывала боярышне. – Мышка маленька! Чо её боятися? Зубки у ей, знамо, остры, дак не давайся! Она сама тебя боится – вон как сердечишко колотится. Верно, не страшней Грома, на коем боярышня аки дух по степи летает. Тот чуть фыркнет да копытом стукнет – я вся и обомру! Гром был любимым жеребцом Анастасии. Подумаешь, копытом бил. На то он и конь, а не мышь зловредная. Всё норовит на глаза выскочить. Тогда и приходилось Анастасии визжать так, что вся челядь сбегалась! А на Громе мчалась боярышня так, что в груди холодело. Девушке казалось, будто она летит над степью. Чувство пьянило, ей хотелось кричать от восторга. И она кричала, ежели батюшка посылал с нею отрока Сметюху. При других-то она стеснялась, а Сметюха свой, с детства вместе росли. Правда, чаще с нею в поле порезвиться ездил младший брат Любомир. Старшие братья считали, что им более к лицу серьезными делами заниматься, а не сестрицу взбалмошную от лихого человека караулить. Сидела бы себе в тереме! Любомир сестру любил особо. Из-за горба все прочие его жалели, точно он неходячий был и немощный. А сестрица как бы и внимания не обращала. Не нянчилась подобно челяди, звала не как они, Любомирушкой, а по прозвищу Кулеш. Чуть заметит его грусть-тоску, растормошит, то на бой вызовет второй по старшинству брат Глеб научил её шутя на мечах драться, то в степь с собой позовет, а там сощурится хитро, да и скажет: – Поорём? И кричали они сколько глотки хватало. И ветер их слова уносил. Всякие смешные слова. Наговоры. Мол, вернись, ветер, обратно, принеси мне рассказы о землях, в коих бываешь. Да людям добрым, там живущим, от нас земной поклон. Глупые они были. Считали, что все люди между собой дружить должны. Чего им делить? Земли на всех хватит. А ещё рассказывал Любомир своему другу-сестре новости из дальних мест: как прошёл поход на Литву, как гонялись по степи за половцами, что своего слова не сдержали, да на приграничный пост напасть осмелились. Недаром же он промеж братьев когда-никогда находился. А они все, кроме Любомира, считали, что знать такое – не женского ума дело. Сметюха, когда при нём боярышня первый раз в голос крикнула, от неожиданности едва с коня не упал. – Разве тебе никогда в голос кричать не хочется? – спросила его Анастасия. Тот смешался, но ответил честно: – Хочется. Да что люди подумают? У отрока совсем голова худая стала. Орет, точно кабан резаный… Анастасия расхохоталась. – Выходит, и тебе кажется, что я ору свиньей резаной? – Господь с тобой, боярышня, как бы я посмел? – Зазнался ты, Сметюха, – вздохнула девушка, – забыл, как в детстве в крапиве тебя валяла? Смотри ужо! Отрок ещё колебался: одно дело детьми с горки кататься, и другое, когда перед тобой девка на выданье. Красивая, глаз не оторвать! – Ладно, раз ты такой серьезный стал, принуждать тебя не стану – не хочешь, не кричи. Но и ты никому про меня не сказывай. – На дыбе пытать зачнут, жилы рвать – промолчу! – горячо поклялся Сметюха. Анастасия засмеялась: – Авось, до того дело не дойдёт. Но тайна, которая с тех пор связывала отрока с боярышней, сильно подняла его в собственных глазах. А ещё Анастасия боялась грозы. Наверное, потому и жеребца Громом назвала, в насмешку над своими страхами. Ее любимая нянька Дороша сказывала, что молнии на небе во время грозы означают: бог Перун разъезжает в своей золотой колеснице и мечет золотые стрелы в отъявленных грешников. – Какой такой Перун? – озлилась тогда Настасьина матушка Агафья. – Совсем старая свое место забыла! Услышит святой отец, что малое дитя вещает, анафемой заклеймит! Един у нас бог, доченька, запомни, един! Матушкины слова Анастасию не убедили. Она почему-то больше верила няньке. Перун ездит по небу, Перун! Нет-нет, да и рассказывала челядь: то одного молнией убило, то другого… Потому, когда начиналась гроза, Анастасия плотно закрывала окна в терему, падала на колени и молилась. Кому? Перуну. Просила его простить за свои прегрешения. И Иисусу Христу молилась – просила у него прощения за то, что в таких делах, как гроза, считает всё же Перуна главнее. А ещё Анастасия боялась смерти. Она с изумлением и недоверием вглядывалась в лица людей, которые говорили о собственной кончине как о чем-то само собой разумеющемся. – Как ни ликовать, а смерти не миновать! От смерти ни крестом, ни пестом! От смерти и под камнем не укроешься! Умом Анастасия их понимала, а на сердце как-то не ложилось. Ладно, когда-то она состарится и умрет, но теперь, в расцвете молодости… Мысли эти приходили к ней не просто так, тоже навеивались рассказами, что слышала она от челяди. На этот раз диковинную историю поведала челядинка Ядвига. Жила когда-то на свете королева Гризельда со своим любимым мужем Торольвом в большом каменном замке. Напали на страну варвары, разбили войско, которое вел отважный Торольв, и самого короля убили. Подступили к замку, в котором ждала мужа Гризельда. Как получила страшную весть молодая королева, прижала к себе малолетнего сына и прыгнула с самой высокой башни замка на острые камни… Анастасия, глядя из окна своего девического терема, думала об этой истории и спрашивала себя: "А ты сможешь из окна прыгнуть?" И понимала, что не сможет. В своих мыслях Анастасия никому не признавалась, но очень переживала, что она – слабая, нерешительная и трусливая. Что уж и нашёл в ней князь Всеволод? Анастасия лежала под пологом для чёрных слуг и никак не могла заснуть, хотя устала так, что ни рук, ни ног не чувствовала. Проклятая Эталмас – старшая жена Тури-хана – чересчур бдительно надзирала за чёрными рабынями. – Каждый должен зарабатывать свой хлеб, – бурчала она, – а эти бездельницы целыми днями только и ждут, чтобы пристроить где-нибудь свои ленивые задницы! Потихоньку Анастасия постигала язык своих пленителей. Немало помогала ей в том и недавно появившаяся у неё подруга, булгарка Заира. Так звали её в курене Тури-хана. – Как тебя дома звали? – пыталась дознаться у неё Анастасия. Лишь на мгновение словно темное облачко набежало на чело Заиры. Но она тут же встряхнула головой и громко рассмеялась. – Не помню. У меня нет никакого вчера, есть только сегодня. Кажется, Заира знала все языки на свете, потому что легко общалась и с китайцами, и с кипчаками, и с монголами. Жила Заира в желтой юрте вместе с другими пленными девушками, которые служили для ублажения нукеров Тури-хана. Эталмас и сюда запустила свою жадную руку. Джигитов к девушкам стали пускать за плату. В зависимости от красоты рабыни колебалась и плата: от десяти до пятидесяти серебряных монет. – Мало, но что поделаешь, – рассуждала Эталмас. – Всё-таки нукеры мужа. Жаловаться на ханшу никому и не приходило в голову. Все знали, что она мстительна. Нашепчет что-нибудь повелителю, будешь готов не то что десять серебряных монет, десять золотых заплатить, только чтобы она тебя простила. Нукеры презирали девушек желтой юрты. Всех, кроме Заиры. Как она сумела покорить суровые сердца багатуров, Анастасия не знала. И не спрашивала, чтобы не обидеть подругу. Если подобно Гризельде не можешь броситься вниз с высокой башни или хотя бы заколоть себя кинжалом, как сделала в прошлом месяце одна из девушек желтой юрты, терпи и живи, как можешь! Заира-то и шепнула Анастасии, что означает имя их злой, жестокой госпожи. По-татарски – "собака не возьмёт". Как только хан мог на такой жениться! – Наверное, красивая была, – равнодушно предположила Анастасия. – А может, богатая? – хихикнула Заира. – Калым за неё никто платить не хотел, вот она сама и заплатила Тури-хану, чтобы хоть так взял её замуж! Если бы Эталмас услышала их разговор, Заире несдобровать. Но булгарка на этом свете, похоже, ничего не боялась. Сегодня днем возбуждённая Заира прибежала к своей подруге, подкараулив Анастасию, когда та возвращалась от ручья с огромным кувшином воды. – Повезло тебе, уруска, ой, повезло! Сильный у тебя, видать, святой покровитель. Не оставил в беде, не дал пропасть твоей душе… – Что случилось? – недоумевала Анастасия, уворачиваясь от пылких объятий подруги. – Я же ничего не знаю! – Откуда тебе знать? Я первая узнала, мне нукер Аслан рассказал. Сотник Аваджи тебя у Тури-хана в жены выпросил!.. Да ты и не рада? – Не всё ли равно, чьей рабыней быть? – Всё равно? – Заира, казалось, не верит своим ушам. – Глупые у вас, урусов, женщины! Чуть что, по пустякам крик подымают, а случись серьёзное дело, молчат, будто идолы каменные. Открой глаза, различи свою выгоду! – И в чём она, эта выгода? – Анастасия тяжело вздохнула. – Трудно с тобой! – насмешливо фыркнула Заира. – Нукеры шепчутся, порченая ты. Только Аваджи не побоялся. И не в наложницы взял, а сразу – в жёны! Молодой, красавчик. И с девушками всегда добр. Ханше платил, девочкам платил… Так не все делают. Думают, зачем рабыне деньги… хан вас поженит! – Я и так есть венчанная жена, – упрямо проговорила Анастасия. – Вдова. Ты сама говорила, что твоего мужа убили… – А если нет? – Анастасия сказала так и пригорюнилась. – Конечно, убили. Иначе он давно бы нашёл меня и освободил. – Освободил? – Заира зло захохотала. – Сколько человек в дружине твоего мужа? Молчишь? А у Тури-хана три тысячи джигитов. Силёнок у твоего Севола не хватит, чтобы воевать с повелителем степей! Глянула на побледневшую подругу и сжалилась. – Я хочу, чтобы ты побыстрее в себя пришла, на жизнь открытыми глазами посмотрела. На ту, какая есть, а не ту, о которой тебе в детстве рассказывали. Мужчины не такие, как мы, и по-другому к нам относятся. Если и не убили твоего мужа, всё равно искать тебя он не станет. Ты для него теперь нечистая… Что ты так на меня смотришь? Разве ты не принадлежала другому мужчине? – Но я же не хотела! – Он не станет задумываться об этом. А то ещё, чтобы мукой не мучиться, скажет себе: она сама виновата, – Заира с силой потерла лоб, будто хотела стереть с него накрепко въевшуюся грязь. На другой день Анастасия стала женой юз-баши Аваджи. Он стал звать жену Ана. Глава шестая Когда Анастасия услышала от Заиры о том, что хан отдал её в жены своему нукеру, она не сразу поняла, насколько теперь изменится её положение. Ей казалось, что лучше быть неприкасаемой чёрной рабыней, чем жить с кем-то из этих чужих, дурно пахнущих людей…. Она тихонько потрогала свои шершавые в мозолях ладони. Оглядела длинное, до пят, блёкло-серое платье, выгоревшее на солнце и знавшее, очевидно, не одну хозяйку, единственную свою одежду, которую она изо всех сил старалась содержать в чистоте. У неё не было больше ничего своего, но при этом Анастасия всё же будто принадлежала себе. То есть делала изо дня в день работу, которую ей поручали. С утра до вечера трудилась с покорностью вола под ярмом, зато никто её и не трогал. Казалось, грязь работы защищала её от домогательств окружающих. Теперь она станет принадлежать другому мужчине и тоже будет делать для него работу, но перед ним она будет совсем беззащитна. Анастасия уже успела понять: Восток не любит непокорных женщин. Два месяца в плену она провела в ожидании. Сердце её вздрагивало от каждого стука копыт, от звяканья уздечек, фырканья верблюдов. Когда в курень приезжал кто-то чужой, бедная женщина жадно вслушивалась в говор, тщетно надеясь услышать русскую речь. Вдруг приедут из Лебедяни посланники, привезут выкуп за неё… Ребёнок! Её первенец. Мысли о нём не оставляли Анастасию, когда со стороны казалось, что она просто бездумно бредёт под своей тяжёлой ношей или скребёт закопчённые котлы. Она так и не смогла решить, что лучше: надорваться на тяжелой работе да скинуть или, несмотря ни на что, доносить? Ребёнок Всеволода. Княжич… С мыслью избавиться от ребёнка её женская природа никак не хотела смириться. Даже взваливая на себя вязанки с хворостом, она невольно старалась положить груз так, чтобы тяжесть приняли на себя руки и спина, но не живот. Наверное, со стороны выглядело смешно, как она ныряла спиной под вязанку, чтобы не поднимать её перед собой. Но только теперь, когда её выдали замуж, она поняла, что назад дороги нет. Никогда она не увидит князя Всеволода, никогда не взглянет в лицо милых родителей своих, братьев любимых… Всю церемонию нового замужества она перенесла, как во сне. Спроси её кто-нибудь, что она запомнила, Анастасия не смогла бы ответить. Что-то говорил мулла. Что-то шептал будущий муж, дергая её за шелковое покрывало. С чем-то она должна была согласиться. Кивнуть. И она кивнула. Наконец Анастасия осталась наедине со своим мужем в его юрте. Теперь их общей юрте. – Посмотри на меня, Ана, – сказал он. И она впервые за всё время