Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Шерше ля вамп Юлия Валерьевна Набокова VIP значит вампир #2 Жизнь вампира полна сюрпризов. Не успела Жанна Бессонова толком освоиться в элитарном Клубе бессмертных, как приходится срываться с места и лететь в Париж. Отныне она – богатая наследница процветающих предприятий, особняков по всему миру и старинного замка в предместье Парижа. Вот только что за таинственные незнакомки собираются в этом замке после полуночи? Чего боятся парижские вампиры? И как дорого придется заплатить за роскошное наследство? Юлия Набокова Шерше ля вамп Пролог Краткие выдержки из международного Пражского договора 1956 года I. Преступления и меры наказания 1. Человеческая жизнь неприкосновенна. 2. Наказание за убийство – ликвидация. 3. Покушение на жизнь приравнивается к убийству и влечет за собой наказание, соразмерное ему. 4. Приговор приводится в исполнение, когда вина преступника полностью доказана. 5. Вина преступника считается полностью доказанной при наличии весомых улик, а также в результате взятия с поличным, чистосердечного признания или ментального допроса. 6. Следствие по делу об убийстве проводится местным отделением Гончих. 7. Решение по делу принимается общим голосованием всех старейшин и Гончих местного отделения Клуба. 8. В исключительных случаях, когда вина преступника не вызывает сомнений и при наличии его чистосердечного признания, решение о наказании может быть принято на основании двух голосов – одного от старейшин и одного от Гончих. 9. Приговор приводится в исполнение руководителем местного отделения Гончих. 10. В том случае, если обвиняемый и потерпевший принадлежат разным отделениям Клуба, расследование проводится при участии обоих отделений Гончих, решение о наказании принимается Советом старейшин и Гончих со стороны потерпевшей стороны и подлежит одобрению Высшего суда. II. Положения о ментальном допросе 1. Ментальный допрос – воздействие высокого риска. 2. Метод ментального допроса применяется в случаях особой необходимости – когда иными другими способами установить истину не представляется возможным. 3. Предложение о ментальном допросе выдвигается руководителем отделения Гончих, ведущих расследование. 4. Решение о ментальном допросе принимается старейшинами на основании большинства голосов. 5. Перед началом ментального допроса обвиняемый должен быть поставлен в известность в отношении рисков, связанных с проведением процедуры допроса. 6. Обвиняемый не может отказаться от процедуры ментального допроса, но может отменить ее, сделав чистосердечное признание. 7. Процедура ментального допроса проводится двумя дознавателями из числа Гончих или старейшин, один из которых представляет сторону обвинения, другой – сторону защиты, в присутствии не менее двух наблюдателей со стороны старейшин. 8. Процедура ментального допроса может быть прервана наблюдателями со стороны старейшин в случае возникновения риска для жизни обвиняемого. III. Положения о Высшем суде 1. Высший суд является высшей судебной инстанцией, принимающей решения по спорным международным вопросам. 2. Высший суд составляют двенадцать старейшин, выбранных произвольно из числа действующих старейшин всех отделений Клуба, за исключением тех отделений, интересы которых затронуты в деле. 3. Для принятия решения судьям должны быть предоставлены все результаты расследования. 4. В целях объективности решения голосование является закрытым. 5. Решение Высшего суда обжалованию не подлежит, однако может быть пересмотрено при предоставлении новых материалов по делу. Глава 1 Вампирский новый год Бывают клыки столь острые, что способны слишком глубоко впиться в душу.     Иэн Уотсон. Богемская рапсодия Подумай, чего ты хочешь: светлого будущего или будущего с мужчиной?     Катажина Грохоля. Я вам покажу! Новый год вампиры отмечали с королевским размахом. Для торжества выбрали самый роскошный из ресторанов Клуба – «Версаль». Снаружи стояла пушистая елка в шикарном наряде из рубиново-красных шаров и хрустальных бус. Макушку ее венчала блестящая золотистая корона. Снежинки, ложась на ветки и глянцевые бока шаров, казалось, одевали ель в королевскую мантию. С уличной красавицей соперничала «хозяйка дома» – та, которой предстояло свысока взирать на танцующие пары, горделиво демонстрировать елочные игрушки, всю ночь до самого утра выслушивать поздравления и тосты и удивляться тому, какое сокровенное значение гости придают смене календаря. Ель, стоящая в банкетном зале, пестрела игрушками и шарами самых разных мастей. По традиции каждый из вампиров, присутствующих на вечеринке, заранее приносил одну игрушку для украшения ели – самую памятную ему, самую любимую. Я выбрала золотую рыбку – игрушку из моего детства – и теперь, стоя у переливающейся огнями елки, пыталась разыскать ее среди нескольких сотен стеклянных снегурочек, забавных зайцев и медведей, сов и попугаев, гномиков и фей, шишек и шаров всех цветов радуги. – А вон мой! – Рукой в перчатке Аристарх указал на изящный домик, припорошенный снежной пыльцой. Окошко домика светилось нарисованным светом. Я взглянула на сияющее лицо деда и улыбнулась. Как символично: я все еще верю в чудеса и принесла золотую рыбку, а Аристарх, мечтавший о домашнем очаге и семье, повесил на елку домик. Его мечта сбылась в уходящем году – он нашел родных. Сына, который никогда не узнает о том, что Аристарх – его отец, и внучку, которая разделит с ним горести и радости вампирской жизни. Роман между Аристархом, тогда еще рядовым французским дипломатом, и бабушкой Лизой, тогда еще советской студенткой, завязался пятьдесят три года назад во время визита комсомольской делегации в Париж. Мой папа до сих пор не подозревает о своем истинном происхождении и считает отцом бабушкиного мужа Михаила. Правда открылась случайно: увидев вампира Аристарха в известном ток-шоу, бабуля пришла в крайний ажиотаж и принялась уверять меня, что мой босс (я тогда только-только уговорила вампира взять меня в редакцию мужского журнала, который он возглавляет) – вылитый Александр, с которым она познакомилась в Париже в молодости. А потом бабуля проговорилась, что француз был не просто знакомым. Аристарх, поставленный перед фактом, своей вины не отрицал. Напротив, страшно обрадовался известию о том, что у него есть сын, а тем более внучка в моем лице. По его настоянию пришлось даже семейное застолье устроить. Разумеется, мои родственники не в курсе существования вампиров. Правила вампирского Клуба сродни правилам бойцовского. Помните, как в кино? Никому не говори о Клубе. У нас то же самое. Поэтому Аристарх был представлен в качестве моего жениха и очаровал все мое семейство. Теперь никто из родственников не удивляется тому, что Аристарх то и дело бывает у меня в гостях. Только никому невдомек, что за закрытыми дверями мы не любовным утехам предаемся, а листаем семейные альбомы, смотрим домашнее видео и беседуем о бабушке Лизе и папе. То-то родители удивились бы! А мое желание? Я наконец-то отыскала взглядом рыбку, взобравшуюся под самый потолок. Рядом с ней парил прекрасный фарфоровый ангел – игрушка такой тонкой работы, что ей, должно быть, было не меньше ста лет. О чем мне попросить рыбку? Какое желание загадать под бой курантов? Я еще не решила. Разве что попросить покоя? Жаль, что к жизни не прилагается гарантия, как к туфлям «Джимми Чу». Я бы не отказалась от спокойствия и благополучия на ближайшие триста шестьдесят пять дней. В последние месяцы уходящего года потрясения следовали одно за другим. Я стала вампиром, я нашла среди вампиров своего настоящего деда, моего парня Глеба убили, моей жизни не раз угрожали, и, защищаясь, мне самой пришлось убивать. После той ночи на фабрике, когда мы схлестнулись в поединке с Жаном – вампиром, встреча с которым изменила всю мою жизнь, я практически не выходила из дома, проводя дни за чтением журналов в обнимку с моей кошкой Маркизой. Подруг у меня почти не осталось. Соседка Настя, оказавшаяся волшебницей, меня избегала – вампиры и маги издавна не выносили друг друга. Бывшая коллега по риелторскому агентству Саша, с которой мы были раньше неразлучны, теперь пропадала на свиданиях с Ирвингом – вампиром из числа Гончих, выполняющих в вампирской структуре роль суда и следствия, а заодно тайком избавляющих город от преступников, выкачивая из них кровь до последней капли. Разумеется, Саша не подозревала о том, кто этот мужественный блондин на самом деле, как не имела представления о том, кем стала я сама. События той ночи, когда Саша оказалась в заложницах у Жана, были аккуратно стерты из ее памяти. А вот симпатия к Ирвингу осталась… Увлечение Саши меня тревожило, но, когда я попросила главу Гончих, Вацлава, поговорить со своим подчиненным, тот резко отчитал меня, чтобы я не вмешивалась не в свое дело. – Ну если с Сашкой что-то случится!.. – вспылила я. – Ирвинг ее в обиду не даст, – отрубил Вацлав, и на этом разговор был окончен. Накануне Нового года вампирский бомонд был занят подготовкой к главной вечеринке, а у меня не было желания даже на то, чтобы выбрать себе платье. Аристарх регулярно заезжал ко мне, докладывая о новых коллекциях в московских бутиках и искушая каталогами, а я смотрела на него в недоумении. Не так давно я убила человека, а он толкует мне о новом платье! Вся моя жизнь изменилась так стремительно, что я не могла найти себе места. Жить так, как раньше, я уже не могла. Жить по-новому еще не научилась. Я пообещала себе, что первого января начну новую страницу своей жизни. И от этого момента меня теперь отделяло меньше часа. Весь вампирский свет был уже в сборе. Зал на пятьсот человек оказался полон, и половина из этих пятисот была мне знакома если не по прежним вечеринкам, то по страницам газет и выпускам светской хроники. Актеры, спортсмены, телеведущие, модели… Отсутствовали только поп-звезды. В эту ночь они традиционно давали концерты, а публика и знать не знала, кто на самом деле перед ними. Бывшая супермодель, а ныне старейшина Моника блистала в красном платье от Валентино, и на ее смелый разрез заглядывались все вампиры в зале. Интересно, куда смотрит ее парень Влад Карасик? И где он сам, кстати? Аристарх и тот чуть шею не свернул, провожая взглядом итальянку. Даже Светлана, или Лана, предпочитавшая обычно джинсы и майки, для новогодней ночи выбрала женственное кружевное платье цвета лаванды и выглядела сногсшибательно. Когда-то именно с появления этой задорной вампирши на пороге моего дома и началось мое посвящение в тайны Клуба. Именно Лана рассказала мне, как у них все устроено, и ввела в курс дел. Вокруг Ланы мотыльком вился психолог Владислав – неизменно элегантный и утонченный. Поболтав с ней немного, я отошла в сторону – если у этих двоих что-нибудь получится, я буду только рада. Лана тяжело переживала смерть Глеба, с которым у нее в прошлом был роман, и впервые с его похорон вышла в свет. Надеюсь, Владислав не даст скучать ей этим вечером, и, хочется верить, его интерес к ней не сугубо профессиональный. Я обвела взглядом толпу, выискивая вампира, которого сегодня очень хотела бы увидеть… Но, очевидно, у Вацлава нашлись дела поважнее, чем пить шампанское и водить хоровод вокруг елки. Ни его, ни кого-то из его команды на празднике в «Версале» не было. Мой взгляд задержался на влюбленной парочке, воркующей за столом. Супруги Нелли и Оскар, которых можно принять за молодоженов, с нежностью держались за руки. По ним и не скажешь, что они вместе уже семьдесят пять лет. Бывают же и среди вампиров примеры вечной любви! Нелли и Оскару можно только позавидовать… А не попросить ли у рыбки такой же любви? – О чем задумалась? – Аристарх схватил меня за руку и увлек в хоровод, в котором кружили вокруг елки уже порядком захмелевшие вампиры. Каждый раз, делая круг, я торопилась отыскать глазами знакомую игрушку, парившую почти под самым потолком рядом с фарфоровым ангелом. И рыбка, поблескивая золотым бочком, словно обещала мне: все будет хорошо! Хоровод распался за несколько минут до полуночи, и все вдруг бросились врассыпную, торопясь раздобыть шампанское. Растворился в толпе и Аристарх, пообещав вернуться с бокалом. Попросить, что ли, у рыбки, чтобы весь год был таким же беззаботным, как сегодняшний вечер? – Как ты быстро! – Я взяла протянутый мне бокал и только потом подняла глаза. Кровь забурлила, как пузырьки в шампанском. Вацлав! И, как всегда, верен себе. Ни костюма по случаю праздника, ни смокинга. Даже куртку не снял, словно заскочил в ресторан всего на минуту. Хотя что-то в нем не так. Ба, да он же побрился! Впервые с момента нашего знакомства вижу его без щетины. Вдруг захотелось коснуться его щеки рукой, почувствовать, какова на ощупь его кожа… – Ты отлично выглядишь. – Он скользнул взглядом по моему декольте. – А ты все-таки пришел. – Я улыбнулась, глядя, как в его темных глазах отражаются мерцающие огоньки гирлянды, и, взяв его за руку, потянула к елке. Он с удивлением последовал за мной. – Какая из них твоя? – Дурацкая традиция. – Он усмехнулся. – Только не говори, что ты явился без игрушки! – притворно ахнула я. Впрочем, если он и не собирался приходить, а решился в последний момент… – Вон та. – Он указал взглядом под потолок, где переливалась в свете огней золотая рыбка. Это моя, хотела возразить я, но вдруг поняла: – Ангел? Он кивнул. – Он необыкновенный, – завороженно заметила я. – А твоя? – Угадай! Он покрутил головой и уверенно ткнул в игрушечную алую туфельку, принадлежавшую Монике. – Холодно! – рассмеялась я. Забили куранты, и мы торопливо чокнулись бокалами, а потом неловко поцеловались в щечку. Моя помада оставила на его коже алый след, прикосновение его губ легло на мою кожу легким ожогом. Мое сердце забилось золотой рыбкой, выброшенной на асфальт, но чуда не произошло. Вацлав отстранился, а я залпом опрокинула в себя шампанское, даже не почувствовав его вкуса и забыв о том, что надо загадать желание. Интересно, а он успел? Губы Вацлава шевельнулись, но расслышать, что он говорит, было невозможно из-за гвалта поздравлений и грянувшей с наступлением полуночи мелодии «Аббы» Happy New Year. Хорошо хоть вампиры кричат «с Новым годом, с новым счастьем!», а не «с Новым годом, с новой кровью», про себя отметила я, наклоняясь к Вацлаву: – Что? Но тут к нам подскочил Аристарх, и я окончательно оглохла от его поздравления, которое он прокричал мне прямо в ухо. Поняла только, что он очень рад тому, что старый год подарил ему меня, что новый год уже начался для него счастливо – потому что он встречает его со мной. Наконец Аристарх заметил Вацлава: – О, и ты здесь? С Новым годом, с новым счастьем! А это тебе! – Дед обернулся ко мне и сунул в руки бархатную коробочку. Внутри оказались изумительные золотые сережки с сапфировыми капельками. – Ого! – вырвалось у меня. – Помнишь, я говорил, что к твоим глазам подойдут сапфиры? Давай помогу надеть! Аристарх засуетился, оттесняя меня от елки, а Вацлав бросил: «Ну я пошел», – и развернулся, чтобы уйти. Как, вот так, сразу? Я еще не успела возмутиться, как рука уже потянулась к нему. – Может, останешься? – Я удержала его за локоть. Аристарх, которого я нечаянно толкнула, уронил вторую сережку и присел на корточки, шаря рукой у наших ног. Вацлав наклонился, поднял сережку, укатившуюся под елку, и шагнул ко мне. Так близко, что я видела свое отражение в его глазах. Всего лишь на мгновение. Потом он наклонился ко мне, заправил прядь моих волос за ухо и вдел в мочку сапфировую капельку. От этого его движения я захмелела больше, чем от выпитого залпом шампанского. Смешавшись, я опустила глаза и заметила блестящий уголок небольшой подарочной упаковки, выглядывающей из кармана его куртки. Сердце сделало радостный кульбит. Неужели этот подарок – мне? Перехватив мой взгляд, Вацлав вспыхнул и задвинул упаковку в карман. Вкус шампанского во рту вдруг сделался горче полыни. Размечталась! А то ему некому больше подарки дарить. Не для меня он выбирал в магазине эту милую вещицу, не для меня упаковывал ее в искрящуюся фольгу, не меня хотел ею порадовать… Интересно, какой подарок приготовил Вацлав для своей любимой? Духи? Наручные часики? Браслет? – Сапфиры очень идут к твоим глазам, – отрывисто сказал он, глядя куда-то в сторону. «Зачем ты пришел?» – хотелось закричать мне, но я улыбнулась и сказала: – Спасибо. Аристарх знает толк в драгоценностях. Вацлав коротко кивнул, а Аристарх польщенно просиял: – Я же говорил, что сапфиры – это твой камень! – Веселого Нового года, – уронил Вацлав и развернулся, чтобы уйти. Но я уже не делала попыток его остановить. Он пришел не ко мне и торопился туда, где его ждут. К той, для кого выбирал подарок. К той, ради кого побрился впервые с тех пор, как я его знаю. – Уже уходишь? – окликнул его Аристарх. – Работа, – соврал Вацлав и растворился в толпе гостей. Пробка от шампанского пролетела над моей головой и ударила в елку, прицельным залпом разбив одну из игрушек. Аристарх ахнул. Желтые осколки золотой рыбки упали мне под ноги. Тоже символично. Желание, которое я так и не осмелилась загадать, никогда не сбудется. Я поблагодарила Аристарха за подарок. Я танцевала до самого утра. Я пила шампанское, пытаясь заглушить горечь. Я не помнила, как оказалась дома. Наверное, меня привез Аристарх. А через несколько дней на пороге объявился французский нотариус. Вацлав Если потребуется, он отдаст за нее жизнь – легко, не задумываясь, в надежде на прощальный поцелуй, и слезы на ее щеках станут ему наградой. Когда она успела занозой впиться ему в сердце? Уж точно не в их первую встречу, когда у нее, новенькой, пробудился дар к ясновидению и Лана позвонила ему. Он помнил, как Жанна зашла в их микроавтобус – растерянная, испуганная, но при этом отчаянно храбрящаяся. Все эмоции читаются на накрашенном личике – и к телепатии прибегать не надо. Он на нее произвел впечатление Серого Волка. Что ж, Красная Шапочка, не будем тебя разочаровывать… Он выгнал своих ребят из салона, остался с ней наедине и изложил суть дела. Никакой симпатии к растерянной девчонке тогда не шевельнулось – она была лишь ключом, который мог привести к преступнику. И когда она не смогла ничего обнаружить на месте убийства Софии, он и впрямь разозлился. Чтобы предвидение проявилось в полной мере, ей была нужна свежая кровь, а девчонка глядела на него, как на монстра, когда он привел ей парочку влюбленных на выбор. Пришлось надавить на нее, и она с миной отвращения на лице выпила два глотка из вены парня, а потом, захмелев от крови, припала к ране… И нечего тут стесняться – такова их природа. К его разочарованию, и это не помогло: даже насытившись, мнимая ясновидящая не смогла найти никаких следов убийцы. Он отвез девчонку домой и стер воспоминания об их встрече из ее памяти – вряд ли бы старейшины одобрили его методы, тем более что с этой новенькой все было непросто с самого начала. Поцелуй был лишь частью стандартной процедуры – так было проще всего затуманить ей мозги и проникнуть в ее память. Можно было обойтись и без поцелуя, но девочка не вызывала в нем отвращения, к чему привередничать? Прикосновение губ – и в ее голове поселилась черная дыра, поглотив воспоминания о минувшем вечере. Вот только он почему-то не смог оторваться от Жанны сразу – и жадно глотал ее дыхание, и насытиться никак не мог. Дверь подъезда захлопнулась – не за девчонкой, за его спиной. Невозможно выпустить новенькую из рук, никак не разомкнуть губ. Наваждение какое-то! Он поднимется всего лишь на этаж – и уйдет. Но он опомнился только тогда, когда они очутились у ее двери. – Зайдешь? – Новенькая подняла на него затуманенные глаза и неловко хихикнула. – Ты ведь не можешь войти без приглашения? Да если бы он захотел войти, разве его удержали бы двери? Она зазвенела ключами и скользнула за порог, бросив игривый взгляд через плечо. Он остался стоять на месте, сгорая от желания. Каких сил это ему тогда стоило! – Ну что же ты? – Она выжидающе обернулась. – Входи, я тебя приглашаю. Все тот же затуманенный взгляд, распухшие от поцелуев губы… Больше всего на свете ему хотелось шагнуть к ней, сгрести в объятия и не выпускать до рассвета, дотошно исследуя впадинки ее тела, изучая созвездия родинок, скрытых под одеждой, не размыкая губ, не отрывая рук. Но тогда он бы и вечность спустя не простил себе, что воспользовался ее беспомощностью. Затуманенный взгляд – не от страсти, от гипноза. Он подчинил себе ее разум, и тело подчинилось тоже. Испуганная девочка, которую он заставил выпить живой крови в машине, ни за что не пригласила бы его к себе. И уж наверняка не стала бы с ним так неистово целоваться. Жанна шагнула к нему, недоумевая, почему он медлит. Он притянул ее к себе, чтобы последний раз вобрать тепло ее губ. Ладонь запуталась в ее растрепавшихся волосах, словно не желая с ними расставаться. Каждая минута была преступлением над волей Жанны, но он никак не мог от нее оторваться. Наконец еще раз взглянул в ее глаза с расширенными зрачками и повторил: – Ты забудешь обо всем, что произошло этим вечером. С того момента, как ты решила позвонить Светлане. Поняла? Тебе ни к чему это помнить. Она покорно кивнула и сонно сомкнула глаза. Он легонько толкнул ее через порог, проследил, чтобы она закрыла замки, и глубоко вдохнул, пытаясь унять галопом скачущее сердце. Да что с ним такое? Впервые в жизни, с тех пор, как