Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Алмазный город Лариса Олеговна Шкатула Третья книга трилогии о княжне Ольге. Княжна Ольга Лиговская (по матери Астахова), спасённая из пожара вновь обретённым другом, попадает в подземный город жрецов – поклонников Солнца. У жрецов подземного города несметные сокровища. Ими осыпают Ольгу во имя новой любви, но сердце её глухо. Она хочет бежать, но препятствием ей становится старинное предание – от неё зависит судьба этого города алмазов. Далее в серии "Князья Астаховы – род знахарей" следует история жизни княжны Софьи. Лариса Шкатула Алмазный город Глава первая Над головой у Наташи висела вибрирующая черная воронка, похожая на виденную когда-то в мутной быстрой реке, куда на её глазах затянуло неведомо как свалившуюся в воду жалобно блеющую овцу. Но наяву овцу тянуло к воронке, а во сне воронка сама приближалась к Наташе; поделать ничего было нельзя, руки-ноги отказывались ей служить. Воронка втянула её в себя, на миг навалилось удушье, мрак. Ещё оставалась в затылке пульсирующая боль, но потом, и она исчезла. В темноте появилась полоска света, которая всё ширилась, как если бы открывалась наружу огромная дверь, и вот уже яркое солнце брызнуло ей в глаза. Она стояла на некотором возвышении посреди большой, мощённой булыжником площади, а внизу бесновался народ: – Ведьма! Ведьма! Чей-то брошенный камень угодил ей в правую руку, и Наташа от боли закусила губу. А стояла она, привязанная к деревянному столбу, на огромной куче хвороста. Какой-то человек в монашеской рясе пронёс через толпу пропитанный смолой факел, и зрители взревели от радости: – Смерть ведьме, смерть! Наташа… Нет, её зовут Любавой. – Любавушка! – хмельными ночами шепчет ей Тот, что живёт в лесу. Диким Вепрем зовут его люди и боятся. А Вепрь… Кто видел его разъяренным? Его, живущего без страха и зависти! Но кто-то видел, ибо слух о том живёт подобно сказанию: избави Бог дразнить Вепря! На Страшном Суде Любава признается, что заговорила Вепрю спину. Смешно? Только лицом к лицу его никто победить не может, а вот в спину ножом – пробовали. Теперь у Дикого Вепря на спине будто глаз открылся. Не то – ухо? Видеть он, конечно, не видит, но со спины никто не подкрадётся, услышит. Шутки ради друзья на спор не раз пробовали поближе подобраться не вышло! И во сне слышит. Так-то! Себя вот не смогла заговорить. От людской глупости. От темноты и невежества. Ты, которая нянчилась с ними, как с малыми детьми, врачуя хвори и язвы, теперь стоишь, ими же к смерти приговорённая… Тим, как назло, куда-то запропастился! Она привычно окинула взглядом небо – её любимого сокола нигде не было. Дикий Вепрь подарил ей когда-то птенца сокола, крепко помятого кошкой. Мол, людей она лечит, так, может, и птицу выходит. А нет – так что ж, значит, не судьба! Выжил. Любава назвала его Тимом. В память о своей первой любви – соседском мальчишке Тимке, который умер в далёкий чумной мор. Любава тогда у бабушки в лесу гостила, потому и жива осталась… Сокол жил возле неё вольной птицей – ловчему мастерству учить его не дала. Дикий Вепрь было подступался: – Подари! Такая птица без толку пропадает. Отмахнулась: – Дарёное не дарят! Учить – не учила, а как монахи пришли, Тим выручать её кинулся. Самому злобному – тому, что сейчас её жечь станет, – пришлось надеть. В толпе её улыбку заметили, по-своему перетолмачили.чуть глаз не выклевал! Она улыбнулась: черную повязку – Над нами насмехается! Ужо погоди, на костре похохочешь! Но среди этой ненависти – кому она чего плохого сделала? – и издевок услышала Любава и чье-то рыдание. Взгляд её пробрал толпу насквозь, нашел единственную, горюющую. Аннушка! Чистая, светлая душа. Косой ногу резала. Век бы хромала, кабы не "ведьма"! А то и от огневицы бы померла, что было на девчонку накинулась. Любаву позвали, когда Аннушка уже сутки в жару прометалась. Спасибо тебе, не забыла! Не мстишь злом за добро, чужому несчастью не радуешься. Не то что твои братья! Прову язву на ноге заживила – два года мучился, прийти боялся. Филе – палец, топором отрубленный, на место пришила. Что ж они так её смерти хотят?! Любава подняла глаза к небу, чтобы не видеть их злорадства. Обрадовались, беззащитную девушку на костер притащили… Ей бы на них, добра не помнящих, разозлиться – зло над людьми большую силу имеет, – да не сможет она. Любит их всех, будто неразумных детей своих. Так и погибнет за любовь… Монах с чёрной повязкой на глазу кончил бормотать молитву и схватил в руки факел: сейчас он подожжет костер, и все услышат, как будет страшно выть и кричать охваченная пламенем ведьма! Любава в упор посмотрела на него: до чего ты мерзок, уродлив в нечеловеческой ненависти своей! Чтобы ты сам горел в геенне огненной! Перехватив её презрительный взгляд, монах дрогнул, факел в его руке накренился, касаясь сутаны, тут же вспыхнувшей огнем. Монах дико закричал и бросился в толпу, испуганно шарахнувшуюся от него. Второй монах схватил ведро с водой и, догнав, вылил его на своего горевшего товарища. Тот рухнул наземь, жалобно скуля. – Не нравится?! – сверкнула глазами Любава. – Кто кого обидит, того Бог ненавидит! – Ведьма! – неуверенно проговорили в толпе, на этот раз совсем тихо. – Смотрите! – закричал мальчишеский голос. – Её сокол! Зеваки задрали головы, разглядывая парящего в высоте Тима. А Любава смотрела вперед, туда, где в самом конце узкой каменистой улочки появилась небольшая группа всадников, мчащихся во весь опор. Впереди на своем Карьке ехал… Дикий Вепрь! Как испугались те, кто только что желал ей смерти! Как кинулись врассыпную, расступаясь перед Тем, кто жил в лесу! Он подъехал прямо к куче хвороста, одним взмахом кинжала разрезал веревки и взял её за локти, чтобы подсадить в седло. – Никак жариться надумала? Чать, не окорок! Но заметив, как болезненно она сморщилась, забеспокоился. – Что с тобой, Любавушка? – Рука!.. – Рука… у меня болит рука, – пожаловалась Наташа и открыла глаза. Над нею блестел золотыми вкраплениями темно-серый каменный потолок, с которого свешивался странный светильник, составленный, похоже, из кусочков слюды – небольших, прозрачных, скрепленных между собой тонкими цепочками: они шевелились от легкого движения воздуха где-то там, вверху, бросая на потолок и стены брызги света. Какая-то незнакомая женщина с добрым участливым лицом склонилась над нею, держа в руках крошечный хрустальный сосудик; вынула из него золотую иглу и уколола повыше локтя болевшую правую руку. Боль сразу утихла, и даже руку Наташа перестала ощущать. Женщина коснулась прохладной ладонью её лба и проговорила удовлетворенно: – Ну вот, теперь совсем другое дело… Выпей-ка, красавица, вот это. Она поднесла к губам Наташи кружку с каким-то освежающим кисло-сладким напитком. Мозг её, только что пребывавший то ли в полусне, то ли в полуяви, точно переболевшая собака, мгновенно стряхнул с себя эти липкие, лохматые обрывки, туман в глазах пропал. – Кто вы? – спросила Наташа. – Меня зовут Рогнеда. – А где я? – Не спеши, узнаешь… Тебе снилось что-то страшное? – Это был необычный сон. Я как бы жила много лет назад, и сегодня меня собирались сжечь на костре… – Каждый человек живёт несколько жизней, – согласно кивнула Рогнеда. – Разве могут человека звать просто – Дикий Вепрь? – задумчиво проговорила Наташа. – Могут. Особенно если человек сам не хочет помнить своё имя… – Ты свободна, Рогнеда! – прервал их разговор вошедший в комнату мужчина средних лет, одетый в нелепые, по мнению Наташи, одежды, более уместные в каком-нибудь театре, дающем спектакль из античной жизни. – Добро пожаловать в Аралхамад! – Это какая-то новая республика? – подивилась молодая женщина, никогда прежде не слышавшая такого названия. – Аралхамаду – двести первый год! – торжественно провозгласил мужчина и представился: – Великий маг, слуга Арала. Для посвященных – Саттар-ака… – А я… – А ты, дитя мое, Пансема, что означает – знамение. Ибо приход твой к нам – высший знак для слуг Арала. Двадцать лет у нас не было послушника, обладающего Божьим даром сродни твоему! Этому обучиться нельзя, такими рождаются лишь избранные Аралом. Чтобы удержать тебя на этом краю жизни, нам пришлось, не дожидаясь времени весеннего равноденствия, принести Богу жертву. Жертва была принята, и ты пошла на поправку! – Вы очень добры ко мне… Великий маг наклонил голову. – Почему ты, Пансема, не спрашиваешь, чья кровь пролилась во имя Бога на жертвенном алтаре? – Я не знаю… Я подумала, что это… черный петух, или черный баран… – Зачем же думать, если ты можешь видеть?! Всемогущий не принимает другой жертвы, кроме человеческой. Он расхохотался, видя смятение Наташи. – Разве ты не знала, что мир держится на человеческой крови? Чтобы жил один, должен уйти другой. Горы отворяют свои богатства, лишь получив долю крови. Лишь напившись нашей крови, человека кормит земля. И ты теперь наша сестра, ибо мы навек связаны кровью. – Но я не хочу! – Желание – чувство непостоянное: сегодня оно есть, завтра – нет. Человек, следующий за своими желаниями, подобен глупой рыбе, мечущейся на крючке. Разум должен вести человека. Разум и вера. – Но у меня другая вера. – Бог, нарисованный на доске, не может видеть, но Бог, с неба глядящий и видимый каждому – воистину всемогущ! Жертвенной кровью мы нанесли знак Арала у тебя на груди; он будет вечно жечь тебя подобно раскаленному клейму, если ты отречёшься от новой веры своей… Наталья почувствовала, как на лбу у неё выступил холодный пот. Боже, спаси и сохрани! Куда она попала? Разве отвечает за свои действия человек без сознания? Разве можно насильно обращать его в новую веру? Она чуть было не разрыдалась: обманутая, беззащитная женщина… "Как это – беззащитная?" – возмущенно зазвучал у неё в голове знакомый женский голос, засмеялся – колокольчиком залился – другой, совсем молодой. Теперь их уже двое?! – Может, её балкой сильно ударило, а, Лизавета? – серьёзно спросил второй голос – Любавин. – Растерялась, – стал оправдывать её первый. – Ну-ка, из огня да в полымя! Любому не по себе станет… – Хочешь сказать, испугалась? – поправила Любава. – Я вон костра не побоялась, а тут – какой-то мужичонка! – Не мужичонка, а великий маг! – Хватит! – мысленно прикрикнула на своих прародительниц Наталья. – Моя голова – это вам не ярмарка!.. Сама разберусь! – То-то! – удовлетворенно сказал кто-то из них. Она не поняла кто. Голос прозвучал уже издалека… – С кем ты разговаривала, дитя моё? – спросил её великий маг, но в его голосе прозвучала наставническая жесткость; так классная дама, госпожа Шаталина, спрашивала институтку княжну Лиговскую, приготовила ли она урок истории? – Ни с кем! – упрямо сказала Наталья. Маг усмехнулся. – Я догадался, ты спрашивала совета и помощи у своего Бога! Хочу тебя разочаровать: ещё ни одному пленнику Аралхамада не удавалось до него докричаться. Да и чем может помочь деревянный бог? – Господи, прости его, неразумного! – левой рукой – правая в лубке пока не действовала – она широко перекрестилась. Солнцепоклонник усмехнулся. – Тебе не удастся меня разозлить, ибо высшее знание и божественный свет, озаряющий всякого, кто достиг высшей, седьмой ступени мудрости, делает меня неуязвимым для насмешек рабов! – Я – не рабыня, я свободный человек! – Тебе придется забыть об этом навсегда! Даже твой дар, которым ты наделена по недосмотру высших сил, будет служить отныне лишь Богу Аралу. А ты – удовлетворению обычных земных потребностей его слуг. Через год-два тебя отправят в мастерские, где ты овладеешь искусством золотого шитья. Если мастерство не будет тебе даваться – бывают такие случаи – тебя опустят на другой уровень, к поварам. Согласись, это счастье – быть так или иначе сопричастной великому делу! "Боже, дикость какая! – смятенно думала Наташа, усиленно морща лоб, в надежде, что кошмар наконец исчезнет. – Должно быть, у меня горячка… Нужно попытаться осмыслить, что же со мной произошло! С чего всё это началось? Мы приехали на гастроли. Аттракцион отработали без ошибок, я помню восторги публики… А потом? Потом начался пожар. Я хотела вытащить Эмму и… Больше ничего я не помню… В голове будто что-то вспыхнуло и всё!.. Но если этот… маг – мой кошмар, отчего я вижу его так отчётливо?" Саттар-ака, внимательно наблюдавший за нею, увидел, как взгляд больной лихорадочно заметался, словно она пыталась где-то за пределами своего нынешнего обиталища, а может, и за пределами разума отыскать точку, за которую можно было бы ухватиться, чтобы осознать наконец реальность происходящего с нею. "Пожалуй, на сегодня хватит!" – решил великий маг и неслышно удалился. Никто из его приближенных не знал, что незаметное блестящее пятнышко на фоне серой каменной стены – не вкрапление породы, а мастерски выполненный глазок, в который он мог наблюдать за всем, что происходит здесь. Вверху стены была незаметная постороннему глазу щель – каменная стена не вплотную подходила к потолку и таким образом позволяла слышать всё, о чем в комнате говорили… Между тем то ли победило горячее желание Наташи отрешиться от кошмара наяву, то ли истерзанный организм прибег к самозащите, но она опять впала в сон. Такой же, как и накануне, не отличимый от яви… Казалось, с её памяти отшелушиваются напластования прошлых жизней, обнажая всё более глубокие, всё далее отстоящие от современной жизни. Топчан, на котором она лежала, стал вдруг покачиваться, и через недолгий полет в кромешной темноте, полной голосов, звяканья чего-то металлического, топота, похожего на конский, она опять вырвалась к яркому свету. Наташа ехала верхом на сером в яблоках жеребце по полю, сплошь покрытому ковылем. Легкий ветер быстрыми невидимыми пальцами трогал ковыль, и тогда казалось, что вместо пушистых кустов по сторонам дороги перекатываются серебристо-серые волны. Рядом с нею ехал красивый молодой мужчина в богатых одеждах, в вороте его рубахи виднелась тонкая кольчуга. – Говорил я, княгиня Анастасия, – любовно пенял ей мужчина, – негоже женщине, которая ребенка носит, верхом ездить! Наездница расхохоталась. – Негоже мне, князь Всеволод, с двух месяцев оберегаться, ровно неженке какой! Жена под стать мужу должна быть! И сына родить здорового, и дочку ладную. Кто от молодицы, что в тереме обретается да на пуховых перинах днями валяется, здорового потомства дождётся?! Князь Всеволод с удовольствием посмотрел на юную жену. Анастасии в августе шестнадцать годов сравнялось, а к её словам женки вдвое старше прислушиваются: ни красой, ни умом Господь не обидел! Бояре, будто досужие кумушки, его будущую женитьбу обсуждали и девицу из рода Астаховых Всеволоду брать не советовали. Мол, девка у них и верхом ездит, и стреляет, и в реке будто щука плавает; никакой женской науке не обучена. И кожа у неё от суровой жизни не белая да мягкая, как у других дочерей княжеских, а шершавая да на солнце почерневшая. С такой девкой не сладишь: ни побить, паче ослушается, ни прикрикнуть! Оказалось, враки всё. Кожа у Анастасии белая, гладкая, а уж нежная… Нежнее не бывает. Конечно, не бледная, как у иных молодиц, а такая, про каковую бают: кровь с молоком! Вроде изнутри розовым цветом подцвечена. Будто яблочки наливные на щеках, так бы и съел! И глаза зеленые. Заглядишься в них, ровно в омут – голова кружится!.. Анастасия оглянулась на боевую дружину, что сопровождала их в дальней поездке. Прохладное солнечное утро взбодрило воинов, но мирная тишина вокруг вызвала расслабленность во взорах. Третий день едут – никого, только птицы поют, только ковыль под ветром шуршит. Тишь да гладь! Смотри вокруг, радуйся жизни, ан нет: вконец извелась Анастасия. Мнится ей, впереди опасность их поджидает. Крепится изо всех сил, мужу улыбается, а на душе кошки скребут! Скажи о том князю – лишь посмеётся: мол, сама в поездку напросилась, а теперь бабьи страхи одолевают… Как наяву перед нею встают чужие раскосые лица, разевают рты в гортанных криках. Даже запах их слышит – чужой, резкий. Так пахнет прогорклое баранье сало… Прошлой ночью они