взглянула ему в глаза… Давно, много лет назад, когда Аваджи пас овец богача Хисмадуллы на алатау, на склоне горы он увидел одинокое дерево. На нём росли зелёные сливы – такими же были её глаза. А ещё такого цвета были листы водяной лилии в тихой речушке его детства… – Обними меня, Ана, – вдруг вырвалось у него. Аваджи и сам удивился собственной просьбе. Никогда прежде он не произносил таких слов. Оказывается, он вовсе не воспринимал Анастасию женщиной, бывшей чьей-то женой, ждущей ребёнка от незнакомого ему мужчины. Она казалась чистой юной девушкой, непорочной, всю жизнь ждавшей его одного. Представляя, как её нежные руки обовьют его, Аваджи затрепетал. Его нечаянная мольба удивила Анастасию. Она и сама была смущена: никогда прежде она не замечала, как красив молодой сотник. Не желтолиц, как другие его воины, хотя и покрыт ровным золотистым загаром. И глаза – не узкие щелочки, как у Тури-хана, а большие, открытые, похожие на косточку миндаля. И ресницы длинные, пушистые. Нос красивый. Не приплюснутый, как у других монголов, а прямой, с горбинкой, с чётко вырезанными ноздрями. Брови чёрными стрелами сходятся на переносице. Кто была его мать? Какая красавица, из каких краев подарила мужу-монголу такого красивого сына? Она ничего не знала о нём, кроме имени. А он? Знает ли он… Анастасия вздрогнула: мужчина взял её замуж беременную! Она прижала к губам руку, будто удерживая готовый сорваться с них крик. И всё же прошептала еле слышно: – Я жду ребенка. – Знаю. Знает?! Мысли Анастасии заметались: зачем он на ней женился? А если… если он хочет её унизить, опозорить ещё больше? Отнять будущего ребёнка? Она совсем не знает обычаев этой дикой страны! В голове набатом гудело: "Не верь! Не верь! Берегись!" Но он просто сказал: – Я обещаю признать этого ребенка своим и никогда, ни в чём не отличать от собственных детей. Почему-то Анастасия ему сразу поверила. Шагнула вперед и обняла Аваджи. Не потому, что в её сердце проснулась любовь к нему, а из чувства огромной благодарности к человеку, который не только вытащил её из грязи и позора, но и обещал защиту её будущему ребёнку… Аваджи тоже не думал, что Анастасия его вдруг полюбила. Он и сам лишь недавно стал ощущать, как бьётся его до того молчавшее сердце. Как в первый раз оно толкнулось при виде молодой женщины с огромной охапкой травы на спине. Потом, когда она несла воду от колодца. В том же ветхом выгоревшем платье нищенки – и где отыскала такое скряга Эталмас! Пальцы Анастасии, сжимавшие горло тяжелого кувшина, тонкие нежные пальцы госпожи, исколотые колючей травой, которые ему страстно захотелось поцеловать. Это становилось наваждением. Тогда-то он и пошёл к хану. Аваджи казалось, что, женившись на уруске, он вернёт своему сердцу прежний покой. Но он слишком глубоко заглянул в зелёный омут её глаз! И теперь, когда она прижалась к нему в порыве благодарности, его сердце так громко стукнуло, что он понял: прежнего покоя ему никогда не обрести! Аваджи знал, что Тури-хан распорядился подготовить его будущую жену так же, как готовили женщин для него самого. Служанки вымыли Анастасию в воде с ароматическим маслом, и все же она пахла по-своему: запахом свежести, смешанным с запахом парного молока и дурманом цветущих весенних деревьев. Он осторожно коснулся её груди и, почувствовав, как на руку упала горячая капля слезы, испугался: "Неужели я обидел её? Но чем?" Так они стояли и молчали. Долго. И время сыпалось вокруг них, как песок бархана под легким ветром. Аваджи мог бы схватить её, опрокинуть на лежанку, словом, вести себя так, как вели мужчины с девушками желтой юрты, но что-то подсказывало ему: нельзя торопиться. И он не торопился. Аваджи умел ждать. Наверное, Анастасия именно этого боялась, опять переживая свой позор в юрте Тури-хана, но когда подняла голову и встретилась с его спокойными ласковыми глазами, в которых светилось понимание, сама взяла его руку и положила себе на грудь. Что ещё она могла ему дать? Несчастная обездоленная женщина с ребенком во чреве? Только благодарность. И женскую ласку, которой ему не хватало с самого рождения. Глава седьмая Метавшийся в горячке князь Всеволод раз за разом переживал в воспаленном мозгу сражение, в котором удар копья монгола сбросил его с коня. Он не видел, что было дальше. А дальше его дружина получила неожиданную подмогу. Прорвавшийся сквозь русскую заставу отряд поганых обеспокоил жителей приграничного селения: так далеко вглубь их земель раскосые «мунгалы» давно не заходили. Похватав колья, топоры, вилы, рогатины – у кого что было – люди прыгнули на два воза из-под сена, в кои запрягли по три крепких мужицких лошадки, ибо не для каждого народного ополченца нашелся бы справный конь, и помчались вдогонку за мунгалами. Те, похоже, большого сражения не хотели и знали ярость мужика, ими обокраденного. Увидев пылящие к ним возы, полные вооруженных людей, вороги немедля умчались прочь. Так уж повелось, что налетали они на урусские селения, будто рой злобных шершней, грабили то, что успевали, и исчезали. Такая манера трусостью у татаро-монголов не считалась, а была военной хитростью. Их обычная добыча не стоила того, чтобы складывать за неё голову. Голова ещё пригодится великому хану для настоящего дела. Всеволода бережно подняли с земли, и его дружинники, коих осталась едва половина, наскоро перевязав рану, повезли князя домой. Знахарку Прозору к Всеволоду привёз Любомир, сын Астахов – этот рано повзрослевший горбатый подросток. Он тяжело перенёс потерю любимой сестры, и теперь считал своим долгом сделать всё для спасения её мужа. Или уже вдовца? Несмотря на увечье, Любомир держался в седле как опытный наездник. Носясь по полям дикой степной кошкой, он водил знакомство с такими людьми, с какими его отец, боярин Михаил Астах , никогда не знался. Любомир считал, что горячка князя сильно затянулась. Вызванный к Всеволоду искусный арамейский врач до сего дня справиться с болезнью не смог, потому и пришла Любомиру мысль привести в княжеские палаты Прозору. Познакомился Любомир Кулеш со знахаркой прошлым летом. В тот день случилось неладное: выехал паренёк на опушку леса, а на скаку обернулся посмотреть, не скачет ли кто за ним? Обрадовался, что от надзора батюшкиных отроков сбежал. Назад-то обернулся, а вперед не глянул. Ударился головой о низко склоненную ветку дерева и упал с коня. Вроде ударился о землю несильно, а в ноге дикая боль вспыхнула: ни вздохнуть, ни с места сдвинуться! Лежал он на земле и выл волком. Что же это за планида такая, ему наземь с высоты падать! Ещё в детстве, когда он упал с дерева, Любомир поклялся самому себе выше собственного роста не подниматься. Даже в терем к сестре не ходил, куда лестница высокая вела. После ветки дерева, что когда-то под ним обломилась, любая лестница казалась ему ненадежной. Что с того, если под ногами других ступеньки не ломаются? Под его ногой непременно обломится. Как ни берёгся юный боярин, а упал оттуда, откуда и не чаял: с коня, на котором всегда чувствовал себя увереннее, чем на собственных ногах. Он лежал и выл от боли. Один, в безлюдном месте, где надеяться на помощь ему не приходилось. – Расшибся, милый? – вдруг участливо спросил его женский голос, пробившийся через отупляющую боль. – Ы-ы-ы, – только и смог произнести Любомир, по лицу которого катились беспомощные слезы. Женщина присела над парнишкой, потрогала его уродливо вывернутую ногу, чуть приподняла и резко дернула. Он вскрикнул и на миг лишился сознания, а когда пришёл в себя, боли не было. Всё ещё не веря в случившееся, Любомир осторожно сел и прислушался к себе: может, боль просто притаилась, выжидает? Вот он попробует приподняться… – Вставай, не бойся, – рассмеялась женщина. – Такое бывает: кость у тебя с места соскочила, а я её вправила. Как тебя зовут-то? – Кулеш. – А имя какое при крещении дали? – Любомир. Женщина провела пальцами вдоль его спины. – А кто лечил тебя, Любомир, когда ты с дерева упал? – Откуда ты знаешь, что я с дерева упал? – Я много чего знаю… Знаю даже, что, окажись я в то время рядом, никакого горба у тебя бы не было. – Говори, да не заговаривайся, – не поверил он. – Меня арамейский врач пользовал. Матушке поведал: на всё воля божья, ничего поделать было нельзя! Она взяла в руку кузовок с опятами, который несла прежде, и слегка поклонилась. – Прощай, молодой боярин! – Погоди, – забеспокоился Любомир. – Ты меня, чай, от смерти спасла. Он открыл кисет, расшитый его подругой детства Милушкой, где, в отличие от взрослых, хранил не табак, а свои, нужные подростку мелочи, и где имелась у него серебряная деньга, подаренная батюшкой на Пасху. – Вот возьми, за лекарство. Женщина опять засмеялась. – Небось, батюшка на пряники дал! – На пряники… Я не маленький! – Не возьму я с тебя плату, отрок! Помогла задаром, от чистого сердца. Употреби свою деньгу на доброе дело. – Скажи хоть, как звать тебя? Кого в благодарственных молитвах поминать? – Зовут меня Прозора. А дом мой подальше стоит, у Мёртвого ручья. Знаешь? – Знаю. – Вот и приходи в гости когда-никогда. – А можно я с сестрой приду? – Приходи с сестрой. Я гостям рада…. А теперь поспеши. Небось, переполох в доме, тебя хватились… И точно, Любомир не заметил, что времени прошло достаточно, и матушка о нём забеспокоилась. Вестимо, батюшке пожаловалась. Тот хотел во гневе и вовсе сыну всяческие поездки запретить, да сестрица вмешалась, строгого родителя улестила. Мол, она сама с проказника теперь глаз не спустит. Но отроку Ляху, что был к юному боярину приставлен, плетей всё же всыпали. Мучимый раскаянием, Любомир отдал ему свою серебряную деньгу. Решил, что это и есть то доброе дело, о коем упоминала Прозора. Под большим секретом рассказал он Анастасии о своем падении с коня и чудесной лекарке. У сестры глаза разгорелись. – Знахарка одна живёт? – Про то она не сказывала. Но о людях всё знает. Может, по глазам читает? – На руку не взглянула? – спросила Анастасия. – Не взглянула. – А ежели она колдунья? – Тогда не поедем? – Всё одно, поедем. Хочу с этой колдуньей-знахаркой встретиться, посмотреть, что да как. Скоро после их беседы, и оказия представилась. Пригласили Михаила Астаха на крестины в большое село Липицы, и взял боярин с собой в поездку младших детей – Любомира и Анастасию. Посидев для порядка за столом со всеми, боярские дети отпросились у батюшки в окрестностях верхом прокатиться. А окрестности эти как раз находились поблизости от Мёртвого ручья. Брат с сестрой доскакали быстро. И ручей нужный нашли. И избу-сруб тут же увидели. Спешились, коней к дубу привязали. Сруб под ветвями этого лесного великана казался цыпленком под крылом матери-наседки. Видно, ставил его умелец – венец к венцу, любо-дорого посмотреть. Такой он был ладный, ухоженный, словно и ненастоящий. Но высокое крыльцо носило на себе следы многих ног, а вышедшая из избы хозяйка тоже выглядела вполне настоящей. Любомир женщину узнал не сразу. В какой-то миг ему даже показалось, а та ли она? Уж не ошибся ли, приведя сестру к дому человека вовсе незнакомого? Та, встреченная им на опушке, выглядела если не старой, то близко к старческому возрасту подошедшей. Серый поношенный платок, повязанный по самые глаза, изменял её до неузнаваемости. Эта же, на крыльце, была одета в скромный миткалевый сарафан, украшенный бусами, под которым угадывалось крепкое тело женщины средних лет. Русые косы, в которых, впрочем, мелькали седые нити, обвивали голову будто корона. – Заходите, гости дорогие! – певуче пригласила она. Любомир замешкался, и на помощь ему пришла сестра. – Ты – Прозора? – спросила она. – Так меня кличут, – кивнула женщина. – За то, что вижу другому глазу невидимое. – А ты – знахарка? – продолжала допытываться Анастасия. Прозора лукаво улыбнулась. – Можно сказать, знахарка. Злые люди ведьмой рекут, да разве ж я похожа на ведьму? – Не похожа, – пробормотал Любомир, слегка отступая назад. – Ведьмы старые, вида страшного, людей изводят, а не лечат… Анастасия, поднявшая было ногу на ступеньку, тоже неловко затопталась на месте – А я как раз ничего такого и не делаю, – засмеялась Прозора. – Разве что лечу… Напугала я вас? – А чего нам бояться? – решительно проговорил подросток и тоже поставил ногу на ступеньку. – Вот и славно, – кивнула знахарка, пропуская в избу юных гостей. Посреди горницы, перегораживая её на две половины, стояла огромная, чисто выбеленная печь, каким-то веселым маляром изукрашенная полевыми цветами, словно водящими многоцветный хоровод: маками, васильками, ромашками. По одну сторону от печки стоял деревянный стол, желтеющий свежевыскобленными досками. По бокам его расположились такие же лавки. По другую сторону виднелась высокая лежанка, покрытая темным дерюжным покрывалом. Чуть поодаль громоздился кованый сундук. Всё остальное место занимал деревянный чан, рядом с которым стоял уже небольшой столик, заваленный какими-то банками, сосудами и небольшими глиняными горшочками. На стенах повсюду висели пучки сушёных трав. В целом же горница выглядела удивительно чистой и никак не напоминала курные избы многих крестьян, из-за отсутствия труб топившихся «по-черному». В них дым из печки выходил через избу в какое-нибудь маленькое оконце. От этого в избе на стенах, печи, одежде и даже лицах людей виднелись следы копоти и сажи. – День-то у меня нынче удачный, – приговаривала хозяйка. – В кои веки встретишь печатью отмеченного! "О чем это она говорит? – с досадой подумал Любомир, слушая слова Прозоры. – Туману напускает. Эдак любого от себя отвратить можно". – О твоей сестре баю, юный Кулеш, – ответила на его молчаливый вопрос женщина. – И чем же я отмечена? – поинтересовалась Анастасия, впрочем, особого любопытства не испытывая. Решила, что знахарка отдает должное её девическому облику. – Такой печатью, – сказала Прозора, – что мне с тобой и не тягаться! – Отчего же тогда я её не чувствую? – сощурилась девушка. – Значит, ещё время не пришло, – загадочно проговорила знахарка и уже другим тоном добавила: – А у меня как раз репа вареная поспела. Слегка подтолкнув гостей к столу, Прозора ловко выхватила из печки пузатый чугунок, от которого по избе поплыл духмяный запах укропа и ещё какой-то пряной травы. Брат с сестрой, хоть и не были голодными, почувствовали прямо-таки зверский аппетит. Хозяйка поставила на стол янтарные крепенькие грибы, вяленую на солнце рыбу, хрусткие огурчики, моченую бруснику. Она и выходила, и опять заходила в избу, а детям Астаховым казалось, что она ни на миг не выпускает их из-под своего цепкого взгляда. – За делом ко мне или мимоходом, с оказией? – Прозора наконец управилась и села за стол, уставленный так, что не осталось и свободного места. – Я попросила Кулеша познакомить меня с его спасительницей, хочу высказать сестринскую благодарность, – уважительно откликнулась Анастасия. – Услуга невелика, – отмахнулась Прозора. – Много ли надо ума вывих вправить? – А я бы не смогла, – запротестовала Анастасия. – И вообще из наших мало кто бы смог. Сокол с лету хватает, а ворона и сидячего не поймает. – Насчет ворон ты, дочка, права. Особо много их среди лекарей развелось. Иной возьмётся больного от кашля лечить, да в гроб и загонит! Прозора сказала это с таким сердцем, что чувствовалось: наболело. – А могла бы ты меня к себе в обучение взять? – вдруг вырвалось у Анастасии. – Могла бы, отчего не взять, да уж больно хороша ты… – Да что же это делается! – рассердилась девушка. – Раз лицом вышла, значит, и ума нет?! Прозора улыбнулась. – Не к тому я. Говорят, ученая знахарка хуже прирождённой… Что всполохнулась? Смеюсь я… Не судьба тебе у меня учиться. Осенью сваты в ваш дом придут. Высоко взлетишь ты, голубка сизокрылая, да недолгим будет твоё счастье… Сказала недоброе и примолкла: мол, судьба, с нею не поспоришь! Брат с сестрой обратно возвращались, Любомир всю дорогу сетовал: – И чего я тебя к этой знахарке потащил? Совсем глупыми речами голову задурила. Пророчица! Теперь оказалось, правду она пророчествовала. Потому, когда арамейский врач сказал о князе то же, что и когда-то о нём самом: – Все в руках божьих! – Любомир не выдержал. Отправился к Прозоре и мольбами-уговорами склонил знахарку к согласию появиться в княжеских палатах и самолично осмотреть Всеволода. Глава восьмая Аваджи, как обычно, сидел на пятках в шатре Тури-хана. Лицо его по-прежнему было непроницаемо, но если бы знал светлейший, о чем думает его верный нукер, в очередной раз уверился бы в своих подозрениях насчет его жены: чародейка она, колдунья! Ибо думал Аваджи не о дальних походах и славных победах, как приличествует сотнику. Не о кипчакских тонконогих скакунах, не о богатых землях, не о золотых монетах и драгоценных камнях… Думал нукер о том, что завтра, как обычно, приедет в курень торговец. На своем худом верблюде привезет он ткани, мази-притирания, нитки и прочую мелочь. И он, Аваджи, закажет торговцу маленькую деревянную, расписанную цветами качалку, в какой урусы укачивают своих детей. И когда Ана родит сына – он почему-то был уверен, что она носит сына, – станет укачивать малыша в этой колыбельке. Если бы мог слышать его мысли Тури-хан! Разве не крикнул бы в изумлении: – Опомнись, Аваджи! Это не твой ребёнок! Неужели ты собираешься выдавать княжеского ублюдка за своего сына?! Она опоила тебя колдовским зельем! – Опоила, – согласился бы Аваджи. – Но вовсе не ядом, а любовным напитком. А из её рук я выпил бы даже яд. Впрочем, теперь и сам Тури-хан был влюблён. Но любовью мужчины и воина. Его пятая жена Айсылу пришла к нему девственницей, но в ней уже сказался дух женщины Востока. Объятия Айсылу ещё робкие, неумелые, но она быстро учится искусству любви. Хан на радостях послал новому тестю такой большой калым, какой не платил за четырех первых жен. Всех вместе. И отец, и мать Айсылу счастливы уже тем, что страшное событие в жизни их дочери окончилось для неё не позором, а возвышением: она стала женой самого повелителя степей! Любовь мужчины окрыляет его, но не затмевает разум! Так сказал бы Тури-хан. Он полюбил Айсылу. По-своему. Например, сегодня, перед выездом в степь, где хан собирался устроить смотр готовности своего трехтысячного войска, он провел ночь в шатре своей любимой жены. Но как только наступило утро, он ушёл в свой шатёр, чтобы потом о пятой жене больше не вспоминать. Для этого существовали ночи. Тури-хан ехал по степи в сопровождении сотни тургаудов, которых возглавлял Аваджи. Их прозвали «верными», потому что они поклялись отдать свои жизни ради любимого хана-багатура. И никто не сможет заставить их нарушить данное слово. Год назад хан посылал Аваджи на обучение к Элдену – опытному воину-монголу, которого светлейший назначил командующим своими войсками. Для этого Элден с помощью своих воинов разбил в Кипчакской степи огромный лагерь, где и проходили учения. Кормили джигитов живущие в этих землях кипчакские племена в слабой надежде на то, что подобное усердие поможет им избежать разрушительных набегов кровожадных степных волков. Здесь, в лагере, достоинства и недостатки будущих багатуров были особенно видны, и после обучения, кивая на Аваджи, Элден сказал хану: – Можешь на него положиться. Потому набирать свою сотню «верных» Тури-хан без колебаний поручил Аваджи. Юз-баши теперь сам готовил нукеров. Сам следил за их обучением, проверял оружие и даже каждый день первым снимал пробу с похлебки, которую варили для нукеров. Смотр своим войскам Тури-хан назначил у Рыжего холма. Так назывался он потому, что покрывавшая его в начале весны изумрудная зелень шайтан-травы под палящими лучами летнего солнца выгорала до рыжего цвета, и тогда казалось, что холм со всех сторон обтянут огромной рыжей шкурой. Теперь на вершине его, на резном кресле-троне, напоминавшем скорее трон урусских князей – никто не должен подумать, будто Тури-хан хочет подражать величию Повелителя Вселенной, – сидел светлейший, перед которым медленной рысью проходили его джигиты. Рядом с ханом стоял Элден в коричневом строгом чапане и кожаном шлеме. Пряжка с рубином поддерживала приколотый к шлему пучок перьев священной цапли, который, как известно, приносит удачу. На Тури-хане был расшитый золотом богатый халат – этим он будто подчеркивал, что смотр войска не более чем обычная проверка, что настоящие битвы впереди, а сейчас от джигитов требуется бравый вид и торжественная лихость, чтобы усладить взор владыки… Недавний поход на Китай сделал командующего войском хана Элдена богатым человеком. У него был дом, больше похожий на дворец, недалеко от Каракорума. Четыре юных красавицы-жены готовы были дарить ему свои ласки, два табуна чистокровных арабских скакунов принадлежали ему. Элден мог бы сидеть дома и наслаждаться заслуженным богатством, но старому воину не сиделось на месте. По тому, как возник он однажды без предупреждения у шатра Тури-хана, с которым они в молодости гоняли по степи кипчаков и саксинов, хан понял: долгожданный поход близок. – Есть ли у тебя работа для опытного воина, старый друг? – спросил его Элден. – Неужели тебя разорило пристрастие к игре в кости? Или твой кошелек опустошили непотребные женщины? – пошутил Тури-хан. Элден шутку оценил. – У меня всего вдосталь, чтобы жить до глубокой старости, ни в чём не зная нужды. Если я чего и лишился, то лишь здорового сна, который наступает после хорошего боя или долгой скачки по степи. Руки мои жаждут дела!.. Чок-чок-чок – глухо взбивали степную пыль копыта десятков, сотен, тысяч лошадей. На полкорпуса впереди своей тысячи ехали бин-баши, сжимая в руках бунчуки с девятью конскими хвостами. Тури-хан довольно переглядывался со своим багатуром: славный батыр Элден! Великий воин Элден! – Такая работа многого стоит! Хан не мог не отметить ровную поступь коней, уверенную посадку джигитов, их мастерское владение саблей… – Твоя похвала для меня дороже золота, – сощурился в улыбке Элден. – И если ты не передумаешь, согласен я от твоего имени идти в поход. И всё, что смогу добыть, честно поделить с тобой. – Да состоится ли этот поход? – вздохнул Тури-хан. – Состоится, – кивнул Элден. Воины всё шли и шли перед ханом и его командующим, славили повелителя степей, возбужденные предстоящим большим походом. И только один человек не думал сейчас ни о каких походах и битвах, ни о богатстве, какое можно себе добыть. Этот человек – Аваджи – думал о своей жене. Да и как не думать, когда весь мир наполнен ароматом её имени?! Конь под Аваджи перебирает копытами, и юз-баши слышит: – А – на! А – на! Где-то в вышине проклекотала птица: – А – на! А – на! "Чародейство, – согласился бы Аваджи, – но какое сладостное чародейство!" Глава девятая Анастасия сидела перед маленьким столиком, отделанным яшмой и слоновой костью. Аваджи привез его в один из набегов на китайцев. Он знал, что в землях урусов живут по-другому: спят на широких и высоких кроватях, едят за столами, а не сидя на ковре, потому и привез жене столик, чтобы он хоть как-то напоминал ей прежнюю жизнь. Пусть она просто будет сидеть за этим столиком и, глядя на себя в зеркало, расчесывать чудесные русые волосы… Перед женщиной стояло серебряное полированное зеркало на резной подставке… Немалую долю добычи пришлось уступить за него Аваджи, зато теперь Анастасия могла видеть в нем свой изменившийся лик. Вся её жизнь вдруг разделилась надвое: до Аваджи и после Аваджи. И теперь Анастасия тщетно пыталась разглядеть в зеркальном отражении ту избалованную шестнадцатилетнюю боярышню, которую все любили и как могли оберегали от любых потрясений. Она так и прожила бы жизнь без особых печалей и забот, если бы не страшная история её пленения. Анастасия и плен. Анастасия и рабство. Какими дикими звучали бы некогда такие слова! Любовь князя Всеволода она приняла всего лишь как один из подарков, которыми привычно баловала её судьба. Если дома все её так любят, отчего и ему не любить? Князь – на девичий погляд – мужчина видный. Статный, лицом пригожий. В глазах серых ум и отвага светятся. Волосы светлые, кудрявые кажется, еле сдерживает обруч головной – такие они густые. Когда он проезжал мимо, жадно поглядывая на её девический терем, Анастасия вспыхивала от гордости: князь предпочитал её более именитым и богатым невестам! Говорят, ему даже сватали греческую царевну. Боль первой брачной ночи быстро забылась, но привыкание к Всеволоду, к тому, что она теперь принадлежит мужчине, длилось куда дольше. Она лежала рядом с мужем, снисходя к его восторгам, благодарному изумлению её красивым телом. И лишь слегка недоумевала: почему ему нравится всё это? Но с каждым днем всё же чувствовала: Всеволод дорог ей уже тем, что она отдает ему себя больше, чем до сих пор кому бы то ни было. Так получилось, что с помощью мужа она открывала себя для себя и уже стала находить приятность в том, что она почти не стесняется не просто мужа, мужчину! Она могла посмеиваться над его нетерпением, могла пенять на излишнюю горячность, но ему не соучаствовала, а как бы наблюдала со стороны. Всеволод этому не шибко огорчался. Он верил: страстность в Анастасии проснется – слишком горяча была в других жизненных проявлениях, слишком неравнодушна… Князь не ошибся в своих предположениях, но наблюдать, как просыпается в ней эта первая страстность, как вздрагивает она от прикосновения мужской руки – не потому, что боится, а потому, что это прикосновение обдает её горячей волной желания, – Всеволоду, увы, не довелось. Сегодня Аваджи уехал ненадолго. Обещал к ночи вернуться. К ночи. Эти слова всё больше наполнялись для Анастасии особым смыслом. Ночью теперь начиналась другая жизнь. Судьба открывала для неё дверь в неведомый прежде мир, где молчание значило больше, чем слова, а немногие слова, которые всё же произносились, в ночи становились откровением. Всё началось с движения. Нет, это не было движением, например, руки, но движением души. Душа потянулась к душе. Он стоял перед нею и ждал. Неожиданно всё вокруг затихло, как затихало теперь в особые моменты её жизни. А может, она переставала слышать всё, что её в этот момент не касалось? А перед нею опять проносились те страшные минуты, когда впервые в жизни она чувствовала себя не любимой и желанной женщиной, а лишь вещью, от которой чего-то требовали, не интересуясь её желаниями. Прошла целая вечность, которую прервал вздох. Он вздохнул и сказал: – Обними меня. Или это было раньше? Даже сейчас она не могла вспомнить всё отчетливо. Чувствовала лишь, что сердце стало будто острым и билось в грудной клетке, раня её до крови этими новыми острыми краями. Анастасия к тому времени уже знала кое-что о своем нечаянном муже. Неразговорчивый, суровый – многие считали его бесчувственным, но Заира с этим не соглашалась. – Аваджи никто не знает, – говорила она, – у него нет друзей; нукеры его побаиваются, потому что он никогда на них не кричит, но когда смотрит на провинившегося своими черными глазами, никто его взгляда не выдерживает. Говорят, это глаза хищника. А, по-моему, просто человека сильного. Матери он не знал. Умерла при родах. У отца других жён не было, а когда единственная умерла, он не привёл другую. Однолюб. Он так тосковал по ней, что прежде времени сошёл в могилу… В первый момент Анастасии стало его жалко, но потом… Если Всеволоду великодушно дозволялось её любить, то Аваджи стал частью самой Анастасии. Он как бы пророс в ней. Пустил корни прямо в сердце, а при малейшей попытке оторвать хоть один корешок сердце начинало болеть и кровоточить… Видит Бог, она не хотела этого! Но случилось то, что случилось, и уже ничего нельзя было поделать. Глава десятая – Настюшка! Настюшка! – кричал Всеволод и рывком садился в кровати, глядя перед собой сухими, безумными глазами, порываясь куда-то бежать. У постели метавшегося в горячке князя, не отходя от него целыми днями, а по ночам сменяя друг друга, сидели княжеский отрок Сметюха и конюший Лоза, в прошлом – воспитатель юного Всеволода и его доверенный слуга. Когда Всеволод вошёл в мужеский возраст и стал ходить с дружиной в походы против иноземных супостатов, старый Лоза попросился работать на конюшню и с работой успешно справлялся. Может, потому, что вовсе не был таким старым, как представлялось Всеволоду и его дружинникам. Всё дело в том, что Лоза был совсем седым. Просто белым как лунь. А поседел он ещё в двадцать пять лет, когда татары лишили его жены и двух малолетних детей. Малышей заперли в избушке, которую подожгли, а над женой надругались и тоже бросили в огонь. Так, по крайней мере, рассказали ему потом о случившемся уцелевшие односельчане. Сам он ничего этого не видел, потому что, кинувшись с вилами на защиту своих родных, был изрублен саблями и брошен возле горевшей избы, ибо косоглазые нехристи сочли его мертвым… Войско князя Мстислава, отца Всеволода, тогда вынуждено было отступить, а когда вернулись и проехали по разграбленному, сожженному селению, обнаружили полумёртвого Лозу и взяли его с собой в Лебедянь. Раненые, независимо от звания, лежали в княжеской бане, где искусный врач пользовал их с немалым успехом. Вылечил и Лозу. Но тело его жило, а душа была мертва. Вся его жизнь, семейное счастье, дом – всё исчезло в одночасье. Теперь Лоза не мог даже заниматься прежним делом – резать дерево. А тут ему прежде равных не было. Что конек на крыше, что резной наличник, что навес над крыльцом – всё получалось у него точно кружевное, тонкое – словом, загляденье! Они оба с женой будто нарочно подобрались – рукодельники. Жена Софья золотом вышивала. Такая одежа из её рук выходила – народ из дальних мест приезжал покупать. А уж что они на ярмарку вывозили, то и вовсе влет уходило. То они не по заказу делали, от души, для удовольствия. Находились такие, кто по пути на ярмарку их подкарауливали, чтобы красоту купить, от созерцания коей душа расцветала. Когда человек любимым делом занимается, да жена рядом – красавица, глаз не отвести, любушка единственная, да детишки растут крепенькие, как грибы-боровички, – надо людской зависти опасаться. Не иначе, думал потом Лоза, их жизнь кто-то сглазил. Он-то постарался, такой дом срубил, куда там княжескому терему! Мал, да удал. Издалека видать. Одного не учел: видели его не только добрые люди, но и лихие… Оправившись от болезни, Лоза так полюбил юного князя, что хоть и в дружинники попросился, а всякую минутку старался возле ребенка побыть. Чем-то ему Всеволод напоминал старшего сына Василька. Матушка князя, княгиня Верхуслава его приязнь заметила и в воспитатели к сыну взяла. Преданней человека подле Всеволода она не хотела бы и видеть! Когда привезли на двор раненого князя, Лоза к нему кинулся и на руках отнес в белокаменные палаты. Да возле него и остался. Попробовали было Лозу отогнать: мол, есть и помоложе, да посноровистей, – ничего не вышло. Вдруг в конюшем такая сила обнаружилась, такая злость, что дружинники, набивавшиеся сидеть подле больного князя, отступились – не драться же со стариком! На Сметюху только и согласился: парнишка сильный, добросовестный, свою службу не заспит. За то время, что Всеволод метался в бреду, наезжали его проведать, и матушка Верхуслава – отца Мстислава вместе с другими позвал в поход на ливонцев великий новгородский князь Александр, – и сестра с племянниками, и всё семейство Михаила Астаха в великой скорби по пропавшей Анастасии князь никого не узнавал. Арамейского врача Арсения, который почитался лучшим врачом в Лебедяни и его окрестностях, привезли князю тотчас же, как только раненого уложили на подушки. Врач осмотрел Всеволода, промыл рану, наложил повязку с мазью, от запаха которой, говорил Лоза, не только тараканы, мыши дохнут! Арсений попытался выпроводить из комнаты обоих приглядывавших за князем, но конюший упрямо мотнул головой и остался подле своего любимца. – Я – врач, не отравитель! – тщетно горячился обиженный его недоверием Арсений. – Не отравитель, – соглашался Лоза, по-прежнему стоя в ногах больного. – А и я тут место не простою. Делай своё дело, я тебе не мешаю. Арамеин ожесточенно растирал в ступке из слоновой кости какой-то черного цвета корень. Ссыпал в чашку. Капал что-то из золоченой фляжки, которую доставал из врачебной сумки, и косился на неподвижного, точно деревянный идол, Лозу, как будто он мог подсмотреть секреты врача. Снадобье врач наказывал давать Всеволоду два раза в день, а кроме того прикладывать ко лбу мокрую холодную тряпицу, обтирать винным уксусом и, как вспотеет, менять белье. Проходили дни. Князя поили лекарством, врач каждый день осматривал его, все более мрачнея лицом, – больной никак не ш-л на поправку. На вопрос Лозы, изболевшегося душой за воспитанника, "Полегчает ли князю?" Арсений лишь пожал плечами: "На все воля Божья!" Эти слова Лоза и поведал Любомиру, который прибегал проведывать князя чаще других, втайне надеясь, что ему известно что-то о пропавшей сестре. Любомир понял: врач ничего больше не может сделать и такими словами расписывается в собственном бессилии. Значит, если князю что и поможет, то лишь чудо?.. Прозора! Она называла себя знахаркой. Если от Всеволода отказался такой врач, пусть попробует она. Юноша приготовился к тому, что женщина начнет отказываться, ссылаться на то, что в княжеских палатах ей не место… Или этой гордячке подобные мысли в голову даже не приходили? Она, похоже, считала себя повыше многих знатных людей… Гордячка? Это он подумал о знахарке? Припав к шее Рыси – так звали кобылу, на которой Любомир мчался к Мёртвому ручью, – он стыдливо качнул головой, будто кто-то мог подслушать его мысли. Едет человека об одолжении просить, а сам худое думает! Да и она может оказаться доброй чародейкой, совсем по-детски подумал он. Сын Астаха ошибся. Стоило ему только заикнуться о том, что князю Всеволоду, похоже, недолго жить осталось, и что арамейский врач от него отступился, как она просто сказала: – Погодь пока, я медлить не стану. И верно, собиралась Прозора недолго. Налила Любомиру молока с душистым, ещё теплым хлебом и ушла за печку. Там переодевалась, чем-то гремела и шуршала. Когда вышла к нему собранная, юноша обомлел: опять она была другой, неузнаваемой. Величавая, красивая поздней, но пышной женской красой, коей хотелось поклониться, в бархатной ферязи и украшенной жемчугом кике, Прозора выглядела королевой. Глаза Любомира разве что на лоб не полезли. – Ты… замужем? – выдавил он. – А то, мнится тебе, никто бы меня за себя не взял? – без улыбки спросила она. – Я так не думаю, – смешался юноша. – Просто… ты, видать, красавицей была? – Да уж не дурнушка какая!.. А что касаемо мужа, так я с ним церковью венчанная. – Он… жив? – Жив, раз я не вдова. Только его ноне со мной нет… Чего тебе о том знать! Прозора потуже завязала тесемки украшенной бисером сумы и кивнула. – Едем али нет? – Наперед меня сядешь? Сзади? – Сзади. Стану за твой ремень держаться. А ну как упаду? Она усмехнулась, и Любомир подумал, что, доведись ей на коня садиться, чтобы скакать по своей нужде, она и в седле не хуже любого дружинника усидит. В опочивальне князя юный дружинник Сметюха по одному знаку Прозоры пошёл прочь, а конюший Лоза отчего-то застыл соляным столбом. Любомир рассказывал потом своим домочадцам: "Лоза-то рот раззявил, а глаза – будто у нашего быка Ровки, когда его лозиной ожжешь… Наконец опамятел и говорит: "Софья, ты жива?" Может, в лике знахарки святую углядел?" И уже домыслил по своему разумению: морок на Лозу наслала Прозора, морок! Между тем знахарка, не отвечая на вопрос конюшего, заметила ему: – Ты пока останься, может, князя перевернуть придётся. Но Лоза всё не мог успокоиться. – Сонюшка, почему доселе не объявлялась? Никто допрежь сего дня тебя не видывал… – Хотела, чтобы ты думал, будто я с ребятишками в избе сгорела. Лучше бы так и случилось… Бог распорядился иначе. Да и захотел бы ты меня зреть, погаными оскверненную? – Христос с тобой! – Лоза размашисто перекрестился. – Венчали-то нас на радость и на горе. Любо мне с тобой было в радости, нешто бросил бы тебя в горе? – Мне жалость не нужна… Да и не об нас речь. Твоего любимца сперва выходить надо. – Так ты – знахарка? Или так пришла, подсобить? – Когда это я бралась за работу, коей не знала? – нахмурилась женщина. – Прости, что усомнился. Кто же научил тебя? – Монах Агапит, святой человек. Тот, что душой болел за русский народ, чьё здоровье либо от врача-иноземца зависит, либо от знахаря-шарлатана. Большой знаток трав, наговоров целебных. Молитв чудодейственных. Два года я в землянке, подле его скита прожила. Сначала он меня с того света вытащил, а потом жить научил. И поняла я, что моя жизнь должна на облегчение людских страданий направляться, потому многие врачебные тайны постигла… – Арсений вознегодует. – Ваш арамейский врач-то? – Он самый. Ох, суров! – Ты его боишься? – Ещё чего! – Тогда помоги. Прозора стала осматривать князя. Но не так, как арамеин, выстукивая да выслушивая, а только вела рукой над неподвижным телом. По её знаку Лоза приподнял нательную рубаху князя. – Рана почти затянулась, – чуть слышно пробормотала знахарка. – Что же тогда мешает ему справиться с горячкой? Оставь меня с князем наедине. – Но я… – начал было Лоза. – Изыди! – повысила голос Прозора. Конюший повиновался, неслышно прикрыв за собой дверь. Если бы кто-то заглянул в опочивальню князя спустя некоторое время, то увидел бы в ней странную картину. Сидя на постели Всеволода, не очень молодая, но по-прежнему красивая женщина разговаривала… с бесчувственным больным! – Умереть надумал! – пеняла она ему. – Пусть, значит, Настасья век в неволе мается? А Лебедянь под нехристей