не стало Эвелины, в нем проснулась нежность. Это светлое, бьющее через край чувство ни с чем нельзя было перепутать. О новенькой вампирше хотелось заботиться, ее хотелось оберегать. Ну не глупость ли, что старейшины всерьез опасаются ее и готовы видеть в ней зверя? Она же девчонка совсем. И как ее только угораздило связаться с Жаном и попасть в их гадюшник! Он вздрогнул, услышав, как загремел замок в соседней двери. Сколько он простоял у квартиры Жанны, прислушиваясь к ее сонному дыханию? Из двери вышла блондинка в розовом велюровом костюме, настороженно взглянула на него. Подруга, понял он. И еще кое-что понял мгновение спустя. Блондинка напряженно замерла, и ее глаза гневно сузились. – Что ты здесь забыл, вампир? Забудь сюда дорогу! Если я тебя еще раз здесь увижу… – Спокойной ночи, магиня. – Он отвесил шутливый поклон, развернулся и зашагал к лестнице. На устах еще играла улыбка, адресованная волшебнице, а сердце тревожно сжалось. Блондинка еще не знала, что соседка стала вампиром, а значит, прежней дружбе пришел конец. Маги вампиров на дух не выносят. Впрочем, вампиры платят им той же монетой. Наваждение повторялось всякий раз, когда они оказывались вместе. И всегда – так некстати! Это Глеб привел его домой к Жанне второй раз. Вот дверь подъезда, у которой они целовались, вот лифт, который тогда проигнорировали, вот дверь квартиры, куда он тогда не посмел войти, а вот она сама – улыбается Глебу и мгновение спустя настороженно изучает его. Он замер на пороге, вдруг испугавшись, что воспоминания об их первой встрече оживут и она его узнает, и в то же время отчаянно этого желая. Не узнала, не вспомнила… Познакомились заново. Обмен приветствиями превратился в словесный поединок. Она не хотела пускать его в дом, пришлось войти самому. Не предложила тапочек, не проводила в комнату. Каждый ее сердитый взгляд, адресованный ему, кричал: «Уходи!» А он дерзил и еще больше выводил ее из себя, лишь бы ни она, ни Глеб не догадались, что, глядя на нее, он вспоминал вкус ее податливых губ и никак не мог сосредоточиться на деле. Смотреть, как Глеб собственнически обнимает ее, было невыносимо. Хотелось разбить мальчишке нос, вышвырнуть вон из квартиры и затащить ее в постель… Пока Глеб торопливо рассказывал Жанне придуманный ими план по поимке убийцы, который мог напасть на нее, Вацлав раздевал ее глазами. – Если я правильно понимаю, вы намерены использовать меня как наживку, – вспылила Жанна и с вызовом уставилась на него. Как хорошо, что она новичок и не может прочитать его мысли… Он спокойно встретил ее взгляд и ответил: – Не бойся. Тебе ничего не грозит. Если он попробует напасть, я поймаю его раньше, чем он тебя коснется. – Значит, будешь моим телохранителем? – насмешливо бросила Жанна. – Телохранителем будет Глеб, – в той же манере ответил он, – а я буду твоей тенью. А что ему еще остается? Похоже, ему предстоит одно из самых сложных заданий за всю его работу Гончим: смотри, мечтай, наблюдай, как ее лапает другой, терпи, не вздумай выдать себя и продолжай делать свое дело. Однако все оказалось проще. Стоило занять позицию наблюдателя, отстраниться, как наваждение проходило. Объект желания превращался в объект слежки, и все прочее отступало на второй план. Он мог собой гордиться – профессионализм превыше всего. Надо сказать, объект для слежки ему попался весьма легкомысленный. Одни магазины на уме. А уследить за ней в магазинной толчее, да еще так, чтобы его присутствие не обнаружил убийца, задачка не из легких. К концу пятого дня он сам был готов придушить Жанну, которая бабочкой порхала из одного бутика в другой, и в то же время злорадно поглядывал на Глеба, с покорностью пажа носившего ее покупки. А потом он заметил того, точнее, ту, кто так же неотрывно следовала по пятам за Жанной и Глебом, и события закрутились с бешеной скоростью. Слежку вела подруга Жанны, Саша, обеспокоенная тем, что та внезапно уволилась с работы, отдалилась от нее и стала вести себя странно. Но Вацлав даже не успел огорчиться своей неудаче, как Саша уверенно описала приметы девушки, напавшей на Жанну несколько дней тому назад. Ею оказалась вампирша Нэнси, которая, не зная о родственных узах между Аристархом и Жанной, приревновала его к новенькой. С чистосердечным признанием суд был коротким. Исполнять приговор Вацлаву было не впервой, но как на него, уходя, смотрела Жанна, присутствовавшая при вынесении приговора… Если в первую их встречу он был Серым Волком, то в ту ночь он превратился для нее в настоящего монстра. Она умоляла смягчить приговор, пощадить Нэнси, которая несколькими днями раньше едва не убила ее. – Проваливай, Жанна, – вырвалось тогда у него, – не нагнетай обстановку. И без тебя хреново. Если прежде между ними была только пропасть, то в ту ночь разверзся целый Большой каньон. Тот, кто никогда не убивал, никогда не сможет понять и оправдать убийство. Для Жанны он всегда будет убийцей, безжалостно несущим смерть. И она уже никогда не сможет довериться его рукам и целовать его так горячо, как тогда, в подъезде… В ту же ночь убили Глеба. Вацлав пришел, чтобы сказать ей это. Жанна открыла дверь – сонная, растрепанная, потерянная, такая желанная. Белый банный халат, спутанные кольца волос, темная родинка на шее… Он должен был сообщить ей о смерти ее парня, а сам пялился на эту родинку и больше всего на свете мечтал снова коснуться ее губами. – Глеба нет, – буркнула она. – Я знаю. Он шагнул за порог, споткнулся о стоящие у порога пакеты со вчерашними покупками и с досадой пнул их. Чертова ведьма, что она с ним творит?! В ней ведь нет ничего особенного, у него были женщины куда шикарнее – та же Беата, например. Что же с ним происходит? Он смотрел на Жанну и пытался отыскать в ней изъяны: ветер в голове, одни шмотки на уме… Он не знал, как ей сказать о Глебе, а она дерзила и показывала, что ему не рада. Он пришел с печальным известием, а мечтает затащить ее в постель. Видно, что-то полыхнуло в его глазах, потому что Жанна вдруг ощетинилась, как потревоженный ежик: – Только не надо меня запугивать спецэффектами. Напрасная трата времени. Я теперь в курсе своих истинных возможностей и сумею за себя постоять. Огонь желания в его глазах она приняла за угрозу. И он вдруг потерял контроль, выдернул ее из-за стола и прижал к стене, мысленно срывая с нее халат. Ладони сжали ее шею, и от поцелуя их отделяла доля секунды, когда Жанна вдруг полупридушенно пропищала: – Пусти… Что же он творит-то? Он в смятении разжал пальцы. Жанна закашлялась, с испугом глядя на него. Стараясь не выдать себя, он отпрянул и прорычал хриплым голосом, молясь, чтобы она приняла страсть за гнев: – Ты – ничто. И если кровь Жана вскружит тебе голову, я сам позабочусь о том, чтобы ты успокоилась навсегда. Понятно? Откуда только взялись эти слова, сказанные ему Аристархом после экстренного совещания старейшин в ту ночь, когда Жан обратил новенькую? Глеб должен был стать ее контролером. Вацлаву в случае угрозы поручили незамедлительно избавиться от проблемы. Он еще тогда и понятия не имел, что у проблемы самые желанные губы на свете и восхитительная родинка на шее… А потом Жанна рыдала, скорчившись на полу, пряча лицо в свитер Глеба, и его сердце разрывалось одновременно от ревности к убитому и от боли, потому что больно было ей… – Исключено, – отрезал он, услышав просьбу Жанны участвовать в поисках убийцы. Невыносимо будет видеть ее каждый день, чувствовать запах ее кожи и оставаться внешне безразличным. С каждой их встречей ему все сложнее сдерживаться. Он пойдет на все, лишь бы вынудить ее отказаться от своей затеи… Но он даже не мог представить, что она напомнит ему об Эвелине. – Я не знаю, кем была тебе та светловолосая девушка, которую ты потерял, – выкрикнула она ему вслед, – но я могу понять твою боль… Откуда она могла узнать? Он не рассказывал об этом никому. Эвелина была его страшной тайной, его смертельной раной, поселившейся в сердце много лет назад. И сейчас слова Жанны ударили по этой ране, как свинец снайпера, точно выверив место для выстрела. И был только один способ спастись, не дать этой боли выплеснуться наружу, запечатать вскрытую рану. В глазах Жанны мелькнул испуг: она решила, что он ее ударит, но он лишь рывком привлек ее к себе, вобрал всем телом ее спасительное тепло, вдохнул полной грудью живительный аромат ее волос. И остановившееся было сердце вновь забилось-застучало, грозя вот-вот вырваться из груди. – Извини, – пробормотал он. А когда Жанна повторила свою просьбу, он уже не смог ей отказать. На следующий вечер они сидели в офисе Гончих. На столе лежали досье на убитых вампиров, заключения экспертизы, опросы свидетелей. А Вацлав видел только темную родинку в расстегнутом воротничке ее черной рубашки и тонкие пальцы, скользящие по листам бумаги, как когда-то скользили по его телу… Больше не было смысла утаивать ту страничку ее памяти, которая запечатлела их первую встречу, связанную с гибелью Софии, и он позволил ей вспомнить. Глаза Жанны широко раскрылись, а потом она скривилась – вспомнив, как он заставил ее пить кровь того мальчишки, и взглянула на него так, что он почувствовал себя последним мерзавцем. Но кое-что он от нее утаил – их неистовые поцелуи в подъезде. Показалось неуместным напоминать о них сейчас, когда она оплакивала смерть Глеба. Пока Жанна изучала документы, Вацлав читал ее мысли – желание понять, что она думает о нем, оказалось куда сильнее чувства стыда. Читал и мрачнел с каждой минутой – все ее мысли занимал убитый Глеб, все ее стремления сводились к поиску убийцы. – А почему бы тебе просто не почитать мысли всех вампиров? – вдруг предложила она. – Убийца-то непременно проявит себя. А телепатия поточнее детектора лжи будет. – Думаешь, это так просто? – огрызнулся он, застигнутый врасплох. Если бы Жанна только знала, чем он занимался все это время! – Что ж, попробуй! Никто из вампиров не откроет своих мыслей Гончим – нас все боятся. «Я же открыла», – подумала она. – Ты еще не научилась закрываться, – усмехнулся он, отвечая на ее немой вопрос, и осекся, поняв, что выдал себя с головой. Но Жанна, казалось, не обратила на это внимания, выдав ему индульгенцию на чтение мыслей по праву старшинства и опыта. – А если подключить старейшин? – пытливо уточнила она. – Им же все доверяют? – Если бы все было так легко, мы бы тут сейчас не сидели, – буркнул он. – Нельзя так просто копаться в чужих мыслях. «В моих почему-то все копаются», – мысленно возмутилась она. – Жанна, – вздохнул он, – я тебе уже объяснил, почему так с тобой происходит. Ты научишься, и это пройдет. В остальном же мы можем общаться между собой телепатически. Но только при обоюдном желании. Намека в его словах она не уловила, вновь переведя разговор к расследованию. Пытка ее присутствием становилась невыносимой, и он бросил многозначительный взгляд на часы. – Поняла. – Жанна скорчила досадливую гримаску. – Тебе пора на охоту. – Почему сразу на охоту? – возразил он, поднимаясь с места. – Может, на прогулку? Второй намек тоже выстрелил вхолостую. – Не завидую тому, кто попадется тебе на пути, – заметила она, сосредоточенно складывая в сумку копии документов. Пока отвозил ее домой, дважды чуть не попал в аварию. То на родинку засмотрелся, то Жанна случайно задела его рукой, вызывая в памяти солнечное затмение их первой встречи, о которой она сама помнила только то, что он разрешил ей вспомнить. Когда срочно потребовалось лететь в Таиланд, где обнаружилась Серебряная Слеза, оставить Жанну в Москве было выше его сил. Над ней по-прежнему висела угроза нападения, и что-то подсказывало: он должен взять ее с собой. Зачем – он понял на месте. Когда после драки с головорезами Жана, напавшими на них в отеле, ворвался в комнату Жанны и обнаружил там двоих убитых. – А ты можешь стать неплохой Гончей, – сказал он тогда. И тотчас же пожалел об этом, увидев, как помертвело ее лицо. Он думал, что теперь Жанна поймет его и перестанет ненавидеть. Но вместо этого она возненавидела себя. Убийство охранников не было осознанным выбором. Инстинкт самосохранения, подпитанный кровью Жана, заставил ее убить, защищаясь. И теперь она не знала, как жить с этим дальше. Она постаралась забыть. Но Жан ей не позволил. Мог ли француз представить, что Жанна сможет поднять руку на него, своего создателя? Она уже однажды одурачила его, воспользовавшись его кровью для вступления в Клуб. Пусть даже сама того не желая. Жан был опытнее и сильнее, но новенькая оказалась непредсказуемой. Ее действия невозможно было просчитать, и ошибка в расчетах стоила Жану жизни. Вампир, воссоздав легендарную Чашу Лорда, уже упивался своей победой, когда Жанна вонзила последнюю, тринадцатую Слезу Ненависти ему в сердце. Вацлав всякий раз с мучительным стыдом вспоминал те минуты, когда он и все его ребята попали под магическое влияние Чаши. Стоило Жану взять ее в руки, как на Вацлава нашло затмение. Как тогда, когда он оказывался в шаге от Жанны и мечтал затащить ее в постель, так в тот миг он желал служить французу, который вдруг стал казаться воплощением доблести и справедливости и все его прежние преступления внезапно забылись. Все вампиры, находившиеся на заброшенной фабрике, испытали те же чувства. Все, кроме Жанны, которой защитой служила Слеза Ненависти. А когда она погрузила раскаленную Слезу-кулон в сердце вампира, наваждение прошло. И Вацлава захлестнула надежда: гибель француза была осознанным выбором Жанны и между двумя краями пропасти, разъединявшей их, пролег шаткий мостик. Теперь Жанна его поймет, должна понять. Потому что теперь она знает – есть смерть во благо. Есть ситуации, когда жизнь одного человека угрожает благополучию многих. И тогда ради спасения кто-то должен умереть. И этот выбор делают они, Гончие. Не убийцы – хранители. – Кстати, в нашей команде освободилось одно вакантное место, – стараясь не выдать своего волнения, сказал он. – Буду рад, если ты к нам присоединишься. Жанна в смятении подняла глаза. И Вацлав пожалел, что поспешил со своим предложением. Она еще не была готова. Он подождет. Что-что, а ждать за долгие годы он научился. И он готов ждать хоть всю жизнь. После той ночи его уже не сжигала страсть к Жанне – она выгорела дотла вместе со Слезой Привлекательности, которой, как выяснилось, владела новенькая. Это из-за нее он сходил с ума всякий раз, когда оказывался рядом с Жанной, из-за нее терял над собой контроль и отдавался инстинктам. Не зря он в сердцах называл ее ведьмой. Единственным спасением от чар служила работа: одержимость собственным делом иногда перебивала воздействие амулета. Так было в их первую встречу, когда он был настолько увлечен расследованием, что поддался чарам Серебряной Слезы только у дома Жанны. Так было в Таиланде, когда поиски одной Серебряной Слезы перебили воздействие другой, о которой он даже не подозревал. К удивлению, после утраты амулета Жанна не потеряла для него своей привлекательности. Теперь, когда разум Вацлава не был замутнен древней магией, он видел новенькую такой, какой она была на самом деле. Не куртизанкой, не вахканкой, не гурией. Девушкой с добрым сердцем и лучистыми глазами, дикой, порывистой, необузданной, непредсказуемой, жизнерадостной, легкомысленной, пробуждавшей в нем нежность и стремление заботиться о ней. По-прежнему желанной, но уже не сводящей с ума, а возрождающей к жизни. Впервые после смерти Эвелины Вацлаву захотелось избавиться от призраков прошлого и заменить портрет мертвой девушки, который он носил у сердца, фотографией живой. Он почти уже было решился сделать первый шаг в новогоднюю ночь. Завершив очередное дело, вышел из штаба и понял – на дворе 31 декабря. Время надежд, время чудес, время загадывать желания и воплощать их в жизнь. Позвонив Аристарху, он узнал, что Жанна сегодня ночью будет в «Версале». Вспомнил о старинной традиции принести свою игрушку для украшения ели и погнал домой. Открыл потемневший от времени сундучок и достал хрупкого фарфорового ангела – сувенир из прошлой своей жизни, единственное, что у него осталось на память о доме и об Эвелине. Вацлав никогда не отличался сентиментальностью, но этой безделицей дорожил, как сокровищем. Раньше он ни за что на свете не вынес бы ее за порог квартиры, не выставил на всеобщее обозрение, не подверг бы ее опасности разбиться. Но других елочных игрушек у него не было, а покупать первую попавшуюся в магазине он не хотел. В том и смысл традиции, чтобы украсить ель не просто безделушками, а нарядить ее в лучшие, самые светлые воспоминания жизни приглашенных гостей, воплощенные в стеклянном фонарике или блестящей конфете. У него был только этот фарфоровый ангел, который помнил прикосновение рук Эвелины, который впитал в себя блеск ее глаз, когда она, смеясь, смотрела на рождественскую ель. И теперь ему хотелось, чтобы после стольких лет заточения в сундучке ангел вновь воспарил среди еловых ветвей, чтобы его увидела Жанна и, быть может, взглянула на него с таким же восхищением, как Эви… Уже в дверях он замешкался, разулся, вбежал в ванную, выбрил правую щеку и укоризненно покачал головой своему отражению. Старый дурак, он что, надеется, что она с ним целоваться будет? Но не бросать же бритье на полпути. Умывшись, взглянул в зеркало и удивился: показалось, помолодел лет на пятьдесят. Потом он заскочил в «Версаль», где уже сдвигали столы к вечернему застолью, и, не доверяя никому, нашел стремянку и сам повесил ангела на уже наряженную ель. Место для него нашлось под самым потолком – рядом с забавной золотой рыбкой, при виде которой Вацлав невольно улыбнулся. Интересно было бы посмотреть на мечтательницу, которой она принадлежит. Почему-то он был уверен, что владелица игрушки – женщина. Подумалось, что Жанна, пожалуй, повесит на елку украшение в виде платья или шляпки – в этом вся она. Ну вот, одно дело сделано. А теперь предстоит самое важное. Он одурел от толчеи московских магазинов, выбирая подарок для Жанны. Драгоценности – слишком обязывающе, кольцо – чересчур откровенно. Что там еще дарят любимым девушкам? Турпоездки, мобильные телефоны, ноутбуки? Он уже лет сто никому не делал подобных подарков и совершенно растерялся в суматохе магазинов. Его подарок должен стать признанием, первым словом, с которого начнется их разговор, мягким, ненавязчивым предложением: давай попробуем? Вдруг у нас что-то получится? Не отказывай сразу, дай мне шанс… Подарок неожиданно нашелся в витрине с сувенирами. Забавная статуэтка «Щенок» – словно воплощение его самого. Жанна должна оценить самоиронию. Он ведь Гончий, пес. И он готов так же покорно, как игрушечный щенок, склонить голову в ожидании ее ласки. И смотреть на нее с такой же нежностью и обожанием, как этот смешной песик с ценником, приклеенным за ухом. Безделушка стоила копейки, но она выражала собой все то, что он хотел поведать Жанне, но не мог подобрать слов. Статуэтка была посланием его сердца. И то, как Жанна воспримет это послание, решит все. Он отстоял длинную очередь, чтобы упаковать песика в красивую коробку, и все это время представлял, как передаст подарок Жанне и какими волнующими будут те мгновения, пока она будет вскрывать обертку. Он даже вообразил, как она делает это: осторожно, стараясь не испортить праздничный маникюр… Но щенок так и остался запертым в подарочной упаковке. Аристарх опередил его, вручив Жанне бархатный футляр с драгоценностями. И, увидев, каким радостным блеском вспыхнули ее глаза, Вацлав с горечью понял, что не посмеет вручить ей свой подарок. Разве копеечная безделушка может соперничать с сапфирами? Ну и глупо же он будет выглядеть в глазах Жанны! Он развернулся, чтобы уйти, но Жанна остановила его, продлив эту пытку: – Может, останешься? Так хотелось притянуть ее к себе, согреться теплом ее губ, но духа хватило только на то, чтобы вдеть в ее мочку сережку, которую уронил Аристарх. Ее ресницы дрогнули, и он вдруг увидел, что уголок его подарка высунулся из кармана и Жанна заметила его. Смешавшись, он торопливо спрятал коробку и сказал срывающимся голосом, избегая смотреть на Жанну: – Сапфиры очень идут к твоим глазам. Ее ответ шпилькой вонзился в сердце: – Спасибо. Аристарх знает толк в драгоценностях. Он коротко кивнул, проглотив обиду, пожелал веселого Нового года и развернулся, чтобы уйти. – Уже уходишь? – окликнул его Аристарх. – Работа, – соврал он и, стиснув в кармане свой ненужный, такой глупый подарок, стал проталкиваться к выходу между веселящихся вампиров. Глава 2 Вампирша на миллион У вампиров денег летучие мыши не клюют.     Терри Пратчетт. Carpe Jugulum.     Хватай за горло! Быть богатой – это пожизненный приговор, который в основном довольно приятен, и я готова им наслаждаться.     