снились ей как бы издалека, а нынешней – вовсе точно наяву. Проснулась в дрожи. Разглядела главного чужака-татарина: суровый лик, жестокие неулыбчивые глаза. Мало кого щадили они, оставляя в разрушенных городах и селениях кучи пепла и трупы, терзаемые хищными зверями и птицами. Сенные девки шепотом рассказывали молодой княгине, как ещё зимой этот татарин – Батый, Анастасия вспомнила его имя – окружил город Владимир. Когда недостало больше сил для защиты, бояре и простой люд, почитая честь больше жизни, заперлись в церкви и решили умереть. Татары ворвались в церковь, загодя её подпалив. Не могли они допустить, чтобы немалые церковные сокровища погибли. Многие владимирцы расстались с жизнью в дыму и пламени, другие – под мечом иноверцев. Мало кого в плен взяли, да и те лучше бы погибли… Сам князь Всеволод тоже рассказывал Анастасии о татарах, но гордился русичами, что не токмо бежали в страхе от Батыя, но и покрывали себя бессмертной славой, давая басурману достойный отпор. Как, например, жители славного и прежде незнаменитого города Козельска. Имея над собой малолетнего князя, они порешили умереть за него. И слово своё сдержали. Семь недель стояли татары под этой крепостью, а когда разбили стены и взошли на вал, им навстречу кинулись козельчане с ножами и бились, не щадя живота своего. Четыре тысячи воинов потерял Батый, осаждая этот город, но и он не пощадил никого: ни женщин, ни грудных детей… Может, оттого у княгини сны-кошмары, что рассказов страшных наслушалась, да чересчур близко к сердцу приняла?! Ещё не знала Анастасия, что будущий ребёнок своим зарождением дал толчок появлению у неё особого таланта – ясновидения. То, что она считала кошмарами, было лишь предвидением ужасных событий, которые наступили быстрее, чем дружина Всеволода успела осознать… Татары не сразу поняли, что плечом к плечу с князем борется не обычный воин, а женщина. Дружина оборонялась самоотверженно, но нападавших было несравнимо больше. – Любимый муж мой! – крикнула Анастасия. – Ты дал мне любовь свою и сделал счастливейшей из женщин! Потому не страшно умереть мне подле тебя! Всеволод жене ответить не успел. Страшный удар сшиб его с седла, а секундой позже Анастасия услышала гортанный приказ предводителя. Уже зная, что сейчас произойдет, она все равно не смогла этого предупредить. Мысль её бежала быстрей, чем ответное движение молодого, гибкого, но все же непривычного к воинскому мастерству женского тела… Брошенный меткой рукой аркан из конского волоса свистнул в воздухе и захлестнулся на теле, крепко притянув к нему руки. Её выдернули из седла будто репу из грядки, и другой татарин, подхватив падающую Анастасию у самой земли, перекинул её поперек седла. Что происходило после на поле брани, увидеть Анастасии уже не пришлось, она лежала поперек крупа быстро несущейся лошади и могла созерцать лишь пыль, клубящуюся под её ногами… Несколько верст быстрой скачки, и Анастасию сняли с коня, чтобы точно мешок с тряпьём бросить на землю. Откуда-то сверху раздался гортанный приказ, её подняли и стали поворачивать во все стороны перед сидящим на возвышении татарским ханом из её сна. Он сделал какой-то знак, и с княгини, посмеиваясь, сорвали её походное одеяние, кольчугу. Она осталась в легкой исподней сорочке, красная от стыда. Хан одобрительно поцокал языком, и её куда-то повели. Чьи-то, к счастью, женские руки приняли её в шатре из белого войлока, посредине которого стоял деревянный чан с водой. Анастасию догола раздели, мыли сразу в несколько рук, не давая ей и прикоснуться к себе самой… Надели прозрачные шальвары, легкую сорочку, расшитую золотом безрукавку, а поверх – какой-то непрозрачный темный балахон с прорезями для глаз и перевели уже в другой шатер. Она бесстрастно позволяла с собой это проделывать и, только оказавшись одна, лицом к лицу с ханом, начала осознавать весь ужас своего положения. Анастасия закричала, как подстреленная птица, а поднимающийся к ней со своего ложа хан проговорил неожиданно по-русски: – Кричи-кричи, я люблю, когда женщины кричат… Три года княгиня Анастасия провела в неволе у татар. – Три года в неволе, – выговорила вслух Наташа; когда говоришь сама с собой, становится хоть немного спокойнее: мир внутри неё лучше мира снаружи – тот, в отличие от первого, нельзя ни понять, ни объяснить. От этого и вовсе становится страшно… – Здравствуй, Оля! – сказал ей вдруг незнакомый юношеский голос, и она, не открывая глаз, пыталась понять, изнутри идёт он или снаружи? На всякий случай всё же открыла глаза. Над нею склонился высокий широкоплечий юноша лет семнадцати-восемнадцати, с доброжелательной улыбкой и странно знакомыми серыми глазами. Но ведь она готова была поклясться, что видит его в первый раз! – Я тебя не знаю, – сказала она несколько растерянно и тут же ахнула вслух, когда незнакомец улыбнулся и обнажил крупные белые зубы – между двумя верхними так и осталась дырка! Наташа вспомнила, что Василий Ильич Аренский говорил, будто рожденные с такими вот неплотно пригнанными зубами – отчаянные врунишки… Неужели это Алька? И вообще, чему она так удивляется: разве за пять лет разлуки он не мог вырасти? – Алька! – сама же и сказала она полувопросительно-полуутвердительно. – А то кто же? – подтвердил он и почему-то грустно вздохнул. – Только теперь уж не просто Алька – Алимгафар, слуга Арала первой ступени. – Но как ты мог… – начала было Наташа и умолкла: Алька украдкой сдавил ей пальцы, подавая знак молчать. Глава вторая Профессора Подорожанского провожали на симпозиум в Берлин студенты во главе с любимым учеником Яном Поплавским. Восемь человек, вся его комната. Они гомонили, осторожно шутили насчет сдобных немецких фройляйн и не замечали, как смущается от их шуток профессор, посматривая на стоящую рядом с Егоровной Зою. Всего одно занятие успела провести с кормилицей эта молодая симпатичная учительница, а уже покорила свою пожилую ученицу, произведя заодно неизгладимое впечатление на профессора. Виринея Егоровна по простоте душевной тут же принялась расхваливать Зою своему любимому Алексею в надежде, что у того тоже откроются глаза, и он наконец увидит, какие достойные женщины живут рядом с ним! Не без успеха! Алексей Алексеевич и сам подумывал, что, сбрось он лет двадцать, вполне мог бы приударить за этой славной девушкой. На первый взгляд Зоя обладала вполне заурядной внешностью: небольшие серые глаза, небольшой с горбинкой нос, тонковатые губы. Но при том её лицо не покидал здоровый румянец, а улыбка открывала красивые белоснежные зубы и сразу будто освещала лицо. Ещё одним достоинством Зои было ангельское терпение. Девчонкой четырнадцати лет она ухаживала за больной матерью, спокойно сносила все её капризы, так что перед смертью та даже попросила у дочери прощенья: "Ты ангел, Зоинька, воздастся тебе за твою доброту!" В жизни эта девушка добилась всего сама, считала, что ей очень повезло, и панически боялась бедности, к чему могли привести её, как она думала, гордыня и непокорность: кто она такая, чтобы выступать против сильных? Арест Светланы Крутько, встреча с Яном, в которого Зоя была тайно влюблена, и её неблаговидное поведение, причиной которого стал страх деревенской девушки перед жестокой государственной машиной, странным образом повлияли на неё. Вначале она этого страха устыдилась и рассердилась на себя, потом трезво рассудила: случись самое страшное – что отберут у неё, кроме жизни? Только юность может так бесшабашно относиться к самому дорогому, что есть у человека… Решив для себя проблему страха, Зоя обрела уверенность в себе и неведомое прежде чувство собственного достоинства. Её влюбленность в Яна приобрела теперь совсем другую окраску, и девушка решила, что не будет считать своим уделом бесполезные "охи" да "ахи", а постарается перебороть безответное чувство. От таких мыслей ей даже стало весело, а когда она увидела откровенное восхищение в глазах будущего врача Знахаря, а потом и явный интерес к ней немолодого и такого солидного профессора, она и вовсе приободрилась. Как раз сегодня Зоя пришла к Виринее Егоровне на очередное занятие, и тут выяснилось, что профессор уезжает. И милая старушка, и Алексей Алексеевич наперебой стали уговаривать её на время отсутствия профессора пожить у него дома, мало ли что: кормилица старенькая – тут крепкая и вполне здоровая Егоровна изобразила крайнюю дряхлость, а профессор, скрывая улыбку, свою озабоченность этим. Так что Зою они уговорили почти без труда. Необходимость поехать на вокзал провожать Подорожанского в Берлин выглядела уже само собой разумеющейся… По дороге на вокзал Алексей Алексеевич продолжал развивать свою мысль о том, что Зое не придётся хоть какое-то время пользоваться трамваями и ездить Бог знает в какую даль! Трамваи профессор не любил, а может, и боялся. Одно время он работал в анатомичке – проверял кое-какие свои мысли – и насмотрелся довольно на жертв этих "технических чудовищ". Напрасно потом студенты перечисляли цифры гораздо больших смертей среди самоубийц, утопленников, угоревших… Проводив профессора, Ян Поплавский простился было с товарищами-студентами: профессор наказывал ему присмотреть за кормилицей и Зоей, проводить их до дому, потому что на эти трамваи у него нет никакой надежды! Он так и собирался сделать, но тут свою помощь предложил Знахарь, к некоторому огорчению Зои и удовольствию Егоровны: хитрая старушка заметила взгляд, брошенный Зоей на Алешиного любимца. Парень – красавец, на загляденье, так уж лучше с девушкой побудет Петя Алексеев. Егоровна кличек не признавала, хотя и знала, что студенты зовут его Знахарем. Сердце у парня доброе, а вот красы Бог не дал. – Тебе завтра дежурить с утра, так что иди, отдыхай, – заботливо распорядился между тем Знахарь. Ян не стал возражать: что поделаешь, у Петра очередная безответная любовь, пусть хоть так душу потешит! Он поспешно распрощался с женщинами: – Пожалуй, мне и вправду лучше вернуться в общежитие. Завтра после дежурства я к вам загляну… – Загляни, милый, загляни. – Егоровна уцепилась за руку своей учительницы, страшно довольная тем, что эту неделю в отсутствие профессора она будет не одна. Она даже собиралась пригласить Петеньку на чай с расстегаями, которые пекла профессору на дорогу. Ян вбежал в здание вокзала и… чуть не столкнулся с Чёрным Пашой. К счастью, тот нёс на руках ребенка, который закрывал ему боковой обзор. Следователь прошествовал мимо с какими-то пожилыми женщиной и мужчиной. Юноша, увидев своего неприятеля, так резко отпрянул в сторону, что наступил на ногу человеку, который купил у лоточницы газету и теперь на ходу просматривал её. – Осторожнее, молодой человек… – начал было выговаривать он и вдруг радостно воскликнул: – Да это же Янек! На юношу, распахнув объятия, смотрел… Фёдор Головин! – Янек, обними старого друга! Думал, усы отпустил, так я тебя и не узнаю?! – Здравствуй, Фёдор! Или ты теперь не Федор, а ещё как-нибудь? Может, ты такой важный, что тебя уже и по имени звать нельзя? – Тебе, мой дорогой, всё можно! Фёдор я, и могу теперь быть самим собой. Надеюсь, больше скрываться мне не придётся! Правда, никто не знает, что я – граф, но, думаю, и знать об этом не надо: революции не нужны подобные титулы… А усы-то ты отпустил зачем? Чтобы старше казаться? Усы Ян носил уже четыре года и все вокруг так к ним привыкли, что никто его об этом не спрашивал. Да и кто из прошлого мог бы ему встретиться в Москве? – Как-то само собой получилось. – А с усами ты ещё больше на деда стал похож – вылитый Данила!.. Янек, тут недалеко от вокзала есть приличная ресторация, – Головин схватил его за рукав, – ты ведь не торопишься? Пошли, посидим, мне так много нужно сказать тебе! Ян замялся. – Судя по одежке, ты неплохо живешь, а я пока всего лишь бедный студент. По ресторациям ходить – мне не по карману! – Ты меня обижаешь! – не отпускал его Фёдор, точно Ян собирался вырваться и убежать. – Если бы ты знал, как я рад тебя видеть! Как я тебя искал, когда ты сбежал тогда из замка. – Не сбежал, а просто ушёл! – А почему ушёл? Враг твой умер. Не родного же деда было тебе бояться! – Мне нужно было о своей жизни подумать, а не мертвецов по стенам развешивать. Федор засуетился. – Пожалуйста, пойдём со мной, может, я смогу объяснить тебе, что во всем этом нет моей вины, потому что не я это был, а зверь, что в меня вселился… – Хорошо, пойдём! Ресторация оказалась вправду небольшой, но уютной. Ян в такое заведение попал впервые и ему здесь всё было в диковинку: пальмы в деревянных кадках, тяжелые бархатные шторы, дорогие хрустальные люстры, официант с бабочкой, тотчас подлетевший к столику, за который они сели. Ян накануне купил недорого вполне приличную рубашку, так что, сдав свое дешевенькое пальтишко в гардероб, чувствовал себя неплохо. Да и стоило ли расстраиваться из-за плохой одежонки человеку, который собирался стать лучшим врачом в мире! – Не возражаешь, если я сам закажу ужин? – деликатно спросил его Фёдор, правильно истолковав поведение Яна: парень глазел по сторонам, видать, в таком заведении впервые! – Горячее неси сразу, – услышал Ян, – мы проголодались! Официант отошёл, почтительно выслушав Фёдора, а тот опять влюблённо уставился на давнего товарища. – Смотришь на меня, будто девица красная! – рассердился Ян. – Даже неудобно! – Эх, Янек, цены ты себе не знаешь! Говорил я тебе когда-то и опять повторю. Беата мне всё рассказала: и про твою операцию, и как я на ваших глазах в дикого зверя превращался… Ещё немного, и это стало бы необратимым, и в аду возрадовался бы пан Бек: добился своего, уничтожил род Головиных! Если бы не ты… – Всего и дела-то, пулю вытащил… – Пулю! С того света меня вытащил, Матильду спас, она мне рассказывала. Мы ведь с нею поженились. Сын у нас родился, такой здоровый крепыш – Ян Головин! В честь тебя назвали… Ян смутился. – Фёдор, если не перестанешь меня расхваливать, ей-богу, встану и уйду. Я и так уж от твоих славословий весь взопрел! – Ладно, не буду! Не поймёшь ты чувства человека, чей род чуть было под корень не извели и его самого в могилу не отправили! Я ведь на вокзале Матильду в Германию провожал – к матери второго ребенка рожать поехала. Понимаешь, второго! Опять сына жду… А о твоем даре все эти годы я только и думал. Да что там "думал" – тысячу книг перечитал: и о магнетизме, и о гипнозе. Современные учения и исследования, древние рукописи изучал. Думаю, теперь будет тебе, о чём рассказать… Кстати, ты говорил, что студент. На врача учишься? – Хирургом хочу быть! – Хирургом? – Головин казался разочарованным. – С твоим-то даром?! Ян поморщился. – Как ты не понимаешь. Этот дар, можно сказать, упал мне в руки с неба… иными словами, достался в наследство. А что я сам в жизни сделал? Да ничего! Быть врачом, толком не зная, как нужно лечить? Притворяться этаким волшебником? А я хочу таким врачом стать, чтобы с самой смертью сражаться – и не только своим даром, а своим знанием и умением… – Но если можно лечить людей, не прибегая к скальпелю… Разве не об этом мечтали врачи прошлого? – К сожалению, таким образом я могу лечить очень немногих. На лечение одного человека – тяжелобольного – у меня уходит столько энергии, что я потом часа два не могу прийти в себя. В тот день, когда я извлёк у тебя пулю, я так ослабел, что, отойдя от замка совсем недалеко, упал в обморок прямо на опушке леса! – Извини. – Да разве ты в этом виноват? Виновато, скорее всего, мое невежество, неумение пользоваться этим самым даром. И вообще, я много думал об этом и знаешь, что понял: пройдёт сто лет, а может, триста, и люди научатся лечить себя сами. Они будут выбрасывать из организма вредные вещества, исторгать вон клетки, провоцирующие раковые опухоли, восстанавливать поврежденные органы, и кто знает, возможно, именно мне удастся сделать первый шаг на пути к обучению других, если я смогу понять до конца этот механизм… – А вот здесь как раз, друг мой, я и смогу тебе помочь. Не напрасно же столько времени я посвятил изучению твоего