Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Живой замок. Через тернии Евгений Живенков Живой замок – бич человечества. Темная крепость, которая не имеет видимых границ, исчезает и появляется, завлекая в свои чертоги. Цитадель мрака, пред одним лишь упоминанием которой трепещут как крохотные дети, так и покрытые шрамами воины, как слуги, так и короли. Ведомый чарами, юный Мелисар становится очередной добычей замка. Что поджидает героя внутри темной крепости? Возможно ли разрушить безграничную власть Живого замка? И главное, что выберет парень – бороться или стать очередным кровавым пятном на плитах мрачной обители? Евгений Живенков Живой замок. Через тернии Глава I Бледная луна Солнце медленно шло на закат. Его огненные лучи мягко касались высоких деревьев. Уже не обжигая, а обливая золотом ярко-зеленую листву. В травах между деревьями лежал вечный лесной настил из сухих листьев, на нем, с каждой следующей минутой удлиняющиеся, лежали узкие тени могучих стволов. В корнях деревьев начинала зарождаться ночная темнота. Чем дальше в лес, тем меньше магии заката. Золотые лучи оставались где-то на стволах деревьях за спиной. Темнота выходила из-под корней деревьев все смелее и смелее, смешиваясь в траве с тенями от листвы, густой и вечно темной, почти не согретой солнцем ни сегодня, ни вчера. Долгие годы полумрака и холода даже в жаркие дни. Приглушенные звуки, настораживающие. Густые туманы осенью в низинах. Бледные ягоды, которые никогда не спели. Липкие паутины, зависшие над головой. Застоявшийся воздух. Стволы поваленных деревьев, обросшие наростами, похожими на грибы. Древний лес, края которого, как голову королевы, украшает золото. Золото, подаренное заходящим солнцем. Древний лес, сердце которого, как сердце мнительного короля, с годами все больше подернуто гнилью. Древний лес, как уснувший длиннобородый мудрец. Он много видел, много знает, много помнит, но уста его сомкнуты, и он молчит, лишь слышно, как он тихо дышит. Лес многогранен, страшен и прекрасен. Он, как королевская накидка, соскользнувшая с плеч и павшая на землю, отливает золотом на солнце, но подкладка темна. Бирспав – древний лес. Тысячи лет тому назад с восходом к его краю пришел человек, высокий, с каштановой гривой волос и густой бородой. В руках он крепко сжимал секиру, лезвие которой было усеяно множеством зазубрин. Он многое прошел на пути к этому лесу, руки его были в шрамах, а лицо в морщинах. За ним стояли люди. В лучах восходящего солнца сверкнула секира. Он опускал ее еще и еще. Люди за его спиной лишь следили за ним, они знали, что это только его испытание, и не смели помочь. Волосы липли к взмокшему лицу, при каждом замахе с бороды в траву слетали капли. Руки были забиты до отказа, и казалось, что мышцы вот-вот лопнут от напряжения. Но он не останавливался, и секира пела. И песня ее проникала в сердце каждого позади стоящего. Так король высек себе трон. С тех пор Бирспав было принято называть королевским лесом. Эта история была любимой историей Мелисара. Он сидел под одним из деревьев на краю леса, ловя лицом лучи уходящего солнца. Это было его любимое место. Оно было в стороне от всех известных тропинок, уходящих в лес. Поэтому увидеть или найти его здесь мало кто мог. Он крутил в руке стрелу, то проводя по наконечнику точильным камнем, то поднося ее к глазам, проверяя качество сделанной работы. Половина наконечника осталась где-то в дереве, и теперь он перетачивал его наново. Любой на его месте уже давно выкинул бы ее, но он дорожил ею, как одной из пяти самых любимых стрел. Точильный камень медленно делал свое дело. Над головой послышалось переплетение нескольких птичьих