Плам Сайкс. Блондинки от Bergdorf Спустя время я оценила иронию судьбы, согласно которой я становилась единственной наследницей вампира, которого сама же и убила. Но когда на пороге моей квартиры появился серьезный французский нотариус, я даже слушать ничего не хотела. Месье Гренье, выставленный за дверь, вынужден был обратиться за помощью к тяжелой артиллерии в лице Вацлава и Аристарха – единственных, кто имел на меня влияние. Аристарх, понятно, благодаря родству. Кроме того, мой дед – один из старейшин. С Вацлавом мы, к счастью, ни в каких узах не состоим, хотя он и настойчиво предлагал мне местечко в своей команде ищеек. Но нам пришлось немало пережить вместе, так что я научилась доверять этому молчаливому вампиру, который, кстати говоря, не доверяет никому, кроме себя самого. И даже несмотря на то, как он обошелся со мной на новогодней вечеринке, я была рада его видеть. В последний раз, еще до Нового года, мы втроем собирались не по самому приятному поводу. Жан, могущественный французский вампир, случайно сделавший вампиром меня, прибыл в Москву, чтобы получить последний амулет из дюжины Серебряных Слез. Каждая Слеза воплощала в себе добродетель последнего лорда вампиров, и, согласно легенде, тот, кто соберет все частицы вместе, станет править кровопийцами всего мира. Другие вампиры были не в восторге от идеи попасть под командование Жана, известного своей жестокостью и беспринципностью. Московские старейшины, оберегавшие недостающую у Жана Слезу, никогда бы не выдали ее ему. Поэтому тот, узнав о родстве старейшины Аристарха со мной, похитил бабушку Лизу в расчете, что я и дед приложим все усилия, чтобы освободить заложницу в обмен на его требования. И не прогадал – я сделала старейшинам предложение, от которого они не могли отказаться. Аристарх, естественно, меня отговаривал, остальным моя идея пришлась по нраву. С первого дня, как я появилась в Клубе, старейшины боялись меня как прямой наследницы Жана и беспокоились, как бы его дурная и вместе с тем могущественная кровь не превратила меня одновременно в supergirl с неограниченными способностями и в неконтролируемую маньячку, опасную как для вампиров, так и для людей. Поэтому, когда я, пылая ненавистью к Жану, пообещала убить его, старейшины справедливо рассудили, что поединок между нами станет смертельным для обоих, и рискнули выдать мне две Серебряных Слезы, за которые я собиралась выкупить жизнь бабушки. Гончие были поблизости от места встречи и, как только заложницы – в их число попала и моя лучшая подруга Саша – были освобождены, а мы с Жаном схлестнулись в рукопашной, они ворвались в здание заброшенной фабрики, напичканное головорезами Жана. Я переоценила свои силы – Жан одолел меня, забрал недостающие амулеты и воссоздал легендарную Чашу последнего лорда. Сказка, в которую до конца никто не верил, обернулась страшной былью: Гончие, растерзавшие охранников Жана, подчинились силе Чаши и признали Жана своим властелином. Даже Аристарх, сражавшийся наравне с Гончими, склонил голову перед французом. И если бы не Тринадцатая Слеза, что воплотила в себе ненависть последнего лорда, погибшего от рук предателей, пожелавших занять его место, даже не знаю, чем бы все закончилось… Слеза, в существовании которой сомневались и в которую не верил даже Жан, оказалась в руках московских старейшин незадолго до приезда француза. Роковой амулет стал причиной безумства одной из старейшин, Инессы, и привел к гибели восьми вампиров, среди которых был и мой любимый – Глеб. Передавая мне Слезу Силы, потребованную Жаном, старейшины подстраховались, вручив мне и Слезу Ненависти – она еще больше усилила мою неприязнь к французу и превратила меня в машину убийства. В тот момент, когда Жан, держа в руках Серебряную Чашу из двенадцати фрагментов, подчинил себе всех вампиров, находящихся рядом, Тринадцатая Слеза, кулоном висевшая у меня на шее, обожгла меня огнем. Подчиняясь порыву, я сорвала ее с цепочки и кинулась к Жану, чтобы прижать ее к сердцу вампира. Слеза серебряной пулей вошла в сердце. Жан умер, кажется так и не успев понять, что же произошло. А я, завладев Чашей и став в глазах вампиров повелительницей, поспешила избавиться от рокового серебра, бросив в сосуд Слезу Ненависти. Амулеты погибли в магическом пламени. За исключением одного. Аристарх узнал прямоугольную подвеску, отлитую из Слезы Милосердия, и выхватил ее из огня, невзирая на адскую боль. Подвеска стала моим оберегом от крови Жана, наградившей меня вспышками неконтролируемой ненависти, во время которых я могла убить человека. А Аристарх теперь неразлучен с черной перчаткой, скрывающей искалеченную кисть. Увечья, полученные в магическом огне, неизлечимы. И даже наша способность к регенерации здесь оказалась бессильной. Я очень благодарна деду за этот поступок, предоставивший мне выбор – оставаться собой или сделаться кровожадной преемницей ненавистного мне Жана. Поэтому, когда настырный нотариус заявился ко мне домой в сопровождении Аристарха и Вацлава, пришлось впустить служителя Фемиды и даже организовать чайные посиделки на кухне. Вступление речи месье Гренье я прослушала, ибо меня так и подмывало спросить у Гончего, как прошло его новогоднее свидание и оценила ли счастливая избранница его подарок вкупе со свежевыбритыми щеками. Однако, судя по хмурому виду Вацлава, девица если не совсем продинамила его, то нервов потрепала достаточно. Нотариус тем временем объявил, что он был личным душеприказчиком Жана, и завел речь о его завещании. Мне сделалось не по себе, и я с опаской скосила глаза на Аристарха с Вацлавом. Именно они настояли на том, чтобы сохранить в тайне произошедшее на заброшенной фабрике. Огонь, который развел Вацлав, уничтожил все следы, и вампирская тусовка знала о случившемся только со слов главы Гончих. Версия для публики была не просто подретушированной, она была бесконечно далека от правды. Я, например, в деле вообще не фигурировала и к гибели Жана никакого отношения не имела. Вацлав опасался, что последователи Жана могут мне отомстить, и взял всю вину на себя. О Серебряных Слезах не было сказано ни слова – зачем волновать народ, если все легендарные амулеты погибли в огне? А о том единственном, которым теперь владею я, известно только Аристарху и Вацлаву. Мужчины решили сохранить это в тайне даже от других старейшин, не без оснований опасаясь, что Слезу у меня отберут. В общем, публике было объявлено, что в результате столкновения Жана с его боевиками и Гончих во главе с Вацлавом на заброшенной фабрике начался пожар и вся французская банда погорела. Вампиры эту новость восприняли с недоверием, и гибель Жана обросла самыми различными слухами: сперва шептались, что Жан не погиб, а лишь фальсифицировал свою смерть. После того как генетическая экспертиза обнаруженных останков подтвердила гибель вампира, заговорили о специально спланированной операции Гончих по уничтожению Жана, о старых счетах между Жаном и Вацлавом, которые были примерно ровесниками. Судачили даже, что эти двое не поделили любовницу (меня, кого же еще!) и схлестнулись в кровавой дуэли. Но ни один самый невероятный слух не приблизился к правде. Никому и в голову не пришло, что это я могла убить Жана. И вот теперь является душеприказчик Жана, заводит разговор о его смерти. Вацлав сидит с отсутствующим видом, Аристарх сияет, как легендарный алмаз «Санси», начищенный к Международной ювелирной выставке. Кто-нибудь объяснит, в чем дело? – …а также движимого и недвижимого имущества в Париже, Ницце, Тулузе, Лондоне, Риме, Монако, – по-французски зачитывал месье Гренье, пока я сверлила недоумевающим взглядом то Вацлава, то Аристарха. Французский-то я понимала, спасибо бабуле-переводчице, но вот что здесь происходит… Наконец душеприказчик выпалил еще несколько названий европейских городов, заткнулся, и все три пары глаз присутствующих уставились на меня с разным выражением. Нотариус профессионально демонстрировал любезность. Аристарх ликовал, а Вацлав испытывал прямо противоположные эмоции, хотя и пытался их скрыть за безразличной миной. Он был раздосадован и расстроен, как успешный бизнесмен, у которого более ловкий конкурент прямо из-под носа увел большой контракт. Пауза затянулась, и только я собралась поинтересоваться, что, собственно происходит, всех троих вдруг прорвало. – Поздравляю! – прозвучало по-русски и по-французски, и в этом хоре отчетливо слышалось радостное поздравление Аристарха, учтивое – месье Гренье и сдержанное – Вацлава. Я озадаченно молчала, пытаясь решить хитроумную загадку. О чем же таком вещал нотариус, пока я его не слушала, если начал он со смерти Жана, принеся мне, как его единокровной преемнице, искренние соболезнования, а закончил бурными поздравлениями? Не дай бог, согласно духовному завещанию вампира, ко мне переходят все его тараканы в голове и извращенные способности. Хорошо еще, если для этого потребуется особый обряд и у меня есть надежда избежать постылого наследства. А вдруг все уже свершилось по умолчанию и меня просто ставят в известность – мол, живи и пользуйся? Тогда понятно, почему приуныл Вацлав. Но, позвольте, отчего же так счастлив Аристарх? И при чем тут Ницца, Монако и какая-то Тулуза? – Кажется, она онемела от радости, – саркастически изрек Вацлав. – Что ж тут удивительного! – не разделил его сарказма Аристарх, в волнении теребя край черной перчатки. Нотариус почтительно молчал: видимо, ему шокировать клиентов не в диковинку и он привык к любой реакции, кроме равнодушной. Равнодушной я не выглядела. Озадаченной – вполне. – Не могли бы вы повторить? – решилась я. Уж лучше признаться в том, что пропустила его слова мимо ушей, чем строить нелепые предположения. – С самого начала? – Месье Гренье не выдал удивления и раскрыл кожаную папку. Но Аристарх его опередил, вскочив из-за стола и воскликнув: – Жанна, да что тут повторять! Ты – единственная наследница всего состояния Жана Лакруа! – Тише, – поморщилась я, покосившись на часы. – Первый час ночи, соседей перебудишь. И только тут до меня дошло. – Что ты сказал?! – Век бы слушала? – поддел меня Вацлав. – Все состояние Жана – теперь твое! – радостно подтвердил Аристарх. – Включая движимое и недвижимое имущество в Париже, Ницце, Тулузе… – заученно протараторил нотариус, закончив список упоминанием замков в предместьях Парижа и Праги и острова на Багамах. – Остров-то ему на что? – ошеломленно выдавила я. – Ты хоть понимаешь, что это значит? – Аристарх в волнении взмахнул руками и задел люстру. – Спокойно, дядя Степа, – предупредила я. – Ты теперь богаче всего московского отделения Клуба, вместе взятого! – ажиотированно воскликнул мой дед. Вот ведь не было печали… – Ты теперь будешь жить в замке с кучей прислуги, шить платья у Роберто Кавалли и блистать на венских балах! – размечтался вслух Аристарх. – Ты теперь самая богатая невеста среди вампиров во всем мире. И только сейчас я поняла, почему расстроен Вацлав, хотя и пытается не подать виду. Миллионное состояние, о котором вещал Аристарх, а нотариус ему любезно поддакивал, автоматически исключало меня из кандидаток в Гончие. А ведь Вацлав не терял надежды, что однажды я примкну к ним. Теперь я сама могла нанять для охраны десяток лучших Гончих. Может, предложить Вацлаву возглавить отряд моих телохранителей? Я тут же отсекла подобную идею – не думаю, что Вацлав ей сильно обрадуется. Одно дело – видеть меня в числе своих подчиненных, и совсем другое – самому мне подчиняться. Вацлав никогда не согласится на это. – Так когда вы сможете выехать в Париж? – настойчиво повторил месье Гренье. – Зачем? – не поняла я. – Чтобы вступить во владение наследством, чтобы уладить все формальности, – терпеливо пояснил он. – Думаю, на днях, – решилась я. Нотариус одобрительно кивнул. – Я займусь билетами и визой, – предложил Аристарх. Засим месье Гренье откланялся, Вацлав вызвался его проводить, и мы остались вдвоем с Аристархом. – Да, в сравнении с таким роскошным новогодним подарком, который преподнес тебе Жан, мой меркнет, – пошутил Аристарх, глядя на календарь, отсчитывающий первые дни нового года. – А почему Жан оставил наследство мне? – спохватившись, спросила я у деда. – Ты – его единственная кровная преемница, – просветил Аристарх. – После смерти вампира его состояние делится между теми, кого он инициировал. – А если таких нет? – Тогда все переходит городскому Клубу. – Что-то мне не по себе, – призналась я. – Состояние Жана и впрямь оценивается в миллионы? Аристарх кивнул: – Ты теперь сказочно богата, принцесса. – Что, мне теперь нанять толпу охраны и не высовывать носа из замка? – хмуро поинтересовалась я. – Зачем? – удивился Аристарх. – Все охотятся за миллионерами из-за наследства, – заметила я. – Ну и что? Никому нет смысла убивать тебя ради наследства, – успокоил меня Аристарх. – У тебя же нет кровных преемников. В случае чего миллионы отойдут казне, а от этого никому ни тепло ни холодно… В Париж полетим вместе, – внезапно объявил он и затараторил: – Неужели ты думала, что я отпущу тебя одну? Я и мечтать не мог, что когда-нибудь смогу показать Париж своей внучке. Я самый счастливый вампир на всем белом свете! Заскочу сейчас в «Подземелье», там сегодня должны быть Моника и Руслан, – он назвал имена других старейшин, – договорюсь с ними о каникулах, и начнем паковать чемоданы. Обещаю, ты влюбишься в Париж с первого взгляда! В Париж я полетела одна. Сопровождение нотариуса не считается. Аристарх накануне вылета был вынужден сдать билет: один из его кровных преемников погиб, упав на машине с Крымского моста. Дед остался на похороны и скрепя сердце отправил меня во Францию одну. В аэропорту он долго не выпускал моей руки, как будто боялся, что больше никогда меня не увидит, и все повторял, что, как только уладит все формальности, вылетит в Париж ближайшим рейсом. Чуть в стороне маялся Влад Карасик. Компьютерный гений, в свое время взломавший базы данных ФБР, тем самым попал под колпак спецслужб и привлек внимание вампиров. Вот уж кого приняли в Клуб безо всяких сомнений! Но Влад своими знаниями не кичился, запросто подошел познакомиться на вампирской вечеринке в мою честь. А когда понадобилось срочно восстановить утерянный пароль погибшей Инессы, чтобы достать Серебряную Слезу, хранившуюся у старейшин, и спасти бабушку и Сашку, взятых в заложники Жаном, Влад примчался среди ночи и легко взломал шифр. Правда, старался он не только для меня, он еще и красовался перед старейшиной Моникой, с которой у них закрутился роман. Но его заслуг это не уменьшает. После той ночи мы лишь раз виделись мельком – Аристарх вывел меня поужинать в «Подземелье», и там же за отдельным столиком ворковали Влад с Моникой. Когда Моника отлучилась в дамскую комнату, Карасик подошел к нам и, смущаясь, попросил у Аристарха денег взаймы. Аппетиты супермодели явно превышали заработки хакера. Аристарх тогда не преминул пошутить на этот счет, и, судя по изменившемуся лицу парня, он попал в точку. Трудно представить себе более невообразимую парочку, чем эффектная длинноногая Моника и худенький невысокий Карасик. Юный хакер, которому Аристарх приходился кровным донором, а погибший Эдуард Осокин, соответственно, кровным братом, сегодня был непривычно мрачен и сосредоточен. Трагедия с вампиром по крови стерла безмятежное выражение из его глаз и ямочки с щек, залегла горестной складкой меж бровей, заострила скулы. Влад как будто за одну ночь повзрослел на пять лет, и в мягких чертах его мальчишеского лица появилось что-то жесткое. – Ты только звони мне, – твердил Аристарх, – ты только сразу звони! Внезапно мой телефон разразился трелью эсэмэски, я взглянула на экранчик, нажала клавишу «прочитать», но мобильный намертво завис. Как не вовремя-то! Я быстро выключила трубку, включила заново. Но реабилитационные меры, всегда срабатывавшие раньше, на этот раз не принесли никаких результатов. – Сломался, – удрученно вздохнула я. – Я куплю тебе новый! – Аристарх взволнованно закрутил головой по сторонам, и тут объявили начало посадки на мой рейс. – Не успеешь, – озабоченно возразила я. Как некстати остаться без мобильного, когда я улетаю в чужой незнакомый Париж и мобильный – единственная ниточка, связывающая меня с домом. – Посадку объявили, – сказал Влад, подходя к нам. – Да слышали мы, – в расстройстве отмахнулся от него Аристарх. – Так, Жанна, стой здесь, я постараюсь быстро. – Э нет, – возразила я, – не хочу опоздать на самолет! – Что у вас тут случилось? – вмешался Карасик. Мы одновременно посмотрели на компьютерного гения и возликовали. Аристарх принялся объяснять суть возникшей проблемы, я сунула в руки Владу телефон. Он сосредоточенно понажимал кнопки, снял батарею, изучил «внутренности» мобильного, и морщинка на его лбу расправилась, сообщая о найденном решении. – Ну все понятно, – тоном знатока протянул он и выдал какой-то залихватский термин. – Ты русским языком говори – починишь? – перебил его Аристарх. – Отчего ж не починить? Дело плевое, – обнадежил нас Влад. – Всего-то одну детальку поджать надо. – Он огляделся и добавил: – Я только к свету поближе подойду, чтобы не промахнуться. – Да иди ты куда хочешь, только почини! Влад отошел в сторонку, а Аристарх с прежним энтузиазмом принялся давать мне советы перед дорогой. Как заботливая мамаша, ей-богу! – Да не волнуйся ты так, не загрызут же меня твои соотечественники, – пошутила я, желая его успокоить. Но от моих слов Аристарх еще больше разволновался и стал твердить, чтобы я слушалась его знакомую Вероник, у которой мне придется остановиться, и доверяла ей во всем, а больше никому в парижском свете. – А я, как только смогу, первым же рейсом вылечу за тобой, – в тысячный раз повторил он и вытаращился на меня взором беспокойной мамаши, которая впервые отлучает ребенка от своей юбки и отправляет в школу – на съедение злым учителям и вредным одноклассникам. – Готово. – Хакер протянул мне телефон. Я убедилась, что он работает, и расцеловала заалевшего как маков цвет Влада. Да уж, больно ему нужны мои поцелуи! Когда у него в герл-френдах – сама супермодель Моника, да к тому же старейшина, между прочим! В последний месяц Влад и Моника были неразлучны и уже не скрывали своих отношений. Только трагедия с Эдуардом Осокиным смогла их разлучить. Монике на правах старейшины пришлось улаживать какие-то формальности, а Влад отправился с Аристархом в аэропорт, чтобы сразу после моих проводов, не теряя времени, заняться организацией похорон. Как коротко пояснил мне Аристарх, у Эдуарда, хотя он и был молодым вампиром, родственников среди людей не оказалось. Парень был круглым сиротой, поэтому похоронами должны были заняться самые близкие ему по крови среди вампиров – Аристарх, Карасик и какой-то неизвестный мне Герман Воронов, который был в отъезде в Венеции, но, узнав о случившемся, срочно вылетел в Москву. Его самолет десять минут назад приземлился в этом же аэропорту. Карасик уже побежал встречать Германа, а Аристарх все держал меня за руку и сыпал советами. – Дед! – твердо сказала я, пресекая дальнейшие рекомендации. – Не переживай ты так, все будет хорошо! – Продолжается посадка на рейс Москва – Париж, – повторили по радио, и я потянула Аристарха к нужному сектору. – Еще рано! – запротестовал он. – Так там очередь! – возразила я. – Для пассажиров бизнес-класса очередей не существует, – улыбнулся он. – Привыкай к красивой жизни! Это был щедрый жест Аристарха. Он сам заказывал билеты в Париж для меня и уже ожидающего в зале вылета нотариуса и рассудил, что мне как наследнице миллионов Жана не подобает лететь экономом. – А вот и Герман! – Аристарх приветливо махнул рукой спешащей толпе, и я вытянула шею, пытаясь разглядеть вампира, посвященного моим дедом. Не заметить его было невозможно. Он выделялся в серо-черной толпе, как белая ворона. И сам он был белым – от бесцветных ресниц до кончиков волос, лишенных пигмента. Альбинос. Как безумный убийца в фильме «Код да Винчи». – Это – Герман? – ошеломленно прошептала я, увидев, что альбинос уверенно направляется к нам, а рядом с ним вышагивает Карасик – совсем маленький на фоне двухметрового блондина. Аристарх кивнул. Экзотичного вида вампир поравнялся с нами и протянул мне руку: – Герман Воронов. Вот уж и впрямь белая ворона! Хотя ему бы больше подошла фамилия Бесцветнов. Рукопожатие вышло сильным и энергичным, в льдистых светло-серых глазах зажглись искорки интереса. – Рад с вами познакомиться, Жанна, – хрипло прокаркал он. – Я много слышал о вас. – Не верьте этим гнусным сплетням. На самом деле я добрая Белоснежка, – многозначительно сказала я, вскользь пройдясь по его внешнему виду. Белесые брови Германа изогнулись, и он рассмеялся низким гортанным смехом. – Истинная внучка своего деда. Жаль, что наше знакомство окажется таким коротким. Отчего-то в этой светской фразе мне почудилась скрытая угроза, но Аристарх не проявил ни капли беспокойства, а Герман тут же добавил: – У вас ведь уже идет посадка? – Да, надо поторапливаться. Я взглянула на часы. Время еще было, но, честно говоря, я уже порядком подустала от нотаций Аристарха. Да и вести светские разговоры с альбиносом мне не хотелось. Кровный наследник деда внушал мне смутную тревогу и сильное желание очутиться от него подальше. Лучше всего – за тысячу-другую километров. Я сгорала от любопытства расспросить Аристарха о Воронове и понять, что он за птица, но остаться наедине нам не удалось. Альбинос вызвался проводить меня, и делегация провожающих повела меня на посадку. У нужной стойки вилась длинная очередь, но мы прошли мимо, подойдя к скучающей стюардессе, пропускающей пассажиров бизнес-класса. Я торопливо расцеловала Аристарха, кивнула на прощанье таинственному Воронову, еще раз поблагодарила смущенно заалевшего Карасика за починку телефона и сбежала от них в зону досмотра, досадуя, что Вацлав не только не изъявил желания сопровождать меня в Париже вместо Аристарха, но даже не пришел меня проводить. Наверное, помирился с этой своей мымрой! Ничего-ничего, нет на свете такой