феномена! Теперь, когда большевики утвердились у власти, а я занимаю далеко не последнюю должность в наркомате здравоохранения, мы вместе сможем многого добиться! Не хочу хвастать, но сам Семашко считается со мной… Сначала можно было бы организовать небольшую клинику для самых тяжёлых случаев. Для помощи людям, которые потеряли последнюю надежду… Ты, когда диплом получаешь? – Через полгода. – Думаю, этого времени мне как раз хватит, чтобы решить все организационные вопросы. Главное, конечно, найти для этой цели деньги… Ян помрачнел. – Чего ты вдруг скис, – заметил его настроение Головин. – Что-то тебя в моём предложении не устраивает? – Всё меня устраивает, и работать с тобой вместе я не возражаю, но есть одно препятствие, которое ты даже со своим Семашко, боюсь, не сумеешь преодолеть! Он помолчал, собираясь с мыслями. Как объяснить в двух словах его зависимость от Чёрного Паши? Начать с ним войну – подставить под удар Светку и её семью… Головин между тем вынул из жилетного кармана часы и щёлкнул крышкой. – Семнадцать часов. Я теперь холостяк. Ты, вроде, не очень занят. Выход один – ты должен рассказать мне всё. – Все?! – До мельчайших подробностей. Только так сможем найти правильный выход из твоей безнадежной ситуации… Тебя не смущает, что я говорю "мы"? После того как ты столько для меня сделал? Мы – Головины – всегда исправно платим долги, тем более, когда долг – подаренная жизнь. Да и кто тебе ещё поможет, кроме меня? Согласись, в целом наш народ  довольно невежественен. Ещё сожгут тебя на площади! Шучу. Сама судьба кинула тебе под ноги мину, чтобы именно я мог поднять тебя на ноги! Каламбур получился. Потом ты спас меня теперь наши два звена так крепко спаяны, что получилась как бы цепочка – от меня к тебе. – А ты не знаешь, где сейчас мой… князь Данила? – спросил Ян, словно беря разбег для своих откровений. – Говорили, перебрался в Польшу… Да, что я всё собирался тебе сказать? Твой дед-то был женат второй раз. И от второго брака у него родилась дочь! Иными словами, кроме деда у тебя есть тётка, которая наверняка имеет детей, а значит, и ты – двоюродных братьев и сестер… Ну как, стоит мое сообщение хорошего рассказа? – Стоит, – улыбнулся Ян. – Господи, что я вижу?! – Федор даже всплеснул руками. – Ян Поплавский улыбается? Ты же прежде этого не умел! – Светка научила. Есть такая, знаешь ли, настырная особа. Пристала как репей: нельзя ходить с таким постным лицом, нельзя не радоваться, встречая хорошего человека, нельзя не улыбаться, если тебе говорят хорошую новость или комплимент! Эта дуреха вечно приставала ко мне: "Скажи "чиж"! Вот так губы и держи! Почувствуй, как должен растягиваться рот…" – Светка – это твоя девушка? -Девушка, но не моя. Вернее, она – замужняя женщина, а для меня друг, сестра, соратник… У меня никого ближе её на свете нет… Я ведь с вокзала как раз к ним домой и спешил, узнать, как после перенесенного потрясения она себя чувствует. Её по ложному доносу ОГПУ арестовывало. – ОГПУ? – Брови Головина удивленно приподнялись. – Теперь вижу, Янек, ты весело живёшь, не скучаешь… Нечего мне зубы заговаривать! Рассказывай с самого начала, как ты жил, с кем встречался с того момента, когда ты обнаружил подземный ход и вышел по нему наружу. Официант между тем расставлял на столике закуски, исподтишка разглядывая странную пару. Один одет с иголочки, явно при деньгах; другой чуть ли не в обносках, а разговаривают точно закадычные друзья. Тот, что на барина похож, поосторожнее будет – видимо, постарше да поопытней: чуть к столику подходишь, он замолкает и тому, напротив себя, глазами показывает: мол, посторонний, молчи! А всё же удалось подслушать странные слова: "князь", "замок"… Не шпионы ли белогвардейские? В другое время официант, а он был тайным осведомителем и до революции, и после неё: в таких людях любая власть нуждается! – непременно тут же позвонил куда следует. Но именно на таком вот моменте он недавно и поскользнулся! Сидели за его столиком двое таких же подозрительных: шикарно одетые, много пили… А разговаривали, о чём? Графиня, маркиз, карета… Оказалось, режиссеры из синематографа! Следователь посмотрел на него холодным взглядом и сказал одну фразу: – Не рекомендую вам впредь делать подобные ошибки! И точно ядовитое жало к коже прикоснулось: ещё чуть – и вонзится! Ох, и опасная жизнь у агентов! Нет, пожалуй, лучше ему не торопиться, а понаблюдать. Подождать, пока эти двое выпьют, да вино развяжет им языки… Он отошел от столика, и Головин внимательно посмотрел ему вслед. – Нутром чувствую – шпик! – Как – шпик? – не поверил Ян. – На кого же он теперь работает? Жандармов-то больше нет! – Мало ли… Может стучать для кого угодно – для уголовки, для гэпэу… – А хочешь, мы его проучим? – опять улыбнулся Ян, и Фёдор отметил про себя, что улыбка у парня славная, и глаза как-то по-особому сияют, будто на чистом, прежде безжизненном морозном поле появилась первая цепочка человеческих следов. – Я заколебался, – граф, отказавшийся от своего титула, задумчиво потёр переносицу, – и рассказ послушать хочется, и ещё раз удивительные твои способности понаблюдать. – Ну, мой рассказ от тебя не убежит. – Тогда давай, валяй! – Позови его к столику, у тебя это лучше получается. Я на него впечатления не произвожу. Фёдор щелкнул пальцами: – Гарсон! Тот поспешно подошёл. – Садись! – поднял на него глаза тот, что был моложе и хуже одет. – Нам не положено… – попытался оказать официант первое и последнее сопротивление, но у него ничего не вышло: чувство, которое в этот момент его охватило, не было похоже на страх, испытанный им под взглядом следователя – это было желание полного и безусловного подчинения. Потом в его членах возникла слабость, так что он не мог даже пошевелиться и… больше ничего уже не помнил. Помнить – не помнил, но все, что от него требовали, исполнил. Рассказал, как он сообщает следователю о подозрительных людях, о чём они говорят; а не так давно за "выявление" крупной вражеской "птицы" он даже получил денежное вознаграждение. Пожаловался на тяжелую жизнь, на ошибки в работе, которые, несмотря на все предосторожности, всё же случаются… – Мы тоже показались тебе подозрительными? – спросил Ян. – Показались, – доверчиво сообщил незадачливый агент. – Разве станет простой советский человек говорить о каких-то князьях, замках? Только я решил пока повременить. Чтобы выпили, разговорились – тогда уж всё наверняка! – Эх, как мне хочется ему врезать! – прошептал Фёдор. – Как ты мог так ошибиться? – сурово вопрошал Ян. – Я же тебя предупреждал! Разве ты не видишь, что перед тобой – первые люди государства? Заподозрить их?! Официанта обуял жуткий страх. – Пощади, отец родной! – он упал на колени перед юношей и стал целовать ему руку. – Не погуби! – Встань немедленно! – приказал Ян, всерьез опасаясь, что он перегнул палку; в ресторане все разом смолкли, а ещё трое официантов замерли у входа в раздаточную в изумлении: их товарищ, чванливый гордец, а для некоторых и откровенный вымогатель, стоял посреди зала на коленях! Выходит, и на старуху бывает проруха? Отраднее картины им трудно было и пожелать… – Встань, – повторил Ян, – и иди! Ты забудешь о нашем разговоре, но всегда будешь помнить: нельзя всю жизнь безнаказанно издеваться над людьми! – Да-а, – протянул Головин. – Читаешь, читаешь, думаешь, всё узнал, ан нет, выясняется, что, как и прежде, для тебя это – терра инкогнита. – Разве ты не сам, ещё в замке, объяснял мне, что к чему? – Видимо, чем меньше знаешь, тем легче учить других! – усмехнулся Федор. – Если соотноситься с тем, что я знаю, то тогда где твои пассы? Где наложение рук? Где предварительное погружение в сон? – Зачем же его погружать, если он и так послушный? Я таких людей сразу чувствую. Наверно, и вправду эта его работа агента – нервная. Всё время в напряжении. Нет, поверь мне, долго этот человек не проживёт! Сердце изношенное, сосуды слабые… Его пальцем ткни – и разрыв сердца! – Страшный ты человек! – пробормотал Федор. – Чем же это я страшный? Знанием? – Властью над людьми. Если твоим даром неумело пользоваться, сколько людей можно погубить! – Вот потому я и пошёл учиться. А насчёт губительства – это ты зря! Конечно, случалось мне судить других своим судом, грешен, но, видит Бог, я делал сие не ради развлечения, а лишь для спасения других! – И многих ты так спасал? – Немногих… Два дня назад, например, Светлану, о которой я тебе говорил. Федор вспомнил убитых в замке – взглядом! – Епифана и могущественного Зигмунда Бека, поежился. – От кого ты спасал Светлану? – От охранника в тюрьме. Что-то мне не везёт в таких делах – сердца у негодяев какие-то слабые! Чуть что –  инфаркт или остановка сердца… Меня самого это беспокоит, – взгляд Яна остановился на одной точке. – Получается, что я не могу рассчитывать свои силы. Неужели действительно мой дар для других опасен? – Возможно, – протянул Головин, чувствуя, как на него пахнуло ледяным холодом – так, наверное, ощущает себя жертва под пистолетом неврастеника или перед диким зверем: прыгнет, не прыгнет? – Ты-то чего испугался? Вон, даже глаза забегали, – обиделся Ян. – Неужели ты думаешь, что я над друзьями опыты провожу? А что бы ты сам сделал, если бы видел, как твою… сестру, например, собирается изнасиловать какой-нибудь недоносок? Стоял бы и смотрел?! – Где ты стоял-то? – изумился Федор. – Ну… как бы стоял. Сам был далеко, а увидел все так, будто рядом стоял. – Хочешь сказать, что этого охранника ты… на расстоянии? – Да, ударил, ладонью. В грудь. А получилось, что слишком сильно ударил – инфаркт с ним приключился. – О Господи! – Головин был потрясен. – Ты сам до этого додумался? Воздействовать на расстоянии… – Ничего я не додумывался. Я среди ночи в общежитии от её крика проснулся… – Но ты не мог его слышать! – Выходит, мог! Головин нервно схватился за вилку. – Мой бедный мозг, кажется, чудес больше не воспринимает, потому что он сигналит: "Есть хочу, есть хочу!" Видно, всю энергию мы с моим организмом израсходовали на удивление. Он съел было два кусочка, но опять отложил вилку. – От такого ничего в горло не полезет! – А мне не только лезет, а прямо-таки заползает. Я вдруг почувствовал, что ужасно проголодался! – Я себе никогда не прощу, если твой феномен останется неизученным! У меня прямо руки зачесались: подключить к тебе приборы и замерить силу излучения… – Размечтался! – пробормотал Ян с набитым ртом. – Не позволю делать из себя морскую свинку! – Ладно, отвлечёмся. – Фёдор обвел глазами зал. – Между прочим, из-за соседнего столика на тебя смотрят… – На нас смотрят! Мной заинтересовалась молодая блондиночка, а тобой брюнетка постарше! – Неужели у тебя во лбу есть ещё и третий глаз? Ведь ты не отрываешься от тарелки! – Так я до этого посмотрел! – простодушно признался Ян. Они расхохотались. – Но всё равно к Светке нужно зайти! – Ян прочертил в воздухе вилкой восклицательный знак. – Как она перенесла все эти ужасы? Вообще, она человек впечатлительный, хотя иногда прикидывается ходячим параграфом… Пойдём со мной, а? С хорошими людьми познакомишься. У неё муж, кстати, тоже врач. Только военный. – А как его фамилия? – Крутько. Николай Иванович. – Что? Крутько? Так я же его знаю. Майор медицинской службы? Славный малый. – Вот видишь? Плохих не держим. А если ты посмотришь на Светлану… Влюбишься, хотя ты – муж и отец. В неё все влюбляются. С хутора уходили была оборвыш, дикий котёнок… А сейчас! Грациозная, гибкая тигрица. – Что-то ты её с диким зверьём сравниваешь! – А в ней и есть что-то дикое. – Звериное? – Нет, неприрученное. Я не умею красиво говорить, но я видел тигров в клетке. Какие-то они сломленные, что ли… Даже рычат больше от бессилия. А на воле наверняка у них и поступь другая, и шерсть лоснится, и рык… мурашки по коже! – Ну, понял! Значит, она – тигрица, тобой с хутора вывезенная… А что же ты сам-то на ней не женился? – А она не хотела клетку… маленькую. Может, своего тигра ждала? Знаю только, что она панически боялась бедности. Так что же мог дать ей я? Угол в какой-нибудь дыре? Случайный заработок? Словом, Крутько дал ей всё, что она хотела: квартиру, приличную зарплату… – Глупая она! – Напуганная… Чего это мы о Светке разговорились? Между нами никогда и намека не было на серьезные чувства. Будто и правда мы с ней были близкими родственниками… – Со Светкой мы разобрались, а вот, пан Шахерезада, дождусь я наконец твоего рассказа? – А дело было так… Глава третья – Мама, привези мне крокодила! – кричал ей Павлик. – Такого жирного-жирного! "Почему именно жирного? – думала Катерина, глядя в вагонное окно на своих близких. – Может, надувного?" Наконец поезд тронулся, и только тут Катерина обнаружила, что делегация врачей, с которыми она должна была ехать в Берлин, оказалась в другом вагоне, вообще неизвестно в каком. Она оглядела своих попутчиков: женщину с дочерью – они везли такое множество баулов и узлов, что часть из них вынуждены были держать на коленях; мужчину в плаще и с одним портфелем – этот вцепился мертвой хваткой в свой портфель, будто кто-то пытался у него отнять неведомую ценность. Правда, по мере того как поезд удалялся от Москвы, мужчина становился все более спокойным и даже начал с интересом поглядывать на Катерину. Вдруг дверь купе распахнулась, и знакомый веселый голос произнес: – Катерина Остаповна, а я за вами. Семеро безнадежно тоскующих мужчин в другом вагоне ждут прекрасную даму-переводчицу! – Профессор Шульц! – облегченно вздохнула она; перспектива ехать всю дорогу с посторонними людьми уже начала её томить. – Мы договорились с проводником – у нас в вагоне есть свободное место… Где здесь ваши вещи? – он легко подхватил чемодан Катерины, пропустил её вперёд и, идя следом, продолжал говорить: – С этими рассыльными просто беда, вечно что-нибудь напутают. Решил, видите ли, сейчас ведь каждый сам себе командир! – что раз вы из другого ведомства, то и ехать можете отдельно. – Еле нашёл, ей-богу! – жаловался он, открывая перед нею двери. – Хорошо, Фирсов запомнил номер вашего купе, а то все двери пришлось бы открывать! Он распахнул дверь своего купе и пододвинул замешкавшуюся Катерину. – Извольте любить и жаловать! Наша переводчица – Катерина Остаповна. Говорил я тебе, Фирсов, учи языки: теперь из-за тебя человеку приходится в такую даль ехать! – Глядя на такое чудо, – промурлыкал Фирсов, целуя молодой женщине руку, – я и вовсе от языков отвернусь! Если бы не я, да ещё пара моих товарищей, созерцали бы вы сейчас такую красавицу?! За пять лет супружества Катерина ехала куда-то без мужа в первый раз. И никогда прежде ей не приходилось бывать одной в такой вот мужской компании. Хирургов было семеро, и они сгрудились вокруг маленького столика, куда уже успели выставить бутылку какой-то жидкости тепло-коричневого цвета безо всяких наклеек. Просто хрустальная бутылка из чьих-то дореволюционных запасов. В качестве закуски на газете лежали лишь кусочки, правда, умело и тонко нарезанные, простого деревенского сала. – И вот этим вы собрались угощать такую женщину? – хмыкнул один из мужчин и представился: – Профессор Алексей Алексеевич Подорожанский. – Ничего страшного, – улыбнулась ему Катерина, – сейчас мы всё исправим, если вы разрешите мне покомандовать. Просто как женщине! – Согласны! – закивали мужчины. Они выжидательно смотрели на неё: ведь от того, как она себя с ними поведёт, многое зависело. Какую границу она для них очертит? Будет ровна со всеми или станет выделять кого-то? Начнет кокетничать и глупо хихикать, вызывая в них ревность и раздражение, или создаст тепло и уют, поровну разделяя между ними внимание? – Для начала предлагаю делать всё со вкусом – мы ведь никуда не торопимся? – Не торопимся! – хором сказали они, оживляясь: их товарищ прекрасного пола не была ни кокеткой, ни синим чулком и, похоже, имела достаточное чувство юмора. – Для начала переоденемся в домашнее. Мужчины – в соседнем купе, я здесь. Обязательно все моют руки – я проверю! Хирурги довольно засмеялись. Четверо врачей