пойдёт? Прозора не была уверена в том, что Анастасия именно мается. Накануне ей приснился вещий сон, а проснувшись, она ещё и погадала на исчезнувшую княгиню, и выходило, что жена князя счастливо живет с каким-то «мунгалом». Он не был страшен так же, как большинство из них. Не так желтолиц и узкоглаз, но это был чужой! И что странно, лицо у Анастасии было не покорное, не жалкое – уж она-то знала, как могут сломать человека эти нехристи! – а гордое лицо любящей женщины. Глаза её горели, как два изумруда, когда она смотрела на мунгала… Но знахарка продолжала: – Нехристям поганым уступил. Какой же ты ратник после этого? И что твоя дружина о тебе скажет? Слаб князь Всеволод духом. Слаб! Раненый беспокойно шевельнулся. – Али совесть ещё не заспал? Ишь чего удумал – смерти отдаваться! Договорить она не успела. Дверь в опочивальню отворилась, и на пороге возник высокий худощавый мужчина в феске и строгом длинном кафтане синего цвета с серебряными пуговицами. Нижняя часть его лица как бы пряталась в черных усах и бороде, желтые глаза горели неистовым огнем. – Кто ты, женщина? – видно, едва сдерживаясь, чтобы не обрушить на неё всю силу своего гнева, спросил он. – Будь здрав, арамеин, – нарочито радушно сказала Прозора. – Али в ваших краях не принято незнакомых людей приветствовать? – Кто ты? – повторил он, не понимая причин её уверенности и полного отсутствия почтения, которое эти невежественные росы обычно испытывали при его виде. – Не знаю, как будет по-вашему, а по-нашему – лекарь, – весело пояснила она. – Женщина – лекарь? Не бывает. – Почему?.. А, впрочем, я и есть небывалая женщина. – Что ты делаешь здесь, у постели умирающего князя? – Про умирающего сказал ты. А по мне, так он ещё маленько поживёт! – Уж не ты ли вернешь князю жизненную энергию, которая истекла через его рану? Великий Ибн Сина говорил… – Великий Ибн Сина говорил, – довольно невежливо перебила его она, что нельзя вылечить тело человека, если больна его душа! Врач на мгновение потерял дар речи. – Ты, женщина… читала труды Ибн Сины? – Читала. "Канон врачебной науки". – Дикая страна! – вырвалось у него, как видно, по привычке. – Как зовут тебя? – Люди кличут Прозорой. – Прозора! Какое грубое имя. Оно тебе не подходит. А как назвали тебя отец-мать при рождении? Какое христианское имя дали? – К чему тебе моё имя? Врач, не отвечая, покачал головой и прошёл к постели больного. Он взял безвольную руку Всеволода, подержал в своей, и вдруг брови его приподнялись. – Как тебе такое удалось? – он повернул к женщине удивленное лицо. Ему не помогал даже корень жизни. Даже он не заставил сердце князя биться быстрее. – Думаю, ты таких болезней лечить не сможешь, – откровенно сказала она, глядя Арсению в глаза, и, заметив, как опять гневно исказилось его лицо, мягко добавила: – Не серчай. Для того надо любить народ, который лечишь. Он на мгновение отвел взгляд, но опять посмотрел в её умные серые глаза. – Но ты сама представилась женщиной небывалой. Значит, таких мало? Как же любить других, столь от тебя отличных? – А ты спустись с горы своей учености. Любви врача всяк достоин: и князь, и последний смерд!.. Что тебе известно о князе? – Его ударили копьем. – И все? – Но я врач, не священник. – Так и есть: ты должен знать больше. Священнику нужна лишь душа, врачу – и то, и другое. Арсений рассердился. – Никто никогда в этой стране не учил меня, как паршивого мюрида! – Тогда ни о чём меня не спрашивай, раз ты такой гордец! Арамеин некоторое время боролся с охватившим его чувством негодования: мало того, что эта женщина разговаривала с ним без должного почтения, она не чувствовала трепета перед его знаниями! Неужели ей ведомо то, чего он не знает? Арсений и вправду был гордецом, но к тому же человеком справедливым. – Веришь, что князь придёт в себя? – спросил он, будто ничего не случилось. – Не далее, как к вечеру. Врач ещё раз взглянул на больного и почувствовал, что ему никак не хочется расставаться с этой удивительной женщиной. – Не могла бы ты, Прозора, удостоить меня своей беседы? Не здесь, в другом, более удобном для того месте. – Могу. Отчего же не побеседовать, – согласно кивнула она. – Ещё хочу тебя спросить, – Арсений с поклоном открыл перед нею дверь, – есть ли у тебя муж? – Есть! – рявкнул стоящий сразу за дверью конюший Лоза. Глава одиннадцатая Сегодня сын – Анастасия, как и Аваджи, была уверена, что у неё будет мальчик, – впервые толкнулся у неё в чреве. Она проснулась, и тут же проснулся Аваджи. Будто связанный с Анастасией одной пуповиной, он чувствовал теперь любое движение жены. – Тебе приснился страшный сон? – тревожно спросил он. Анастасия приложила его руку к животу. – Он… толкнулся! Аваджи прислушался, но ничего не услышал и сказал: – А не рано? И в самом деле фигура Аны пока не изменилась, живот выглядел почти плоским. Впрочем, он не стал спорить с нею, а лишь заметил: – Пусть растет здоровым, а мы будем с нетерпением ждать его. – Ты хочешь иметь много детей? – улыбнулась Анастасия. – Много, – он поцеловал её волосы; Анастасия заплетала на ночь косу, но он упорно расплетал её, зарываясь лицом в пушистый шелк её волос и жадно вдыхая их аромат. – Я хочу всех детей, которых ты сможешь родить! Он никому не говорил, как страстно всегда мечтал о детях. Ещё в детстве Аваджи просил бога о плодовитой мачехе – пусть бы даже она была злая. Он бы все вытерпел, только бы их бедная юрта наполнилась детскими голосами! Только ушло бы выражение холодного одиночества из глаз его отца… Он дал себе слово никогда не обижать будущего сына Аны. Аваджи будет ему таким любящим отцом, каким бы не смог быть даже сам коназ Севол! И этот ребенок получит таких же любящих его братьев и сестер. – Но ведь ты – воин, – робко напомнила ему Анастасия. – Разве сможет одна мать вырастить столько детей? – Ради детей я оставлю воинское дело. Вот только соберем денег побольше, чтобы на хороший табун хватило, да и стану я выращивать лошадей. Это прибыльное дело. Слышал бы его слова Тури-хан! Он, конечно, замечал, что Аваджи теперь при любой возможности спешит к своей юрте, но считал, что страсть молодого мужа вскоре иссякнет. Женщина утомляет воина – нельзя долго любить одну и ту же. Взять хотя бы Айсылу. Уж как она ему полюбилась! А что вышло? Теперь она хнычет, если он её надолго оставляет, а вчера, когда он остался ночевать у третьей жены, она так рыдала, что пришлось звать шамана, чтобы очистил её огнем… Анастасия внимала словам мужа и в знак одобрения гладила его по жестковатым вьющимся волосам. Гладила, гладила… Он уже задремал, как ей явилось видение. Военный лагерь монголо-татар. Их она сразу узнала, потому что теперь видела ежедневно. И расположен этот лагерь возле каменных стен какого-то города… Не какого-то! Анастасия вгляделась: да это же Лебедянь! Она увидела выезжающую из ворот группу всадников, которую вел… её бывший муж Всеволод! Бывший? Разве может муж быть бывшим? Значит, она не законная жена Аваджи? И вообще, почему её волнует только это?! – Ты опять не спишь, звездочка моя? – ласково спросил он; почувствовал, как Анастасия сжалась от страха, пораженная своим видением. Жалко, моя газель не поместится в колыбельке, которая ждет маленького сына. Но я стану качать её на руках и охранять сон от злых красноглазых мангусов! – Аваджи, сокол мой, – сказала она растерянно. – Князь Всеволод… он жив! Обнимавшие Анастасию руки мужа дрогнули. – Ты всё ещё любишь его? – почему-то он ни на миг не усомнился в этом. – Нет, не в этом дело! – она была в отчаянии. – Как ты не понимаешь, тогда я… не могу быть твоей женой! – Не можешь или не хочешь? – Не могу. Как венчаная жена… – Вот что тебя беспокоит, – он осторожно вздохнул, будто держал в руках необычайно хрупкую и дорогую ему вещь, которая могла разбиться даже от резкого слова. – Ведь брак христианской церкви мусульманами не признается. – Но я – христианка! – отчаянно выкрикнула она. – Нет, теперь мы одной веры. Над тобой совершен обряд. Разве ты не поняла? – Не поняла. Но ты кивнула, – голос мужа впервые прозвучал сурово. Анастасия не выдержала и разрыдалась. Она кивнула. Да, она кивала, как китайский болванчик, что стоит на её туалетном столике. Новое чудо из Китая. Для того, чтобы он кивал, достаточно слегка толкнуть его пальцем. А ведь Анастасию толкнули не слегка. Её просто швырнули без жалости в эту страшную, жестокую жизнь, которой она вовсе не хотела! На этом месте она остановилась, вдруг испугавшись своих мыслей, и обняла Аваджи так сильно, что он застонал от счастья. Нельзя гневить Бога… любого? Тогда бы они не встретились никогда. Вот что страшно! А он снимал губами слезы с её ресниц и думал: долго ли ещё их будут преследовать тени прошлого? Долго он будет просыпаться в холодном поту от одного и того же страшного сна: у него отнимают Ану! Он таки убаюкал её, но спустя некоторое время Анастасия опять проснулась от продолжающегося во сне кошмара: Всеволод и Аваджи мчались с копьями навстречу друг другу и от удара князя падал с коня Аваджи! Неужели сбылось предсказание Прозоры? Анастасия содрогнулась, вспомнив её слова: "Придёт время!" Значит, время пришло? И она, печатью отмеченная, всю жизнь будет мучиться от таких кошмаров?! А если печаль её как раз в том, чтобы предостеречь, избежать страшного предначертания её судьбы? Разве может вот так, в одночасье, кончиться её жизнь? Она спасет Аваджи! Сделает всё, чтобы он не поехал на эту войну. То, что видение её из будущего, она уже поняла. Всеволод ей постарше показался. Да и Аваджи… У него она ниточку усов заметила, а ныне он начисто бреется… Удумал на табун лошадей заработать! Ровно бессмертный. Она уже поняла для себя, что мужчины, не в пример женщинам, легкомысленны. О походах своих, о войнах говорят так, как женщины о шитье или каких домашних делах… Не верят, что сами могут погибнуть. Остаться на бранном поле. Как дети! Может, научись они в будущее заглядывать, пореже бы за меч хватались? Анастасии страшно было подумать, что когда-нибудь она может лишиться нового мира чувств, который открылся для неё с появлением Аваджи. И речь не только об утехах тела… Какой же раньше она была глупой! Только и смогла, что грамоте научиться. Но разве хотелось ей когда-нибудь читать? Всё по полям носилась, всё, как ребенок, развлечений одних искала. Теперь она жадно слушала рассказы Аваджи, каждый день узнавая что-то новое. Сколько, оказывается, народа живет рядом с ними на земле! Не только русские и монголы, литовцы да половцы. Предками Аваджи, например, были уйгуры. С отрогов Алтая спускались они в долины, торговали с другими народами шкурами, шерстью, мясом – они гоняли стада овец по зелёным склонам. Уйгуры больше многих других народов уделяли внимание грамотности. Уже само слово «уйгур» зачастую означало: грамотный. Правители охотно брали их на службу – лучше соплеменников Аваджи мало кто умел читать и писать. Отец нынешнего юз-баши был беден, но для сына нанял учёного дервиша, и тот обучил мальчика грамоте. Он знал персидский язык и принял как религию ислам. И вот что странно: в курене Тури-хана никто не знал об этом. Свою любовь к чтению Аваджи тщательно скрывал. Он рассказывал Анастасии, что когда-то давно, ещё в бытность его табунщиком, он попался на глаза своим товарищам с книгою в руке. Как его подняли на смех! Прыгали вокруг него, как дети. Обзывали: факих Аваджи. В их глазах молодой мужчина, что тянется к книге, может быть лишь убогим, инвалидом или пожираемым изнутри какой-нибудь тяжёлой болезнью. Джигит и книга не могут совмещаться! Если ты не дряхлый старик. На днях, лежа на плече мужа, Анастасия услышала, как он заговорил, будто запел: – Тот, кто влюблён, тот смело в пламя мчится. Трус, что влюблён в себя, всего боится. От смерти кто себя убережёт? Пусть жар возлюбленной меня сожжёт! И если смерть для нас неотвратима, Не лучше ли сгореть в огне любимой… Анастасия уже достаточно хорошо знала его язык, чтобы попасть под завораживающее звучание слов. – Что это? – спросила она. – Любовная притча, – ответил он, – но написанная не простым языком, а музыкой слова. – Это ты их придумал? Аваджи тихонько засмеялся. – Стихи написал поэт. Саади. Он постигал жизнь, скитаясь дервишем по мусульманскому миру. – А кто такие дервиши? – спросила она. Муж не первый раз употреблял это слово, а она стеснялась спросить. – Дервиши, моя голубка, люди, добровольно принявшие обет бедности. Наверное, так же и Саади. Считал, что, не познав бедности, не познает жизнь… – А где теперь она, та