голосов. Маленькие коготки царапали толстую кору, серые комки перьев прыгали с ветки на ветку. Они то ли прощались с солнцем, счастливо купаясь в его золоте, то ли просили его не уходить, рассказывая ему о больших страшных ночных монстрах леса – совах. Мелисар примерно догадывался об этом и улыбался. Он всегда мечтал о том, чтобы единственным его страхом были ночные совы. В этом случае весь день был бы в его власти, все теплые лучи, огромные ветви, мягкие ветры, холодные воды горных ручьев. Казалось бы, и город вечной жизни Ксанфос не нужен, стать бы птицей и лишиться всех людских забот. Пение птиц резко сменилось их же визгом. Мелисар вскочил на ноги, откинув точильный камень куда-то в траву и наложив еще не отточенную до конца стрелу в лук, натянул тетиву. Птицы резко замолчали. Наступила напряженная пауза. Лучи солнца медленно сползали с верхушки дерева, погружая его во мрак. Мелисар усердно всматривался в темноту, застывшую между ветвей. Несколько перышек, покачиваясь на ветру, начали опускаться к земле. В месте, откуда они слетели, всего на миг был виден пучок красного меха. Сняв стрелу с лука, парень вновь опустился под дерево, прислонившись к его огромному стволу, улыбка на его лице сменилась на хмурость. Он знал, чья это работа. Он грузно завалился под дерево, рассерженный тем, что пропустил последние лучи заката. Солнце ушло за горизонт, все вокруг медленно обволакивало темнотой. Резко на его голову спрыгнуло какое-то существо. Мелисар даже не дернулся, он уже давно ждал этого, разгадав того, кто убил птиц. Продолговатый зверек, весь покрытый огненно-красной густой короткой шерсткой, быстро выпутался из его густых волос и, нырнув под воротник рубашки, пробежал под ней, царапая кожу своими острыми коготками. Вынырнув из-под ее подола, он скрутился на коленях Мелисара. Это была ласка. Еще будучи ребенком, парень любил их больше всех зверей огромного леса. Такие редкие, они влекли его тем, что даже вопреки своей яркой окраске были незаметны. Вопреки размерам были угрожающи. Изворотливые, они пробирались в любые норы, вскарабкивались на любые деревья. Он никогда не восхищался мощью огромных медведей, благородностью и поступью большерогих оленей, скоростью и силой серых волков. Он видел их всех, и все равно его влекло только к ласке, которую он смог выследить и сделать своей. Легче приручить медведя, чем ласку, но он смог. Смог, используя древний обычай своего народа, который принято было хранить втайне от чужаков. Каждый ребенок в Стфорне при рождении получал грубо сделанное металлическое кольцо, на котором было выгравировано имя его владельца. Это кольцо много чего давало тому, кто его носил. Для жителей Стфорна не было ценнее вещи, но в окружении чужаков они всегда это скрывали. Мелисар же разлучился со своим перстнем без зазрения совести, не сожалея о своем поступке ни капли. Аккуратно срезав клочок огненной шерсти с хвоста вырывающегося зверька, где она была длиннее, он медленно, но старательно обвязал ею свой перстень, отпустил зверька, а перстень зарыл под дерево. Сейчас он сидел как раз под тем древом, в корнях которого и покоилось кольцо. Он связал себя с лаской древним обычаем, и после того, как отпустил ее, она вернулась на четвертый день. Месяц его руки изо дня в день кровоточили от ее зубов, но постепенно она привыкла к нему. Он же если и быстро свыкся с тем, что она часто пряталась под его одежду, все же долго привыкал к тому, как ее коготки при этом врезались ему в кожу. Исцарапанная спина, грудь, живот – это стало привычным для него. Он больше не омывал глубокие кровоточащие царапины старинными настоями предков, он просто не обращал на них внимание. Ласка