сразу вышли из купе, а оставшиеся трое защелкали замками своих чемоданов и тоже шмыгнули за дверь. Катерина слышала, как они весело гомонили за стенкой. Когда минут через десять они осторожно постучали, Катерина уже ждала их, переодетая в облегающее шерстяное платье с небольшим кружевным воротничком. Платье удивительно шло к её белому лицу, черным, как спелая вишня, глазам, и в то же время действительно было по-домашнему уютным. На столике, покрытом белоснежной вышитой салфеткой, красовалась закуска – всё, что Катерина взяла с собой в дорогу: курица, её любимые маслины, квашенные в бочке огурцы, колбаса, картошка и даже вяленый лещ – подарок отца; Катерина впервые подумала о Первенцеве как об отце – если бы он слышал сейчас её мысли, почувствовал бы себя счастливым. – Вот только, извините, рюмок у меня нет, – пожаловалась она ошеломленным мужчинам. Те сразу нашли рюмки, оживились, стали размещаться вокруг стола, по очереди представляясь ей и целуя руку: – Торопов Иван Николаевич, профессор. – Шульц Вильгельм Зигфридович, профессор – вы это и сами знаете, – улыбнулся тот, – но я специально стал в очередь, чтобы вместе с другими приложиться к царственной ручке! – Так уж и царственной! – прыснула Катерина. – Не скажите, для нас вы – царица! – запротестовал гривастый, заросший бородой и усами мужчина, и представился: – Верещагин Дмитрий Семенович, студент. – Студент? – изумилась женщина. – А я думала, вы все – профессора. Студенту было никак не меньше сорока. – Студент, наша очаровательная лингвистка, – подтвердил он, – ибо, будучи профессором-терапевтом, решил переквалифицироваться в хирурги; разработанная мною методика лечения опухолевых заболеваний требует специальных знаний в области хирургии… – Стоп-стоп! – крикнул самый молодой из них врач лет тридцати пяти. Я тоже хочу приложиться к прекрасной ручке, как и ещё двое моих жаждущих товарищей… Кроме того, я не профессор, а всего лишь доцент, но если бы я стал рассказывать нашей милой хозяюшке содержание моей будущей докторской диссертации… – Ладно, Петруша, извини, я и сам не ожидал от нашего коллеги-терапевта такой речи – мне он казался очень немногословным! – Шульц тронул за плечо того, кого он называл Петрушей. – А это наше будущее светило, кардиохирург Петр Игоревич Коровин. По младости лет мы зовем его Петрушей. – Кстати, коллеги, а как же мы будем обращаться к нашей единственной женщине? Неужели – Катерина Остаповна? – вмешался неугомонный Петруша. – Так хотелось бы называть её просто Катюшей. – Да, Катерина Остаповна, вы уж позвольте, – вразнобой заговорили мужчины. – Поз-во-ляю! – раздельно проговорила Катерина, с удивлением прислушиваясь к собственной интонации – уж не кокетничает ли она? И внимательно дослушала звания и имена-отчества последних двух товарищей. – Зря мы, коллеги, я думаю, напрягаемся, – нарушил некоторую паузу студент-профессор Верещагин. – Разве под силу женщине, да хоть и любому из вас, вот так сразу запомнить, как кого зовут? – Отчего же, – не согласилась Катерина и тут же без запинки перечислила всех ей представившихся. – Голубушка, да у вас же феноменальная память! – восхитился профессор Шульц. – Теперь я понимаю, почему наши берлинские врачи так вас хвалили. Видимо, немецкий вы знаете в совершенстве. – Не только немецкий, – вырвалось у Катерины, хотя она вовсе не хотела хвалиться; просто мысль о том, что доктора видят в ней лишь привлекательную женщину, а не человека, не менее, чем они, овладевшего своей профессией, заставила признаться, – но и французский, английский, испанский  всего восемь языков… Только, как говорится, соловья баснями не кормят. Прошу к столу!.. В Берлин они приехали под вечер, и в отель их повёз Шульц, не раз в немецкой столице прежде бывавший. Он разобрался с носильщиками, подозвал такси – так на двух машинах врачи со своей переводчицей без приключений добрались. Ещё они не успели осмотреться, а только получили ключи от номеров, как Шульц – руководство как-то незаметно перешло к нему – провозгласил: – Через полчаса все собираемся в вестибюле и едем на ужин в ресторан "Бюргер"! – Зачем в "Бюргер", – запротестовал Петруша, – уж лучше давайте в "Форстер". Собираясь в ресторан, Катерина в которой раз отдавала должное предусмотрительности и вкусу своего мужа. Он ведь прежде не жил в больших городах, а если и бывал за границей, то разве что в Стамбуле или Афинах, да и то наскоком, проездом. Было ли у него время изучать этикет, моду, привыкать к светской жизни? Почему же он ведёт себя так, будто в этой атмосфере родился и вырос? Ведь это он заставил её взять с собой вечернее платье. Смешно, она до последнего не соглашалась – зачем такое переводчику на работе? – А если твоих врачей пригласят на праздничный ужин, торжественный вечер – мало ли? – резонно вопрошал он. – И будешь ты, как говорится в загадке, зимой и летом – одним цветом? – И ты не будешь ревновать? – подивилась Катерина; в самом деле, много ли на свете мужчин, которые собственноручно снаряжают своих жен в зарубежные командировки в заведомо мужском обществе?.. – Ревность – это пережиток прошлого, – хмыкнул он и будто впервые вгляделся в её лицо. – Если уж суждено, от судьбы не уйдешь!.. Сучка не захочет – кобель не вскочит! – Митя, – скривилась Катерина, – ну зачем ты говоришь так грубо? – Грубо, зато жизненно… Извини, я действительно переборщил… В последнее время почему-то стал нервничать. Появилась странная тревога, ощущение, что кто-то смотрит мне в затылок… И запнулся, увидев её испуганные сопереживающие глаза. – Ты права, дорогая, нервы надо подлечить. Вернешься, попробую на денек-другой отпроситься: махнем мы с тобой куда-нибудь в лес, будем жить в охотничьей сторожке, и чтобы из людей вокруг – никого! Вечернее платье Катерины из бархата теплого зеленого цвета привезла из Парижа жена то ли посла, то ли консула, да так и продала ненадеванным обстоятельства вынудили. Его купил Дмитрий в каком-то коммерческом магазине, перехватив неопытную продавщицу ещё в дверях. На такие дела у него был глаз наметанный. Приказчики в магазинах пытались поначалу с ним ссориться – пришелец лишал их заработка, но Гапоненко умел поставить на место недовольных одним взглядом, а если кто продолжал упираться, то и внушительными документами. Он ухитрялся без примерки покупать Катерине вещи, которые потом сидели на ней как влитые. Зеленое платье было в основном закрытым и только спереди красиво вырезанное декольте чуть приоткрывало её классической формы грудь, в ложбинке которой поблескивал изумрудиками фамильный крестик Астаховых. В ушах тоже зелеными капельками светились в сережках небольшие изумруды Дмитрий специально приобрел их в пару к крестику… Волосы… Тут Катерина поколебалась: распустить их и кокетливо перехватить гребнем – так, она видела в отеле, носят некоторые женщины или заплести косы и привычно уложить их вокруг головы? Остановилась на втором и, кажется, попала в точку: в сочетании с платьем и неброскими, но дорогими украшениями косы выглядели королевской короной… Когда Катерина, одетая, вышла к лестнице, ведущей в вестибюль, Петруша с Тороповым все продолжали спорить. – Дался тебе этот "Форстер"? – кипятился Иван Николаевич. – Пошли бы в хороший немецкий вайнстубе, то есть ресторан, посидели как люди, а то курам на смех! – ехать в Берлин, чтобы сидеть потом в русском ресторане? – Это же не просто русские – эмигранты! Разве тебе не интересно пообщаться с бывшими соотечественниками? Посмотреть, как живут, чем дышат? Говорят, поэты всех мастей шибко эту ресторацию любят. Выходит, мы таких мамонтов можем увидеть… – Поэты, – презрительно скривился Торопов. – Не люблю я их, и вообще тех, кто Родину покидает ради жирного куска! Меня, к примеру, из России и палкой не выгонишь! А эти… одно слово, буржуи недорезанные! – Больно ты жесток, Ваньша! Не так уж сладко тем поэтам и живётся! Вон недавно Марина Цветаева говорила, что из страны, в которой её стихи были нужны как хлеб, она попала в страну, где ни её, ни чьи-либо стихи никому не нужны! – Говорить говорила, однако сбежала!.. Нет, Петруша, ты меня не переубедишь! К горячей дискуссии спорщиков остальные врачи даже не прислушивались. Шульц с Подорожанским в глубоких креслах читали газеты. Сперанский, Фирсов и Верещагин оживленно беседовали не то о политике, не то об операциях на прямой кишке, но их оживление объяснялось не захватывающей темой, а непривычной обстановкой роскоши и спокойствия, что так отличалась от российской с постоянно висящим в воздухе запахом пороха и гулом надвигающейся грозы. Здесь, среди мраморных колонн и зеркал, зелёных пальм и ослепительной формы обслуги можно было расслабиться, забыться, но сделать это они уже не могли. Настороженность, тревога, готовность к неприятным сюрпризам уже въелась в их кровь, как многолетняя ржавчина в днище старого корабля, ибо не может человек быть спокойным, сидя на вулкане. Даже роскошные женщины вокруг, источающие тревожный запах какой-то стерильной чистоты, так похожей на чистоту операционной, и неизвестных терпких духов, казались ненастоящими, точно они – граждане революционной России – были непосредственными участниками синематографической фильмы. Первым заметил спускавшуюся по лестнице Катерину Петруша, который, как ни казался увлеченным спором, глаз с неё не спускал, но подойти к красавице-переводчице первым ему всё равно не удалось – все его товарищи устремились ей навстречу. Они так и стояли гурьбой, мысленно восхищаясь и гордясь: ведь они привезли с собой эту богиню! Разве уступала она хоть в чем-то иностранным дивам? О, она была много лучше их, своя, советская, без каких-то там скрытых пороков! С нею можно было общаться открыто, не боясь, что она предаст, завербует или устроит прочую буржуйскую пакость. Бедные врачи, они уже не замечали, что насквозь отравлены шпиономанией, подозрительностью и сами выглядят инопланетянами рядом с другими, нормальными людьми… Катерина таки заставила мужчин себя ждать, как она ни торопилась! Пока натянула фильдеперсовые чулки, пока справилась с застежками нового платья прежде это делал Дмитрий, – уложила косы, тронула помадой губы… Словом, поначалу к лестнице она почти бежала. Но, поставив ногу на ступеньку, глянула вниз и смутилась: все семеро её товарищей пристально и восторженно разглядывали её, будто именно они только что сотворили Катерину из подходящего куска плоти. Их немое обожание странным образом подействовало на молодую женщину, только что проклинавшую неустойчивые высокие каблуки, непривычные ковры и собственную то ли усталость, то ли волнение, вызвавшую у неё покачивание всего стана. Катерина вдруг выпрямила спину и с новой ленивой грацией стала медленно спускаться вниз. Спешащий рядом с ней какой-то иностранец остановился, будто запнувшись, и восхищенно прищелкнул языком: – Бэлла донна! Это все они поняли – прекрасная дама. А что, знай наших! Хирурги все разом предложили ей руки, но она оперлась на руку профессора Подорожанского. Просто потому что тот оказался к ней ближе всех. Швейцар у подъезда распахнул перед нею дверцу такси, и Катерина подумала, что все её впечатления за эти два дня чаще всего определяются эпитетом "первый". Прежде в ресторанах ей бывать не доводилось, потому что Дмитрий принципиально не водил жену в злачные места под глупым, как она считала, предлогом: "Ещё понравится!" Не то чтобы "Форстер" поразил Катерину в самое сердце или она начала вдруг с глупым видом глазеть по сторонам, но один вывод она сделала определенно: Дмитрий в своем самомнении – "Я делаю из тебя современную женщину" – утратил чувство меры. В самом деле, считать заведение, в котором можно просто красиво поесть и потанцевать, чуть ли не вертепом? А её чем-то вроде провинциальной гимназисточки, не могущей устоять перед соблазнами большого города. За пять лет жизни в столице она бывала и в театрах, и однажды даже на приеме в Кремле – Георгий Васильевич пригласительные билеты ей преподнёс; тогда ещё он ухаживал за нею, и, видимо, на что-то надеялся – блестящий нарком!.. Катерина не слышала разговора Петруши и Торопова о том, что они едут в знаменитый русский ресторан и приготовилась к общению с немцами, но, идя к своему столику, то тут, то там слышала правильную русскую речь, создавшую впечатление, что они из России и не уезжали. Обилие впечатлений так подействовало на женщину, что в какой-то момент звуки вокруг она воспринимала будто сквозь вату, так что даже не сразу поняла, что рядом сидящий Шульц обращается к ней: – Что вы будете заказывать, Катюша? – Ради бога, Вильгельм Зигфридович, – умоляюще произнесла Катерина, – возьмите всё на себя. Я, признаюсь вам честно, в ресторане впервые, так что от волнения и вовсе ничего не соображаю. – Ну-ну, голубушка, – похлопал её по руке профессор, будто она пациент, беспокоящийся перед серьезной операцией, – уверяю вас, вы ничего и не почувствуете! Катерина благодарно улыбнулась. От её обезоруживающей откровенности профессор приосанился и на чистейшем немецком – а на каком ещё говорить немцу, хоть и обрусевшему? – сделал заказ. Официант его прекрасно понял, хотя мог говорить и по-русски, как всякий онемечившийся россиянин. – Господа, – заговорил между тем Петруша, не обращая внимания на чью-то – Верещагина, что ли? – поправку: "Не господа, а товарищи!" – здесь пока мы все – господа! Так вот, думаю, никто не станет возражать, если я с Катюшей, пока суд да дело, станцую танго? – Ну и обормот! – беззлобно рассмеялся Торопов. – Что значит молодой волк – и хватка другая, и прыть… Молодой хирург склонил голову перед Катериной и под звуки аргентинского танго увел её на середину зала. – Видите того мрачного господина за столиком напротив? – зашептал он ей в ухо, сделав несколько па. – Узнаете? – Нет, – покачала головой Катерина. – А я должна его знать? – Помните: "Я – гений Игорь Северянин"? Так вот это он! Неужели вы не были влюблены в его стихи? Говорят, поклонники в провинциальных городах выпрягали из коляски лошадей и везли его на себе! Самые богатые женщины России готовы были бросить к его ногам целые состояния! Да, как говорили древние, "сик транзит глориа мунди"! Так проходит земная слава. Иначе он не сидел бы сейчас с такой кислой физиономией? Катерина покраснела. Опять она попала впросак! Вместо того чтобы в который раз оттачивать свой немецкий язык, лучше бы о поэтах российских почитала! Попроси он её сейчас рассказать какое-нибудь стихотворение, и не вспомнит, пожалуй, разве что пушкинское "Я памятник себе воздвиг нерукотворный". Её преподавательница литературы Виктория Аполлинарьевна не признавала современных поэтов. Говорила пренебрежительно: "Этот грубиян Маяковский", или "Этот ненормальный Хлебников"! – А вы что-нибудь помните наизусть из стихотворений… Северянина? – робко спросила она. Петруша будто ждал её вопроса. Прямо-таки разразился стихами. Это было у моря, где ажурная пена, Где встречается редко городской экипаж. Королева играла в башне замка Шопена, И, внимая Шопену, полюбил её паж… Тут он вздохнул, набрал побольше воздуха, но как раз закончилось танго. Катерина поспешила к столику, стараясь не замечать огорчённого лица Петруши – ведь он только разлетелся… – Чёрт знает, какие короткие у них танцы! – буркнул он, усаживаясь за стол. Друзья-хирурги дружно захохотали, но в их смехе сквозило злорадство: когда теперь подойдёт его очередь?! Нечего было спешить поперёд батьки… – Мы с Петей видели поэта Игоря Северянина, – поспешила на выручку Катерина: она чувствовала, что, пока разговор за столом не стал общим, Петруша представляет собой удобную мишень для острот, что, как она успела понять, молодой человек воспринимал крайне болезненно. – Сидит с какой-то девушкой, такой грустный… – Зато его собрат по перу, по соседству с нами, очень даже весёлый! – хмыкнул Верещагин. – Ты ещё кого-то из бывших видел? – сразу заинтересовался Петр Петрович. – Во-первых, он никакой не бывший. Просто разъезжает по заграницам; вестимо, дуракам счастье… Серёжка