Анджелины Джоли, которая не нашла бы своего Брэда Питта. И я обязательно найду! Сдался мне сто лет этот Вацлав! Часы полета промчались незаметно. Сидя в удобном креслице бизнес-класса, я уже начинала ощущать себя миллионершей и входить во вкус красивой жизни. Даже глянцевые журналы, которые я прихватила в самолет, теперь читались по-другому, из витрины недосягаемой dolce vita превратившись в каталог доступной роскоши. Если раньше я завистливо вздыхала над их страницами, разглядывая дизайнерские наряды знаменитостей («Видит око, да кредит неймет»), то теперь деловито помечала маркером все понравившиеся мне шмотки, предвкушая, как пополню свой гардероб, когда получу в распоряжение миллионы Жана. «Галерея Лафайет» навсегда запомнит тот день, когда я устрою набег на ее бутики. Быть может, обо мне даже напишут в газете как еще об одной сумасшедшей русской, которая за день спустила сотни тысяч евро. Чем я, в конце концов, хуже Даши Жуковой? Почему Вацлав не предлагал мне свою компанию, я поняла, когда в аэропорту Шарль де Голль нас встретил серьезный, коротко стриженный шатен в модном пальто. Гончие свято блюли свои границы, и в Париже за безопасность сограждан и гостей столицы отвечала местная команда. – Андре, можно просто Андрей, – без улыбки представился шатен на чистейшем русском языке, забирая мою дорожную сумку. – Я руковожу парижскими Гончими. Коллега Вацлава поднял на меня дымчатые, как асфальт, глаза, и внезапно меня обожгло, словно огнем. Воспоминание ослепительное, как солнце, и бодрящее, как мятный холодок, вернуло меня в тот далекий московский вечер, когда байкер, имени которого я так и не узнала, украл мое сердце. Мне было шестнадцать, когда мы с подругами пришли на день открытых дверей в МГУ, а потом, заскучав в пыльной аудитории, вырвались на шальной весенний воздух и отправились встречать закат на смотровую площадку. Байкеры, стоявшие у обочины, показались нам тогда пришельцами из другого мира. Наши родители уже который месяц втолковывали, что светлое будущее – это институт, востребованная профессия и престижная работа, и настраивали на подготовительные курсы и вступительные экзамены. Байкеры жили в другом измерении. Их мир не был ограничен стенами студенческой аудитории или офиса, их миром была вся земля, все небо и все дороги под этим небом. Они были свободны, независимы и так же далеки от нас, старшеклассниц, как голливудские идолы, над плакатами которых мы тихонько вздыхали. – Вот бы прокатиться, – вздохнула самая романтичная из нас, Надя. – Щас! – разбила ее надежды самая прагматичная, Лера. – Так они и выстроились все в ряд, чтобы тебя покатать. – Я пошла, – сказала самая непредсказуемая. Я. И, не обращая внимания на удивленные оклики подруг, двинулась к Нему – самому красивому, соблазнительно взрослому и безумно увлеченному своим железным другом. Мне пришлось окликнуть его трижды, пока он не оторвался от созерцания приборной панели и не поднял глаза. Дымчатые, как асфальт после летнего ливня. – Чего тебе? – удивленно спросил он, убирая с глаз длинную челку. Каре золотисто-русых волос, придававшее ему сходство с принцем из киносказки «Не покидай», окончательно убедило меня в его «инопланетности». В моем мире одноклассники стриглись коротко, и только принцы могли себе позволить длинные, блестящие, шелковистые волосы… А то, что вместо коня – байк, так и времена другие! – Хочу прокатиться, – поражаясь своей наглости, выпалила я. Он не поверил. Он усмехнулся. Он оценил мою смелость. (Тогда я убеждала себя в том, что его покорила моя красота.) – Барс, что там? – окликнул его товарищ, совсем не похожий на королевича из сказочного дворца. Коренастый, с сальными длинными волосами, собранными в хвост, с густой бородой, накачанными ручищами, он скорее напоминал гнома, выбравшегося из подземелья. – Все в порядке, Тор, – ответил ему мой байкер и подвинулся, освобождая для меня место позади. Загудел мотор. Я уселась позади, не решаясь до него дотронуться. – Я люблю скорость, – бросил через плечо он. – А ты? – Обожаю, – выдохнула я. – Тогда держись крепче! Я робко коснулась ладонями кожаной куртки. Мотоцикл сорвался с места, в ушах засвистел ветер – и я вцепилась в байкера, как клещ. Мимо проносилась сине-зелено-серо-белая лента улицы, в которой невозможно было различить ни домов, ни деревьев, ни прохожих. В ушах выло цунами. Во рту появился привкус крови – это я закусила губу, чтобы не вопить от ужаса. Челка, намертво склеенная лаком, стояла дыбом. Волосы, казалось, сдует ветром вместе со скальпом. Я нервно хихикнула, представив, как порыв ветра принесет скальп к моим подружкам, стоящим у дороги, бросит его на голову Лерке, словно парик, и та, нервно отфыркиваясь, возьмет его кончиками пальцев и скажет: «Ну, что я говорила?» Внезапно мельтешение вокруг резко прекратилось, и на меня дохнул мятный холодок. – Прости, мы его все-таки не догнали. Его глаза были насмешливыми и ослепляли, как вспышка фотоаппарата. – Кого? – непонимающе переспросила я, хлопая ресницами и убирая руки. – Солнце. Оно от нас убежало. – Действительно, – неловко улыбнулась я и, осмелев, добавила: – А мы с подругами только за этим и пришли – на закат посмотреть. – Удивительно, – усмехнулся он. – Я думал, сейчас ходят смотреть только кино. Я улыбнулась, подыскивая какой-нибудь остроумный и эффектный ответ, который сделает меня умной и интересной в его глазах, который позволит мне остаться с ним и кататься, прижавшись к его спине, ночи напролет. – Ничто не сравнится с… – начала я, но окончание моей искрометной фразы потонуло в реве мотора красного мотоцикла, промчавшегося мимо нас. Внезапно взгляд байкера стал теплым, как июльское море, и он подался вперед. «Сейчас поцелует!» – возликовала я. Но он бросил: «Извини, мне пора», стряхнул меня с сиденья и, окатив газом из выхлопной трубы, умчался туда, откуда меня забрал. Я поплелась следом, выискивая глазами подруг. Девчонки встретили меня у смотровой площадки. – Вот ты где! – воскликнула Лера. – А то этот дикарь вернулся один, мы уж не знали, что и думать! – Ну как? – охрипшим от восторга голоском пискнула Надя. – Здорово, – ответила я, глядя им за спину. Мой байкер страстно целовал длинноволосую рыжую девушку в красной кожаной куртке и узких джинсах. Его мотоцикл так же страстно прижимался к красному женскому мотику – на нем, вне всяких сомнений, примчалась разлучница, в волосах которой запуталось закатное солнце… Я развернулась и зашагала прочь. Сейчас, спустя семь лет, он приехал встречать меня в аэропорту Парижа… Интересный поворот. Что ж, если Вацлав так увлечен своей мымрой, то почему бы и мне не закрутить французский роман? – Чем обязана такой чести? – полюбопытствовала я. – Мадемуазель, – по-военному отчитался он, – я отвечаю за вашу безопасность на территории Парижа. Не узнал, поняла я. Конечно, столько времени прошло… Хотя я его узнала сразу, несмотря на короткую стрижку, несмотря на модное пальто, несмотря на заострившиеся скулы и суровую морщинку на лбу. Потому что для меня та поездка на байке стала приключением, которое запоминается на всю жизнь, а для него она была лишь незначительным эпизодом. Байкер забыл мое лицо раньше, чем доехал до своей рыжей. А вот мне его лицо еще долго снилось ночами. – И только? – уточнила я. – А я-то мечтала осмотреть замки в долине Луары. Говорят, отныне мне принадлежит один из них. – Нет проблем, – быстро отозвался он. – Долина Луары – прекрасное место. «Наверное, там здорово гонять на байках с твоей рыжей», – угрюмо подумала я и осеклась, в замешательстве взглянув на Андрея. В ушах молоточком зазвучал голос Глеба: «Все Гончие пережили такое, чего и врагу не пожелаешь. Каждый из них потерял самых близких людей…» Взглянула – и поняла. Рыжая мертва. Эти глаза забыли тепло июльского солнца, подлинную радость и настоящее счастье. Они серы, как февральский лед, и хмуры, как северное небо над Норвегией. Смешавшись, я отвела взгляд, но мои чувства не ускользнули от внимания Гончего. – Что-то не так? – нахмурился он. – Просто устала после перелета, – солгала я. – Скоро будем на месте, – обнадежил он и повел нас с нотариусом к стоянке. По дороге я гадала: посадит ли он нас на такси, а сам поедет следом на верном байке? А может, предложит мне прокатиться с ним? При этой мысли сердце предательски дрогнуло, и я вновь ощутила себя наивной шестнадцатилетней школьницей, а не взрослой вампиршей с почти трехмесячным опытом выживания в вампирской тусовке. Но на стоянке меня ожидало разочарование: Андрей довел нас до черного джипа и, усадив в салон, сам сел за руль. Меня так и подмывало спросить его о мотоцикле, но что-то подсказывало, что делать этого не стоит. Андрей Рев мотора, ветер в лицо, опьянение скоростью, пыльно-бензиновый вкус свободы – все это осталось в прошлом. Вместе с солнечными зайчиками в ее волосах, вместе с озорными ямочками на ее щеках, которые было так сладко целовать. Словно капелька меда собиралась на донышке этой ямочки, словно вся сладость ее улыбки текла в его губы с поцелуем… Она сама была порождением солнца. Именно такой он увидел ее в тот незабываемый майский день, когда сосредоточенно протирал свой верный кастом[1 - Кастом – собранный вручную мотоцикл с использованием большого количества тюнингованых запчастей; пользуется наибольшим уважением среди байкеров. – Здесь и далее примеч. авт.] у обочины на Воробьевых горах. Словно цунами пронеслось за спиной. Обернулся – и ослеп. Закатный солнечный свет обнимал гибкую черную фигурку с разметавшимся облаком волос. Он опустил глаза, борясь с внезапной слепотой, а она шагнула к нему, и солнечный свет плавленым золотом растекся у ее ног, обутых в красные кроссовки. Он поднял глаза – медленно, чтобы не ослепнуть снова, открывая ее для себя сантиметр за сантиметром. Стройные ноги в узких черных джинсах, красный шлем – слишком громоздкий для такой изящной руки (и как она только его удерживает!), расстегнутая красная курточка, вздымающаяся грудь – как будто она не ехала, а бежала или летела – на своих собственных крыльях, цвета алого закатного солнца. Но конечно же никаких крыльев не было. А может, она просто не пожелала демонстрировать их первому встречному… монтеру. Он хмыкнул, услышав ее вопрос. Не дождавшись ответа, она нетерпеливо тряхнула копной рыжих волос и повторила: – Это ведь ты Барс? – Ну я. – Собственное прозвище, данное приятелями-байкерами за бесстрашный стиль вождения, показалось ему глупым. Он вытер испачканные маслом руки о грязную тряпку и с вызовом поднял глаза. – И что, Златовласка? Ему показалось, она вспыхнула. Ямочки, прежде приветливо подмигивавшие ему в уголках губ, вдруг спрятались, а сами губы сердито сжались. Даже рыжие кудри и те, казалось, стали жестче и из плавленого золота превратились в золотые стрелы. – Мне сказали, что ты здесь лучше всех в моторах разбираешься, – небрежно уронила она. – Но, похоже, наврали. Она развернулась и шагнула к своему красному спорту[2 - Cпорт – спортивный мотоцикл.]. Так стремительно, так неизбежно, что Андрей понял: сейчас цунами повторится и она умчится из его жизни так же быстро, как ворвалась. И он больше никогда, никогда ее не увидит. И это было так невыносимо, что он сам не понял, какая сила подкинула его вслед за ней. Только почувствовал, что ладонь окутало рыжим шелком, а через мгновение две зеленые молнии, выстрелившие из центра ее глаз, пригвоздили его к асфальту. И он, словно обжегшись, отдернул руку, которую осмелился положить ей на плечо. – Да подожди ты, – неловко проговорил он, убирая руку за спину. Ладони было тепло, словно в нее скользнул солнечный зайчик, и он невольно сжал кулак, стремясь задержать зайчика в руке – очень осторожно, чтобы его не помять, но достаточно плотно, чтобы не дать ему сбежать. – Что случилось-то? Рыжая с сомнением посмотрела на него, словно раздумывая, достоин ли он второго шанса. А потом ее губы раздвинулись и на щеках зажглись солнышки-ямочки. Она что-то говорила ему о странности в моторе, которая ее беспокоит, а он только кивал головой, заранее во всем с ней соглашаясь и не в силах оторвать взгляда от этих пленительных солнышек. Неполадка оказалась ничтожной, он справился с ней за две минуты. Но потом еще долго копался в моторе – было приятно ощущать на себе взгляд его рыжей хозяйки, чувствовать ее близость на расстоянии вытянутой руки и, как сладкий опиум, вдыхать аромат ее волос, которые пахли свободой, счастьем, солнечным берегом и далекими странами. – Ну что там? – не выдержала рыжая. Он глянул на нее волком, в душе кляня себя за то, что так расклеился. Подумаешь, золотые волосы, зеленые глаза! Одни неприятности от этих баб: сначала западают на твой мотоцикл и косуху, возбуждаются от запаха бензина, въевшегося в кожу, и считают тебя суперменом ночных дорог, а потом начинается… «Где ты пропадаешь? Опять со своими дружками шлялся! Ненавижу твой мотоцикл – так бы и разбила! Я хочу нормальную жизнь». Проблема только в том, что ему нормальной жизни недостаточно. Он умирает без дорог и без скорости, без ветра в лицо, без асфальта, стелющегося под колеса. И ни одна женщина в мире не заставит его отказаться от этого. Взглянул рыжей в глаза и понял: с ней все по-другому. В ее взгляде – адреналиновый кайф, гонки на скорости двести километров в час, трасса длиною в жизнь. Предки наверняка считают ее сумасшедшей и, будь их воля, заперли бы ее в четырех стенах. Но разве такую, как она, можно запереть в клетке? – Готово, – охрипшим голосом проговорил он. Она благодарно расцвела, ямочки ослепили его своим сиянием. – Тебя как зовут-то? – спросил Андрей. – Меня тут знают как Лису. – Так что, Лиса, прокатимся? Она азартно кивнула и прыгнула за руль своего спорта. Вот те на! Он-то предлагал прокатить ее на своем кастоме, чтобы она прижималась к нему, окутала его своими золотыми волосами и, может быть, даже визжала от восторга. – Догоняй! – звонко выкрикнула она, и рыжие волосы полоснули по ветру. Цунами понеслось по московской дороге, набирая скорость. – Ну, Лиса, погоди, – ухмыльнулся он, прыгая на мотоцикл. – Догоню, еще как догоню! Они гоняли по опустевшим дорогам всю ночь, останавливались, болтали обо всем на свете, снова гоняли. Рассвет застал их снова на Воробьевых. Она смеялась, дразнила, уворачивалась от его рук и губ. Андрей уже отчаялся, но с первыми солнечными лучами она сама приникла к нему губами, всеми озорными своими ямочками, золотыми своими волосами, и ему показалось, что в него хлынул солнечный свет всего мира. С того рассвета ему всегда было светло – даже глубокой ночью ему светили солнышки-ямочки, и весь мир, казавшийся прежде враждебным и ощетинившимся, как еж, стал большим и теплым солнцем. С Лисой все было по-другому. Она принимала его таким как есть, не пыталась переделать из вольного странника в домашнего мальчика, не ревновала его к мотоциклу… Вместе они исколесили полстраны, срывались на байк-фестивали, принимали участие в мотошоу. Они проложили свои дороги из Москвы в Тамань, Севастополь и Иркутск. Тысячи километров фееричного счастья и опьяняющей скорости, миллионы звезд над головой – и они вдвоем на целом свете. Никак не надышаться ветром, не напиться поцелуями, не насытиться друг другом – вот оно, их шальное счастье. Палаточный лагерь на берегу Черного моря был раем на земле, а их палатка – дворцом. Они видели, как лазеры вспарывают бархатную крымскую ночь, и считали холодные звезды Байкала, до хрипа подпевали песням «Алисы» и отчаянно целовались под «Арию». Лиса утешала его, когда в финале номинации на лучший байк его обошел соперник, а Андрей был готов убить каждого из байкеров, раздевавших ее глазами, когда ее назвали «Мисс байк-шоу». Даже в лучших друзьях он теперь видел угрозу. Только для него эти смеющиеся русалочьи глаза, только для него эти упоительные ямочки, только для него эти пьянящие губы – и он ни с кем не намерен делиться. Он стал ревновать ее даже к мотоциклу! Когда Лиса, дав по газам, уносилась на своем красном спорте, ему казалось, что мир пустел, дороги теряли свою привлекательность и из желанных трасс превращались в полосы опасностей. Андрей ненавидел всех водителей, которые мчатся по тем же дорогам, что и Лиса, а красный развороченный мотик стал его постоянным ночным кошмаром. Впервые он понял страх матери, провожавшей его из дома с такой тоской в глазах, будто не на дорогу – на войну провожает. И это облегчение в ее взгляде, когда он возвращался: словно она уже не ожидала его увидеть. Понял и ужаснулся: каким эгоистом он был. После смерти отца он нашел спасение в мотоцикле и скорости, а мать, потерявшая мужа, пребывала в аду из-за страха лишиться и сына. Теперь тот же ад переживал он сам: каждый раз, когда Лиса уезжала прочь и он сходил с ума при мысли, что может ее больше никогда не увидеть. А когда она возвращалась, он хмелел от счастья и сердце взрывалось праздничным фейерверком, озаряя всю вселенную. Она была его солнечным зайчиком. Казалось, в ее венах течет концентрированный солнечный свет. Иначе почему так тепло и радостно рядом с ней? Она была солнечным затмением. Он мечтал приковать ее к себе крепко-крепко, но понимал, что солнечного зайчика не удержишь ни в руках, ни в наручниках. Можно только сделать так, чтобы ему не захотелось тебя покидать. Никогда. А для этого нельзя показывать свой страх, нельзя проявить слабинку, нельзя, чтобы Лиса поняла, что без нее он сразу умрет… До годовщины их знакомства оставалось меньше месяца, когда зазвучали тревожные сигналы. Лиса стала рассеянной, в ее русалочьих глазах загорелся опасный огонек решительных перемен, а в душе поселилась тайна – тайна, которой было суждено их разлучить. Он не знал имени своего соперника, но видел, как Лиса становится тихой и задумчивой, как все меньше удовольствия ей доставляет скорость, как она отдаляется от него, избегая близости, в которой никогда прежде ему не отказывала и даже наоборот – всегда была более ненасытной, чем он. В тот вечер Воробьевы горы тонули в закатном зареве, и вся она была словно объята светом. Глядя на нее и чувствуя, что дороже нее нет никого на свете, Андрей загадал: только бы продержаться до годовщины их знакомства и тогда все будет хорошо. Мороки разлуки развеются, и они будут вместе навсегда. Вечно молодые, влюбленные в свободу, пьяные от счастья. – Я хочу тебе что-то сказать, – торопливо проговорила она тогда и все испортила. У Лисы был такой решительный и немного виноватый вид, что он понял: она его бросает. – Не надо, – остановил он ее, испугавшись. Только не сегодня. Он не готов услышать, что она уходит от него. – Но это важно, – с настойчивостью возразила она. – Скажешь завтра. – Он нашел в себе силы улыбнуться. Лиса, разочарованно кивнув, покорилась. А Андрей вздохнул с облегчением – у него впереди была целая ночь счастья. Ночь, когда он еще верил, что Лиса принадлежит ему и перед ними открыты все дороги мира. Он еще тогда не знал, что этой ночью умрет. Когда Лиса, взмахнув на прощанье рукой, умчалась в закат, он был еще жив. К утру, когда он, оборвав ее неотвечающий мобильный телефон, услышал в трубке ответ, он едва дышал. Его сердце остановилось, когда вместо звенящего голоса Лисы отозвался чужой бас – глухой и скорбный. «Убита» – это слово пронзило его агонией, кривым восточным кинжалом прошлось по всему телу, сбивая с ног, оглушая, убивая. Вытравило из его сердца весь солнечный свет, выжгло радость и заполнило леденящей смертельной тоской. Андрей мчался по Москве, не разбирая дороги. Чуть не разбил мотоцикл, которому прежде поклонялся, швырнув его на обочину. Он бежал к ней – беззащитной фигурке, лежащей среди пожухлой листвы под набирающим цвет каштаном. «Молодая какая, красивая! Бедная девочка… Живого места не осталось», – прошивали его пулеметные очереди шепотков зевак. Бросившихся к нему милиционеров он сшиб, как кегли. Никто не мог ему помешать приблизиться к Лисе. Даже ветер, неожиданно жестко отвесивший ему пощечину, за то, что не удержал, не уберег… Запрокинутое лицо Лисы с неподвижными глазами было мертвенно-бледным, волосы червонным золотом разметались по земле, словно сломанные крылья, а красная курточка вдруг превратилась в перья – и алые лоскуты заполоскали по ветру, распространяя вокруг запах смерти. Андрей рухнул на колени, и джинсы моментально напитались красным. Нащупал руку Лисы – та была влажной от крови. – Парень, – глухо сказал в спину один из милиционеров, не осмелившись ему помешать, – только больше ничего не трогай. Так он и просидел, держа ее руку в своей, пока приехавшие судмедэксперты деловито не оттеснили его от Лисы, равнодушно называя ее между собой телом. Зеваки и не думали расходиться. Кажется, их стало даже больше. – Из-за мотоцикла убили, – взахлеб рассказывала какая-то бесформенная тетка в наспех накинутой на халат куртке. – Наркоману на дозу надо было денег достать. Она закричала, отдавать не хотела. Вот он и озверел! Андрей споткнулся, словно под ногами натянули леску, подскочил к тетке и рявкнул: – Где он?! Та испуганно попятилась. Если она сейчас скажет, что убийца здесь, сидит в милицейском фургоне, он не станет медлить ни секунды. Руками разорвет металлическую обшивку машины и свернет ему шею. Такой твари не место среди живых. Убийца не имеет права даже дышать тем воздухом, которым еще недавно дышала его девочка. – Где убийца?! – гаркнул