закалила его тело, сделав его привычным к мимолетной боли. Но с одним он не мог смириться и до сих пор – с ее кровожадными повадками. Она часто убивала больше, чем могла съесть, выпивала кровь и оставляла тушку гнить. Лишь недавно насладившись, она желала смерти вновь. Мелисар всеми усилиями старался отучить ее от этого. Птицы на дереве стали очередной ее добычей, и порою ему казалось, что когда-нибудь она изведет весь лес, переест всех птиц. Без них к лесу добавится завершающий лоскут устрашающей картины, которая уже содержит гнилостные запахи и непроглядный мрак, гнетущая тишина. Парень поднялся на ноги, ласка даже и не подумала соскочить с его колен, уцепившись в его штаны, она прытко скользнула вверх и, цепко работая коготками, перебежала по рубашке на плечо. Они привыкли друг к другу, все их действия уже давно слажены. Многие из деревни смеялись над ним, особенно Хорк. Он всегда потешался над ним, лишь завидев Мелисара издалека. Хорк был старше на несколько лет, выше, сильнее, всегда в светлом кожаном жилете и коротко пострижен. Он был вторым из деревни, кто воспользовался таким же обрядом, как Мелисар, зарыв кольцо и приручив зверя. Конечно же, он выбрал себе волка и всегда хвалился теми шрамами, тремя глубокими царапинами, рассекающими бровь, которые оставил ему зверь в их первой схватке. Хорк считал долгом чести измываться над Мелисаром, он называл его Приручивший Крысу и каждый раз после заливался громогласным смехом. Ему всегда вторили его дружки. Те, кто постарше, не смеялись, лишь холодно расценивали пользу от зверей. Волк, подчиняющийся человеку, был дополнительной защитой деревне, вместе с ним Хорк ходил на охоту и неизменно приносил немалую добычу. Чем же была полезна ласка? Да ничем, и так считал каждый. Даже его мать не одобряла его решения. И хотя она никогда не говорила ему об этом, он видел это по ее глазам. Все чаще он стал уходить в лес один и надолго. Так далеко, как он, в него не заходил никто, все пользовались лишь протоптанными путями, узенькими тропинками. Мелисар же пробирался через самую гущу, всегда держа кинжал наготове. В лесу было слишком много разных зверей, и чем дальше ты заходишь, тем менее они к тебе приветливы. Здесь он учился ориентироваться по следам, порою часами лежа, не шевелясь, в сырой земле, выслеживая добычу или наблюдая за ее повадками. Он знал, какими тропами медведи ходят к реке, где дикие вепри роются в поисках желудей и в каких деревьях живут совы. Всегда шныряющая где-то неподалеку ласка, бесстрашная и решительная, она придавала ему, лежащему, затаившему дыхание и покрывшемуся испариной, уверенности в себе, когда рядом проходил большой черный медведь. Она часто могла предвидеть опасность там, где Мелисар ее не замечал. Она убивала змей, которые сливались с землей в сумраке деревьев. Если бы не она, он бы давно оказался во чреве медведя или сгнил в травах после укуса ядовитой змеи. Он знал это и любил ее за это, и знал еще кое-что. Знал, как легко стрела входит в тело волка. Серая шерсть слипается от багряной крови, и подгибаются лапы. Он сотни раз представлял, как убивает волка Хорка, и столько же раз представлял, как Хорк пытается расправиться с его лаской. Да, именно пытается, а после умирает от ее острых зубов, смыкающихся на его сонной артерии. Он часто видел это, когда стрела, вырвавшись из его рук, гонимая тетивой, впивалась глубоко в дерево, пронзая его кору. Когда все дневные заботы в деревне были исполнены, он шел в лес. И когда ни охотиться, ни выслеживать тени леса ему не хотелось, он бесконечно стрелял из лука. Стрелы ломались, лук трещал, а тетиву не раз приходилось делать новую взамен предыдущей, порванной. В