Есенин собственной персоной! – Насчет дурака ты, пожалуй, загнул! – вмешался всегда молчащий хирург Фирсов. – В том смысле дурак, что деньги дурные и тратит он их по-глупому, на всякую шелупонь! – Как говорится в Библии, не судите, не судимы будете, – мягко заметил Шульц, показывая глазами на стол. – В этом весь русский человек: хлебом не корми, дай других пообсуждать! Уже и выпить принесли, и закусить, а мы… Как будто и нет с нами прекраснейшей из женщин, так словоблудием увлеклись!.. Хирурги враз оживленно задвигались, вспомнив, что и вправду пришли сюда не заезжих поэтов рассматривать. Мужчины потянулись к водке, коньяку, а Катерине по её просьбе налили шампанское. Хотя, если честно, она с большим удовольствием выпила бы водки. Увы, как любил повторять её преподаватель французского, ноблес оближ! Это она усвоила: женщины должны казаться слабыми и нежными, такими, какими хотят их видеть мужчины, и им всё равно, родилась она в аристократической семье или в селе, где о шампанском и слыхать не слыхивали, а лучшим напитком была добрая горилка. Но не государственная, а своя, секреты перегонки которой передавались из поколения в поколение. Лучшая горилка была прозрачной и, подожженная, горела синим пламенем, а отдавала сивухой лишь самую малость. А были специалисты, что и вовсе от неизбежного запаха самогона умели избавляться, только процесс этот был не в пример длительнее обычного и им редко пользовались… – За прекрасную даму мужчины пьют стоя! – провозгласил между тем Петруша. Мужчины поднялись и потянулись рюмками к Катиному бокалу. Выпили, и какой-то момент за столом раздавалось лишь позвякивание ложек, которыми все перекладывали закуски с общих блюд в свои тарелки. Вдруг за соседним столиком какой-то мужчина резко поднялся, едва не опрокинув стул, и, бормоча извинения, приблизился к ним. – Прошу прощения, господа! – он остановился рядом, не сводя глаз с одного из врачей. – Фирсов, чертушка, неужели ты меня не узнаешь?! – Ник-Ник, вот уж не ожидал! Я думал, ты сгинул где-то в западных палестинах! Хирург Фирсов, скромный человек сорока с лишним лет, казался в их компании самым тихим и малоразговорчивым. Но его кажущаяся неприметность только и была кажущейся. О нём всегда вспоминали, когда заходил в тупик спор или надо было решить какой-нибудь принципиальный вопрос… – Извините, господа, я ненадолго, – извинился он, отходя с незнакомцем к его столику. Из-за длинного стола поодаль, за которым пировал с компанией Сергей Есенин, выскочил какой-то мужчина и стал, нелепо вихляясь, скакать вокруг своей партнёрши. – Что это он танцует? – шепотом спросила у Петруши Катерина. – Шимми, – улыбнулся тот. – Вернее, он думает, что танцует шимми – это сейчас очень модно! – Сергей не может, чтобы вокруг себя паноптикум не собрать! Поглядите, сколько у него прихлебателей – все они слова доброго не стоят! – вмешался в разговор Верещагин. – Наверное, вы очень не любите этого Есенина? – осторожно поинтересовалась Катерина. Верещагин грустно усмехнулся. – Скорее, я его очень люблю и жалею. Мы ведь с ним из одних краев. Одиннадцать лет назад, когда он в валенках приехал Москву покорять, неделю у меня жил. Поэты московские – народ не слишком добрый – поиздевались над ним вволю, вот он и мстит им, всё забыть не может… – И вы к нему не подойдёте? – Не подойду! – отрезал Верещагин. – Он, конечно, мне обрадуется, но рядом, видите, его Айседора манерничает. Может, танцовщица она и великая, а как жена для него – курьёз один! Женщина на семнадцать лет старше – это только для женского романа интересно… Между тем к столику вернулся Фирсов всё с тем же незнакомцем. Встреча с другом, несомненно, его обрадовала, и ему не терпелось поделиться этим со спутниками. – Позвольте, господа, представить вам коллегу из Швейцарии, моего друга. Он заведует хирургической клиникой. Приехал, как и мы, на симпозиум, и тоже хочет познакомиться с нашей очаровательной Катериной Остаповной. – Николай Николаевич Астахов! Гость склонился над рукой Катерины, поцеловал, и, выпрямляясь, скользнул взглядом по её декольте. Вдруг он на глазах побледнел, и его лоб покрыли капли пота. Катерина проследила за взглядом мужчины. Николай Николаевич, не отрываясь, глядел на её крестик… Глава четвёртая Фёдор Головин был настолько ошеломлён рассказом Яна, что минуты две молчал и только потом, придя в себя, спросил: – А ты ничего не приукрасил? – Нужно ли мне что-то приукрашивать, когда на подробности времени не остаётся? – Ну а дальше? Что с тобой было потом, когда ты приехал в Москву? – Слава Богу, ничего. Поступил в институт, учился… И уже, грешным делом, думал, что все мои приключения на этом кончились. Не тут-то было! Стоило мне сунуться на Лубянку, как всё началось сначала! – Это когда твою Светлану арестовали? – Я же говорил, не моя она… Но пошёл туда я ради неё и сам влип… Ты даже не представляешь, кто оказался её следователем! – Кто-то из старых знакомых? – Конечно, век бы его не знать!.. Чёрный Паша – бандит с большой дороги – решает теперь судьбы людей! – Странно, как он туда попал?.. А разве раньше он эти судьбы не решал? – Ты думаешь, нет никакой разницы?! – Ладно не нервничай!.. И что же он от тебя хочет? – Сокровища духоборов, – Ян досадливо поморщился. – У меня такое чувство, что, уходя с хутора, я будто оторвался от некоей пуповины, которая держала меня на одном месте и потому обеспечивала тихую мирную жизнь. Но стоило мне её оборвать, как эта самая жизнь набросилась на меня ровно бешеная собака и стала рвать со всех сторон – ни укрыться от неё, ни кому-нибудь пожаловаться… – Ты мне объясни вот что, – Головин пригубил бокал. – Даже в замке, когда мы с тобой только познакомились, а ты всего сутки назад оставил столь любезный сердцу хутор, ты никого и ничего не боялся! Что сие означало? Смелость незнания? Отчаяние бедняка?.. А тут какой-то Чёрный Паша вызывает в тебе прямо-таки священный трепет! Зигмунда Бека не убоялся – а перед ним и не такие сопляки ломались!.. Почему бы тебе его не загипнотизировать, как меня когда-то? – Не могу! – от волнения Ян даже осип. – Веришь ли, стоит мне лишь подумать о нём, как всё в груди обрывается! Я когда на Кубани сбежал от него, сутки ещё озирался: нет ли его поблизости?.. Юноша замолчал и недовольно посмотрел на Головина. – А ты… будто радуешься? – Честно тебе признаюсь – радуюсь! Нам с тобой предстоят нелегкие, но прямо-таки захватывающие исследования! Чем больше я себе это представляю, тем лучше понимаю: занимаясь все эти годы политикой, я лукавил сам с собой. Наука – вот мое истинное призвание, моя настоящая любовь! – А почему ты решил, что и мне твоя наука будет интересна? До сих пор меня привлекала только практика… – из чувства противоречия заявил Ян. – Элементарная логика! Разве ты не захочешь узнать, как тебе преодолеть страх перед Чёрным Пашой? Как твой дар в тебе развивается? Нельзя ли увеличить силу излучения магнетических волн?.. Меня заинтересовал ещё один факт, мимо которого ты лихо прогарцевал со всем безрассудством молодости… – Молодости? Сам-то, можно подумать, старик! – Не старик. Но и не юноша румяный. Прошло время разбрасывать камни, пора их собирать. – Граф Головин, как всегда, философствует? Так какой у тебя за пазухой камень… я хотел сказать, факт? – Давай порассуждаем: однажды тебе удалось увидеть духоборов, или как ты ещё их называл. – Солнцепоклонников. – Вот именно… А в другой раз ты попытался их увидеть, но у тебя ничего не вышло… – Кое-что я всё-таки увидел. Правда, смутно, как через густой туман. Потом пробовал ещё несколько раз – ни разу ничего не получилось. Уже подумал было: может, мои способности слабеют? Или дар этот мне ненадолго достался? – А я думаю, что они на своих границах ставят щит. – Щит?! – Называй, как угодно: щит, заслон, преграда… Таких именно мест наши предки боялись, старались стороной обходить, потому что в заговорённом месте человеку всякая чертовщина мерещится: видения, страхи-ужасы… Оттого эти сектанты и живут, никем не найденные, никакому закону неподвластные: людей воруют, беглецов смертью карают. Таких никакой строй не потерпит! Где это видано, чтобы месторождение алмазов государство кому попало разрабатывать позволило!.. Много, говоришь, у них богатств? – Немерено! – И что же ты, Чёрному Паше всё это так и выложил? – Всё, да не всё! – хитро сощурился Ян. – Ох уж эти мне крестьяне!.. Кто их обманет, три дня не проживёт! Давай, выкладывай, какие знания зажилил? – У них кроме этого, как ты говоришь, щита, всё хозяйство от постороннего взгляда упрятано. Снаружи посмотришь – убогая хатёнка к скале прилепилась, а внутрь войдёшь, крышку с подвала снимешь – мать моя! Во все стороны под землей ходы разветвляются! Только два из них – выходы наружу, остальные – ещё глубже в землю. Я сразу даже не понял, отчего у этих людей, у пленников, такие бледные лица. Думал, из-за освещения. А потом понял: они же круглый год солнца не видят! – Почему же один раз тебе удалось за этот щит прорваться? – задумчиво проговорил Фёдор. -Ты не мог бы вспомнить, когда, в какое время суток это было? – Конечно, помню: среди ночи. Днем я попробовал себе их представить ничего не вышло, а ночью будто колокольчик в голове звякнул: иди, теперь свободно! – И все-то чудеса у тебя ночью случаются: то Светлана позовёт, то колокольчик зазвенит… Ян понурился. – Ты посмеиваешься, а меня это нисколько не радует! Я бы хотел жить, как все нормальные люди, безо всяких там чудес!.. Давай-ка сейчас лучше к Крутько пойдём – у меня весь вечер Светлана из головы не выходит. Зови полового, как ты ему пальцами щёлкаешь? – Гарсон! – опять позвал Головин, но на его зов поспешно подошёл совсем другой человек. – Извиняйте, господа, небольшая неприятность: у официанта что-то с сердцем случилось… Я в момент посчитаю, не задержу вас! – его карандаш проворно забегал по бумаге. Фёдор посмотрел на товарища. – Ладно! – сдался тот и предложил: – Я могу посмотреть вашего больного, как, можно сказать, практикующий студент… – Сделайте милость! – расплылся тот в улыбке. – Я – позвольте представиться – администратор этой ресторации. Мне всякие болезни на работе вовсе ни к чему! И чтобы наши посетители не думали, что их больные люди обслуживают… Но раз господа сами врачи, они понимают… – он торопливо семенил рядом. – А за лечение нашего человека я с вас за ужин денег не возьму! На здоровье, как говорится, за счет нашего заведения… Обслуживавший их официант-агент лежал на полу и громко стонал: – Сердце! Сердце! Кто-то подложил ему под голову пальто и расстегнул рубаху, из-под которой виднелось мокрое полотенце. – Экий ты, братец, нервный! – склонился над больным Ян и удивился про себя: он невольно копировал сейчас своего учителя Подорожанского. – Внушил себе Бог знает, что, вот и мерещатся всякие ужасы… Это пройдёт! Успокойся! Видишь, сердце уже не болит. Он сунул в рот больному таблетку глюкозы – надо же было изобразить хоть какое-то лечение, и приказал окружавшим его работникам: – Положите его куда-нибудь, пусть полчасика полежит. А потом работать! Нечего даром хлеб есть! Правда, хозяин? Администратор угодливо захихикал. – Приятно чувствовать себя чародеем? – поинтересовался Головин, когда они наконец вышли из ресторана. – Я привык, – беззаботно ответил Ян, – потому что лечить людей – моя работа… Независимо от того, хорошие они или плохие. Когда они постучали в дверь квартиры Крутько, глухой и оттого неузнаваемый голос хозяина спросил: – Кто там? – Да ты что, Николай, от друзей закрываться стал? Это же Ян! На двери лязгнули запоры. – Ты чего вдруг надумал запираться? Всегда со Светкой двери распахнутыми держали! Сам же говорил: "А кого нам бояться в собственной стране?!" – Я и сам так думал, да передумал, обстоятельства заставили… А кто это с тобой? Он вгляделся в гостя. – Подожди, не говори, я, кажется, и сам узнаю… Головин Фёдор… – Просто Фёдор! – Это мой старый знакомый, ещё с прикарпатских мест! Я ему так обрадовался, что решил и с вами его познакомить, а тут такая крепость! – Заходите, товарищи! – Крутько посторонился, пропустил их и опять закрыл дверь на задвижку. – У нас тут, Янек, такое… Чего мне бояться, а вот Светаша… Боится, даже спать не может: вздрагивает, прислушивается и спрашивает: "Это они?" Кто – они? Я говорю: "Нет там никого", а она: "Закрой двери на засов!" Пришлось засов на базаре купить и поставить. Он так громко лязгает! Хотел было его маслом смазать, так, оказывается, её этот лязг успокаивает… – Где она? – спросил Ян. – Лежит в постели. Как только её отпустили, пришла – и сразу в ванную. Долго мылась: я даже забеспокоился, не случилось ли беды с нею? Чего греха таить, чёрная мысль в голову закралась, верите ли, двери стал ломать. А она вышла, с виду такая спокойная, в постель забралась и больше не встаёт. Я уж и бром ей давал, – Николай понизил голос, – и даже морфий – ничего не помогает! Как закаменела… Он всхлипнул. – Да что ты, Коля! – обнял его Ян; этот большой мужественный человек, который всегда восхищал его своей силой и выдержкой, вдруг в один момент сдал, видя изломанной и опустошённой свою юную жену… – Извините меня! – он взял себя в руки и теперь говорил подчеркнуто спокойным тоном. – Верите ли, я – горячо преданный революции человек, все сделавший ради её победы – вдруг засомневался в правильности своего выбора: стоит ли моей жизни, сил и преданности государство, которое так безжалостно обращается со своими гражданами? Они прошли за ширму, где на кровати лежала Светлана. В ногах у неё сидел печальный Ванька. – Коля, – он поднял на Крутько грустные глаза, – вона ничого нэ каже, мовчыть и всэ… Крутько долгим взглядом посмотрел на жену. – Светлана, к тебе пришли. Молодая женщина пошевелилась. – А-а, братик, – медленно произнесла она, взмахнув ресницами. – Я тебя вспоминала… – Чего это ты разлеглась? – Ян грубовато-нежно похлопал её по руке. – А кто меня учил не сдаваться? Идти до конца? "Рука бойца колоть устала"? По её лицу пробежала тень улыбки. – Молодец, помнишь ещё… Захворала твоя учителка, Янек! – И что у тебя болит? – Душа, братику, душа… Или что там есть у людей возле сердца?.. Ты не один? – Это мой товарищ. И хороший врач. Правда, не знаю, может ли он лечить душу… Но диагноз-то ты, Фёдор, наверняка поставил? – Тяжелое нервное потрясение, – четко ответил Головин, не принимая насмешливого тона юноши. – Может перейти в горячку. – Понял. Хочешь сказать, мои шутки не к месту? Ты прав, воспитания мне не хватает… Светка, помнишь, как я тебя от ангины лечил? Ты уже и говорить не могла, только хрипела… – Помню, – с трудом улыбнулась Светлана. – Руку на лоб положил, что-то пошептал, у горла пальцами пошевелил – а из горла что-то как хлынуло! Какая-то гадость! Я чуть не задохнулась… Нет уж, Янек, дай мне умереть спокойно, без твоих страшных опытов! – Но ты же после этого выздоровела! – А теперь я думаю, что лучше было это сделать ещё тогда… – Светаша, а как же я? – не выдержал невмешательства Николай. – А Ванька? Ты подумала, что будет с нами? Она с любовью посмотрела на своих мужчин, но вдруг её взгляд потерял теплоту и мягкость, заметался вокруг, будто задуваемое ветром пламя свечи. – Светка! – кинулся к ней Ян, отстраняя всех. – Скажи мне, что ты хочешь? – Заснуть… И видеть сны, быть может… Вот в чём вопрос, какие сны приснятся в смертном сне, когда мы сбросим этот бренный шум… – О чем она? – оглянулся на товарищей Ян. – Это "Гамлет" Вильяма Шекспира, – не отрывая взгляда от лежащей, пробормотал Фёдор. – Мы успели вовремя… Ян провел рукой перед глазами девушки. – Светка, а ведь сейчас лето. Жарко. Ты наработалась, устала. Приляг на сено. Отдохни. Светлана закрыла глаза и блаженно улыбнулась. – Коники цвирчать! – Кузнечики стрекочут, – тихо проговорил Головин. Она заснула, казалось бы, крепко, но когда Ян стал расспрашивать её, отвечала, как если бы это был обычный разговор двух друзей. – Что с тобой, Светка? Расскажи братику. – Я боюсь… Боюсь этих людей. – Следователя? Его фамилия Гапоненко? – Нет, Дмитрий Ильич хороший… Но когда он отправил меня обратно в камеру… Я думала, обманул… Я не знала, что это ненадолго. Думала, опять придут другие. И тот, самый противный. Рыжий. Он бил меня по лицу. Ян почувствовал, как на его плече железной хваткой сомкнулись пальцы Крутько. Его фамилия – Сидоркин. По-моему, он даже малограмотный, но это-то и страшно! Раб, который получил хоть маленькую, но власть… Ян посмотрел на застывшее лицо Николая и подумал, что приснопамятный Сидоркин, возможно, блаженствующий сейчас в кругу любящей семьи, не был бы так спокоен, погляди он на это лицо… – А что делал следователь Гапоненко? – продолжал настойчиво расспрашивать её Ян, подозревая, что Светлана выгораживает его по ошибке, но она опять проговорила с улыбкой: – Дмитрий Ильич – хороший! По лицу её скользнула странная улыбка – как если бы Светка улыбнулась какой-то тайной мысли или приятному воспоминанию. Ян недоверчиво всмотрелся в постепенно исчезающие с её лица признаки душевного волнения: уж не били ли её там по голове? Не пошатнулся ли от нервного напряжения её рассудок? И тут же заставил себя не отвлекаться… Наконец лицо Светланы разгладилось: исчезли из-под глаз темные круги, на бледных щеках появился легкий румянец. Она спокойно задышала. – Говоришь, заснуть не могла? – спросил Ян через плечо, не оглядываясь, у Николая. Тот только кивнул. – Тогда пусть поспит, не возражаешь? И на очередной кивок измученного мужа посетовал: – Ручонку-то с моего плеча убрал бы, а, военврач? Может, я тебе ещё когда-никогда пригожусь? – Извини!  