Андрей для непонятливой курицы. – Так сбежал, – растерянно заморгала она. Видимо, что-то страшное отразилось в его взгляде: кровь отхлынула с лица тетки, и та завизжала как перед лицом самой смерти. Милиционеры повернулись на шум. Андрей быстро зашагал к дороге. Нельзя терять ни минуты. Эта тварь и так слишком долго задержалась на свете. В ту ночь он умирал дважды: когда узнал о смерти Лисы и когда увидел ее бледное лицо, красные перья на груди и сломанные крылья за спиной. Но больнее всего было в третий раз, на похоронах: когда стремительно постаревшая мать Лисы, захлебываясь слезами, поведала о результатах судмедэкспертизы: «Алисочка была беременна». Вот что за новость ему приготовила Лиса, вот о чем хотела рассказать в тот вечер. Если бы только он выслушал ее тогда, он бы не отпустил ее от себя ни на шаг. Убийца нашел бы себе другую жертву, а она осталась жива. Она и их ребенок. А теперь ее хоронили в тот же день, когда они познакомились год и целую жизнь тому назад. Теперь уже ничего не исправишь. Ветер, одурев от горя, треплет ленты на траурных венках, замерзают живые цветы на свежей могиле. Солнечные зайчики не проникнут под землю, не позолотят закатным цветом локоны, не разбудят навеки уснувшую принцессу ото сна. – Спи спокойно, Лиса. – Он положил на могилу, покрытую чайными розами, два свежих цветка. И, прикусив губу до крови, добавил: – Обещаю, я за тебя отомщу. Его жизнь оборвалась вместе с жизнью Лисы. Осталось только уничтожить мерзкую тварь и обрести вечный покой. Андрей не думал, что это окажется так трудно. В милиции с ним даже не пожелали разговаривать. Частный детектив оказался равнодушным толстяком с кругами под глазами – нечего было даже и рассчитывать на его помощь. Каждую ночь он проводил в сквере, принося к каштану, уже сбросившему цвет, две чайные розы и надеясь найти отморозка. А днем обходил окрестности: сперва разыскивал возможных свидетелей, потом, когда потерпел неудачу, расспрашивал словоохотливых бабок о живущих поблизости наркоманах. Он торопился, ведь отморозок в любой момент мог умереть от передоза, так и не получив возмездия. Наркош было много, но кто из них был тем самым, Андрей не знал. А вдруг он не из этих мест? Что, если отморозка случайно занесло в эти края? Однажды Андрей увидел одного из них – незнакомого, в дорогом прикиде, но совершенно конченого. Парня трясло от нетерпения, а под глазами залегли болезненные тени. Андрей шел по его следу, потом потерял, потом снова увидел и был потрясен: от прерывистых движений наркомана не осталось и следа, тот двигался уверенной твердой походкой, на его щеках цвел румянец, и ничто больше не выдавало в нем пагубного увлечения. Когда они поравнялись, Андрей не поверил глазам: перед ним был певец из модной группы, которой увлекалась его двоюродная сестра. У пигалицы вся комната была обклеена плакатами, и это лицо он запомнил. Почувствовав взгляд Андрея, парень остановился. Долго смотрел ему в глаза, словно читая всю его жизнь. Потом отмер, вытащил из своей пижонской ветровки открытку с изображением группы, что-то быстро написал на обороте и протянул ему. Андрей помедлил, не желая брать открытку, но словно какая-то сила толкнула его под руку – возьми! И пальцы сжали цветную картонку. – Позвони, он поможет. Когда Андрей поднял взгляд, рядом с ним уже никого не было. Парень испарился без следа. И только размашисто выведенные на открытке имя и телефон служили доказательством того, что встреча ему не привиделась. И чем ему, интересно, может помочь какой-то Вацлав? Андрей порывисто смял открытку и швырнул в сторону. Пройдя два квартала, развернулся и побежал обратно. Все та же непонятная сила влекла его назад. Смятая открытка была на месте. Он расправил ее и быстро набрал номер на мобильном. Нажал на вызов и только сейчас запоздало сообразил: два часа ночи. На удивление номер ответил почти сразу. Голос был бодрым и деловитым. А уже через час они встретились в том самом сквере. События развернулись быстро. Уже через неделю Андрей выехал с Гончими на первое задание и отведал свежей крови… Он ухватился за предложение вампиров по одной лишь причине: человеческой жизни слишком мало, чтобы очистить город от мрази. У вампира есть преимущество во времени. Он убивал только наркоманов – конченых отморозков, подстерегавших беззащитных женщин и слабеньких мальчишек-студентов. Благодарный взгляд спасенной жертвы был прелюдией к возмездию. Когда напуганные и чудом избежавшие смертельной опасности люди скрывались из виду, Андрей давал волю своей жажде. Не крови – мести. Каждый из тех, в чье горло он впивался, мог оказаться убийцей Лисы. И всякий раз, когда обескровленный наркоман падал к его ногам, ему мерещилось, что в глубокой ночи его щеки на мгновение коснулся солнечный зайчик… Убийцу Лисы он так и не нашел. В милиции дело стало очередным висяком. В Москве все напоминало ему о ней. Андрей не стал дожидаться, пока истекут десять лет, которые он мог провести в городе согласно закону об обязательной миграции вампиров. Его желание уехать из страны Вацлав воспринял с облегчением. Вожаку Гончих не нравились его жестокость и одержимость. И хотя они открыто не конфликтовали, неприязнь их была взаимной. В Париже Андрей быстро завоевал репутацию самого отвязного из Гончих. И когда настало время выбрать нового вожака, у него не было конкурентов. За пять лет он и его ребята освободили Париж от множества убийц, сумевших обмануть закон. Никто из тех, кто привлек его внимание, не избежал возмездия. Особенно опустившиеся наркоманы, а также убийцы с ножом в руках – к последним Андрей был особенно нетерпим. Стоило появиться трупу с многочисленными ножевыми ранениями, как другие Гончие отступали, а вожак включался в охоту – и ничто не могло остановить его до тех пор, пока кровь из разодранного горла убийцы не хлынет в его губы. Но даже теперь, после сотни выпитых до дна жизней отморозков, его жажда не затухала ни на одну ночь. Сотни спасенных жизней не искупали его вины перед Лисой. Ее убийца по-прежнему был на свободе. И от осознания этого Андрей сходил с ума каждую ночь. И безнадежно мечтал повернуть время вспять и вновь целовать ее в солнечные зайчики на щеках. Но вокруг была только пустота и черная, беззвездная бездна. Глава 3 Мадемуазель вамп Мы можем казаться как чудом, так и ужасом. Это зависит от того, как нас хотят воспринимать.     Энн Райс. Вампир Лестат Мне бы хотелось, чтобы меня любили такой, какая я есть, а не потому, что я не представляю опасности.     Кристин Орбэн. Шмотки Машина притормозила у ажурных ворот частного особняка, расположившегося в тихом переулке. Если бы пять минут назад я своими собственными глазами не видела Эйфелеву башню, то ни за что бы не поверила, что нахожусь в самом сердце города. Парижская старейшина Вероник Нуар, бывшая подругой Аристарха, настойчиво звала меня остановиться у себя дома. Я отнекивалась, не желая обременять незнакомую мне вампиршу, и просила снять мне номер в отеле. Но Аристарх убеждал, что Вероник – чудесная женщина и радушная хозяйка, что у нее я буду чувствовать себя как дома. Окончательно убедило меня упоминание о том, что особняк Вероник находится в центре французской столицы, в непосредственной близости от бутиков и достопримечательностей, а сама хозяйка – желанная гостья во всех модных домах Парижа и она с удовольствием устроит мне шопинг-тур ВИП-класса. И хотя после недавних событий мои страсти по шопингу несколько поутихли, все-таки быть в Париже и не прошвырнуться по бутикам – это преступление против моды, которого я себе никогда не прощу. Тем более я обещала бабушке Лизе привезти шляпку в подарок. Бабуля, разумеется, была не в курсе истинных целей моей поездки: ей и родителям я сказала, что лечу в Париж в командировку от журнала, которым руководит Аристарх. Вот еще одна проблема с этим наследством – как мне скрывать от семьи свалившиеся на меня миллионы? Вот Жан подсуропил! Уж родные-то точно знают, что никакое наследство мне не грозит. По маминой линии все предки – рабочие или колхозницы. По папиной – сплошь нищие интеллигенты. Ученые, доктора, педагоги. Разве что бабуля раскроет семейную тайну о своем французском возлюбленном, настоящем отце моего папы. Тогда можно сочинить, что француз оказался богатым наследником, а после его смерти все состояние перешло к моему папе. Но это сколько ж документов придется «подделать» при помощи нотариуса? Да и вряд ли так просто наследство вампира можно отписать человеку… Андрей вышел из машины и переговорил по домофону, после чего ажурные ворота медленно растворились, позволяя нам проехать. У крыльца нас встретил учтивый дворецкий, а стоило войти в дом, я тут же попала в объятия хозяйки. Вероник была латиноамериканкой и, со свойственным ее землякам темпераментом, едва не задушила меня, восклицая по-французски: – Жанна, как я рада встрече! Так вот ты какая! Александр мне столько о тебе рассказывал по телефону. Он так рад! А как рада я! Как ты доехала? Судя по скорости вылетавших фраз и вопросов, ни в комментариях, ни в ответах они не нуждались. Поэтому я только улыбалась и кивала, кивала и улыбалась, во все глаза разглядывая вампиршу. Те, кто увидел бы латиноамериканку на фото, не будучи с ней знакомым, были бы уверены, что ее сногсшибательная внешность – заслуга фотошопа. Все в ней было ярким: крупные иссиня-черные кудри, вишневые от природы губы, русалочьи зеленые глаза – лучистые и того неповторимого оттенка, как море у самого берега Мальдивских островов. В облике Вероник знойная красота Латинской Америки соединилась с изысканными чертами европейских женщин, создав поистине экзотический и незабываемый образ. Тонкий точеный носик и высокие скулы дополняли полные чувственные губы и смуглая кожа. Если бы Вероник была так же знаменита, как Анджелина Джоли, еще неизвестно, чье фото в качестве эталона приносили бы к пластическим хирургам дамочки по всему миру. Я бы скорее поставила на Вероник! Однажды увидев, ее лицо невозможно было забыть. Наверняка для вампирши, вынужденной регулярно менять имя и место проживания, такая броская внешность создает изрядные проблемы. Зато теперь я прекрасно понимаю, почему Аристарх с такой теплотой отзывался о Вероник. Чтобы у моего ветреного деда и этой умопомрачительной красотки с буйным темпераментом да не случилось романа – ни за что не поверю! На вид Вероник можно было дать лет двадцать пять, но красота латиноамериканок зреет под жарким экваториальным солнцем куда быстрее, чем у европеек, поэтому хозяйка дома на день своего обращения в вампиры могла быть даже моложе меня. Однако в том, что она старше меня лет на пятьдесят, нет никаких сомнений. Ее бирюзовые глаза – не прозрачная зелень волны, набежавшей на берег, а глубокий морской омут, который скрывает множество тайн и погибших кораблей, о которых вампирша предпочла бы забыть навсегда. Наконец Вероник отпустила меня и отстранилась, «чтобы хорошенько рассмотреть внучку Александра». По старой памяти она называла Аристарха его настоящим именем. Интересно, какое имя при рождении дали ей самой – Долорес, Мария, Кармен, Филиппа, Эсмеральда? Но не буду задавать бестактных вопросов. Для всех она Вероник, значит, и для меня тоже. Пока хозяйка разглядывала меня, крутя, как куклу, я вовсю косила взглядом по сторонам, изучая интерьер в классическом стиле: высокие сводчатые потолки, колонны, помпезные вазы в половину моего роста, паркетный пол, рисующий сложные узоры. – У вас превосходный дом, – искренне восхитилась я, вклинившись в поток ее комплиментов моей внешности («Какая ты красавица!», «А как похожа на Александра!», «Разобьешь сердца всех наших мужчин»). – Такой красивый и просторный! – Ты, должно быть, шутишь! – звонко смеясь, вскричала Вероник. – Нисколько, – удивилась я. – Дом роскошный! Разве что к яркой внешности Вероник больше подошла бы вилла в средиземноморском стиле с террасами с видом на море, нежели строгая классика форм и интерьера. Однако в любом интерьере Вероник будет чувствовать себя королевой – с первых минут общения с ней становилось понятным, что эта женщина выросла в роскоши и что богатство и высокое положение не упали на нее как снег на голову, в отличие от меня, а вошли в ее жизнь с колыбели. – Роскошный? – Вероник оглушительно расхохоталась, а я в недоумении отстранилась. Нотариус на мой вопросительный взгляд только пожал плечами, Андрей многозначительно хмыкнул, а лицо дворецкого осталось непроницаемым. – Мой дом – лачуга Золушки по сравнению с замком, который теперь принадлежит тебе, – отсмеявшись, пояснила Вероник. Ужас! Что за Букингемский дворец мне оставил этот пижон Жан? – Понятно! – воскликнула она, увидев мое вытянувшееся лицо. – Ты его еще не видела! О, дорогая, поверь мне, после того как ты побываешь там, у меня тебе покажется просто тесно. Однако реакция Вероник – лишнее подтверждение моей предыдущей догадки об обеспеченном прошлом. В ее голосе не было ни капли затаенной зависти, только радость и чуточку кокетства – она так пылко расхваливала чужие хоромы, что напрашивалась на комплимент. – Ну, пока я там не побывала, останусь при своем мнении, – улыбнулась я. – У тебя замечательный дом. Судя по тому как Вероник быстро перешла на «ты», церемоний она не любила, и я решила не оскорблять ее выканьем. – По крайней мере одно преимущество у него есть! – воскликнула она. – Не приходится пилить на машине двадцать километров до ближайшей булочной. От такой перспективы я окончательно приуныла. Огромный замок в глуши – мечта маньяка. Такого, каким был Жан! А для меня ценность жилья в первую очередь обусловливается близостью к метро и остановке общественного транспорта. Надеюсь, во Франции другие критерии и мне удастся выгодно загнать «домик в деревне», чтобы потом прикупить просторные апартаменты в двух шагах от метро «Арбатская». Благо опыт риелтора в прошлой человеческой жизни имеется, и уж на сделках с недвижимостью я собаку съела. – Пойдем, я покажу тебе твою комнату! – потянула меня за руку неугомонная Вероник. – Мадам, позвольте мне, – с обидой в голосе вмешался дворецкий, намекая на то, что не подобает хозяйке такого большого дома вести себя как студентка из общежития, к которой в гости приехала подружка. В конце концов, он-то здесь на что? – Я сама! – безапелляционно вскрикнула Вероник, увлекая меня к лестнице, ведущей на второй этаж. Я едва успела попрощаться с нотариусом и Гончим, которые обещали посетить меня завтра и пожелали мне хорошо отдохнуть. – Ужасно нудный тип! – приглушив голос, посетовала Вероник на дворецкого. – Достался мне от предыдущего старейшины и уже третий год пытается меня строить! Мадам должна то, мадам должна это, мадам не стоит этого делать, – передразнила она. – То есть он работал еще у прежнего старейшины? – уточнила я. – И у прежнего, и у всех предыдущих на протяжении уже пятидесяти лет, – скорчив гримаску, сообщила она. – Прибавь еще те тридцать пять лет, которые он отработал на своего первого хозяина, графа. Представляешь, как мне с ним тяжело? – Что же он такого натворил? – ужаснулась я. – В каком смысле? – недоуменно вскинула брови Вероник. – Так ведь прислугой работают только вампиры, отбывающие наказание за провинности, – заметила я, следуя за ней по коридору мимо неосвещенных комнат с открытыми дверьми. Благодаря свету в коридоре, в комнатах можно было рассмотреть часть интерьера. Массивный стол у окна – это кабинет. Книжные шкафы от пола до потолка – прошли библиотеку. Пластиковый домик, мячи, большой розовый заяц размером с меня – невероятно, но похоже на детскую игровую! А вот бильярдный стол в следующей комнате – здесь уже игровая для взрослых. – Ах это! – Вероник махнула рукой. – Бернара обратил в вампира его же хозяин, это случилось еще до Пражского договора. Став одним из нас, граф не захотел проститься с верным дворецким, служившим его семье долгие годы. А Бернар даже после гибели хозяина не пожелал покинуть свой пост и остался дворецким при старейшине, которому передали особняк графа. Старейшины меняются, а Бернар остается. Для него даже сделали исключение: он не подчиняется закону о миграции и продолжает жить в Париже уже который год. За пределы особняка он не выходит с тех пор, как построили Эйфелеву башню. Говорит, не может видеть, как портят облик милого его сердцу города! Родственников у него нет, так что Совет старейшин решил не высылать старика и закрепить его за этим домом. А Бернар и рад стараться. Все время меня учит, учит. – Вероник страдальчески закатила глаза. – Он живет по правилам прошлого века и меня стремится в эти рамки загнать… Пришли! Хозяйка свернула в одну из комнат, включила свет. Я вошла следом. Все правильно, гостевые спальни – в конце коридора, чтобы ни резвящиеся детишки в игровой, ни взрослые, гоняющие шары в бильярд, не мешали покою других гостей. Судя по обилию комнат, в этом доме одновременно можно принять целую делегацию. Вошла – и замерла на пороге. Комната, оформленная в бежево-золотистых тонах, казалось, тонула в лучах солнца, несмотря на сумерки за окном. – Нравится? – озабоченно спросила Вероник. – Я советовалась с Александром, он сказал, ты любишь эту цветовую гамму. Есть еще другие комнаты – алая, синяя, черная, – с готовностью предложила она. – Только скажи, и я распоряжусь, чтобы Бернар их подготовил. – Нет-нет, мне здесь все нравится! – заверила я. – Правда? – Вероник улыбнулась. – Мне тоже по душе эта комната. Она напоминает мне о моей солнечной родине, Мексике. – Мечтаю там побывать, – призналась я, вспомнив передачу «Вокруг света» с песчаными пляжами Акапулько и древними руинами цивилизации ацтеков. – Я тоже, – с грустью отозвалась Вероник. – Вот только ужасно не выношу местного солнца. Ну что ж, – нарочито бодро воскликнула она, – располагайся. Отдыхай, – она кивнула в сторону смежной комнаты, – ванна там. Потом спускайся к ужину. – Вероник, – остановила я ее, – я валюсь с ног и хотела бы сразу лечь спать. – Уверена? – Судя по расстроенному лицу мексиканки, она собиралась проболтать со мной всю ночь. – Да. С церемонным стуком по дверному косяку в незапертую комнату вошел дворецкий и торжественно водрузил мой модный чемодан от Берберри, тут же завладевший вниманием Вероник, на пол у шкафа. Выслушав мои благодарности и распоряжения хозяйки на стол не накрывать, невозмутимо кивнул и удалился. – Что ж, тогда отсыпайся, а я от тебя сбегу, – решилась Вероник. – Ночь только начинается. Ты не обидишься? – Ну что ты! Конечно, иди. На меня не смотри. Повеселев, она чмокнула меня на прощанье. – Тогда спокойной ночи! – А тебе – интересной ночи, – отозвалась я. – Отдыхай. – А ты веселись! – А ты набирайся сил, чтобы мы потом повеселились вместе! Поняв, что обмен любезностями рискует затянуться, я прикусила язык и деликатно выпроводила словоохотливую мексиканку за дверь. После чего заперла дверь, подошла к окну и отдернула тяжелые портьеры, за которыми оказались глухо задраенные жалюзи. Однако! Двойная степень защиты. Дорогой гость может спать спокойно. Повозившись с жалюзи, я наконец смогла выглянуть в окно. Я ожидала увидеть палисадник, или кирпичную кладку низеньких домов, или мельницу «Мулен Руж» и конечно же мерцающий силуэт знаменитой башни, которую, по моим наивным представлениям, можно было увидеть из любого парижского окна. Но вместо этого уперлась взглядом в современный шестиэтажный дом через дорогу, на крыше которого мелькала надпись «Кока-кола». – Здравствуй, Париж! – вздохнула я и закрыла жалюзи. Проснувшись, я сначала не поняла, где нахожусь. Почему комната непривычно пахнет апельсином? Почему так холодно и скользко? Ах, да это шелковая постель! Откуда подо мной такая широченная кровать? И кто на ней со мной? Спросонья я была уверена, что на такой кровати и шелковых простынях не спят в одиночестве, и долго шарила рукой по подушкам и одеялу, пытаясь нащупать того, кто грел мне постель этой ночью. Наконец я докатилась до края кровати, увидела лампу на тумбочке и включила свет. Рассеянное золотистое мерцание развеяло миражи и прояснило разум. Я в Париже! В доме старейшины Вероник. Я приехала за наследством Жана, а в аэропорту меня встретил байкер, который семь лет назад прокатил меня на Воробьевых горах и стал героем моих ночных грез на ближайшие полгода. Вот только он меня не узнал. И еще, он теперь вампир, глава местных Гончих. Что ж меня все время тянет на плохих парней? Ведь предупреждал меня Глеб с ними не связываться. Сердце сжалось в комок. Глеб… Я была влюблена, но не успела по-настоящему полюбить. Наверное, поэтому его гибель я пережила легче, чем Лана, у которой в прошлом был роман с Глебом и которая продолжала его любить все эти годы. Смерть Глеба стала для меня ударом и на время выбила из колеи. Но не потому, что из жизни ушел необходимый, как воздух, человек, а потому, что я чувствовала себя виноватой в его смерти. Конечно, это не я внесла его имя в список жертв и не я вколола ампулу с ядом в его вену. Но именно я в ту ночь со скандалом выставила Глеба за дверь, ускорив исполнение приговора. Это я предоставила убийце возможность нанести удар… Свою вину я искупила – вычислила преступника, которым оказалась помутившаяся рассудком старейшина Инесса. И потом на смену опустошенности и душевным терзаниям пришел покой, а теперь – и желание новой любви. С момента похорон Глеба прошло чуть больше