первые разы он доходил до того, что пальцы начинали кровоточить, и все равно продолжал, пока от боли не сводило кисти. После того как стрела неизменно попадала в выщербленный им на дереве маленький кружок размером с медвежий глаз, он сделал несколько таких же кружков на соседних деревьях и тренировался стрелять точно и на скорость, рисуя мысленно на коре лица противников. После представлял их схватку с Хорком и как выходит из нее победителем. Но вернувшись в деревню, как и прежде, слышал насмешки в свой адрес. И если он и злился, наливаясь гневом, то выплескивал его лишь на деревья, утыкивая их всеми стрелами, что у него были. Мрак все сгущался, и задерживаться Мелисару не хотелось. Он уже направился к тропе, ведущей к Стфорну, когда услышал что-то странное неподалеку. Легкий порыв ветра донес до него что-то похожее на шепот. Он всмотрелся во мрак между деревьями, но тот был непроницаем, ветер стих, и шепот вместе с ним. Мелисар отвернулся и вновь направился к тропе. Ступал он тихо, надеясь услышать вновь шепот, но лес хранил молчание. Когда это уже выскользнуло из его головы и ее наполнили мысли о парящей тарелке жаркого и паре кабаньих ребрышек, ждущих его дома, когда он уже увидел тропу, стоя на отвесном холмике над нею, из леса позади него вновь послышались звуки, и в этот раз они были громче. Парень замер, поглядывая то на тропу, на которую уже приготовился спрыгнуть, то вновь на темный лес позади себя, и в этот момент звук повторился. Теперь, вне сомнений, он разобрал его. Это был смех. Он отчетливо его слышал, исходящий откуда-то из-за деревьев, скользкий и цепляющий. Смех был женский, его чуткий слух сразу же это понял. Он медленно вытащил кинжал из небольших ножен, прикрепленных к поясу сзади. Ласка скользнула куда-то в темноту, она всегда сбегала по его рубашке и штанам вниз, если ей что-то надо было, но теперь она просто сорвалась во мрак, прямо с плеча, это ему не нравилось. Мелисар медленно перекатывающимся шагом стал возвращаться в лес. Звук то резко повышался, как будто его обладательница прячется за ближайшим деревом, то звучал настолько приглушено и тихо, как будто в сотне шагов от него. Парень покрепче сжал рукоять кинжала и, выставив его немного вперед, пошел быстрее. Сердце его норовило вырваться из оков тела. Его громкие удары отдавались в голове, но стоило прозвучать очередной раз смеху где-то рядом, оно замирало в беззвучии. Казалось, все остановилось вокруг, и даже сам лес начал вслушиваться в происходящее. Смех становился все менее прерывистым и все более мелодичным, он закрадывался лучом самого яркого света прямо в душу, согревая ее, неся с собой лишь радость, легкость и добро. Мелисаром все еще овладевала тревога, но с каждым мгновением рука с кинжалом опускалась все ниже. Сдержанность медленно отошла на второй план, он больше не крался, переступая павшие ветви, а наступал прямо на них, уже вовсе не таясь. Между деревьями прямо перед ним мелькнуло что-то бледное, оно проскользнуло бесшумно, исчезнув так же быстро, как и явилось. Мелисар ускорил шаг, кинувшись к тем зарослям, где видел нечто. И лишь только он достиг этого места, как за ближайшим деревом мелькнули локоны серебряного цвета, святящиеся в непроглядной тьме леса. Он в несколько шагов преодолел расстояние, но за растрескавшейся корой старой сосны был лишь мрак. Смех продолжал литься густым медовым напитком, обволакивая душу и сердце, стремящееся вылететь из груди и, прорвав мрак ночи, найти его обладательницу. Он больше не казался безграничным, и чувство, что он звучит отовсюду, пропало. Теперь Мелисар отчетливо слышал, откуда исходят звуки, и быстрым шагом стремился к