Крутько отдёрнул руку и пошевелил занемевшими пальцами, не отрывая глаз от лица любимой жены, спросил: – Что с нею будет? – Выспится! – притворно грубо бросил Ян. – Ты, Крутько, я вижу, совсем зазнался: я к тебе в гости друга привёл, понарассказывал ему, какой ты хлебосольный, а на деле? Хоть бы спирту плеснул, что ли… Тот наконец пришёл в себя и радостно заулыбался. – Как же я вам рад, дорогие мои! Господи, неужели всё осталось позади? Погодите, я сейчас такой стол вам соображу – пальчики оближете! – Да не суетись ты, я пошутил! – попытался остановить его Ян. – Мы с Федором только что из ресторации: и наелись, и напились… И зашли-то к вам на минуточку, я хотел узнать, как Светка себя чувствует. – Ян… скажи… когда она проснётся? – Видишь, Фёдор, какие нескромные вопросы задает мне муж названой сестры?.. Что ж это выходит – мне ещё и приходить, чтобы её будить? – Значит, всё как обычно? – А вот ловушки мне попрошу не расставлять! Что – как обычно? Я должен знать, когда и как твоя жена просыпается? – Да ну тебя! Знаете, Фёдор, я никогда не могу понять: шутит Ян или говорит всерьёз? – голос Николая прямо-таки вибрировал от прорывавшейся наружу радости: Светлана выздоровеет, ничего страшного не произошло, а ведь он, чего и греха таить, свой пистолет почистил – иначе какая ему жизнь без Светланы?! Он расправил плечи и опять стал самим собой: мужественным человеком и хлебосольным хозяином. Он хитро прищурился и подмигнул своим гостям: – Мужики, я тут один напиток изготовил – забудете, что и пили в вашей ресторации! Если его употребить под хорошее сало, а именно такое прислали нам с Кубани… Иван, за мной, на кухню! Малыш, заскучавший было в непривычной для него тоскливо-безнадежной обстановке, смеясь, побежал за Крутько. – Я тут кое-что заметил. – Головин внимательно посмотрел на Яна, ожидая его интереса или вопроса, но хлопец сидел в глубокой задумчивости. – Ты меня слышишь? Почему для тебя оказалась неприятной похвала Светланы какому-то Дмитрию Ильичу? – Так это же и есть Чёрный Паша! – Твой знакомый бандит? – Офицер ОГПУ, проше пана!.. Шутки шутками, но я не верю в его бескорыстие. Чего это вдруг он к ней хорошо отнёсся? Светлана вовсе не наивная дурочка – значит, притворялся он перед нею по-настоящему. Может, просто сдержал слово, которое мне дал – я ему пока нужен! Как бы этот волк не задумал какого-нибудь подвоха… Николай между тем проворно накрыл стол: это получалось у него споро и красиво – иная женщина могла бы и позавидовать! Обычные кусочки сала были нарезаны так искусно, что просвечивали насквозь и создавали впечатление особого деликатеса. Обычная вареная картошка, но поданная в какой-то невиданной миске – впрочем, Ян знал секрет: её изготовили из бывшей надколотой супницы, острые края которой осторожно оббил и по собственному методу отшлифовал сам Николай – была украшена всего лишь перышками зеленого лука, но одним своим видом вызывала аппетит. Раскинувшийся на тарелке нарезанный соленый огурец с половинкой вареного яйца в центре напоминал диковинный цветок. Словом, в этом доме любили жизнь во всех её проявлениях и украшали всеми имеющимися в наличии средствами… Ян впервые посмотрел на Крутько другими глазами и подумал, что совсем не знает мужа Светланы. Поддавшись с первой минуты знакомства неприятному чувству ревности и удивления – что могла найти Светка в этом самом обычном с виду мужчине? – он и не старался узнать его получше… Но каково же было удивление Яна, когда, пытаясь прекратить хлопоты Николая, он услышал в ответ: – Не мешай мне, Янек, свою вину перед тобой заглаживать. Да-да, и не смотри на меня так! Чего уж скрывать: недолюбливал я тебя. И в твое бескорыстие по отношению к Светке я не очень верил, и в её восторженные рассказы о твоих небывалых способностях… – Ты мне не верил?! – изумился Ян. – Не обессудь, брат! – развел руками военврач. – Говорю то, что есть! Из песни, как говорится, слова не выбросишь. Да и почему я на слово должен был верить? Нет, такое нужно только видеть… Они обернулись, услышав смех Фёдора. – Видимо, суждено тебе, Янко, в непризнанных гениях ходить! Я, помнится, тоже готов был собственным глазам не верить. Хорошо, если в нашей стране дар этот не станет для тебя тяжким бременем. Так они сидели. Переговаривались. Пили и закусывали. Бежали минуты, текли часы… И то ли оттого, что на их глазах произошло чудо исцеления, и они оказались к нему приобщёнными, то ли эта комнатка четы Крутько располагала к общению, то ли они просто устали от суеты и постоянных треволнений, но время шло, а им не хотелось расставаться. Уснул на диване уставший за день Ванька – они лишь понизили голоса. Тщетно намекала на позднее время выскакивающая из окошечка часов суетливая кукушка… Спустил их с небес тесного мужского общения и единения певучий женский голос: – Неужели нет за этим столом настоящего рыцаря, который нальет рюмочку бывшей арестантке? Мужчины разом вскочили из-за стола. – Сидите-сидите, – царственным жестом усадила их на место Светлана. – Я здесь, с краешку, возле любимого мужа присяду… Долго я спала? – Четыре часа, – Ян скользнул взглядом по настенным часам. – А кажется, сутки проспала, – она обвела мужчин смеющимися глазами, поочередно словно отражаясь в глазах у каждого. – И ещё у меня такое чувство, что я долго болела и проснулась выздоровевшей. – Но ты действительно плохо себя чувствовала, – осторожно заметил её супруг. – Я все помню, дорогой, – Светлана потерлась носом об его руку. – Всё? А я-то думал, ты обо всём забудешь, – Николай разочарованно посмотрел на Яна. – Зачем же ей забывать? – Как зачем? Чтобы забыть! Не знать! Не вспоминать! – Интересно, – вмешалась в разговор сама пострадавшая, – ты представляешь себе мою память этакой классной доской? Случилось что-нибудь плохое, взял мокрую тряпку – то бишь позвал Яна – да и стёр мелом написанное? Ни забот, ни хлопот? Не ожидала от тебя, Колечка! Крутько растерялся. – Налетела! Чисто курица на коршуна. – Да пойми ты, – вмешался и Ян, – если она забудет, что было теперь, то в следующий раз всё будет переживать заново, не имея никакой защиты в виде опыта… – Какой такой следующий раз?! – возмутился Николай. – В такое время никто не застрахован от повторения, – пожал плечами Ян. – А тебе бы так хотелось завернуть меня в вату, положить в коробку и спрятать? – ехидно спросила Светлана. – Да, хотелось бы! – крикнул тот. – Спрятать, запереть, закрыть собой! Ян с Головиным переглянулись. – Кажется, Федя, начинается семейный… вечер. Как говорит наш студент Знахарь: пора закивать пятками! – Простите, мы больше не будем! – захныкала, кого-то копируя, Светлана. – Пора, любезные хозяева, гостям и честь знать! – решительно поднялся из-за стола Фёдор. – Я хоть временно холостяк, на работу по утрам хожу, как все женатые. – Да и мне в институт с утра пораньше… – начал говорить Ян, но резкий стук в дверь прервал его на середине фразы. Глава пятая Главный маг восседал на золотом троне в небесно-синих одеждах, увенчанный тиарой, сверкающей россыпью цветных алмазов. Края тиары были отлиты в виде солнечных лучей. На груди, вышитый золотыми нитями, тоже блестел и переливался солнечный диск. У всех посвященных в слуги Арала была подобная одежда, но в отличие от ступени, которой достиг главный маг, седьмой ступени Хемунах – возведение, разум, предусмотрительность, – одежда слуг низших ступеней не расшивалась золотом и драгоценными камнями. Посвящённый первой ступени, каким был тот, что стоял сейчас перед главным магом, имел лишь вышитую обычными желтыми нитками эмблему солнца ниже левого плеча – как раз напротив сердца размером с медную монету. Никто, кроме главного мага и его старшего помощника, слуги шестой ступени посвящения Саббала – бремя или терпение – не знал, что вышитый знак младшего не что иное как мишень, в которую в случае опасности должна была воткнуться тонкая игла с ядом, выпущенная из духовой трубки, висящей обычно на поясе Саббала. С виду трубка казалась обычным поясным украшением. Негласно считалось, что слуги первой ступени посвящения, Изеда-ках, праведность, принимавшие благодать в день весеннего равноденствия, когда солнце расточает милости всем поровну, проходили попутно и проверку на крепость веры: ведь в этот день солнцепоклонники обязательно приносили жертву своему божеству. Жертва была не каким-то там тельцом или черным петухом – отдать жизнь Аралу должен был человек! Поначалу для этого ритуала отбирали самых крепких и молодых мужчин, но позже, когда всё труднее становилось находить выносливых работников для разработки алмазов, в жертву стали приносить самых слабых и больных: не всё ли равно, раз они уже отдали свою энергию на благо и во имя служения Аралу? Сам же обряд за столетия не претерпел сколь-нибудь значительных изменений. Жизнь у жертвы полагалось отнимать медленно. Чем медленнее удавалось делать это слугам, тем большее удовольствие должен был получать Бог… Посвященный в слуги Арала окончательно порывал с прежней мирской жизнью, если таковая у него была. В слуги предпочитали брать детей, родившихся в Тереме: они не знали другой жизни и меньше таили в своих нравах подвоха, чем пришедшие извне… Участие в ежегодных жертвоприношениях делало слуг Арала изгоями и даже преступниками в глазах обычных законопослушных граждан. Впрочем, о других гражданах речи быть и не могло, потому что за двести лет жизни на сибирской земле – первые солнцепоклонники прибыли из Индии и до сих пор не прерывали связи с родиной – не было случая, чтобы слуга Арала мог оставить своих собратьев и поселиться среди простых смертных. Жизнь солнцепоклонников была окружена тайной, досужими вымыслами и вообще неизвестно, каким образом сами слухи о них могли просочиться в среду праведных христиан?! Может, прежде, чем отойти в мир иной, случайным свидетелям успевали поведать об этом редкие беглецы из страшных подземелий? Но если о таковых узнавали слуги Арала, то вонзали свои отравленные золотые иглы и в их несчастные тела! Солнцепоклонников называли ещё и духоборами. То ли с какой другой сектой путали, то ли ошибочно считали их кем-то сродни православным монахам, что умерщвляли свою плоть постами и испытаниями. Или считали похожими на секту скопцов, которые избавлялись от своего мужского естества, чтобы ничто не отвлекало и не мешало служить до конца своему неистовому Богу… Слуги Арала могли ещё согласиться с названием "солнцепоклонники", но подозревать их в бесполости? Лишать своей рукой себя дара, которым Арал отметил человека, с помощью которого повелел продолжать род людской?! Служить Аралу должны были сильные, здоровые мужчины. Другое дело, что от великой цели их ничто не должно было отвлекать. Потому удовлетворение плоти считалось необходимым, но на уровне потребности организма. Именно для таких целей в Аралхамаде – так слуги Арала называли своё поселение – существовал Терем. Один из выходов на поверхность как раз и вел туда. Именно здесь один раз в неделю солнцепоклонники отдыхали душой и телом. Именно здесь для их утех были собраны красивейшие девушки со всех уголков России и Индии. Многие слуги Арала были прямыми потомками первых переселенцев Аралхамада и потому предпочитали отдыхать в обществе индийских красавиц. Впрочем, не отказывались и от русских… Если во всех других местах Аралхамада поклонялись Аралу, то здесь, в Тереме – Эросу. Причем обучение новеньких девушек проходило по программе, которой позавидовали бы в гаремах Востока и публичных домах Запада. Ибо девушки ни в коем случае не должны были походить на шлюх или рабынь, а быть именно служительницами культа любви. Для этого они и сами должны были испытывать удовольствие от своей службы, потому из храмов любви Индии были вывезены манускрипты, и по ним, по первоисточникам, девушки Терема постигали искусство Кама-сутры. Главный маг полагал, что все возможности человека должны использоваться полностью. Бог создал людей таким образом, чтобы они могли продолжать свой род – так же, как и другие животные. Но на теле человека он обозначил и уйму точек, прикосновение к которым многократно увеличивает желание близости. Зачем? Значит, надо, чтобы к ним прикасались… Терем внешне никакой терем, дом или дворец не напоминал. Это было творение безымянного аралхамадского архитектурного гения, казавшееся со стороны просто куском скалы. Целый ряд искусно выдолбленных окон издалека выглядел случайными углублениями в камне, над которыми немало потрудился ветер. Для прогулки девушек на свежем воздухе в скале была выдолблена широкая терраса, которую можно было разглядеть разве что с аэроплана. Но аэропланы в этих местах не летали, а если бы летали, то умельцы Аралхамада придумали бы, как упрятать её от глаз любопытных авиаторов… Девушки жили в Тереме до двадцати пяти лет. После этого они переходили вниз, в мастерские, где шили одежду, ухаживали за коровами и свиньями. Они могли даже выйти замуж за особо отличившихся работников из тех, что добывали камни или обслуживали посвященных. Впрочем, магистру первой ступени, стоявшему сейчас перед главным магом, эти подробности были неизвестны. Он получал обычное задание: отправиться в Уфу и отвезти по знакомому адресу тяжелый кованый ларец, взамен получить деньги и закупить продукты по списку. Словом, поездка как поездка. Сопровождать магистра должны были два посвященных, прошедших военную науку. Богатство предстояло везти немалое. Магистр был обучен достаточно, чтобы при случае защитить себя от любого нападения, но главный маг предпочитал не рисковать: на Бога надейся, а сам не плошай! Не то чтобы он не доверял младшему собрату. Скорее, наоборот, тот был его любимцем и, что бы ни случилось, в Аралхамад вернулся бы непременно… Посланцы ушли готовиться в дорогу, а главный маг задумался: вот и он стал позволять себе некоторые слабости. Разве прежде были у него любимцы? Стареет, видно! Видимо, потому что с Алимгафаром – такое имя юноша получил при посвящении – пришлось ему повозиться. Попал мальчик в Аралхамад в возрасте тринадцати лет. Фигура его обещала быть крепкой, мускулистой, но неправильное питание и недозированные физические нагрузки грозили ему в будущем невысоким ростом, а потому и невозможностью принадлежать к избранным. И главный маг – он в то время был магистром шестой ступени – занялся исправлением недостатков. По системе йогов он растянул уже начинавшие затвердевать косточки мальчишки, без