месяца, а мне уже холодно одной в постели, мне снятся волнующие сны, в которых меня вновь мчит сероглазый байкер, а вчера сердце предательски ёкало, когда я ловила его взгляд. Глебу это бы не понравилось. Но он сам был известным ветреником! Бросил Лану, любившую его больше жизни, ради очередной интрижки. И меня бы со временем бросил. Может быть, уже через пару свиданий, если бы не задание старейшин следить за мной: контролировать, чтобы кровь Жана не помутила мой рассудок, не превратила меня в убийцу, и быть рядом, чтобы успеть остановить меня, а потом без сомнений сдать Гончим. Признаться, Глеб и роман со мной закрутил только по этой причине. Я узнала об этом, устроила грандиозный скандал и выгнала его. Он ушел, а Инесса подкараулила его в ту ночь и убила… Умывшись в ванной, я оделась и отправилась на поиски живой души. Интересно, кроме Вероник и Бернара в доме кто-нибудь живет? Должны же быть горничные, повар, водитель… Личный тренер, наконец, добавила я, заглядывая в следующую по пути комнату, оказавшуюся набитым тренажерами спортивным залом. Второй этаж был пуст и безлюден, и я спустилась вниз. Из зала с колоннами и помпезными вазами, который язык не поворачивался назвать прихожей, вело два выхода. Я свернула налево и попала сперва в небольшую комнату, оформленную в темно-синих тонах. Из мебели здесь были только мягкие диванчики да низкие столики тонированного стекла. Между диванчиками стояли живые пальмы в кадках. Комната была проходной и, судя по всему, служила либо приемной, либо малой гостиной. Я пересекла комнату и остановилась перед высокими, почти до потолка с лепниной, богато украшенными дверьми. Прислушалась – с той стороны не доносилось ни звука. Толкнула одну из дверей, и она на удивление легко подалась, впустив меня в просторный и почти пустой красный зал с высокими сводчатыми потолками. На алых стенах белели светлые рамки с пейзажами различных стран: морской пейзаж с пальмами, снежные горы – то ли Кавказ, то ли Альпы, мексиканская прерия, русский лес, оранжевая пустыня, живописный каньон, рисовые поля, величественный водопад, еще море, но уже северное, суровое. На стене напротив входа висела огромная карта мира: от привычных мне карт она отличалась тем, что материки на ней напоминали бело-розово-красное лоскутное покрывало. Приглядевшись, я поняла, что самые яркие красные участки приходились на мировые столицы, а неокрашенными оставались самые солнечные места планеты – южные курорты, Азия, Африка. Да это же вампирская карта мира, осенило меня. И на ней показана плотность вампиров по всему миру. Москва, Лондон, Париж, Вена, Пекин очерчены красным – здесь вероятность встретить вампира выше всего. Солнечные Рим, Барселона менее комфортны для вампиров – они помечены розовым, так же как пригороды крупных мегаполисов. Изнемогающие от палящего зноя Эмираты, Турция, Египет, вся Африка и большинство Азии могут спать спокойно – вампирам здесь не климат, о чем свидетельствует отсутствие розовых красок. Мне сделалось не по себе от кроваво-красных стен, хотя, вынуждена признать, зал выглядел торжественно и нарядно и не уступал парадным залам дворцов. Судя по размерам помещения, отсутствию мебели, кроме тех же диванчиков, и небольшому подиуму в углу, раньше здесь проводились балы, а сейчас с равным успехом могли устраиваться танцы, концерты и праздничные торжества. Пейзажи с изображением разных ландшафтов и карта мира подчеркивали многонациональность вампирской тусовки. То ли внешний вид зала на меня так подействовал, то ли это природа давала о себе знать, но я ощутила страшный голод. Надо было срочно найти Вероник. Вчера я забыла у нее спросить про бутылочки с донорской кровью. Дома у меня хранился целый запас, но в полет сыворотку брать нельзя, иначе проблем со службой досмотра не оберешься. Аристарх уверял, что Вероник обеспечит меня донорской кровью на время пребывания в Париже. Что ж, надеюсь, это так и она не станет подшучивать надо мной и подбивать полакомиться кровью юных сладких парижан. Я вернулась назад, к парадному входу, и направилась в другую сторону. Сначала я попала в такую же небольшую комнату отдыха с диванчиками, только она была зеленой, а потом очутилась в большом проходном зале с четырьмя дверями. И – о чудо! – до меня донеслись голоса. Пройдя две двери, я остановилась у третьей, из-за которой журчала французская речь, и уже тронула дверную ручку в форме головы льва, собираясь войти, как до меня донесся отчетливый голос дворецкого: – Мадам, вы поступаете необдуманно. Вы знаете, как к мадемуазель Жанне относятся в обществе. Я замерла и приникла к двери. – Вздор! – пылко перебила Вероник. – Она замечательная девушка. – Она – кровная наследница Жана Лакруа, – напомнил Бернар. – И мне ли вам говорить, что с этим наследством не все так просто… – Она – родная внучка Александра Перье, – парировала Вероник. – И она не может быть такой, как о ней говорят. Все эти домыслы – чепуха! – Мадам подвергает себя и свою репутацию старейшины большой опасности, покровительствуя этой мадемуазель, – гнул свою линию дворецкий. – Это весьма опрометчиво, особенно сейчас, когда ваше положение и без того довольно шатко. Такое чувство, мадам, – с горечью заметил он, – что вы совсем не дорожите своим местом в Совете старейшин. – Бернар, – вспылила Вероник, – если ты не прекратишь, я подыщу себе нового дворецкого. Воцарилась тишина, был слышен только стук приборов, которые, видимо, раскладывал на столе старый слуга. Я уже собралась войти, как прозвучал звенящий от обиды голос дворецкого: – Вот увидите, мадам, вы еще пожалеете, что предоставили ей свой кров. И тогда поймете, что месье Сартр был прав. Интересно, это еще кто такой? Сартр, Сартр… Что-то знакомое. Не то певец, не то актер, не то манекенщик. Сердитые шаги застучали по направлению к выходу, я вспыхнула и метнулась к соседней двери, чтобы не быть застигнутой врасплох. На счастье, дверь подалась, и я влетела в зал, оказавшийся картинной галереей. Люстры здесь не горели, но за счет индивидуальной подсветки картины на стенах были ярко освещены и выглядели словно окна. Я с любопытством шагнула к ближайшей, которая показалась мне знакомой. Постерами с рекламой телевизора, на экране которого застыли, прильнув друг к другу, нарисованные мужчина и женщина, была обклеена вся Москва. Только на рекламных плакатах фон изображения был солнечно-золотым и мужчина с женщиной представали нежными возлюбленными, слившимися в поцелуе. Картина, перед которой я стояла, при всем внешнем сходстве и технике рисунка была совсем иной. Фон был непроницаемо-черным, две фигуры выступали из мрака словно выхваченные уличным фонарем. И это уже были не возлюбленные, прильнувшие друг к другу в порыве нежности. Художник, искусно копировавший манеру знаменитого предшественника, изобразил вампира и его жертву. Мужчина хищно навис над беззащитной шеей женщины, безвольно склонившей голову. И если от картины с рекламных плакатов исходили свет и любовь, от этой сквозило тоской и безысходностью. Не было никаких сомнений в том, что в следующее мгновение вампир погрузит зубы в женскую шею и не пощадит свою жертву… Мне стало не по себе, и я отпрянула к следующему полотну. В бархатно-синем ночном небе между искорками звезд над спящим деревянным городом парили мужчина и женщина. Женщина словно лежала в небе, а мужчина бережно удерживал ее в руках. И все бы ничего, если бы за спиной каждого из возлюбленных не были распростерты крылья летучей мыши. Вампиры, хозяева ночи, парящие в ночном небе невидимыми для обитателей деревянных домишек. Ночные хищники в поисках жертвы… Попятившись назад, я уткнулась в стену и, повернувшись, вздрогнула от лукавого взгляда Моны Лизы, смотревшей прямо на меня. На первый взгляд картина была точной копией, но, приглядевшись, я заметила, что в уголке приподнятых в загадочной улыбке губ виден краешек клыка. Да что же это за галерея такая? – Жанна, – окликнул меня голос незаметно вошедшей Вероник, – это ты! Я услышала шум и уж решила, что в дом прокрались воры! – Привет, Вероник! Прости, что напугала. Я искала тебя или Бернара и заблудилась, – сочинила я. – Вот, попала сюда и увлеклась. Извини, если зашла, куда не следовало. – Ну что ты! – успокоила меня хозяйка. – Эта галерея – гордость Парижского Клуба, ее всем гостям в обязательном порядке показывают. А ты всего лишь пару шагов не дошла до столовой, где Бернар меня пытался накормить овсянкой по классическому английскому рецепту. – Он же француз! – удивилась я. – Да, – Вероник скорчила гримасу, – но на днях у меня гостил один английский писатель родом из девятнадцатого века. И Бернар у него выпытал этот рецепт. Отменная гадость! Я так мечтала, чтобы ты появилась и меня спасла! – Она молитвенно сложила руки. – Извини, что опоздала, – улыбнулась я. – Ну и как тебе наш филиал Лувра? – Вероник повела рукой в воздухе. – Впечатляет, – призналась я. – У вас очень талантливые имитаторы. Переписать известные полотна так, словно их исправил сам мастер, – редкий дар. – Имитаторы? – с обидой в голосе возразила Вероник. – Жанна, все картины – подлинники. Это Климт. – Она указала на вариацию картины с рекламы телевизоров. – Это, – кивок в сторону полотна с крылатыми вампирами, – Шагал. Там, – взмах руки в глубь галереи, – Пикассо, Боттичелли, Моне, Сезанн, Рубенс, Рерих, Врубель. – Не может быть! – ахнула я. – Они все были вампирами? – Мало кто, – качнула головой Вероник. – Но в разное время они столкнулись с кем-то из нас и под впечатлением написали эти картины. Какие-то из них потом послужили основой для шедевров, которые сейчас знает весь мир. Переписав их в светлых тонах, одни, как Климт и Шагал, стремились избавиться от тягостных воспоминаний встречи с нашими соплеменниками. Но большинство картин так и осталось неизвестными – мы забрали их раньше, чем их увидела публика. Все они там, в глубине. У входа висят самые знаменитые. – Забрали? – уточнила я с недоверием. – Какие-то выкупили, какие-то похитили, какие-то отобрали силой, – пояснила Вероник. – Ты же понимаешь, лучше нам себя не афишировать перед широкой публикой. – Но ведь художники знали, – возразила я. – Да кто бы поверил их словам? А вот их работы были весьма убедительны, как и все гениальное, поэтому картины надо было изъять. Ну что, составишь мне компанию за столом? Я с радостью покинула полумрак галереи, вошла вслед за Вероник в ярко освещенную, оформленную в терракотовых тонах столовую и на миг зажмурилась от бьющего в глаза света. – Слишком ярко? – виновато спросила вампирша. – Бернар все время отчитывает меня, что я вставила чересчур мощные лампы. Но я так люблю солнечный свет, а по понятным причинам бывать на солнце не могу, поэтому здесь постаралась… – Все в порядке, Вероник, – остановила я ее. – Я тоже люблю солнце. Хозяйка мне благодарно улыбнулась, а Бернар сердито громыхнул подносом, ставя передо мной тарелку овсянки. – Кажется, я ему не по душе, – заметила я, когда он удалился. – Ну что ты! – поспешила разуверить меня Вероник. – Бернар сам по себе бука, зато за домом следит – не придерешься. Знала бы ты, сколько парижских вампиров пытались переманить его к себе, но он верен этому дому, и это заслуживает уважения. Я с сомнением подцепила ложку пышной овсянки, щедро сдобренной сливочным маслом. Надеюсь, милому Бернару не придет в голову отравить нежелательную гостью, чтобы спасти репутацию беззаботной хозяйки? Да и страшно интересно, что же за слухи бродят обо мне среди местных, отчего Вероник может пострадать? Однако от нее самой я ответа не добьюсь – это к бабке не ходи. Мексиканка ни за что не захочет меня огорчать и примется уверять, что все местные вампиры только и мечтают со мной познакомиться и уже заочно меня обожают. – Все просто мечтают с тобой познакомиться! У меня телефон ни на минуту не умолкает, – в подтверждение моих слов прощебетала она. – Так что сегодня мы устраиваем бал в твою честь! Только не это! Я вспомнила свою дебютную вечеринку в Москве: все вампиры настороженно таращились на меня, пытаясь понять, что за темную лошадку к ним занесло. А бонусом к застолью шла развлекательная программа с участием прославленных вампиров – фокусников, гимнастов, певцов и музыкантов. Пир завершился настоящей чумой: гимнастку-китаянку убили в женском туалете, а мне «посчастливилось» обнаружить труп. – А как же месье нотариус? – спросила я. – Он говорил, что сегодня мы должны встретиться по делам. – О! Он только что звонил и сказал, что возникли какие-то трудности. Он еще позвонит позже. Вы увидитесь с ним завтра, а сегодня – бал! Глядя в сияющие глаза Вероник, было понятно, что отсидеться в гостевой комнате мне не удастся. Что ж, посмотрю, какие они, парижские вампиры. И попробую выяснить, с чего вдруг они меня так невзлюбили. Может, я перешла кому-то дорогу в завещании богатого наследства? Но Вероник на мой вопрос уверенно ответила, что живых кровных преемников у Жана, кроме меня, нет. – А мертвых? – Я чуть кашей не поперхнулась. – Дело давнее, – беззаботно отозвалась хозяйка. – До Пражского договора Жан инициировал вампиров, но все они быстро сходили с ума и погибали. Ой, прости, Жанна! – виновато воскликнула она, глядя на меня. – Ничего. – Я сглотнула овсянку, ставшую в горле комом. – Я уже привыкла. Вспомнилось, как бывшая Гончая Лаки хотела убить меня только потому, что Жан поделился со мной своей кровью и сделал вампиром. Лаки тогда упомянула свою родственницу, жившую сотней лет раньше. Ее тоже сделал вампиром Жан, и спокойная девушка, известная своим милосердием и добротой, под действием крови Жана превратилась в сумасшедшую убийцу и была растерзана толпой людей, мстивших за своих близких. Я машинально дотронулась до пирсинга на животе. Раньше я носила там Серебряную Слезу Привлекательности, не подозревая об этом. Мой бывший парень Федор, увлеченный кладоискатель, подарил мне ее, когда она еще была старинным кольцом. Негламурный подарок я переплавила в хорошенький цветок-пятилистник для пирсинга, с которым не расставалась. И именно Слеза, которую так искал Жан, стала причиной моей встречи с вампиром. Тогда борьба, завязавшаяся между нами, привела к моему случайному заражению вирусом вампиризма. А так как Жану в силу его неконтролируемой жестокости было официально запрещено инициировать новых членов Клуба, тот растерялся, сбежал в Париж и на время забыл о Слезе. Из-за крови Жана и попадания в Клуб в обход правил (традиционно решение о принятии в вампиры принимается всеобщим голосованием) на меня косо смотрели все московские вампиры. А теперь и парижские тоже будут. А Слезу Привлекательности Жан у меня все-таки отобрал и воссоздал легендарную Чашу, которая давала власть над всеми вампирами. Я убила Жана, разрушила Чашу, а Аристарх вытащил из магического огня серебряную подвеску – Слезу Милосердия. Оставшись без любимого пирсинга, я переплавила Слезу в новое украшение, на этот раз выбрав символическую форму замочка с ключиком – в знак того, что Слеза оберегает меня от влияния Жана, «запирает» его темную сущность, которая передалась мне с кровью. Со Слезой я не расставалась даже в ванной. Однако вампиры, не подозревая о том, что у меня есть оберег от влияния Жана, по-прежнему считают меня потенциальной маньячкой, которая может сорваться в любой момент и устроить техасскую резню бензопилой или кошмар на улице Вязов. Возможно, именно об этом предупреждал дворецкий Вероник и именно такого поворота событий опасаются парижские вампиры. Задумавшись, я и не заметила, как съела всю овсянку. Бернар забрал у меня пустую тарелку и что-то сердито пробурчал в ответ на мое «мерси». Похоже, расположить к себе старого брюзгу комплиментом его кулинарному таланту не удастся. Что ж, не велика беда. Я здесь всего на несколько дней и уж как-нибудь вытерплю недовольную физиономию дворецкого. Вероник подошла к старинному буфету и открыла его ключом. – Мужская, женская? – обернулась она ко мне. – Что? – не поняла я. – Кровь, – буднично пояснила хозяйка. – Предпочитаешь женскую или мужскую? – Все равно, – смущенно пробормотала я. Три месяца в роли вампира, а я никак не привыкну спокойно относиться к насущной проблеме утоления голода. Словно не заметив моей неловкости, Вероник уточнила: – Группа крови? – Без разницы. Тут вампирша в удивлении глянула на меня: – Без разницы?! Но у них совершенно разный вкус. Первую и вторую невозможно пить в чистом виде: первая чересчур пресная, вторая горчит. От третьей болит голова. Я предпочитаю четвертую – она самая мягкая и сладкая. Она самая редкая из всех, но в этом и плюс положения старейшины. – Вероник мило улыбнулась, словно речь шла о сортах вина. – Что считается деликатесом для обычных вампиров, то всегда в свободном доступе для старейшин. – Она вынула из шкафчика красивую рифленую бутыль темного стекла и встряхнула ее. – Свеженькая, только вчера привезли. Позволь мне тебя угостить – и ты сама поймешь, что я имею в виду. Вероник наполнила рубиново-красным содержимым один из хрустальных бокалов на столе. – Держи. – Она плеснула крови во второй бокал и подняла его. – За тебя. Надеюсь, тебе понравится в Париже. – Спасибо за гостеприимство. Наши бокалы скрестились со звоном, и Вероник сделала маленький глоточек, смакуя содержимое. Смотреть на это было неприятно, я отвела глаза и залпом опрокинула в себя бокал. Кровь горячей хмельной волной хлынула в желудок, и я закашлялась. Вероник наклонилась ко мне, постучала по спине, протянула салфетку: – Никак не привыкнешь? Я промокнула губы, оставив на салфетке кровавый след, и кивнула. – Это не микстура, Жанна, чтобы глотать ее с такой брезгливостью, – мягко, словно неразумному ребенку, заметила Вероник. – Это наш витамин жизни. Пойми это и перестань терзаться. – Она спокойно сделала последний глоток и отставила в сторону пустой бокал. – А теперь пойдем, подберем тебе наряд для бала. Вероник При рождении ее назвали Анхелика Долорес Габриэла Эсперанца Фелисидад Вероника Риверра. В ее имени сплелись имена бабок и прабабок, родительские пожелания и ожидания[3 - Фелисидад в переводе с испанского – счастье, Эсперанца – надежда.]. Ее имя стало не только именем, оно определило ее судьбу – год за годом проживать новые жизни, предопределенные одним из имен. Каждая новая жизнь не была для нее ролью, не была маской. Она никогда не играла и не притворялась. Просто приходило время поставить точку в истекшем периоде жизни и стать другой. Она жила на свете довольно долго, чтобы привыкнуть к этому. Экзотичное для европейцев имя очень пригодилось в ее второй, вампирской жизни. Она не придумывала себе имен – всего лишь выбирала из числа своих собственных. Сначала была Анхелита – непоседливая, как кордонасо[4 - Сильный (часто штормовой) южный ветер у берегов Мексики.], свободолюбивая и шумная, как кетцаль[5 - Птица, населяющая горные леса Южной Мексики. Неофициальное название – «птица счастья». В Гватемале – национальный символ свободы.], своевольная, как Карибское море. Анхелита родилась в богатой мексиканской семье за шесть лет до наступления двадцатого века. Ее смуглый, как пират, отец продолжил семейное дело и занимался торговлей лошадьми. Зеленоглазая и рыжеволосая шотландка-мать никогда не ступала за порог дома без широкополой шляпы, чтобы солнце не испортило ее лилейный цвет лица – предмет зависти жен всех соседей. Анхелита, будучи первенцем счастливой супружеской четы, с самого рождения была окружена заботой и любовью. Когда она начала подрастать, мать поначалу всерьез занялась ее светским воспитанием, стремясь вылепить из нее настоящую европейскую леди. Но Анхелита, казалось, с рождения впитала в кровь вольный ветер мексиканских прерий и шумный щебет птиц. – Оставь ты девочку в покое, – смеясь, говорил отец, глядя, с какой неохотой малышка мучает фортепиано, как колет пальцы, выводя неумелые стежки на вышивке, и с какой скукой внимает правилам этикета. – На что ей эти премудрости? Пусть лучше побегает в саду. И мать сдалась. Вольное дыхание Мексики и ее саму, с детства воспитанную по европейским меркам, нет-нет да и подбивало на неслыханные по шотландским понятиям шалости – пробежаться босиком по берегу моря, украдкой поцеловать мужа в щеку на улице. Детство Анхелиты было беззаботным и привольным. Она росла в роскоши и не имела представлении об оборотной стороне жизни. Родители нежно любили друг друга, в доме появлялось все больше детей, и Анхелита была убеждена, что все люди на свете живут в богатстве, а все супруги любят друг друга так же трепетно, как ее родители. К своим восемнадцати годам Анхелита с ее женственным станом, бирюзовыми глазами и кожей, которая казалась ее матери непозволительно темной для юной леди и которая тем не менее была на тон светлее урожденных мексиканок, считалась завидной невестой. Желающих породниться с семьей Риверра было много. Анхелита не вышла замуж до сих пор исключительно из-за своей разборчивости: все ждала того, кто зажжет в ее сердце любовь, и наконец дождалась. Белозубый, черноглазый, высокий Хосе напоминал ее отца не только внешне, но и своей напористостью, волевым характером, силой. Глядя на него, Анхелита с замирающим сердцем понимала, что вместе они проживут долгую, полную радости жизнь – такую же, как у ее родителей… Непоседливая Анхелита выросла, уступив место порывистой, страстной Анхелике. «Мой ангел» называл