этому месту. Прямо перед ним, вырвавшись из-под крон под блеклый свет луны, наконец выплыла обладательница столь чарующего и манящего голоса. Смеясь, она оглянулась и, игриво подобрав подол длинной юбки, бегом скрылась за огромным, широким кедром. На мгновение у Мелисара сорвалось дыхание, и он остановился, будто ноги его оплели гигантскими и липкими паучьими сетями. И лишь оставшись один во мраке, он понял, что должен делать. Бегом он преследовал чарующую его своим смехом незнакомку. Где-то мелькал подол ее юбки, где-то она сама поворачивалась к нему и, идя спиной вперед, манила его своим маленьким пальчиком за собой. Кинжал давно остался лежать в густой листве далеко позади, безоружные руки Мелисара теперь тянулись лишь к ней. Она излучала слабое серебряное свечение, длинные густые и извивающиеся локоны ее волос подпрыгивали с каждым шагом ее босых ног. Платье легко проскальзывало сквозь колючие кусты и враждебно изогнутые сучья деревьев. Ее широкая улыбка казалась именно тем третьим после воды и огня, на что можно смотреть действительно бесконечно. Мелисар стремился к ней, позабыв обо всем, что знал и помнил, продираясь сквозь заросли, в которые не рискнул бы заходить и при свете дня. Стремительным прыжком с низкой ветви старого клена ему на спину приземлилась ласка. Своими маленькими коготками она тут же принялась раздирать его белую рубашку, пытаясь оцарапать его как можно сильнее. Но Мелисар даже не заметил ее появления, его охмеленный смехом красавицы разум не желал больше воспринимать окружающий мир, тело покинуло чувство боли. Она продолжала извиваться на бегу, легко проскальзывая под низкими и толстыми, обросшими густым мхом ветвями древних деревьев. Ее маленькие ножки мягко пружинили по густому лесному настилу из листьев. Руки то мимолетно касались коры одного дерева, то любовно обвивали другое. Мелисару казалось, что вот-вот – и он коснется ее, достигнет желанного, окунется в объятия света, почувствует долгожданное тепло, сможет вдохнуть запах ее волос, и ее смех станет только его. Ласка с остервенением продолжала рвать на нем одежду, по спине уже потекли первые тоненькие струйки крови, но он даже не чувствовал этого. Выбежав из тени искривленной сосны, Мелисар оказался на краю небольшой поляны, в конце которой вертикально вверх уходила скала неведомой ему горы. Лишь подножье ее было видно и различимо во мраке, дальше все было покрыто темными пучками мха и застилало взор густым туманом, который чем выше, тем становился все плотнее. Мягко ступая, светящаяся при свете луны незнакомка медленно шествовала через поляну. Высоко подобрав подол своей юбки, она шла лишь на пальчиках ног, будто испытывая страх разбудить что-то страшное, скрывающееся во мраке под деревьями. Но при этом она не переставала улыбаться, хотя уже и не так игриво, и это не отвергало и не разочаровывало, а лишь прибавляло желания следовать за ней, навевая таинственность. Мелисар тоже перешел с бега на шаг и аккуратно шествовал за незнакомкой. Хоть их и разделяло расстояние в половину поляны, он помнил каждый ее шаг и ступал в точности как она. Легкий ночной ветер мягко перебирал ее длинные локоны, она же, не оборачиваясь, шла прямо к горе. Ласка, исчерпав свои силы, бессильно повисла на плече Мелисара, вгрызшись в него зубами, но даже это не вернуло его к реальности. Девушка, наконец достигнув горы, нежно коснулась холодного камня своей бледной рукой. С громким звуком по скале пробежала трещина, вырезая будто дверь. Незнакомка вторым касанием с легкостью ее приоткрыла ровно настолько, чтобы свободно скользнуть туда самой. Уже наполовину скрывшись за дверью, растворив часть себя во мраке