устали занимался с ним упражнениями и теперь мог гордиться: фигура Алимгафара была идеально правильная – рост шесть футов, широкие плечи, тонкая талия, длинные выносливые ноги… О, этот мальчик далеко пойдёт! Посланцы вышли из Аралхамада подземным ходом несколько в стороне от основной тропы и тщательно проверили, нет ли поблизости постороннего следа? Телегу они брали в соседней деревне, верстах в трех к югу, у одного и того же немого хозяина. Так продолжалось уже много лет. Плата – один золотой за день пользования телегой – была неизмеримо высокой, нигде в другом месте таких денег хозяин не смог бы заработать. Немой, но не глухой, он зубами готов был драться за своих благодетелей и, имей язык, предпочел бы скорей снова его лишиться, чем потерять расположение своих нанимателей, сделавших его первым богачом в округе. Он удачно выдал замуж двух старших дочерей, теперь готовился к свадьбе младшей, поэтому очередной золотой был ожидаемым, и повозка в его дворе как всегда стояла наготове. Выглядели посланцы простыми деревенскими парнями, ехавшими на телеге в город, и только очень наметанный глаз отметил бы их особую выправку и совсем не крестьянскую собранность. Спутников Алимгафара звали Танатар и Юлдыбай. Они явно были метисами: русские с примесью башкирской крови. Поговаривали в своё время о красивой башкирке в Тереме по имени Бибикей… Телегу, как обычно, они оставили на окраине Уфы – за мелкую серебряную монету юная дочь хозяина разрешала заводить её во двор. Она всегда тайком поглядывала на Алимгафара и совсем по-детски сердилась, что он не обращает на неё внимания, в то время как другие мужчины смотрят на неё с вожделением… К знакомому дому первыми пошли Танатар и Юлдыбай. Так тоже было заведено издавна. Слишком больших денег стоил груз в руках Алимгафара! В дом посланники должны были зайти вдвоём, а потом один из них шёл за Алимгафаром, который оставался ждать вдалеке, так, чтобы его из дома не было видно, а он сам имел путь к отступлению. Сегодня на душе магистра первой ступени было неспокойно. Чувство тревоги не покидало его с тех пор, как они вышли из Аралхамада. Теперь к тому же задерживался Юлдыбай, который должен был прийти за ним. В той стороне, где располагался дом Переправщика, послышались выстрелы. Алимгафар, сидевший до того с безразличным видом на первой попавшейся лавочке у двора, медленно поднялся и не торопясь отправился в противоположную сторону. Несмотря на скучающий вид, в глубине души он был ошеломлён и даже растерян. Если бы не жесткая инструкция на такой вот случай, он, пожалуй, кинулся бы на выручку к товарищам. Хотя, если трезво рассудить, чем он мог им помочь? Слуги Арала оружием не пользовались. Оружием безбожников, разумеется. Их оружие было бесшумным, безотказным, но поражало только на очень близком расстоянии. К слову сказать, у Алимгафара не было и такого. Его безопасность должны были обеспечивать сопровождающие… Главный маг правильно оценивал обстановку, отправляя именно молодого магистра по подобным делам. Даже не будучи повязанным с остальными слугами кровью, он бы не стал бежать, а ведь лучше представившегося случая ничего и быть не могло. Алимгафар подождал на назначенном месте ещё час – никто не пришёл. Это значило только одно: посланников либо убили, либо арестовали. Что же случилось на квартире у Переправщика? Попался он на чем-нибудь или каким-то образом выследили его? Но тогда он должен был бы почувствовать за собой слежку. Алимгафар попетлял по узким улочкам Уфы – слежки не было. Теперь нужно было дождаться лишь темноты, чтобы незаметно ускользнуть из города. Он бродил по улицам один, у всех на виду с золотом, на которое можно было купить пол-Уфы, и мучился своей незащищенностью – чего ждать: окрика, пули, ножа в спину? И хотя никто не обращал на него внимания, юный магистр с тоской вспоминал подземные коридоры и крепкие стены Аралхамада, его невидимую защиту, ставить которую и он когда-нибудь научится – никому ещё не удалось её преодолеть! Алимгафар нехотя скользил глазами по вывескам и афишам, как вдруг одна из них как будто пригвоздила его к месту. "Московский цирк! Впервые на манеже аттракцион "Амазонки революции"! Воздушные акробаты показывают чудеса ловкости, меткости и дрессировки! Впервые под куполом цирка медведь Гоша и обезьяна Эмма!" Что-то тёплое шевельнулось в груди юного магистра. "Нельзя!" – твердил ему голос пятилетнего безусловного подчинения. "Я только один глазком посмотрю!" – просил тринадцатилетний мальчишка, рожденный в цирке и им воспитанный.; И также по давней цирковой привычке он не пошёл к парадному входу, а, потолкавшись среди повозок и наспех сколоченных домиков, нырнул в небольшую дверь за брезентовым пологом, и сразу в нос ему ударили запахи. Если не считать того, что откуда-то тянуло резким запахом паленой парусины, пахло как обычно в цирке: зверями, потом, мокрыми опилками – это с детства было так близко и знакомо ему, что на глаза навернулись слезы. Он прошёл по брезентовому коридору и, никем не замеченный, остановился у форганга; отсюда ему был виден весь манеж. Как раз в это время на нём шёл объявленный аттракцион. Воздушные акробаты и вправду выделывали чудеса: мужчины в костюмах а-ля белая гвардия гонялись по воздуху за девушками в коротких алых плащах и таких же трико лонжей в призрачном свете циркового освещения не было видно и казалось, что акробаты действительно просто летают. Между красными и белыми металась девушка в голубом, которая в руках держала картонных голубей – в них стреляла из самых немыслимых положений девушка в черном с золотом трико, попутно успевавшая крутить сальто с обезьяной, одетой в маленькую черную папаху и смешные галифе. Один из "белых" таскал за собой небольшого медведя, скорей, медвежонка, который в конце концов стал держать в зубах небольшую трапецию, на которой крутилась обезьяна. Зрелище было ярким и захватывающим, ловкость артистов справедливо награждалась аплодисментами, а когда один из "белых", подстреленный "красной", стал стремительно падать, зал замер от ужаса и облегченно вздохнул, когда артист в последнем прыжке ухватился за перекладину. Артистка в черном первой соскользнула по канату на манеж, и шпрехшталмейстер громко провозгласил: – Наталья Романова! Господи, неужели… Но та, другая Наталья, была Соловьева! "Ты забыл, – сказал он самому себе, – что девушки порой выходят замуж? Или берут сценические псевдонимы? Но тогда зачем псевдоним девушке, которая и так живёт под чужой фамилией?! Мне нужно с ней поговорить!" – "О чём?" спрашивал суровый голос. "Я должен знать: она это или не она? Впрочем, это неправда. Я и так знаю, что это – ОНА! Девушка, в которую был влюблен глупый мальчишка! Разве есть ещё на свете девушка с такими же зелеными глазами и с такой же доброй улыбкой? Вон как прижалась к ней обезьяна даже звери понимают, какой удивительный она человек!" Он отошёл в тень, чтобы его не заметила бегущая мимо счастливая Наташа. "Нужно уходить! О чём могу говорить с нею я, давший обет служения Аралу?" – думал он, уходя прочь. Пять лет назад умный, знающий тайны хатха-йоги и Тибета магистр шестой ступени Саттар-ака приблизил к себе, стал обучать всему тому, что знал сам, тринадцатилетнего пленного мальчика. Судя по рассказам, тот был сиротой, и магистра тронула его бескорыстная привязанность к другому пленнику, которого оставили в живых, чтобы выяснить, каким образом искателям солнцепоклонников удалось подойти так близко к Аралхамаду. Эти люди вызывали уважение уже тем, что рискнули отправиться в горы столь малочисленным отрядом – их было всего четверо!.. Один был убит на месте. Пожилого и мальчишку взяли в плен без особых хлопот, а вот четвертый успел отправить к Аралу двух посвященных! Такую шутку с солнцепоклонниками сыграть прежде никому не удавалось. Убить двух слуг Арала одновременно, метнув кинжалы сразу с обеих рук! Такой человек заслуживал смерти на каторге… Тогдашний великий маг с горечью посетовал, что грядет конец света. Раньше солнцепоклонники чувствовали себя не в пример свободнее. Люди тогда не шатались по Сибири целыми армиями, они боялись неизвестного, таинственного. Одно упоминание о том, что место проклятое, отваживало не многих охотников сунуть сюда нос. Недаром же слуги Арала обнесли свои границы невидимой стеной, вступив в полосу которой простые смертные начинали испытывать всяческие неудобства: от чувства всепоглощающего беспричинного страха до видений наяву всяческих чудищ, которых и во сне-то страшно было увидеть! Всё кончалось, стоило просто отойти от проклятого места… Магистр, ставший впоследствии всемогущим магом, думал, что приближает к себе несмышленого ребёнка, которого приручить – пара пустяков! Он не знал, что перед ним в облике тринадцатилетнего мальчика вполне сложившийся самостоятельный человек, который уже имеет обо всём своё устоявшееся мнение. Саттар-ака считал, что приобрёл на веки вечные преданного, не рассуждающего слугу, но если бы он мог заглянуть в мысли юного циркача, то немедленно отправил бы его в штольню к прочим непосвященным. В последнее время начал прихварывать никогда прежде не болевший Батя, и Алимгафар, в просторечии Алька, стал всерьез опасаться, что слуги Арала постановят на своих встречах, что Арал призывает раба к себе, и на очередном весеннем жертвоприношении выберут для заклания бедного контрабандиста… Отправляя Алимгафара со всевозможными поручениями, великий маг был уверен, что он обязательно вернётся назад, но никак не думал, что старый, уработавшийся раб был этому причиной… Алимгафар отошёл уже на приличное расстояние и оглянулся, чтобы бросить последний взгляд на шапито, как вдруг замер от ужаса: брезентовый купол цирка полыхал, как огромный костер. Он не помнил, как перекинул за спину изрядно оттянувший руку сундучок, увязанный для конспирации в холщовую торбу, как в считанные секунды оказался перед дверью в брезентовой стене – из неё, крича, выбегали люди. Алимгафар кинулся в проем – куда бежать? Что-то толкнуло его: к клеткам! Оттуда слышался дикий рев, но подойти уже было нельзя: огонь стоял сплошной стеной. Вдруг он заметил клетку, стоявшую поодаль; в ней, скрючившись лежала недвижная обезьяна, а поодаль – о Боже! – он увидел лежащую девушку в черном трико. Она не подавала признаков жизни и когда юноша подбежал ближе, то увидел, что правая рука у неё неестественно вывернута, а вокруг головы расплывается кровавое пятно. Тут же в крови валялась упавшая сверху балка… Огонь подбирался к девушке все ближе; ещё несколько секунд, и она вспыхнет факелом, как и всё вокруг! Алимгафар схватил её на руки и побежал к выходу. Вокруг всё рушилось, пылало, ревело, но он упорно бежал через огонь, решив, что если ему суждено погибнуть, то вместе с нею. У самого выхода его подхватили несколько рук и почти выдернули наружу из тотчас рухнувшей за его спиной пылающей стены. – Скорее, не задерживайся, – торопил его кто-то, продолжая тащить прочь и плеща ледяной водой на тлеющую тужурку – он почти ничего не воспринимал, сжимая в руках дорогую ношу и с тоской глядя в её безжизненно запрокинутое лицо. Он бездумно пошел в ту же сторону, откуда недавно спешил к цирку, не в силах устоять перед его зовом… – Стой! Ты куда её понес?! – закричал захлебывающийся кашлем мужской голос. Алимгафар оглянулся: мужчина в обгоревшем белом с золотом трико, тот, что ещё несколько минут назад, здоровый и сильный, летал под куполом цирка, бессильно лежал теперь на куче какого-то тряпья. Возле него на коленях стояла одна из "амазонок" и бинтовала ему грудь. Она тоже посмотрела на юношу и недвижную Наташу на его руках и сказала: – Она умерла, Стас, что же с этим поделаешь? – Нет! – закричал, приподнимаясь, артист и с глухим рыданием опять упал на спину. Алька продолжал идти, но теперь уже целенаправленно, как будто окрик циркача привел его в себя и указал путь: домой, в Аралхамад! Только там смогут вылечить Ольгу! В том, что она жива, он нисколько не сомневался… Хотя спроси кто-нибудь, откуда в нём эта уверенность, Алимгафар, пожалуй, не смог бы ответить. Руки юноши почти не чувствовали тяжести её тела: каждодневные тренировки вначале под присмотром великого мага, а потом и самостоятельные сделали его мышцы стальными, а тело выносливым и приспособляемым к любым самым суровым условиям жизни. Однако сейчас он не думал о себе, о собственной безопасности, о возможности слежки и ареста – ему надо было успеть доставить драгоценную ношу в Аралхамад живой. Удача сопутствовала Алимгафару: никто не остановил его, не спросил, а встречавшиеся на пути прохожие просто ошарашенно смотрели ему вслед. И в самом деле, зрелище он являл собою странное: в обгоревшей тужурке со следами копоти на лице молодой человек с суровым непроницаемым лицом шёл по улицам, прижимая к себе неподвижное девичье тело. Юная хозяйка подворья при виде Алимгафара вмиг забыла о своих обидах, не бросилась в панику, не заголосила, а деловито стала помогать укладывать Наташу на принесённый из сарая овчинный тулуп. Юноша хотел что-то сказать, но она только рукой махнула: – Потом привезёшь! И, внимательно посмотрев на Наталью, осторожно спросила: – Она жива? – Жива, – строго сказал он и хлестнул вожжами лошадь. – Но-о! Ему ещё предстояло три версты нести Наташу на руках… В покои главного мага он ввалился, против обыкновения не постучав. Тот читал какую-то старинную книгу и только поднял на вошедшего глаза, не высказав ни возмущения, ни удивления. Алимгафар положил неподвижную Наташу у его ног и, встав на колени, уткнулся лбом в пол. – Прошу, тебя, великий, сделай так, чтобы она жила! Вечным рабом твоим буду! Великий маг усмехнулся про себя: если бы каждый человек исполнял обеты, что дает всемогущему в тяжелую минуту испытаний, на земле настало бы всеобщее благоденствие. Увы, слаб смертный: пройдёт опасность, и забывает он свои обещания. Он подошёл к лежащей девушке, прикоснулся двумя пальцами к её шее и скомандовал Алимгафару: – Ко мне на стол, быстро! Юноша знал, где это. В соседней комнате стоял стол, покрытый пластиной блестящего, похожего на слюду, минерала. На нем маг проводил свои высоконаучные опыты, зачастую втайне от глаз других слуг Арала. Сюда он и положил Наташу. – Она жива? – спросил Алимгафар замирающим голосом, вдруг под испытывающим взглядом великого усомнившись в этом. – Стал бы я заниматься мертвой! – сердито буркнул Саттар-ака. – Зажги свет! Будешь мне помогать! Алимгафар зажёг несколько керосиновых ламп, подвешенных к потолку на металлических цепях. Маг повернул голову Наташи и осторожно ощупал. –-Слава Аралу, только трещина, осколков нет… Ножницы мне! Юноша подал ножницы и вздрогнул от того, как ловко, но безжалостно стал выстригать маг её прекрасные русые волосы, освобождая кровоточащую рану. – Мазь давай! – приказал он. Юный магистр подал верховному лекарю баночку, выточенную умельцами из куска опала и украшенную золотой вязью. При виде её любой коллекционер или ювелир задрожал бы от зависти, но слуги Арала воспринимали своё богатство как само собой разумеющееся, потому маг спокойно извлёк из антикварной вещицы какую-то черную вязкую мазь, наложил на рану и уверенно стал бинтовать. Затем взял тонкий острый кинжал, распорол рукав костюма, обнажив руку девушки с торчащей наружу сломанной костью. – Да-а, здесь будет посложнее, – пробормотал он себе под нос и спросил. – Она – артистка балета? Если судить по костюму… – Нет, воздушная акробатка. – Я не знал, что у тебя есть знакомые в цирке, – спокойно заметил маг, не глядя на ученика, но чувствуя его волнение. – Никогда прежде я не заходил в цирк, но сегодня случилось непредвиденное – мне надо было убить время до темноты, я и зашёл… А некоторое время спустя в шапито начался пожар… – Ты спас жизнь незнакомому человеку. Это хорошо. Маг подчеркнул слово "незнакомому", ожидая отклика юноши: неужели он так ошибся в своем ученике? Но тому уже стало неудобно морочить голову учителю. – Я знал её раньше, великий. Пять