ее муж, увозя в свой дом в Чиапасе[6 - Южная и тропическая область Мексики.], где владел разработкой бирюзы. Смеясь, он говорил ей, что бирюза приносит ему удачу, и уверял, что бирюзы такого же красивого оттенка, как цвет ее глаз, еще не встречал. По просторному дому из белого камня, вздымая занавески и принося с собой золотые песчинки, гулял своенравный ветер. Дыхание моря круглый год наполняло дом свежестью и оседало на губах солью, которую стирали жаркие поцелуи Хосе. И казалось, что это счастье будет вечным… Наполнить бы скорее дом детским смехом – и больше ничего от жизни не надо. Все изменила одна ночь – душная, влажная, тягучая, стекающая потом в ворот ночной рубашки… Отпустив прислугу, Анхелика осталась в доме одна. Она потушила свечи, легла в постель и улыбнулась, представляя, как завтра вернется из деловой поездки Хосе. Как он войдет в дом, подставит ей распахнутые руки – и закружит ее в порыве радости, и прошепчет на ушко «мой ангел». Глаза его заблестят, когда он заметит новое платье, которое она для него надела. А потом это платье сорванным цветком упадет к ногам – и будут только поцелуи, жадная нежность рук и упоительное тепло тела. Анхелика успела задремать и не заметила ночного визитера. Почувствовала его слишком поздно – когда он уже склонился над ней, торопливо распутывая тесьму ночной сорочки. Она узнала его мгновенно. Днем, когда она выходила от портнихи с новым платьем, незнакомец стоял на другой стороне улицы и пристально смотрел на нее. Анхелика отметила одежду по европейской моде, бледную кожу, светлые глаза, но в ее взгляде не было женского интереса. Мужчина выглядел чужаком и бросался в глаза, как и все приезжие в местечке, где редко встретишь путешественников. Тогда Анхелика не придала значения его взгляду – она знала, что красива, видела, что нравится мужчинам, и привыкла к повышенному вниманию к себе. Хосе, ловя взгляды других мужчин, страшно ревновал свою красивую жену. Но Анхелика никогда не давала ему повода усомниться в своей верности. Она бы прошла мимо миллиона мужчин и ни разу бы не обернулась. На этом свете ей был нужен только Хосе… И вот теперь белокожий чужестранец проник в ее дом, и намерения его очевидны. Анхелика закричала, но крик разбился о черный гипнотический взгляд, и она сама покорно стянула сорочку с плеча, подставляя шею… Уходя, ночной гость зажег свечу и осветил ее стынущее лицо. – А ты красивая, – задумчиво произнес он. – Будет жаль, если такая красота погибнет. Пламя свечи отразилось от лезвия кинжала, и она закрыла глаза, чтобы не видеть его смертельного приближения. Но острие ее не коснулось, а губам стало горячо, будто по ним потек расплавленный воск. У воска был металлический привкус, и он был жидким, как вода. Открыв глаза, Анхелика увидела, что гость прижимает к ее рту взрезанное запястье и поит ее своей кровью, как мать – младенца. – Ну, довольно. – Он мягко погладил ее по голове и убрал руку. Она невольно потянулась следом за ней, но наткнулась на строгий взгляд. – На сегодня хватит. А когда окрепнешь, ты сама сможешь найти пищу себе по вкусу. Бывай, малышка. Я как-нибудь загляну тебя проведать. Лет через сто. Ты уж постарайся не попасться за это время. Хосе приехал на следующее утро, но жена, вопреки обыкновению, не встретила его у порога. Он поднялся в спальню и обнаружил ее мечущейся в лихорадке. Доктор, посетив больную, испробовал все средства, чтобы сбить жар, но ничто не помогало. И врачеватель безнадежно развел руками, призывая близкого к отчаянию Хосе готовиться к худшему. Однако, вопреки трагичным прогнозам, Анхелика поправилась. Вот только солнечный свет стал ей совершенно невыносим, а сама она осунулась, побледнела и стала какой-то чужой… Однажды, проснувшись среди ночи, Хосе обнаружил супружескую постель пустой. Обойдя весь дом и не найдя жены, он вернулся в спальню и принялся ждать. Каждый час, проведенный в одиночестве, отравлял его ревностью и гневом. Анхелика появилась незадолго до рассвета – вошла в спальню спокойная, довольная… Испуганно отшатнулась, когда он зажег свечу, закрыла глаза рукой. – Где ты была? Лицо жены налилось смертельной бледностью. – Отвечай, где ты была! – Не помня себя от ревности, Хосе подскочил к ней, встряхнул за плечи, швырнул на постель, выплюнул слово, которое всю бессонную ночь вертелось на языке, прожигая его серной кислотой: – Шлюха! Анхелика дернулась от невыносимой боли – это ангельские крылья, которые поникли за спиной еще после той черной ночи, муж обрубил окончательно одним точным резким ударом. Не ангел она для него больше, а вот кто – распутная женщина. Она спрятала лицо, не в силах встретиться взглядом с любимым, который чувствует себя обманутым, и глотала соль несправедливых обвинений, сознавая, что никогда не решится их опровергнуть. Потому что истина намного хуже. Пусть лучше считает шлюхой, чем узнает, что его жена стала тварью, которая питается людской кровью… – Завела себе дружка? – Пальцы Хосе с силой стиснули подбородок и развернули ее лицом к нему. – Отвечай! Лицо Хосе было так близко, что закружилась голова… Она невольно потянулась к нему, желая поцелуем стереть несправедливые обвинения с его губ. Скрывала же она как-то свою сущность раньше? Сможет продержаться и еще, хотя бы немного. Анхелика знала, что рано или поздно ей придется покинуть Хосе. Ради его же блага. Но только не сейчас, только не так. Она еще не готова отказаться от своей любви. И пусть визит незнакомца навсегда лишил эту любовь будущего, у нее еще есть настоящее и она готова за него побороться. Но поцелуй так и остался полыхать на губах. Хосе с брезгливостью отшатнулся от нее и наотмашь ударил по лицу – впервые в жизни ударил. Собственная кровь, выступившая на губах, показалась ей ядом. Прижав руку к лицу, она спрятала глаза и глухо ответила: – Да, ты прав, я шлюха… – Пусть лучше считает ее неверной, чем узнает, кем она стала на самом деле. Пусть лучше представляет жену в объятиях другого, чем увидит ее глотающей кровь из взрезанных вен молочника. Сильные руки Хосе – руки, которые умеют так нежно ласкать, – сцепились на ее горле, выжимая из легких воздух, и она захрипела. Смерть показалась ей облегчением, последним щедрым подарком Хосе, который она принимала с благодарностью. Но внезапно тиски разжались, и она упала на пол, разбив колени в кровь. – Уходи, – процедил Хосе. – Уходи и больше никогда не возвращайся. Анхелика бросила последний взгляд на мужа, прощаясь с ним навсегда и стремясь запечатлеть в памяти каждую любимую черточку. Но запомнила только губы, искривленные гневом, и жилку, нервно пульсирующую на шее… На кого бы она теперь ни смотрела, все время бросалась в глаза именно эта жилка – манящая, искушающая, доводящая до исступления и взывающая к ее проклятой жажде. Как бы она хотела, чтобы все было по-другому! Попрощаться бы с ним так, чтобы он ничего не заподозрил. Искупаться бы вдоволь в нежности его рук. Напиться бы допьяна жаром его поцелуев. Насытиться любовью в его глазах, наслушаться напоследок его исступленных вздохов «мой ангел», унести с собой его запах, его смех, его улыбки… Остаться в его памяти пылкой, нежной, верной. Исчезнуть, как ангел, решивший воспарить в небеса. Но приходится бежать из дома со сломанными крыльями, сгорбившись под тяжестью обвинений, кровью выступивших на губах. Каждый шаг – как по битому стеклу. Каждый вздох – как глоток ядовитого зелья, приближающий к гибели. У двери она остановилась, помедлила, прощаясь со своим утраченным счастьем. Рывком открыла дверь и шагнула за порог. Анхелики больше нет. Теперь ее зовут Долорес[7 - Долорес в переводе с испанского – боль во множественном числе.]. Долорес ступила в мир с кровью на губах и с разбитым сердцем. Ей было нечего терять и некого любить. Она родилась круглой сиротой. Муж, родители, братья и сестры – все это принадлежало Анхелике. Долорес, которой каждый день требовалась свежая кровь, была изгнана из дома мужа и не могла появиться в поместье родителей. У Долорес не было ничего – ни семьи, ни крова, ни средств к существованию. Только боль в сердце, жажда, ненадолго заглушавшая эту боль, и броская красота, на которую, как на жар костра, слетались мужчины. Для Долорес все могло закончиться весьма плачевно, но она встретила Джека, и ее жизнь сделалась похожа на авантюрный роман господина Сервантеса. Джек был виртуозным мошенником, но Долорес оказалась хорошей ученицей и вскоре превзошла своего наставника в хитрости. Революционные волнения, сотрясавшие тогда Латинскую Америку, были на руку двум мошенникам. Люди боялись всего и верили всему, они были готовы отдать любые деньги, чтобы отвести от себя угрозу жизни. Достаточно было лишь припугнуть и пообещать спасение – и в их руки текли банкноты, акции, драгоценности, часы, антиквариат. Когда вокруг стало совсем неспокойно, они переместились в относительно спокойную Европу. Узнав о том, что готовится к отплытию роскошный лайнер, Джек загорелся идеей как следует тряхнуть богатеньких пассажиров. Здесь, конечно, и речи не шло о том, чтобы обвести богатея вокруг пальца и скрыться с деньгами. Куда сбежишь с корабля? Разве что в океан! Но у Джека наготове была изящная идея, согласно которой обманутый пассажир не только не стал бы заявлять на мошенников в полицию, но еще бы и добровольно приносил им деньги раз за разом. Роль приманки для простофили была отведена Долорес. А уж сам Джек взял бы на себя шантаж… Выгодная во всех отношениях поездка сорвалась в последний момент. Долорес задержалась у модистки, забирая платья, в которых ей предстояло охмурять богатеньких пассажиров. В их экипаж оказалась запряжена хромоногая кобыла, из-за чего они безнадежно отставали. А в завершение всех бед на дороге перевернулся грузовой экипаж, перегородив улицу. Когда они добрались до причала, толпа пришедших проводить «Титаник» уже расходилась. Джек подставил руку козырьком, глядя, как уплывает в океан его тщательно продуманный план, и разразился отборной бранью. В крахе аферы он обвинил припозднившуюся Долорес. И в гневе даже выдрал из ее рук картонку со шляпой и швырнул в воду. Остальной багаж Долорес отстояла кулаками. Джек упрекал ее еще много дней спустя – до тех самых пор, пока новость о гибели «Титаника» не потрясла мир. Тогда, празднуя свое второе рождение, они распили на двоих бутылку коллекционного бордо, прихваченного из дома одного богатея, и окончательно примирились. Сущность Долорес уже давно не была тайной для Джека – невозможно скрывать от напарника, что тебе невыносим солнечный свет, а по ночам тебе требуется подкрепиться свежей кровью. Однако, когда все открылось, она была удивлена, с какой легкостью он к этому отнесся. Даже закралось сомнение: а что, если и для Хосе было бы проще смириться с тем, что жена – вампир, а не изменница? Но Долорес тут же отогнала эту предательскую мысль. Пути назад не было. Да и Джек был совсем другого поля ягода, нежели Хосе. К еще большему ее изумлению, Джек не стал просить превратить в вампира и его. Однако объяснение было простым. Обречь себя на ночную жизнь значило для него отказаться от многих возможных афер, на подготовку которых требуется дневное время. А Джек фонтанировал идеями, как знаменитый римский фонтан «Треви», и желал воплотить в жизнь все свои самые безумные затеи. Жизнь Джека была нескончаемым приключением, в которое он втянул и Долорес. Опасность и риск, сопровождавшие каждый их шаг, поначалу спасли Долорес от депрессии. Однако со временем она стала задумываться о другой жизни. Она не раз заводила с напарником разговор о том, чтобы прекратить опасное и бесчестное занятие, но все разговоры заканчивались ничем. Джек был безнадежно заражен духом авантюризма и уже не смог бы довольствоваться скучной по его меркам жизнью обеспеченного буржуа. И тогда Долорес, поднакопив тайком от Джека достаточно денег, уехала в Швейцарию, где, представляясь вдовой, начала все заново… В следующие годы она была примерной студенткой и респектабельной дамой, владеющей хорошим отелем, дерзкой шпионкой и музой композитора, впоследствии ставшего великим. Раз уж ей не суждено было прожить долгую спокойную жизнь бок о бок с Хосе, она проживет десяток жизней – ярких, стремительных, как движущиеся картинки в новомодном синематографе. Она меняла имена, страны и род занятий. Меняла мужчин, но ни один из них так и не смог заполнить подобную Сахаре пустыню в ее сердце, которую за одну ночь выжег Хосе. Их прощание раз за разом являлось ей в кошмарах. И она просыпалась, чувствуя свежую кровь на губах и жар его давней пощечины на коже. Чувство вины перед мужем отравляло ее ночи и дни. И был только один способ исцелить свою совесть: вернуться в город, где она была так счастлива когда-то, и убедиться, что Хосе устроил свою жизнь и без нее. Надо только разыскать его и удостовериться в том, что он снова женился, завел детей и вполне доволен судьбой. А заодно она проведает свою семью – спустя двадцать пять лет можно появиться в их доме, не боясь быть узнанной. Кто поверит, что она не изменилась ни на день? Кто усомнится, если она назовется собственной дочерью? Дочерью, которой у нее нет и уже никогда не будет. Она вернулась в Мексику Эсперанцей – с надеждой в сердце, и теперь бродила по развалинам родительского дома, поросшего бурьяном, и слезы, которые она вытирала, отливали серебром на кончиках пальцев в свете полной луны. Дом сгорел еще во времена революции, а судьба семейства Риверра была неизвестна новым жителям, настроившим неказистые домишки на месте некогда богатых поместий. Проведя несколько дней в разъездах по округе, она так и не нашла следов своих родных. Зато Хосе разыскала быстро. Он никуда не уехал, он все двадцать лет ждал ее возвращения. Только перебрался поближе к морю – туда, где со скалистого обрыва видны уходящие вдаль корабли. Надгробная плита над его могилой была такого же белого цвета, как стены их дома когда-то… Лучи заходящего солнца выжигали из-под ресниц морскую соль, но Эсперанца и не думала укрыться в тени. Пусть хоть сожжет ее дотла. Она заслужила. За то, что разрушила их счастье. За то, что сделала с Хосе. Лишь три дня отделяют ночь ее отъезда от даты смерти на надгробии… Что произошло с Хосе, она не знала. Но ясно одно – она виновата. Ее окликнула какая-то припозднившаяся мексиканка: – Простите, сеньорита, вы знали Хосе? Эсперанца смахнула слезы и обернулась. На нее, сощурив глаза, смотрела полная смуглая женщина лет пятидесяти, лицо которой показалось ей смутно знакомым. – Анхелика?! – ахнула та и, перекрестившись, попятилась. Да споткнулась о выступавшее надгробие и плюхнулась на землю. «Пилар!» Эсперанца быстрее ветра оказалась рядом с приятельницей, помогая ей подняться на ноги и украдкой разглядывая. Пилар была женой друга Хосе, и в былые времена супружеские пары часто захаживали друг другу в гости. Пилар была всего на два года старше ее, а сейчас выглядит почти старухой – располнела, подурнела. Неужели и она стала бы такой же? Взявшись за ее руку, Пилар поняла, что перед ней не призрак, а молодая женщина. Однако она продолжала настороженно таращиться на нее. – Вы, должно быть, знали мою мать? – мягко спросила Эсперанца, стараясь говорить более низким голосом. – Так ты дочка Анхелики? – поразилась Пилар. – Похожа-то как! А она сама приехала? – Анхелика умерла. – Ее голос даже не дрогнул, ведь она говорила сущую правду. Но вот Пилар искренне расстроилась и принялась жалеть «бедную крошечку». – А я приехала, чтобы разыскать отца… Тут Пилар снова разохалась и запричитала. Расчет Эсперанцы был верным. Уже через минуту она узнала, как умер Хосе… Когда она пыталась начать жить заново, в тот самый вечер, когда она согласилась на первую аферу с Джеком, ее муж, тщетно искавший ее все это время, пустил себе пулю в висок. Что, если бы она не уехала той же ночью из города? Что, если бы Хосе ее нашел? Хватило бы у нее духу рассказать ему правду? Хватило бы его любви на то, чтобы принять ее такой, какой она стала? А может, его любви хватило бы и на то, чтобы разделить с ней судьбу? – Тебя как зовут-то, девочка? – донесся до нее голос Пилар. – Соледад[8 - Соледад в переводе с испанского – одиночество.].– Имя само сорвалось с губ. Этого имени не было в перечне имен, данных ей при рождении. Этим именем ее наградила сама жизнь. – Вот что, Соледад, пойдем-ка отсюда. Стемнело почти, нечего здесь задерживаться. Надеюсь, ты не откажешься зайти ко мне? Расскажешь про свою мать, когда-то мы были с ней очень дружны… Окна дома Пилар светились на всю улицу. Дом был полон народу – вместе с родителями жили три дочери и сын, старшие – со своими семьями. Соледад знакомилась с дочерьми Пилар, которые выглядели ее ровесницами, трепала по головам детишек – внуков Пилар, бродила по гостиной, которая почти не изменилась со времени ее последнего визита. С ее лица не сходила лучезарная улыбка, а сердце ныло: это могли быть твои дети, это могли быть твои внуки. Это твой дом мог бы ярко светиться огнями, а за столом по вечерам в нем собирались бы всей семьей. Это твой Хосе мог бы сидеть с седыми висками во главе стола. Это ты могла бы хлопотать на кухне, командуя невесткой. Если бы только не было того бледного европейца с холодными глазами. Если бы только Хосе не уехал тогда по делам. Если бы только она не стала… – Соледад, тебе нехорошо? – К ней наклонилась старшая дочь Пилар, Альма. Когда Анхелика сбежала из города, Пилар только была беременна первенцем. «Это могла быть наша с Хосе дочь!» Мысль ударила в висок с силой пули, когда-то пущенной Хосе, и заметалась по черепной коробке, медленно убивая ее. Соледад извинилась и вышла на крыльцо. Но и там прошлое не отпустило ее. Глядя на цветущие апельсиновые деревья, она с тоской думала, что когда-то у нее был такой же фруктовый сад… Обернувшись на полный огней дом, которого у нее никогда уже не будет, в последний раз оглохнув от шума голосов счастливого семейства, она скользнула на тропинку между деревьев и быстро зашагала к ограде, все дальше уходя от огней в кромешную тьму. Она бежала из дома Пилар, как преступница. За ней гнались призраки прошлого, призраки несбывшегося счастья. За долгие годы она не раз предпринимала попытки разыскать своих родственников. Наводила справки и в Шотландии, на родине матери, и в Мексике. Но нигде не было следов ни ее отца, ни матери, ни многочисленных братьев и сестер. Шло время, и каждый раз, вешая на стену новый календарь, она считала, сколько лет исполнилось бы в новом году ее родителям, сестрам, братьям. Родные, если они были живы, старели с каждым годом, время для их поисков таяло с каждым днем, но она не теряла надежды. В свои пятьдесят, принимая бриллиантовый браслет от любовника, пришедшего поздравить ее с двадцатилетием и годившегося ей в сыновья, и поднимая тост за здоровье родителей, она вдруг отчетливо поняла, что мама с папой, вероятно, уже не дожили до этого дня. Столетний юбилей, который она с размахом отметила в мексиканском отделении Клуба, был омрачен сознанием того, что никого из ее родных уже не осталось в живых. Но она не прекращала попыток разыскать хотя бы их потомков и вновь брала имя Эсперанцы, впуская с сердце надежду… Однако южное солнце было по-прежнему немилосердно к ее коже, а поиски все так же безрезультатны. В день своего отъезда из Мехико в Лондон, который она любила за дожди и туманы, Эсперанца решила больше не тешить себя иллюзиями. Она одна на всем свете. Так было уже восемьдесят лет, и так будет впредь. Уже было заказано такси и до отъезда оставалось меньше часа, когда она выбежала из отеля, чтобы прикупить сувениров своим новым английским друзьям. Когда она перебирала сомбреро и ацтекские маски, на нее буквально набросился энергичный толстячок с громким голосом в белом костюме. – Нет-нет-нет, – не слушая его, отбивалась она, – мне не нужны знакомства. – Я предлагаю вам работу в кино! – Что? – Она рассмеялась. – Простите, у меня нет времени. Скоро самолет. – Как? – огорченно воскликнул он. – Вы уезжаете? Уезжаете прочь от своей славы? Я уже вижу ваши фотографии на обложках всех журналов! Она хотела высмеять его за вранье, но тут к нему подскочила проходившая женщина и, хватая его за руки, затрещала: – Вы ведь сеньор Касадос? Тот самый, который снимает «Я умру без тебя»? Ах, вы должны непременно рассказать мне, чем закончится этот фильм! Скажите же мне, выйдет ли Мария Лусия замуж за Хуана Антонио? Отделавшись от бойкой зрительницы автографом на открытке, Касадос вновь подскочил к Эсперанце, расплачивающейся за сувениры. – Так что, попробуете, прекрасная незнакомка? – Увы. – И она привела последний веский аргумент: – Я не могу сниматься днем, у меня редкая аллергия на солнечные лучи. – И это все? – Толстячок так и подпрыгнул. – У вас нет ревнивого мужа, который мечтает запереть вас дома? Пятерых детей, которые требуют вашего неотрывного присутствия? За вами не гонится Интерпол? Вы не готовитесь к полету на Луну? Поддавшись его заразительному веселью, она с улыбкой покачала головой. Касадос с облегчением рассмеялся и пояснил: – Мы снимаем только в павильонах. Все помещения закрытые, так что солнца можете не бояться. Касадос умел убеждать, Эсперанце вдруг захотелось попробовать себя в кино. Кроме того, это был хороший повод задержаться в родной стране. На роль героини нового сериала «Солнце страсти» ее утвердили