книга? – спросила Анастасия. Аваджи говорил, что был бедным табунщиком. Где же он взял книгу? Батюшка сказывал, что книги стоят очень дорого. – Я всегда вожу её с собой, как и отцовскую саблю, – признался он. – Это самая дорогая для меня вещь. Её подарил дервиш, который обучал меня грамоте. – Ты можешь мне её показать? – затаив дыхание, спросила Анастасия. Она и сама не понимала, почему ей этого захотелось? У батюшки было даже две книги, но она никогда не испытывала желания на них смотреть. – Ты хочешь посмотреть на книгу сейчас? – удивился Аваджи. – Сейчас, – кивнула она. Он зажег светильник и, как был голый, склонился над узлом, в котором лежали его походные вещи. Анастасия с неожиданным для себя удовольствием раньше она смотрела на мужа украдкой, опуская глаза, – оглядела его ровную, худощавую, мускулистую спину, узкие бедра, прямые ноги… – Вот она, – Аваджи вернулся на лежанку, прижимая к груди толстую книгу в переплете из бычьей кожи с серебряными застежками. – Это притчи? – спросила Анастасия. – Нет, это труд одного ученого мудреца. – Мудреца? – разочарованно переспросила женщина. – Но тогда эта книга должна быть скучной! – Если не задумываться, всякая мудрость может показаться скучной. – А ты научишь меня читать ее? – Как только ты захочешь, звездочка моя! Анастасия подумала, что муж её умен. Очень умен. Он знает притчи, которые звучат, как песни, а она не знает ни одной. Только русские напевы. Старинные. Они тоже очень красивые, и когда-нибудь Анастасия споет их Аваджи. Чтобы он тоже восхитился русскими песнями. Так же, как она притчей Саади. Глава двенадцатая – Ты при князе сидишь, мил человек? – вроде недоумённо оглянулась на вскрик Лозы Прозора. – При князе, – смущённо подтвердил он. – Вот и иди к нему, – строго сказала она. – Всеволод в себя должен прийти. Очнётся, а рядом никого. Негоже это. – Негоже, – согласился Лоза, направляя непослушные ноги в опочивальню. Уж больно ему не хотелось оставлять вдруг найденную жену наедине с этим красавцем-врачом. Он даже не сразу сообразил, что она сказала. Князь очнётся?! Но мысли опять вернулись к Софье: неужели она не собирается признавать его за мужа? И как пялился на неё этот ученый иноземец! Правду сказать, Софьюшка и доселе красавицей глядится. Рядом с нею Лоза – старик, да и только, хотя в жизни старше её всего на два года… Тем временем его ненаглядная жена вовсе не была так спокойна. Если прежде Лозу – а по-христиански Даниила – она лишь в снах видела да по рассказам людей, не подозревающих о её интересе, знала, как он живёт, то теперь, встретившись с мужем лицом к лицу, внутренне задрожала и в коленях ослабла. Спасла её привычка последних лет – истинных чувств своих не выдавать. Она отослала Лозу прочь, а сама мысленно всё переживала: как избежать его вопросов? Да и самой встречи с ним. Ускользнуть незаметно прочь, в свой одинокий сруб. Не надо было этого и начинать… Видно, от судьбы не уйдёшь: к ней пришли, позвали. В другом случае она не стала бы вот так же торопиться. Что ей князь? Она давно привыкла обходиться без какой-то там власти и перед Всеволодом никаких обязательств не чувствовала… А за Даниила она по любви замуж выходила. И первые годы своей новой жизни думала, что его более нет в живых. Выходит, судьба к ним свою милость проявила, так что же она медлит? Кстати Прозоре арамеин подвернулся, хотя и беседа с ним была вовсе некстати. Сегодня, похоже, её день. Вон и мальчишка Любомир её дожидается, обратно отвезти. Обязательный такой парнишка, она ему так и сказала: – Погоди маленько, мне надо с врачом о деле перемолвиться. – Слуга князя сказал, муж у тебя есть, – продолжал блюсти свой интерес Арсений. – По наряду судит, – отозвалась Прозора. – Кика-то на мне замужней женщине положенная. Только не пойму, арамеин, тебе-то что за дело, есть у меня муж али нет? – Ежели нет, то я бы к тебе сватов прислал, – честно признался врач. – И мы бы с тобой вдвоем начали людей лечить, – насмешливо сказала Прозора. – Ты, значит, тело, а я душу… Умный арамеин! – Да мне ты и без того приглянулась, – смутился Арсений. – В нашей земле я таких женщин, как ты, не встречал. Больше ничего не говори. Сам вижу, не пришёлся тебе по нутру… Скажи только, что ты про душу князя говорила? – В той сече, где Всеволод свою рану получил, жена его пропала. Монголы её полонили. А князь жену очень любил. Врач кивнул. – Тогда понятно, почему он жить не хотел… А скажи-ка мне, Прозора, почто ты меня встретила, будто неприятеля своего? Раньше мы с тобой не виделись. Может, объяснишь? Женщина испытывающе посмотрела ему в глаза. – Если зазря тебя обидела, прости. Неприязнь моя от того идёт, что есть среди товарищей твоих врачи, что дело своё делают с небрежением. А ведь был в старину такой врач Гиппократ, который всем врачам завещал: "Не навреди!" Все ли вы по его завету живёте? Сколько людей прибегает ко мне после таких врачей! Что могу, делаю, но я не бог! Возьми хоть Любомира, парнишку, что привёз меня сюда. Он же не с горбом уродился. Но сказал врач: "На всё воля божья!" И оставил мальчонку калекой. А мы, русские, говорим: "Бог, бог, да сам не будь плох!" – Горячая ты женщина, – улыбнулся врач. – Уже и седина в косах блестит, а сердце – точно у молоденькой девочки. Может, пойдёшь за меня замуж? – Подумаю, – тоже посмеялась Прозора и опять не успела договорить, как из княжеских палат выскочил Любомир. – Там! – кричал он. – Там! – Случилось что? – обеспокоилась знахарка. – Князь глаза открыл и говорит Лозе: "Я бы щец горячих похлебал!" – Фу ты! – перекрестилась Прозора. – Чего ж ему щей не просить, коли он на поправку пошёл? Поварёшке передай, пусть для князя еду пока полегче готовит, слишком долго постился. – Ты не обманула, женщина, – с уважением проговорил Арсений и с горечью добавил: – Что ты обо мне подумаешь? Что скажут люди? – Я подумаю, что ты высокомерен, – медленно начала Прозора и, видя, как нахмурилось его чело, улыбнулась. – А ещё подумаю, что ты искусный врач. Рана-то у князя не из легких была, мало кто от таких ран излечивать умеет. А ты, видишь, справился. Ещё могу сказать: те, которых ты лечишь, ко мне не приходят. Теперь, благодаря тебе, я к арамеям стану со вниманием относиться. Не все из них, выходит, гонор прежде умения держат… Арсений оказался человеком выдержанным. На её слова вроде никак не отозвался, лишь в глазах веселые искорки зажглись. – Хоть, по-твоему, я и не уделяю внимания душе больного, но кое-что в людях всё же подмечаю. Тот человек – бывший воспитатель князя –тебе не посторонний? – Может, лечила когда-то, разве всех упомнишь? – равнодушно бросила Прозора. – Тогда почему ты не захотела с ним поговорить? – Этот человек – Лоза его кличут – много лет по своей погибшей жене тоскует. От таких болезней у меня снадобья нет. Чего зря ему душу травить?.. А насчет тебя, арамеин, я и вовсе не права оказалась. Лечишь ты души людские, но, похоже, больше женские, а? – Задел я тебя, значит, раз огрызаешься, – развеселился Арсений. – Я и не ждал, что ты мне свою тайну поведаешь. А то, что она есть, это мне и без лекарских знаний видно. Не бойся, не стану я у тебя в душе копаться. Не хочешь – не говори… Ты к князю пойдёшь? – Зайду попрощаться, – кивнула она. Они вдвоем – Арсений впереди, Прозора следом – прошествовали в княжеские палаты. Князь сидел на кровати, опустив босые ноги на лежащую на полу медвежью шкуру, а вокруг, с любовью глядя на Всеволода, стояли Лоза, Сметюха, престарелая челядинка, как поняла Прозора, кормилица князя. – Арсений, будь здоров, – с некоторым усилием прожевав, тихо проговорил князь. – Не смог, выходит, меня залечить? – Господь с тобою, княже, – смутился арамеин. – Не серчай, это я на радостях. Чтоб знал, как князей с того света вытаскивать. Ты мне всё время виделся среди моих страшных снов, и от твоего присутствия мне ровно легче становилось… – А меня почто не спрашиваешь, кто я? – поинтересовалась Прозора. – Знаю, лекарка ты. Ругала меня, – буркнул он укоризненно. – Докричалась, значит, до тебя? А ты, выходит, и не рад. – Рад. Только зачем Настюшкой укоряла? – Хотела, чтобы ты разозлился. К жизни потянулся. А что серчаешь на меня, не беда. Ещё спасибо скажешь. Не дело таким, как ты, раньше срока уходить… А сейчас, княже, дозволь мне уехать. Притомилась я от дороги, от людей… В лесу-то я уединенно живу, тихо. Редко, когда забредёт кто. – Чем же ты на пропитание зарабатываешь? – поинтересовался Всеволод, опять укладываясь на подушки. – Лягу я, что-то слабость меня одолела. – Слабость! – усмехнулась Прозора. – Ты уже ко встрече с Богом готовился, да передумал. Стало быть, теперь долго жить будешь… А работа у меня простая: людские болезни лечить. Арамеев-врачей на бедных-то не хватает… А то погадать просят. – И хорошая из тебя гадалка? – Люди не жалуются. – Я заеду как-нибудь? – Заезжай. Отчего хорошему человеку не погадать. Любомир тебе дорогу покажет. – Глина! – слабеющим голосом позвал князь. В дверь тотчас вошел человек, по виду ключник. – Глина, – распорядился князь, – лекарке серебра дай, как положено. Да не скупись, а то нашлёт на тебя порчу… – Спаси тебя Христос, княже, я людям не вредительствую. Тот, кого Прозора посчитала ключником, протянул женщине тяжелый, набитый монетами кошель. – Не возьму столько, – запротестовала она. – Оплата не по заслугам. – Князь приказал, – строго сказал Глина. – Бери, упрямая женщина, – поддержал его Арсений. – На доброе дело употребишь. "Теперь он говорит мне то же, что и я другим", – с непонятным сожалением подумала Прозора, опуская в суму кошель. Она повернулась и пошла к выходу, делая вид, что не замечает ищущего взгляда Лозы. По молодости ему объявляться не стала, а ноне сам бог велит одной доживать. Любомир, горбатый подросток, догнал её у двери и шепнул тревожно: – Князь, никак, опять в забытьи? – Сон это называется, глупый, – рассеянно ответила Прозора. Глава тринадцатая Эталмас – долгожданный ребенок в семье нойона Чагатая – родилась в год Свиньи. Астролог, гадающий по звездам, сообщил родителям, что детей, рождающихся в этом году, любят похищать злые духи. Потому они должны назвать дочь нехорошим именем, чтобы духов от неё заранее отвратить. Девочку и назвали самым неблагозвучным именем, какое только могли придумать: Эталмас – собака не возьмёт! Юной девушкой Эталмас внешностью среди сверстниц не выделялась, но выделялась умом. Собака её не взяла, зато надолго взяла под свое крыло удача. Девушка обратила внимание на Тури-хана, молодого и уже тогда самого богатого из всех, кто мог стать её женихом. Хан не успел и глазом моргнуть, как оказался мужем девушки, которая ему вовсе не нравилась. В ней не было и половины тех достоинств, о которых рассказывала ему сваха. Тури-хан подумать даже не мог, что её подкупила сама Эталмас. Он только успел заметить, что ходила девушка мелким семенящим шагом и говорила певучим щебечущим голосом. Уж в чём, в чём, а в хорошем воспитании ей нельзя было отказать. Впервые раздевшись перед мужем, Эталмас не заметила восторга на его лице и спросила напрямик: – Мой господин разочарован? Тури-хан вздрогнул, и в голову его закралась нелепая мысль: а девственница ли она? Иначе почему не чувствует перед ним трепета, непорочным девицам положенного? Почему не опускает глаз и не теряется под его взглядом? Эталмас оказалась невинной, и хан понял, что жена его умна. Он не считал это качество обязательным для женщины, но вскоре убедился, что был не прав. Его первая жена оказалась не только умной, но и дальновидной. Иной раз ненавязчиво она давала мужу такие советы, какие ему бы и в голову не пришли. Со временем Тури-хан, и так не будучи увлеченным своей женой, вовсе к ней охладел. Привел в дом вторую жену, третью… В юрту старшей ханум он ходил лишь тогда, когда ему требовался дельный совет. Эталмас не роптала. Она свято верила, что её день ещё придёт. Когда у Тури-хана появилась четвертая жена, Эталмас надеялась, что муж угомонится: четыре жены, одна другой лучше – себя Эталмас тоже причисляла к лучшим, не мешали хану ещё и заводить наложниц. Эти глупые, как бараны, нукеры приводили Тури всяких женщин, какие только попадались им под руку. Сколько их прошло через юрту рабынь, где новеньких готовили для ложа сиятельного! Эталмас уже и перестала обращать на них внимание, но при виде уруски не смогла остаться равнодушной даже она, женщина! Старшая ханум жадно вглядывалась в линии её прекрасного белого с розовым тела и холодела сердцем от предчувствия: Тури-хан перед такой не