лет назад мы работали в одной труппе… – Подержи её руку, – маг вынул из шкафчика в стене две аккуратные дощечки, сложил вместе сломанные кости, достал из другой баночки мазь янтарного цвета и, смазав место перелома, крепко забинтовал. – Отправить её в Терем? – внешне безучастно поинтересовался Алимгафар. – Нет, пусть остается здесь, – задумчиво ответил великий маг. – Распорядись, чтобы из мастерской прислали Рогнеду – она позаботится. Подметив обеспокоенный взгляд юноши – пострадавшая не подавала признаков жизни, – маг терпеливо повторил: – Рогнеда всё сделает!.. А мы, если не возражаешь, поговорим о событиях минувшего дня! Глава шестая Почувствовав, что церемония знакомства несколько затянулась, Николай Николаевич смутился, отвел взгляд и, прошептав: "Простите!" – поспешно отошёл. За столом никто ничего не понял. – Что это с ним случилось? – обвёл товарищей удивленным взглядом Верещагин. – Наши советские красавицы вызывают у буржуев шок! – смеясь, предположил Петруша. – Астахов, вернись! – Фирсов кинулся было за другом, но передумал и, пожав плечами, вернулся за столик. – Какой-то он сегодня странный… "Действительно, странный, – подумала Катерина. – Первый раз увидел, а так разволновался… Постой-постой, да ведь он и не на меня-то смотрел… на крестик!.. Его фамилия – Астахов! Как же это я сразу не сообразила?! Ведь он… дядя Ольги! А я – с их фамильным крестиком! Еще бы ему не разволноваться! Что он обо мне подумал?! И как я ему все объясню?" Её бездумный, как выяснилось теперь, поступок – нацепила чужую драгоценность! – поставил Катерину в неловкое положение. Конечно, никто не заставит её объяснять, откуда взялся крестик – могла же она у кого-нибудь его купить! – но разве она сама сможет об этом умолчать? "Катя! – как бы услышала она голос отца Остапа. – Ты же всегда была честной девочкой!" – Катюша! – услышала она наяву голос Петруши; тот пытался привлечь её внимание, но она так глубоко задумалась. – А не пойти ли нам потанцевать, пока другие жуют? – Посмотрите на этого шустрика! Не выйдет! – загомонили остальные врачи. – Уважая задумчивость прекрасной дамы, предполагая, что она устала с дороги, мы сидим и деликатно не беспокоим, а он – тут как тут!.. Выбирайте, Катерина Остаповна, с кем бы вы хотели потанцевать? – С господином Фирсовым! – выпалила Катерина. – Со мной? – искренне удивился хирург, которого прежде женщины не баловали вниманием. – Поторопись! – шутливо толкнул его в плечо Верещагин. – Потом будешь от счастья млеть. Катерина мысленно пожалела Фирсова – ведь она просто собиралась использовать его в своих целях – и подала свою руку в ответ на неловко поданную его. – Участники симпозиума остановились в одном отеле, Роман Александрович? – спросила Катерина своего партнера по танцам, стараясь, чтобы её вопрос прозвучал равнодушно, как если бы она старалась занять хоть чем-то возникшую в общении между ними паузу: Фирсов был сейчас занят лишь тем, как бы не наступить Катерине на ногу – сил на разговоры у него уже не осталось… Он поднял на неё сосредоточенные глаза: неужели в танце ещё и разговаривать надо?! – Да не напрягайтесь вы так! – посоветовала ему Катерина. – Не думайте о том, куда ставить ногу, это получится само собой! Представьте себе, что… вы качаетесь на качелях или, например, гребете на лодке… левое весло, правое весло, левое весло, правое весло… – Какая вы умница! – восхищенно произнес вконец измучившийся хирург, который попытался последовать её совету и, к своему удивлению, будто освободился от тяжелой ноши. – А для меня танцы всегда были прямо-таки испытанием! Теперь, оказывается, я могу не бояться опускать вниз ногу после очередного шага… Вы о чём-то меня спрашивали, Катюша? – Я хотела немного расшевелить вас и спросила, где остановились другие участники симпозиума? – Не знаю, как насчёт остальных, а мой товарищ Астахов остановился в "Регине", совсем недалеко от нас!.. Боже, неужели я танцую? – И не так уж плохо! Катерина потанцевала по одному разу со всеми своими кавалерами, но никак не могла отрешиться от мыслей об Астахове, отвечала порой невпопад на вопросы мужчин, и когда, сославшись на усталость, она попросила проводить её в отель, врачи дружно согласились. – Пожалуй, и мне пора, – поддержал её профессор Подорожанский. – Хотелось бы перед завтрашним днем тезисы докладов просмотреть. – Один ты у нас, Алеша, занятой человек! – насмешливо проговорил профессор Шульц. – Велико обаяние Катерины Остаповны, а думаю, до номеров своих доберёмся – каждый к бумагам кинется: записать, просмотреть… Они рассчитались с официантом и, уходя, поглядывали на соседний столик, где пировал Есенин. Какой-то молодой человек рядом с ним с завыванием читал стихи… Проводили Катерину до номера на втором этаже все семеро, приложились к её ручке и пожелали спокойной ночи… Как велико было бы их удивление, знай они, что красавица-переводчица спустя пять минут полностью одетая выйдет из отеля! – Такси для фрау? – спросил её по-немецки швейцар у подъезда. Катерина согласно кивнула. Авто подкатило почти тотчас же. – Отель "Регина"! – бросила она водителю, усаживаясь на заднее сиденье. Таксист удивленно оглянулся на неё, но ничего не сказал, развернулся на площади и несколько секунд спустя остановился у ярко освещенного здания отеля. Она смутилась: оказывается, достаточно было перейти через площадь. – Этого хватит? – она протянула таксисту банкноту достоинством в пять марок. – Сейчас я дам сдачу! – засуетился тот. – Не надо! – Катерина отвела протянутую руку и улыбнулась радости шофера. Швейцар у подъезда отеля поклонился ей и взял под козырёк, но когда Катерина проходила мимо него, сердце, по выражению Дмитрия, билось у неё как телячий хвост. – Могу я узнать, – на чистейшем немецком спросила она у портье, – где остановился господин Астахов Николай Николаевич? И положила на стойку пять марок, справедливо рассудив, что если за такую цену её довезли до отеля, то уж сказать несколько слов и вовсе не откажутся. Портье, в чьи обязанности и входило давать подобные ответы, деньгам удивился, но тем не менее неуловимым движением смахнул их со стойки и, не глядя в записи, выпалил: – Номер четыреста третий!.. Макс, проводи фрау! – скомандовал невысокому худощавому юноше, который, угодливо согнувшись, проводил Катерину до лифта, а потом и до самого номера. Она осторожно постучала в нужную дверь. – Антрэ!  – крикнули изнутри. Николай Николаевич Астахов в темном бархатном халате, надетом на пижаму, сидел за письменным столом, работая с какими-то записями. В номере царил полумрак, и только его стол освещала яркая настольная лампа. Увидев Катерину, он вскочил, с грохотом отбросив стул. – Это вы?! Боже мой, я в неглиже!.. – он метнулся было к двери в соседнюю комнату, но вернулся, сконфуженно улыбаясь. – Присаживайтесь, позвольте, я за вами поухаживаю. Он помог раздеться Катерине, которая от волнения всё медлила – её смущала некоторая двусмысленность визита, особенно в такое позднее время. Она намеренно не стала переодеваться, даже пресловутый крестик на шее оставила, и по тому, как хозяин номера упорно старался на него не глядеть, убедилась в верности своей догадки. – Я очень рад, что вы пришли, – сказал он просто и поцеловал руку. – Прошу разрешения ненадолго покинуть вас! Не сводя с неё взгляда, Астахов попятился в соседнюю комнату и через минуту вышел уже в вечернем костюме. – Барышня, будьте добры, ресторан! – сказал он в телефонную трубку и спросил Катерину: – Шампанское? Она как-то отчаянно кивнула. – Пожалуйста, шампанское в четыреста третий номер! – продолжал говорить он по телефону. – Самое лучшее! Легкую закуску. И заметив протестующий взгляд Катерины, которым она хотела прервать его, пояснил: – Нам ведь надо поговорить, верно? Не волнуйтесь, я не стану превратно истолковывать ваш приход… Простите, я так был ошеломлен вашей красотой… При этих словах Катерина мысленно поправила его: "Вовсе не красотой!" – …вашей красотой, что запомнил только имя… Перефразируя Пушкина, я мог бы сказать о себе: рассеянность – его подруга от самых колыбельных дней! – Не возражаю против одного имени, – улыбнулась Катерина. – А я вот ваше имя-отчество запомнила, Николай Николаевич! – Эн в квадрате, – посмеялся он. В номер постучали, молодой официант вкатил перед собой тележку с напитками и закусками. Ловко накрыв стол, он поклонился и бесшумно закрыл за собой дверь. Ресторан постарался на совесть! Стол даже с одной закуской выглядел великолепно: шампанское в ведерке со льдом и белоснежной салфеткой, от которого кругами расходились тарелки и вазы с нарезанными лимонами, апельсинами, мандаринами, какими-то заморскими фруктами, которым Катерина не знала названия, блюдо со всевозможными пирожными – ими можно было накормить целую женскую гимназию! Официант открыл шампанское, и в бокалах на свету оно искрилось и лопалось пузырьками. Астахов поднял бокал. – Я хочу выпить за знакомство. За настоящее. Вы мне, Катя, расскажете, кто вы, а я вам расскажу, кто я… Катерина пригубила шампанское. – Думаю, я знаю, кто вы… Дядя Ольги Лиговской. И испугалась сама, как он опять побледнел, и предательски дрогнувшая рука плеснула вино на скатерть. Правда, он тут же справился с собой и спросил почти бесстрастно: – Скажите только одно: она жива? – Жива, – вздохнула Катерина. – Почему вы вздыхаете? С нею что-нибудь случилось? – чувствовалось, что Астахов еле сдерживает себя, чтобы не засыпать её вопросами. – Мы не виделись пять лет, потому я до последнего дня ничего об Ольге не знала… Кстати, теперь она не Ольга! – Как? – глупо спросил он. – Почему вдруг племяннице понадобилось менять вполне обычное имя? – Когда мы с нею познакомились, Оля уже жила по чужому паспорту. Тогда она была Наталья Сергеевна Соловьева. Николай Николаевич не замечал, что он шевелит губами, повторяя за Катериной непривычное имя. – Мы разыскивали её. К сожалению, это удалось лишь перед самым моим отъездом в Берлин, потому я и не знаю подробностей… Знаете, Николай Николаевич, я как будто предчувствовала нашу встречу! Этот крестик – я же знаю, что он фамильный, астаховский – я никогда прежде не надевала, а тут… И когда вы на него смотрели, я всё поняла… Она так разволновалась, что на какой-то момент потеряла способность связно излагать свои мысли. – Катюша, что вы, успокойтесь, – он взял её руку в свою и крепко сжал. – Выпейте шампанского. И заставил её выпить почти полбокала. Вино и впрямь подействовала на неё успокаивающе, будто его пузырьки разжижили кровь, заставили бежать быстрее. Катерина откинулась на спинку стула и, заметив, что её рука до сих пор в его руке, улыбнулась. Астахов улыбнулся в ответ, но не дернулся, а задержал свою руку, как бы убеждаясь, что она полностью пришла в себя. – Вот и славно! – он поцеловал её пальцы и, слегка отодвинувшись, попросил: – Теперь расскажите, как вы познакомились с Олей. Катерина поняла, что он переводит разговор на другую тему намеренно; его глаза за стеклами очков смотрели на неё одновременно с интересом и с беспокойством, и оттого, что Николай Николаевич так беспокоился о ней, Катерине вдруг захотелось рассказать ему всё о себе: не приукрашивая и ничего не скрывая… – Пять лет назад я жила в небольшом украинском селе, которому в одночасье пришлось оказаться на перекрестке дорог войны. Мой муж, с которым мы прожили после свадьбы всего месяц, погиб на фронте. Умерли или погибли к тому времени и мои, и его родственники, так что жила я в своей хате одна-одинешенька, без родных, без надежды на то, что в ближайшем будущем в моей жизни что-нибудь переменится, как вдруг в наше село приехал цирк! Теперь-то я понимаю, что это была просто маленькая цирковая труппа: двое взрослых мужчин, мальчик-подросток и девушка. Но для селян, уставших от войны и беспросветной жизни, это был просто цирк, понимаете? Зрелище, развлечение, праздник! Потому мои бесхитростные односельчане приняли артистов не просто с восторгом, а с некоторой долей преклонения. – Девушкой-артисткой была Ольга? – Она, – Катерина запнулась, подыскивая слова: оказывается, рассказывать о себе неприятные вещи человеку, чье мнение тебе небезразлично, не так уж просто… Катерина помолчала, но рассказывать ВСЁ так и не решилась, потому что свой тогдашний порыв сегодня она оценила совсем по-другому. Как объяснить это ему, интеллигентному, благополучному, почему она пригласила к себе на ночлег совершенно незнакомого мужчину? Иными словами, просто предложила ему себя! Объяснить, что на самом деле она не такая, что устала от одиночества в четырех стенах, без человеческого общения? Но ведь она могла позвать к себе ту же Ольгу… Чего о том жалеть? Подумаешь – горе, а раздумаешь – власть Господня. Не сделай она тогда глупого, с теперешней точки зрения, шага, так и жила бы в своей Смоленке. Нет, повернись всё с начала, опять так же поступила бы, потому что Герасим был послан ей судьбой. Он не только не осудил её тогда, не обидел ничем, а полюбил, повез на родину знакомиться с родителями. Вёз, да не довёз! Никто не имеет право осудить её за это! Да и надо ли Астахову знать?! – Так получилось, – сказала Катерина, – что я стала им помогать: то продавать билеты, то к выступлению одевать, то на гармошке играть… – Вы умеете играть на гармони? – улыбнулся Николай Николаевич. – Какое там умение? На слух мелодии подбираю… Может, из-за одного этого они меня с собой не взяли бы, но налетела Полина. – Полина? – Атаманша бандитская. Их тогда белые шибко побили, вот она и решила хоть на нас отыграться. Собрала на майдане сельчан и предложила желающим купить за мешок картошки поручика, которого они в бою в плен взяли. Вряд ли они бы его кому отдали, просто, видимо, хотели проверить, нет ли среди нас сочувствующих… – Человека – за мешок картошки! Ну и дикость! – Дикость – не дикость, а Ольга на эту уловку поддалась. Никто из товарищей остановить её не успел, как она выскочила и закричала: "Я хочу его купить!" Только потом я узнала, что хотела она этим самым крестиком за поручика расплатиться… Тогда и пришлось мне за ружье взяться, тем более что Полина моих отца и свекра до того собственноручно жизни лишила! – Выходит, вы спасли Ольгу? Катерина смутилась. – Вначале я её, потом – она меня. Мужчины почему-то в тот день будто заговоренные были, не то чтобы Полины боялись, а как-то медленно на эти события реагировали… – Это бывает, – кивнул Астахов, – синдром толпы, которую гипнотизирует кровавый диктатор… Массовые казни как раз этому способствуют… – Вот и получилось, что в первые минуты только мы с Ольгой и вступили в бой. – Значит, Оле… пришлось кого-то убить? – В человека ей пришлось стрелять впервые. К счастью для меня, рука у неё не дрогнула. Но как она потом рыдала! – Бедная девочка, – прошептал Астахов и, вспомнив что-то, оживился: – Значит, пригодились ей мои уроки стрельбы? – Еще как пригодились! – И учить её, Катюша, было для меня удовольствием – в ней этот талант был прям-таки от Бога… В тринадцать лет она у моих друзей-военных выиграла пари, выбив в тире десять очков из десяти! – Догадываюсь! А как вы думаете, Николай Николаевич, с каким номером Оля выступала? – Хотите сказать, стреляла? – С завязанными глазами тушила выстрелами свечи, стреляла на звук… Когда мы выступали у анархистов… – У анархистов, – эхом повторил Астахов. – Девчонка, которую причесывала горничная, обстирывала прачка… Которая валялась на софе с мигренью и плохим настроением… – Стирать она научилась сама. Причесываться тоже. А на мигрени у неё просто не было времени. – А что было потом? – Потом она вышла замуж. За того самого поручика. Его звали Вадим Зацепин. Нам тогда пришлось взять его с собой – на нём от побоев бандитских живого места не было. Ничего, вылечили… Он тоже цирком увлёкся, фокусы изучил, иллюзионистом выступал. Я у него ассистенткой была. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/larisa-shkatula-23684000/almaznyy-gorod/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
СКАЧАТЬ БЕСПЛАТНО