на следующий же день. Эсперанца, загоревшись новой идеей, подписала контракт, вписав в него свое «домашнее» имя – Анхелика Риверра. Она рассчитывала, что, если картина окажется популярной, ее имя будет на слуху и, возможно, объявится кто-то из родственников. Впоследствии она не раз подчеркивала в интервью, что ее назвали в честь прабабки, и даже охотно сообщала некоторые подробности из жизни семьи в надежде, что кто-то из родственников ее услышит, но все было тщетно. Сериал стал настоящим событием, сделав звездами всю актерскую команду. По мере роста популярности у Анхелики с каждым днем объявлялись одноклассники, которых у нее, прошедшей домашнее обучение с матерью и гувернерами, и быть не могло, то и дело возникали мужчины, провозглашавшие себя ее первой любовью, и женщины, называвшиеся лучшими подругами. Многие объявляли себя ее родственниками, но эти заявления оказывались ложью. Пять лет она провела под блеском софитов, а потом, окончательно устав от напряженного графика съемок, романов с легкомысленными актерами и внимания репортеров, она покинула Мексику на взлете своей карьеры. В Париже она взяла себе имя, которое приносило ей успех и любовь. Так ее называл композитор, посвятивший ей симфонии, которые теперь стали классикой. Так ее звал художник, чьи картины сейчас уходили с аукционов за миллионы долларов. Под этим именем ее знал политик, имя которого ныне вписано во все учебники истории. Вероника всегда была музой, она любила раскрывать таланты в никому не известных и вечно сомневающихся в себе творческих людях. Ее предназначением было вдохновлять на подвиги и успех, выводить на олимп нового гения – и вскоре исчезать, чтобы уступить место новой музе. Ведь творцы, будь они музыканты, художники или писатели, так непостоянны. На французский манер она теперь звалась Вероник. Приехав в Париж, она зажгла звезду одного молодого актера, прозябавшего на вторых ролях в сериалах. А всего-то и надо было дать парню серьезную драматическую роль! Однажды случайно забежала в заштатный ночной клуб, прячась от дождя, и нашла там рок-музыканта, имя которого с ее помощью уже через полгода гремело по всей Европе. А потом ей неожиданно позвонил Эмиль, один из старейшин, и сказал, что ее кандидатуру рассматривают на освободившееся место старейшины. Почему бы нет, подумала она. И уже скоро въезжала в особняк в центре Парижа, и скучный дворецкий вносил в дом ее многочисленные чемоданы от Луи Виттона… Узнав о том, что у Александра объявилась родная внучка, Вероник порадовалась за старого друга. Она понимала, как много для него значит семья. А еще в ее сердце зажглась надежда – если это чудо произошло в судьбе Александра, быть может, и она когда-то найдет своих правнуков? А пока, услышав, что Жанна собирается посетить Париж, она пригласила ее пожить в своем доме. Ведь так легко представить, что эта девочка могла бы быть ее внучкой… Глава 4 Вампир выбирает «Диор» Она принадлежала к тому сорту женщин, которым понятие вечности представляется в виде бесконечного гардероба…     Барбара Хэмбли. Те, кто охотится в ночи Современные московские золушки не нуждаются в феях с их ненадежным волшебством и исчезающими в полночь каретами. Мы и сами вполне можем о себе позаботиться – была бы сила воли да денежная заначка.     Маша Царева. Силиконовые горы Гламур не роскошь, а средство преображения. Если перед своей дебютной вампирской вечеринкой в Москве я колебалась в выборе наряда, то на этот раз сомнений не возникло. Какими бы ни были парижские вампиры, я предстану перед ними настоящей королевой. Шелковое алое платье от Диора мы выбирали еще с Глебом в тот день большого шопинга, когда слонялись по крупному торговому центру в надежде спровоцировать убийцу на нападение и поймать с поличным. Убийцу не поймали, зато шопинг удался на славу. Платье цвета крови Глеб оценил как самую удачную покупку того дня, а я пообещала ему, что надену его на следующую вампирскую вечеринку, которую он будет вести. Через несколько дней Глеба не стало, и платье провисело в заключении в шкафу почти месяц – я на него без слез взглянуть не могла. Сейчас самое время проститься с прошлым и открыть новую страницу жизни блистательным выходом в парижский свет. Надеюсь, там будет Андрей… Или какой-нибудь другой неотразимый вампир. Потому что к такому платью обязаны прилагаться восхищенные мужские взгляды. Когда я показала платье Вероник, та ахнула: – Ты собираешься надеть его? – А что? – Я нахмурилась, услышав в ее голосе сомнение. – С ним что-то не так? – Да нет. – В глазах Вероник промелькнуло странное выражение. – Все так. А ну-ка надень! Она помогла мне справиться с застежкой и восторженно воскликнула: – Фантастика! Ты убьешь всех наповал! – Лучше пусть живут, – пробормотала я, расправляя алый шелк на бедрах и глядя на свое отражение. Из зеркала на меня смотрела традиционная киношная вампирша: карие до черноты глаза на белой, как фарфор, коже, легкий румянец на щеках – результат недавнего перекуса, темные волосы мягкими волнами до пояса, красное вечернее платье. Не хватает только броской помады и яркого маникюра в тон наряду. – А знаешь, – польстила Вероник, – если бы тебя не обратил Жан, это должен был сделать кто-нибудь другой. Ты просто создана для нашего Клуба! – Вряд ли, – усмехнулась я. – У меня нет обязательного условия для членства: какого-нибудь особого дара. – Не верю! – пылко возразила мексиканка. – Что-нибудь да обязательно найдется! Может быть, ты видишь сквозь стены? – Если только это стены модного бутика, куда завезли новую коллекцию, – ответила я, озабоченно снимая с платья пылинку. – Что, правда?! – вытаращилась на меня вампирша. – Конечно, – со смешком подтвердила я. – К тому моменту я успеваю выучить официальный сайт с новой коллекцией наизусть. – Могла бы и догадаться, – хихикнула она и предложила новую версию: – Тогда, может, ты знаешь пять иностранных языков? – А только за это принимают в вампиры? – удивилась я. – Нет, всего два. Но французский почти в совершенстве – благодаря бабуле. – Не почти, а совершенно! У тебя произношение как у урожденной парижанки, – вновь польстила мне Вероник. – А может, ты умеешь убеждать кого угодно в чем угодно? – Вообще-то я могу, – задумчиво припомнила я. – Однажды я пару недель копила на потрясающее платье от Александра Макквина, а когда пришла его купить, обнаружила, что платье моего размера осталось в одном экземпляре и его примеряет несносная блондинка с ногами от ушей… Вероник, видела бы ты, как оно на ней сидело! Она была просто фея. Но я исхитрилась убедить ее, что платье делает ее бледной и простит, и навязала ей какую-то уродскую черную робу. Продавцы-консультанты просто диву давались. Но перечить не стали – уродское платье стоило в два раза больше «фейского». А я получила в свои ручки платье своей мечты. – Я в восхищении, – развеселилась Вероник. – Но вряд ли эту историю оценят старейшины с точки зрения твоей незаменимости Клубу. А может, – с надеждой предположила она, – твой уровень интеллекта близок к двумстам баллам? – Ты сама-то в это веришь? Мы переглянулись и расхохотались. – Ты права, – признала мексиканка. – Ты куда симпатичнее всех этих занудных нобелевских лауреатов и докторов наук, которые при всей своей мудрости ни капли не разбираются в элементарных вопросах… Например, в выборе роскошных вечерних платьев! – Она бросила многозначительный взгляд на мой наряд. А я помрачнела, вспомнив, что тогда не я первая обратила внимание на платье, а Глеб выудил его из дюжины вешалок. – Что-то не так? – встревожилась Вероник. – Нет-нет, все в порядке. За исключением того факта, что в Клуб я попала с черного хода, поправ все правила, и никаких оправданий, кроме собственной глупости, мне в том нет. Вероник принялась горячо меня разубеждать и предложила последнюю версию: – Может, ты как богиня катаешься на горных лыжах? – Не представляю, чем ценно это умение, но, увы, и тут мимо. Я ни разу в жизни не стояла на лыжах. – О, тогда ты просто обязана составить мне компанию в Куршевель! – азартно вскричала она. – Это там, где тусуются олигархи? – поморщилась я. – Это там, где тусуется половина из нас, – поправила Вероник. – А другая половина обеспечивает нас вкусной, свежей и здоровой кровью. Ты и представить себе не можешь, как отличается кровь горожанина в пыльном мегаполисе от крови лыжника, который провел на горном воздухе несколько часов, – мечтательно добавила она. – Боюсь, мне там негде будет блистать в моем красном платье. – Я поспешила перевести тему. – О! – воскликнула Вероник. – Тебе фантастически пойдет лыжный костюм! – Да у меня его и нет. – Разве это проблема для единственной наследницы Жана? – горячо возразила она. – Жанна, ты можешь себе купить миллион лыжных костюмов. И алмазный бюстгальтер под костюм, – подумав, присовокупила она и задорно расхохоталась. – Неужели Жан и впрямь так сказочно богат? – в очередной раз поразилась я. Да и как не поражаться, если пока я о роскошном наследстве только слышу, но масштабов его еще представить не могу. – Это ты, Жанна, теперь сказочно богата, – поправила Вероник. – Тебе просто необыкновенно, фантастически повезло! – Да уж, – пробормотала я, – везет как вампиру. Я вспомнила остекленевшие глаза Жана, когда вдавила ему в сердце серебряный кулон, и вздрогнула. Хорошо, что никто на свете, кроме московских Гончих и моего деда, не знает, как все было на самом деле. А то у вампиров хватило бы ума додуматься до того, что я коварно убила Жана, чтобы завладеть его богатством. К счастью, Вероник была слишком взбудоражена предстоящей вечеринкой и не заметила моего состояния. Она схватила меня за руку и потащила из гостевой комнаты. – Идем! Теперь ты поможешь мне выбрать платье. Конечно, затмить тебя уже не получится, – она лукаво улыбнулась, – но я постараюсь. Не может же старейшина выглядеть замарашкой в сравнении со своей гостьей. Под гардероб Вероник была отведена огромная комната, размером с мою московскую квартиру. Вдоль одной стены тянулись стеллажи с обувью и сумками. Другую стену занимали вешалки с платьями всех оттенков радуги. – Вот это да! – ахнула я, глядя на вешалки, уходящие в глубь комнаты, вплоть до зеркальной стены от пола до потолка. Да у мексиканки тут, поди, каждой «Армани» по паре! Вероник с лукавством улыбнулась: – Посмотрим, что ты скажешь на это! – Она скользнула рукой по стене с выключателями. Основная подсветка стала медленно гаснуть, и на вешалки с платьями будто ложилась мягкая вуаль темноты. Зато пол вспыхнул квадратами света, словно диковинный аквариум. И в каждом из стеклянных сверху и бархатных изнутри бордовых отсеков показались самые прекрасные туфли на свете. Отсеки располагались в шахматном порядке, и на одном из них я как раз стояла. Разглядев под носком своей туфельки изумительные желтые босоножки, я невольно шагнула назад, чувствуя неловкость – как будто по неосторожности наступила на редчайший цветок. По мере того как основный свет гас, подсветка пола зажигалась все ярче. Наконец, на потолке остались гореть только тусклые звездочки светильников, зато пол под ногами светился ярче полуденного солнца. И, казалось, сияние исходило от самих туфель, запертых в стеклянные ячейки и всем своим блестящим и модным видом взывавших о выходе в люди. – Нравится? Я обернулась на голос Вероник и молча кивнула. Я была слишком взволнована увиденным, чтобы дать более развернутый ответ. Жаль, что я не смогу перемерить все это великолепие: одежда Вероник на пару размеров больше моего, а обувь и на все три-четыре. Хозяйка довольно улыбнулась: – Теперь ты понимаешь, что выбор будет нелегким? – Всю жизнь мечтала о такой гардеробной, – призналась я. – Но мне и в голову не приходило, что для этого надо стать старейшиной вампиров. – Почему же. Есть и другой способ. – Вероник мне подмигнула. – Стать наследницей Жана Лакруа. – Ты хочешь сказать, что… – У меня перехватило дыхание. Одно дело – слышать о каких-то мифических миллионах. И совсем другое – видеть реальное им применение. – Стоит тебе только пожелать, и твоя гардеробная будет в десять раз больше, – подтвердила Вероник. Я с ликованием огляделась. Что ж, кажется, Жан оставил мне неплохую компенсацию за то, что его кровь сделала меня вампиром. Замечтавшись, я не обратила внимания, что наступила на краешек одного из светящихся квадратов. А когда опустила глаза, колени подогнулись, и я рухнула на пол, прильнув к стеклу, скрывавшему самое удивительное творение на свете. Туфельки насыщенного рубинового цвета… Лучшей пары к моему сегодняшнему платью и не сыскать. Жаль, что размер ноги Вероник больше моего. Хотя эти туфельки выглядят совсем миниатюрными. – Это лак? – с придыханием спросила я, глядя на светящиеся носы туфель. – Это шелк, – с гордостью поправила Вероник. – Такие туфли не на каждый день, а только для самого важного бала. Она вдруг наклонилась, нажала на потайную кнопку, открыв отсек, и взяла в руки туфельки. – Примерь их. – Да ты что! Это же, – я бросила взгляд на стельку, – «Фенди» чистой красоты! Такие туфли нельзя носить, ими можно только любоваться. – Вот я и любуюсь. – В голосе Вероник скользнуло сожаление, и она пояснила: – Один поклонник подарил, но они мне беспощадно малы. – Не угадал с размером? – с сочувствием кивнула я. – Наоборот, – Вероник усмехнулась. – Выбрал тот самый, который я ему назвала. Я непонимающе подняла глаза, с трудом оторвавшись от созерцания роскошных туфель. Что ни говори, по одежке встречают, по туфлям провожают. И если я надену такие туфли, фурор в высшем вампирском свете Парижа мне обеспечен. – Я же не знала, для чего он спрашивает, – призналась она. – И назвала ему размер гораздо меньше своего. Побоялась, что его чувства остынут, когда он услышит, что его прекрасная дама носит сороковой. А потом он принес мне их, и… Мы обе расхохотались. А Вероник, переведя дух, укорила: – Тебе смешно, а я тогда чуть не удавилась. Не столько со стыда, сколько от горя. – Скажи лучше, как ты выпуталась. Он заставил тебя их примерить? – Еще бы! Он так переживал – подойдут они или нет. В общем, – она сконфуженно потупила глаза, – пришлось соврать, что к вечеру у меня распухли ноги, поэтому туфельки налезают только на носок. А он еще терзал мне душу и настойчиво повторял, что можно договориться об обмене на размер больше. Но я же не могла признаться, – давясь от смеха, добавила она, – что мне нужны туфли не на размер, а на пять больше! – Значит, это, – я затаила дыхание, – тридцать пятый? – Как раз твой, если не ошибаюсь? Давай примерь. Вероник наклонилась и поставила туфельки у моих ног. Любви к «Фенди» все возрасты покорны. Соблазн был велик, и я не устояла. Колодка обняла ступни с нежностью любовника, рубиновый шелк прильнул к ноге, как вторая кожа. – Ну как? – Вероник выжидающе подняла глаза. – По-моему, в самый раз, – не веря своему счастью, сказала я. – Пройдись! – Мой размер, – уверенно признала я, сделав несколько шагов. – Значит, туфли на сегодняшний вечер мы тебе подобрали, – с некоторой ревностью в голосе заключила Вероник и пнула в сторону лодочки, в которых я пришла. Я, колеблясь, глянула на нее. – И возражения не принимаются, – возразила она на мой взгляд и шутливо пригрозила: – Иначе – укушу! – А что стало, – я не сдержалась от любопытства, – с тем твоим поклонником? – Я его съела. – Вампирша хищно сверкнула глазами и добавила, оправдываясь: – Сама подумай, как я могла видеть его после того, как он столь жестоким образом разбил мои мечты и опозорил меня? Я поежилась. Надеюсь, это не его свежей кровью четвертой группы меня сегодня угощала Вероник? – Ну, Жанна, – укорила она меня. – Ты наивная как ребенок. Я же пошутила. Ничего с ним не стало. Живет, развлекается, делает подарки другим девушкам. Я, как понимаешь, после подобного конфуза встречаться с ним не могла. А теперь помоги мне выбрать платье! Ты-то вон уже при полном параде, а я до сих пор не представляю, что надеть! Переворошив десятки вешалок и перебрав бесчисленное множество туфель, мы наконец подыскали наряд для придирчивой Вероник. Платье нескольких оттенков морской волны благодаря сложному крою походило на оперение райской птицы. И глядя, как Вероник шагает по стеклянному полу к зеркалу от пола до потолка, можно было подумать, что она летит. В глазах мексиканки бушевал вольный океан, а за плечами раскрылись невидимые крылья. – Ну как? – обернулась она. – По-моему, вы просто созданы друг для друга, – заметила я. – Ты, это платье и вон те чудесные изумрудные босоножки в ячейке справа. – Ты права, – признала она, примерив их и покрутившись перед зеркалом. Тонкие ремешки были почти незаметны на ногах, и издалека можно было подумать, что Вероник и вовсе босиком. – Они идеально сюда подходят. – Не хватает только последнего штриха. – Я подошла к ней и вытащила шпильки, выпустив на свободу волну густых темных волос. – Надо бы расчесать. – Вероник провела рукой, приглаживая непокорные локоны. – Нет-нет! – остановила ее я. – Только так. Сейчас кажется, что в твоих волосах заблудился морской ветер. Вероник ослепила меня белозубой улыбкой и порывисто прижала к себе. – А теперь пошли со мной. – Она заговорщически подмигнула. – Твоему платью тоже не хватает завершающего штриха. Я с неохотой покинула царство туфель и платьев, утешая себя мыслью, что совсем скоро у меня будет такая же комната чудес. Штрихом оказалась прямоугольная зеленая коробочка, которую с сияющим видом протянула мне вампирша. – Не подходит по цвету к моему платью, – пошутила я, пытаясь ее открыть. Коробка подалась не сразу, а когда крышка приподнялась, я в восхищении ахнула: – Вероник, но это же… – Черные бриллианты! – Она тряхнула головой, отчего ее платье заколыхалось, и она сделалась похожей на синюю птицу, исполняющую желания. – Редкие и уникальные. Такие же, как и ты. – Но я не могу… – хрипло выдавила я, чуть не откусив себе язык, который все-таки посмел изречь крамольную мысль. «Хочу!!!» – стучало в голове. «Но ты не можешь, – восклицал голос разума. – Они стоят миллионы!» – Я не дарю их тебе, – отрезала Вероник. – Я одалживаю их тебе на этот вечер. Я, колеблясь, перевела взгляд с изумительного колье на раскрасневшуюся хозяйку. – И только вздумай отказаться, – пригрозила она, разрешив мои сомнения. – Тебе же не нужен смертельный враг среди парижских старейшин? Уж поверь мне, со мной лучше дружить. – Вероник, ты чудо!!! – Я повисла на ее шее. – Ну-ну. – Отстранившись, она пригладила свое необыкновенное платье. – Это моя благодарность за то, что ты замечательный стилист. Знаешь, я ведь купила это платье давно. Но все никак не решалась его надеть. Казалось, что оно слишком легкомысленное для моего статуса. А сейчас осмелилась и… – Она подняла на меня глаза, в которых блестело июльское солнце. – И чувствую себя девчонкой-тропиканкой, какой я была, – она запнулась, – раньше. Появившийся в дверях дворецкий замер как громом пораженный. – Мадам, – вымолвил он минуту спустя, – надеюсь, вы не собираетесь надеть это на сегодняшнее торжество? – А что не так, Бернар? – Вероник уперла руки в бока. – Это просто верх легкомыслия, – выговорил он с осуждением. Вероник только громко рассмеялась, подскочила к дворецкому и звонко чмокнула его в щеку, объявив, что это лучший комплимент, который он мог ей сделать. Бернар отшатнулся, пробормотал, что приходил доложить о прибытии месье Виара, и торопливо удалился, словно боялся заразиться от хозяйки вирусом легкомыслия. А в комнату вошел эффектный худощавый брюнет с чемоданчиком в руке. – Вероник, – он так и пожирал мексиканку глазами, – ты просто обворожительна! – Жанна, – польщенно улыбнулась та, – познакомься, это наш волшебник, Эжен. – Неужель та самая Жанна? – Он только сейчас заметил меня и с любопытством обшарил взглядом черных, как маслины, глаз, комментируя: – Так-так, кожа бледновата, побольше румян и мерцающей пудры на скулы. Глазам не хватает контура. А какие ресницы! Свои? Настоящее богатство, такие сейчас и не встретишь. Ну и помада. Конечно, красная – такое платье само диктует макияж. Я бросила недоуменный взгляд на Вероник, и та с улыбкой пояснила: – Эжен – визажист. Он подготовит нас к сегодняшнему балу. Вот это уровень! Личный визажист. Я ведь так и привыкнуть могу. – Девушки, вы будете самыми ослепительными красотками на этом сборище! – клятвенно заверил Эжен и раздел Вероник взглядом профессионального ловеласа. Подумать только! Глядя на этого дамского угодника, нипочем не угадаешь, что он зарабатывает на жизнь макияжем. – Итак, с кого начнем? Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/uliya-nabokova/shershe-lya-vamp/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Кастом – собранный вручную мотоцикл с использованием большого количества тюнингованых запчастей; пользуется наибольшим уважением среди байкеров. – Здесь и далее примеч. авт. 2 Cпорт – спортивный мотоцикл. 3 Фелисидад в переводе с испанского – счастье, Эсперанца – надежда. 4 Сильный (часто штормовой) южный ветер у берегов Мексики. 5 Птица, населяющая горные леса Южной Мексики. Неофициальное название – «птица счастья». В Гватемале – национальный символ свободы. 6 Южная и тропическая область Мексики. 7 Долорес в переводе с испанского – боль во множественном числе. 8 Соледад в переводе с испанского – одиночество.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 129.00 руб.