устоит! Устоял. И в который раз Эталмас подивилась глупости мужчин: они правят миром, не умея отличить золото от простой медяшки. Уруска была подлинной жемчужиной. И ещё она была умной, а умных женщин Эталмас уважала. Правда, когда Тури отправил уруску прочь, ничто не помешало ханше давать ей самую грязную и тяжелую работу. Не жалеть же ей возможных соперниц! А потом появилась Айсылу. Хорошенькая дурочка. Эталмас терпеть не могла таких! Думала, мужу пятая жена быстро надоест. Опять ошиблась. По-детски капризная, прилипчивая Айсылу вовсе не раздражала Тури-хана, а лишь умиляла его. То, чего Эталмас не могла добиться разумными доводами, пятая жена легко добивалась слезами и нытьем. Эталмас однажды подслушала, как супруг убеждал её в том, что и другие жены имеют право на его внимание. – Ну и что же! – наверняка капризно выпячивала губы эта дурочка. – А я не хочу думать ни о ком из них. Другой бы мужчина подивился, рассердился, поставил негодяйку на место, а этот… Он лишь рассмеялся. – Ох, и жадная ты, мой цветочек! Цветочек! Птичка! К старости Тури-хан совсем в детство впал. А ещё раз – тут Эталмас подсматривала – она увидела такое, что не могло бы присниться и в страшном сне. Ее муж, умный, образованный человек, джигит… голый ползал по ковру и хрюкал от удовольствия, а эта дрянная девка голышом ездила верхом на сиятельном и мерзко визжала: – Дзе, мой верблюдик, дзе! Тьфу, что делает с человеком глупая женщина! Нехорошие мысли стали закрадываться в голову Эталмас. Заболела бы, что ли, пятая жена. Какой-нибудь нехорошей болезнью. И умерла… Опасно, Тури-хан разгневается, начнет искать виновных… Есть у него тургауд, умеющий развязывать языки… Может, лучше уж пусть хан к Айсылу охладеет, другой увлечётся? Отдал уруску в жены своему нукеру. Такую женщину! В запале Эталмас уже не думала, что хвалит ту, которая могла бы стать соперницей, почище Айсылу. А почему всё же супруг уруску невзлюбил? Характер у неё, конечно, гордый, но это же не дикая кошка Заира… И вокруг никто этому не удивился… Женщина, достойная украсить гарем самого великого кагана, жена урусского князя, таскала хворост для костра и мыла грязные котлы… Тут что-то не то! Один Аваджи, похоже, догадался. Этот хитрец всегда её беспокоил: слишком сильно его влияние на Тури-хана. Да и Айсылу этот поганец привёз! Нукеры Аваджи, во всём беря пример со своего юз-баши, стали платить не только ей, но и девкам. Рабыням! Тем, что принадлежали ей целиком и не должны были иметь ничего собственного. Она отвлеклась на желтую юрту и чуть не пропустила самого главного. Теперь ей нужно было заманить к себе мужа. Хотя бы на одну ночь. К сожалению, нынче это зависит лишь от гадины-Айсылу, но Эталмас знала, чем подкупить дурочку пятую жену! Глава четырнадцатая Курень Тури-хана примерно раз в три месяца переходил с одного участка степи на другой. Лошади и верблюды съедали окрест всю траву. А то, что могло пойти на растопку костров, тоже дочиста собиралось обитателями этого передвижного города. Кроме хана и его тургаудов, их жен и наложниц, многочисленных рабов и ремесленников, которые тоже были несвободны, так как вывозились нукерами из побежденных стран, здесь жили и сами нукеры – джигиты войска хана. Лишь только курень обустраивался на новом месте, как они тотчас начинали рыскать по округе в поисках добычи, и, опустошив близлежащие селения, вынуждены были в своих набегах забираться все дальше и дальше. Время среди колючих трав, пыли и песка текло медленно, но неумолимо. Уже пятый месяц была Анастасия женой Аваджи. Она попросила мужа раздобыть для неё один-два русских сарафана, что любящий муж не замедлил исполнить. Привычная одежда надежно скрывала от любопытных взглядов её изменившуюся фигуру. Помогало этому и длинное шелковое покрывало, которое носили восточные женщины. О том, что жена сотника беременна, знали немногие. Рабыня, которая в первый день купала Анастасию и, бог знает, как, догадалась об этом, вторая жена хана, которой рабыня это сообщила, и сам хан. Аваджи это нисколько не беспокоило, но Анастасия считала: вовсе ни к чему нукерам знать о том, что жена сотника носит чужого ребенка. Не хотела, чтобы смеялись над ним. Даже втихомолку. Чем больше Анастасия узнавала своего мужа, тем больше проникалась к нему какой-то отчаянной, мучительной любовью. Мучительной от того, что она вдруг осознала: видения посылаются ей недаром. К тому же она стала порой слышать внутри себя голос, повторявший время от времени: "Недолгим будет твое счастье, Настенька, ох, недолгим!" "Сгинь!" – беззвучно шептала она, если голос начинал звучать в ночи, заставляя её просыпаться с бьющимся сердцем. Она потихоньку мелко крестилась, забывая о новой вере. Сердце её так и не приняло эту веру. Она не понимала, за что судьба брала её в такой жестокий оборот, словно нарочно до шестнадцати лет продержав в неге и любви, чтобы потом лишать раз за разом самого дорогого и любимого. Наверное, от отчаяния она стала шептать ею же придуманные заклинания: "Ты не погибнешь, Аваджи! Ты будешь жить долго-долго. Я рожу тебе дочку. Потом сына. И ещё столько сыновей, сколько захочешь!" Почему именно дочь она хотела родить от Аваджи первой? Может, чтобы таким образом покрепче успеть привязать его к сыну Всеволода? Ведь любовь к сыну и к дочери у мужчин неодинакова. Она не любила, когда Аваджи уезжал куда-нибудь надолго. Ей казалось, когда она рядом, Аваджи в безопасности от сил зла. Ведь в это время она защищает его своими ночными наговорами, своей любовью. Вдалеке же от неё он беззащитен. Аваджи тоже беспокоился о жене, зная, что в самое ближайшее время он с тремя тысячами джигитов Тури-хана выступит в составе монгольского войска на Ходжент, посмевший отчаянно сопротивляться завоевателям. – Голубка моя, – говорил он, нежно поглаживая её живот, – я куплю у хана служанку для тебя. – Не покидай меня, супруг мой, – плакала Анастасия. – Я могу обойтись без служанки, но как я обойдусь без тебя?! – Ты же знаешь, – строго укорял он, – я – воин и не могу отказаться от похода, в который пойдёт и тот, кто сделал для меня столько хорошего. – Тури-хан тоже поедет? – удивилась Анастасия. – Старый барс решил, как следует размять свои кости, – посмеивался Аваджи. Анастасия успокаивала себя тем, что Ходжент и Лебедянь находятся слишком далеко друг от друга. Вчера по её просьбе Аваджи нарисовал палочкой на песке, где находится Ходжент, а где Киев. К сожалению, о таком городе, как Лебедянь, он прежде даже не слыхал. Значит, в этот поход не могло состояться то самое сражение, которое Анастасия видела в своем сне. – Выкупи у хана Заиру, – попросила она. – Заиру? – возмутился он. – Ту, что живет в желтой юрте? Чтобы она развлекала тебя разговорами о мужчинах без числа, которые пользовались ею?! Впервые Анастасия видела мужа по-настоящему разгневанным, и впервые она не уступила ему, не поддалась страху перед последствиями своего заступничества, а только поинтересовалась: – Разве меня не могли поместить в ту самую желтую юрту? Или Заира сама пожелала спать с твоими нукерами? Как ты можешь презирать женщину за то, что в грязь её бросила жестокая судьба?! Аваджи тоже не ожидал от своей спокойной кроткой жены такого отпора и понял, почему древний мудрец говорил о том, что познать нрав женщины до конца невозможно. Два чувства боролись в нем: желание оградить Анастасию от порока и нечистых в делах и помыслах людей и справедливость, ему присущая. Он был согласен с женой, что Заира попала в желтую юрту не по своей воле. Но как объяснить этой глупышке, что пребывание в таком месте для любой женщины всё равно что клеймо, выжигаемое на шкуре животного: не зарастет, не смоется! – Хорошо, – медленно произнес он, – я поговорю с ханом о Заире. Тури-хан согласился с Аваджи – при женщине, особенно рожающей в первый раз, должна быть рядом служанка. И опять удивился выбору нукера. Заира? Что-то в последнее время юз-баши стал беспокоить его своими неожиданными и странными поступками. А всё, чего хан не понимал, он отвергал. Заира. Никто никогда так и не узнал, почему отослал её от себя Тури-хан. Хорошо, что дикая булгарка умела держать язык за зубами, иначе в один прекрасный день дуру-девку тихонько удавили бы шелковым шнурком… Происшедшее казалось таким нелепым, что Тури-хан постеснялся бы рассказать о нём даже своим друзьям. Он до сих пор помнил тот день до мелочей. Булгарка стояла перед ним, смотрела смело в глаза и дерзко кривила губы. Когда он стал срывать с неё одежду, девушка не вздрогнула, не испугалась, а была спокойной и холодной, как каменный идол с гор Тибета. Он стал раздеваться сам, и тут она увидела его напрягшееся орудие. Посмотрела… и стала хохотать, как стая гиен. Она корчилась, хваталась за живот, показывала на него пальцем… Тури-хан влепил ей пощёчину, но девка всё никак не могла угомониться. Светлейший почувствовал, как, к собственному стыду, его покинуло желание. Напрочь. Одевшись, он вызвал к себе нукера Аслана и приказал: – Забери её отсюда и делай с ней всё, что хочешь! Хоть убей, невелика будет потеря. На другой день к нему пришёл Аслан. Хан покривил душой, говоря, что Аваджи – единственный, кто попросил в жены рабыню, побывавшую в его шатре. До него был Аслан. Аваджи тогда ещё начинал служить простым нукером, а место любимца при хане как раз и занимал этот могучий спокойный джигит. Тури-хан не думал, что Аслан, суровый воин, может когда-нибудь размякнуть душой под влиянием женских чар. Особенно такой негодной женщины, как Заира. Тогда звали её не так. Как, хан давно забыл. Да и не всё ли равно, как зовут рабыню? Пришел Аслан чуть свет. Сидел на пятках у шатра, ждал, когда хан проснется. Чтобы упасть ему в ноги и сапоги целовать. – Отдай мне в жены Заиру. Все, что у меня есть, забери. До смерти верным псом твоим буду. Отслужу, себя не жалея! Не понял, как оказалось, ханской милости. Мало того, что получил на ночь девку нетронутую, тут же захотел большего. Не подумал, что та, кого он просит, владыку оскорбила!.. Уж не рассказала ли она ему, как над ханом потешалась? И не смеялись ли они оба над ним этой ночью?.. – Я бы с радостью тебе её отдал, – лицемерно улыбнулся Тури-хан. – Но прежде я обещал её Эталмас. В желтой юрте, видишь ли, девок не хватает. И злорадно отметил, как покрывается смертельной бледностью загорелое лицо Аслана… Но Аваджи он и во второй раз не отказал: пусть забирает Заиру. Наказана она так, что вряд ли и до смерти забудет. И теперь обе женщины, каждая из которых нанесла обиду Тури-хану, станут жить вместе. Кто знает, может, в один прекрасный день он пожелает рассчитаться с ними обеими. Тем легче это будет сделать… Вернулся Аваджи в свою юрту не так чтобы очень довольный, но успокоенный. Говорят, девки, что живут в желтой юрте, бывают преданными слугами. Тому хозяину благодарны, что дал им лучшую долю. Хотя трудно сказать, какую благодарность можно получить от этой Заиры. Ходят слухи, что из-за неё хан чуть было не лишился своей мужской силы. Главное, что он исполнил просьбу Аны. Чего ей волноваться из-за такого пустяка, как служанка! – Как ты думаешь, надолго вы пойдете в этот Ходжент? – с замиранием сердца спрашивала его ночью Анастасия. – Думаю, не больше чем на месяц, – нарочито равнодушно отвечал Аваджи, хотя если честно, то и он волновался: так надолго они ещё не расставались. – Кто станет рассказывать мне притчи? – грустно спрашивала его она. – А ты придумывай их сама, – отшутился он. – Но я не знаю, как, – она не поняла его шутки. И Аваджи вдруг загорелся этой мыслью. Ведь когда-то в юности его учитель-дервиш рассказывал о женщине-гречанке, жившей много веков назад, которая в совершенстве постигла мелодию слов. – Я могу рассказать тебе, как это делается, – предложил он. – Нет, – задумчиво сказала Анастасия. – Я думаю, мне предначертано судьбой иное. – Что? – простодушно поинтересовался Аваджи. – Пока не знаю. Впервые она утаила от любимого истину, а он сам пока не понял, что в их жизнь вошло нечто очень важное. Сегодня, проснувшись среди ночи, Анастасия едва не вскрикнула в голос. Ее руки светились в темноте войлочной юрты. Глава пятнадцатая Князь Всеволод быстро шёл на поправку. Он будто в одночасье сбросил с себя хворь, так надолго приковавшую его к постели. Уже в Иванов день вышел он к своей дружине, и добры молодцы его дружно взревели, засуетились, как застоявшиеся в конюшне жеребцы. – Здрав будь, княже! – кричали они. – Здрав будь! А воевода Лебедяни, коим недавно стал Михаил Астах, батюшка пропавшей жены Всеволода, даже смахнул набежавшую слезу. Народ облегченно вздохнул. Всего два года назад Лебедянь позвала Всеволода княжить над собой. Целовали крест на верность ему, потому столь долгая болезнь князя внесла смуту в сердца людей: неужели придется звать кого другого? Время тревожное: ходили слухи, будто мунгалы затевают новый поход на Русь, а тут князь лежмя лежит… Крепок оказался корень у Всеволода, выкарабкался! Радовались, но без наушников не обошлось. Мол, вызывали к князю чародейку из леса, которая колдовством богопротивным вдохнула жизнь в умирающего. Но таких было мало. Умные люди от них, точно от назойливых мух, отмахивались. После того, как князь к народу вышел, уже на другой день выехал он с дружиною своею, в поле поразмяться. Послали на радостях гонца в Псков, к родителям князя, а через два дня посланец вернулся, чтобы передать Всеволоду великую просьбу старшего брата Владимира – батюшка с дружиной в литовских землях задержался, а тут на землях псковских стали половцы шалить: угонять в рабство людей русских, разорять имущество горожан и землепашцев. Требовалось дать им укорот, но у брата для того слишком мало сил оставалось. Князь с дружиной поспешил на зов близкого родича и во главе своих ратников нанёс половцам немалый урон, надолго отвратив их от земель псковских. В сражениях Всеволод себя не щадил, бросался всегда в самую гущу схватки, но не брали его ни стрела, ни меч, ни копье. Точно вдруг стал он заговоренным. – Судьбу испытываешь, Всеволод? – неодобрительно осведомился у него Владимир. – Грех это. Жить надо столько, сколько Богом отпущено. – Зачем мне такая жизнь? – горевал князь. – Без любимой жены, без Анастасии, мне и свет не мил. – Смирись, – говорил Владимир, – раз так Богу угодно… Думаю, надо тебе другую жену искать. Продолжать свой род, как нам предками завещано. – Другую?  ужаснулся Всеволод. – Другую! Шло время. Князь вернулся из похода целым и невредимым. Выглядел здоровым, только теперь его лоб у переносицы пересекали две глубокие морщины. Он ещё ничего не решил, а в народе уже распространилась весть, будто князь себе жену ищет. По случаю возвращения дружины из похода на княжеском подворье закатили пир. Простому люду на площади столы накрыли, а знатные бояре и дворяне гости князя – были приглашены в палаты. Лучших родов девицы на выданье собрались в тот день на княжеском дворе. Затевали игры, хороводы водили, и всякая норовила своей красой князя в сердце поразить. Только мало веселился Всеволод. Видно, крепко сидела в сердце дорогая зазнобушка-жена. И как ни хотел он думать, что ещё объявится Настенька, а сердцем понимал, что навряд ли когда увидит её… Княжеское дитя рабом станет. Какое от таких мыслей веселье?! Как-то месяц спустя после похода вызвал к себе князь конюшего Лозу. – Много лет служил ты мне верой и правдой, дядька Даниил. Воин из тебя был справный, воспитатель добрый, и конюший – лучше не надо. Но что получается? Мой самый верный дворянин так и остался без достойной награды. – Для меня лучшая награда – служить тебе, князь. – Погоди, – Всеволод поднял руку. – За верную службу решил я тебя наградить. Он подал конюшему свиток. – Ты грамотный, читай. Лоза медленно прочитал свиток, все ещё не веря собственным глазам. – Село Холмы… с челядью… мне?! –Тебе. – Батюшка князь, ты меня изгоняешь? Чем я тебя прогневал? – Глупый ты, дядька! Бери село и правь разумно. Рано ты на покой удалился. Разве место на конюшне такому человеку, как ты? Хоть и седой, а я думаю, можешь ещё жениться, ребеночка завести. Меня вон все толкают: женись да женись! Даже батюшка Настенькин. И родня моя торопит: надо род продолжать… – Любят тебя все, потому плохого не пожелают. Прожили вы с Анастасией столько, сколько Бог дал, что же теперь поделаешь? Знаешь ты хоть одну женку, что домой от татар вернулась? –Чего не знаю, того не знаю. –То-то же! Потому, выходит, без толку её и ждать… – Ты не сказал, принимаешь ли мой дар? Лоза поклонился Всеволоду в пояс, а когда выпрямился, стало видно, что какая-то мысль мелькнула в его голове, изменив вдруг прошлые намерения. Будто он подумал: "А вдруг?" И кивнул головой. – Благодарствую, Всеволод Мстиславич! И то ли от этой самой нежданной мысли, то ли от щедрости воспитанника своего, распрямился Лоза. Приосанился. – Таким ты мне больше нравишься, – улыбнулся Всеволод. – Вспоминаю строгого дядьку Лозу… Завтра поутру отправимся твоё селение смотреть… Князь помолчал и добавил: – Хочу ещё к гадалке заехать. Той, помнишь, что Любомир привозил. – Как не помнить? – Лоза оживился, пожалуй, излишне горячо, но Всеволод, погруженный в свои мысли, этого не заметил. – С превеликой радостью тебя сопровожу. Вдруг и мне чего-нибудь нагадает? Выехали они ранним утром августа – князь, Любомир, Лоза и ещё пятеро княжеских дружинников. Холмы располагались не слишком далеко от Лебедяни, но из-за гадалки им пришлось делать крюк. Прозора в тот день гостей не ждала, и это было странно, потому что обычно их приезд или приход она предчувствовала и успевала приготовиться. Но теперь… Со вчерашнего дня вдруг стали мучить её воспоминания. Всё то, что, как она думала, давно похоронила на самом дне души, всплыло со всеми страшными подробностями. Татар – или мунгалов – кто их разберёт, было немного. Так, небольшой отряд. Но для селения в несколько дворов оказалось больше чем достаточно. Ничто не предвещало беды, потому и Софья не успела спрятаться с ребятишками в нарочно выкопанном для такого случая подполе. Она как раз доставала из печи свежий хлеб, когда дверь распахнулась и в светелку ввалились нехристи. Дом Лозы первым привлек их внимание, изукрашенный деревянной резьбой, точно праздничный пряник. – Карош, жинка, карош! – проговорил один из незваных гостей, хищно оглядывая её статную фигуру. Софья успела оттолкнуть от себя цеплявшегося за её юбку младшенького сына и шепнуть старшему: – Спрячьтесь в подпол! Она сказала так, надеясь, что, пока её выволакивают во двор, о детях никто вспоминать не будет, и она сможет уберечь хоть их. Как бы все ни кончилось, думала она, дети смогут выбраться, а уж добрые люди их в беде не оставят. Муж Даниил, как обычно, мастерил что-то в небольшой сараюшке подле избы и потому не сразу понял, что на подворье чужие. А когда выглянул наружу и всё увидел, схватил первое, что под руку попалось, вилы, да и кинулся на нехристей. Успел-таки достать одного, да куда ему было против всех? Накинулись, стали саблями рубить. На мгновение Софью из внимания выпустили, и она успела дотянуться до упавших вил. Проткнула ими в аккурат того, который как раз собирался её мужу, как она думала, уже мертвому, голову саблей отрубить. Теперь, выходит, хоть Даниилу жизнь спасла. Софью тут же ударили саблей в грудь, и уже угасающим сознанием она успела понять: подожгли их избу. – Дети! – хотела крикнуть она. – Там же дети! Но язык ей уже не повиновался. Монголы пришли в дикую ярость оттого, что им сопротивлялись и спалили дотла всё их небольшое село. Мужчин убили сразу. Женщин – вначале изнасиловав. Её тоже насиловали. Бесчувственную, истекающую кровью. Последний должен был добить уруску. Почему он этого не сделал, теперь не узнаешь. То ли посчитал, что она, вся в крови, и так умрёт. То ли проникся уважением к самоотверженности, с какой она кинулась на защиту мужа… Сплюнул, подтянул штаны и пошел прочь к своему привязанному поодаль коню… Но бог не дал ей тогда умереть. На счастье Софьи, в том лесу, близ которого притулилось их сельцо, двое монахов собирали лечебные травы. Взметнувшиеся к небу столбы пламени и дыма привлекли их внимание, но когда божьи люди добрались до места, глазам их предстало лишь дымящееся пепелище. Позже стало известно, что несколько односельчан успели скрыться в лесу. Монах Агапит потом рассказывал, что Софья застонала, когда он над нею склонился, и всё что-то пыталась ему сказать, но лишь беззвучно открывала рот. Она пыталась сказать, что в избе остались дети, но самой избы к тому времени всё равно уже не было. Монахи наскоро соорудили носилки, положили на них раненую и отнесли к небольшому скиту, где оба жили. Агапит занялся раной Софьи, а второй монах, помоложе, отправился в Лебедянь, чтобы предупредить горожан о нападении татар. Да чтоб прислали людей с лопатами похоронить погибших. Когда сегодня у её избы спешилось несколько всадников, Прозора поняла, почему вдруг перед нею явились тени прошлого. Глава шестнадцатая – Отчего люди не могут жить в мире? – спрашивала мужа Анастасия, прислушиваясь к ровному биению его сердца. Теперь, когда она была на восьмом месяце беременности, Аваджи особо берег её, боясь навредить ребенку. Он сдерживал свое желание и шутил, что пусть только родит, а уж он своё возьмет. Зато они стали друг с другом подолгу разговаривать. – От того, что одни жадные, другие – бедные, а третьи – ленивые, – отвечал он. Анастасия улыбнулась. – У тебя, душа моя, на всё есть ответ. Уж не шутишь ли ты надо мной? – Я сразу отвечаю от того, что в свое время и сам задавал себе те же вопросы. – Жадных и бедных ещё можно понять, но ленивых… – Это просто, голубка. Ленивый работать не хочет, а жить хочет не хуже других. Вот он садится на коня и едет отбирать то, что другие заработали тяжким трудом. – А ты какой? – Я – глупый. – Зачем ты на себя наговариваешь? – Это так и есть. Я нашёл тебя. Разве не стоит такая находка всех сокровищ мира? По-хорошему, надо сажать тебя на коня и ехать куда-нибудь подальше отсюда. Но нет, мне мало и этого. Я хочу продолжать грабить других, чтобы самому жить, не зная нужды. Анастасия вздрогнула. – Разве может быть счастливым грабитель? – Правильно ты говоришь, Ана, бог меня за такое накажет. – Не накликай беду! – она поднесла было руку ко лбу, чтобы сотворить крестное знамение, но в последний момент убрала и истово подумала про себя: "Спаси, Христос!" Как Аваджи и предполагал, если хан ему Заиру и подарил, то старшей ханум за девушку пришлось заплатить. Впрочем, на удивление, немного. Потому Аваджи такая щедрость насторожила: Эталмас ничего не делала просто так. Но, с другой стороны, какой у неё мог быть интерес к бедному юз-баши? Разбогатеть-то он ещё только собирался! Он подождал у желтой юрты, пока Заира собирала свои вещи, и, посмотрев на её тощий узелок, испытал некоторое раскаяние. Разве не права Ана, говоря, что Заира в своей судьбе не виновата? Ведь не укради её нукеры Тури-хана, вышла бы замуж за хорошего человека, рожала бы ему детишек… Поймав себя на подобных мыслях, Аваджи посмеялся: он так любит свою жену, что начинает смотреть на жизнь её глазами. Ещё немного, и он по-женски станет плакать над судьбой всех обездоленных! Он слишком засиделся в курене. И кстати подоспел этот поход в Ходжент. Ещё за десять серебряных монет Аваджи договорился с Эталмас, что две ночи до похода Заира поспит в маленькой юрте рабынь, которые обслуживали жён Тури-хана. – Зачем так рано из желтой юрты забрал? – всё же проворчала старшая жена. – Нукеры в поход уходят, все девушки на счету! За оставшиеся два дня ничего особенного не случилось. Только Заира, улучив минутку, прибежала к Анастасии, упала перед нею на колени, да ещё руку пыталась поцеловать. – Нет конца моей благодарности! – горячо повторяла она. – А уж Аслан как доволен! – Аслан? При чем здесь Аслан? – не сразу поняла Анастасия, покачав головой. Она, конечно, знала о пылком характере подруги, но такой бури чувств от неё не ожидала. Только спокойно поразмыслив, поняла, что к чему, да ещё и у Заиры принялась прощения просить. – А ты мне руки целовать хотела, – повинилась она. – Да разве я подумала, как тебе в этой юрте плохо? Я о себе подумала. Хотела, чтобы рядом со мной близкий человек был. А кто, кроме Аваджи, мне ближе тебя? – Это не важно, о чём ты думала, – радовалась Заира. – Аслан, знаешь, как сказал? Маленькой уруске удалось то, чего не смог добиться заслуженный воин… – Я, вроде, не очень маленькая, – заметила Анастасия. – Для него маленькая. Видела, какой он у меня большой? – Вы… вы любите друг друга? – наконец догадалась Анастасия. По лицу Заиры пробежала тень. – Любим, не любим – какая разница? – с вызовом сказала она и вдруг разрыдалась. В первый раз за все время Анастасия увидела подругу плачущей. Она даже растерялась. Только гладила Заиру по волосам да прижимала к себе. Пока та не очень ласково высвободилась из её объятий. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=63974541&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
СКАЧАТЬ БЕСПЛАТНО