горы, она остановилась. Оглянувшись, незнакомка впилась глазами в Мелисара, ее улыбка, как никогда, была переполнена теплом и обожанием, одной рукой она приспустила свое платье с плеча и, проведя напоследок рукой по ледяным камням горы, скрылась во мраке прохода. Сердце Мелисара норовило разорвать грудь в клочья, одержимый мыслью о том, что она ждет там лишь одного его, он приблизился к горе за несколько мгновений. Аккуратно прошествовал в проход, даже не задумываясь, что под накидкой мрака может таиться самая большая ошибка в его жизни, а простой шаг через порог может обречь не годы мучений. Ласка просто зажмурилась, если бы не древняя магия закопанного перстня, она бы давно уже укрылась в глубокой норе на другом конце леса, но чары предков не давали ей и шанса отступить. Он сделал шаг, второй… Непоколебимая даже лунным светом темнота сомкнулась за ним. Каменная дверь закрылась. Глава II Ночной ужас Дубовая дверь открылась. В лицо вошедшему страннику сразу ударил сильный хмельной дух и тепло, за которым он сюда и пожаловал. Таверна была переполнена и гудела, будто огромный пчелиный улей. За дубовыми столами слышался смех, кубки то и дело взлетали вверх, после чего разом осушались. Конец тяжелой рабочей недели, и все норовили славно отдохнуть. – Проходи, Эгиль, у нас всегда найдется для тебя место, – с теплотой в голосе произнесла Ловелла вошедшему. Эгиль проследовал за девушкой к свободному столу и разместился с той стороны, которая была ближе к огню. – Холодная сегодня выдалась ночка, – произнес он, потирая руки. – Я принесу тебе выпить, – мягко произнесла Ловелла и, сделав несколько шагов, растворилась в шуме и громогласном хохоте собравшихся. Эгиль остался один. Очаг, будто широко раскрытая пасть огнедышащего змея, излучал жар и согревал за мгновение. Вглядываясь в языки пламени, можно было сразу позабыть все дневные заботы и наконец расслабиться. Ловелла быстро вернулась и тут же поставила пред ним полную до краев кружку соснового эля. – Я давно тебя не видела, что нового ты успел увидеть? – спросила девушка, подобрав юбку и присев напротив Эгиля. – Эта ночь холоднее, чем все предыдущие, с севера небо затягивает черным, а в лесу начинают собираться густые, промозглые туманы. Что-то не так, я чувствую это. Эгиль приложился к кружке и, осушив ее наполовину, отставил эль в сторону. По груди сразу же разошелся дурманящий жар, а во рту остался терпкий сосновый привкус. Сидящие за соседним столом, дружно обнявшись, затянули песню, кто-то хлопал им в такт ладонями, кто-то пустой кружкой по столу. Один из певцов, чей голос больше напоминал рык медведя, слишком сильно взмахнув руками, перевалился через скамью. Весь зал оглушило смехом, и лицо Эгиля растянулось в широкой улыбке. Он перевел взгляд с хмельного певца на Ловеллу и только сейчас заметил, что его слова скрыли с ее лица улыбку. – Не переживай, – сразу же попытался успокоить он ее. – Ранние холода приходят к нам не впервые, мы справимся. Да и пока ты подаешь такой крепкий эль, нам не страшны даже самые сильные оковы холода, пускай хоть снегом и льдом скует. Ловелла лишь попыталась улыбнуться в ответ, но было видно, что в душе она до сих пор переживает и мыслями словно вовсе и не здесь. – Забудь о холоде, лучше взгляни на это, – оборвал ее раздумья Эгиль и положил перед ней на стол кинжал. Ловелла с интересом провела рукой по лезвию: – Чей он? – Еще не знаю, но я нашел его сегодня ночью в лесу. Возвращаясь после охоты, услышал странные звуки, будто зверь какой-то прорывался лесом. Пытаясь найти его следы, я нашел это, – Эгиль кивнул на кинжал. – Странно все это, – сказала Ловелла, покрутив кинжал в руке и опустив его вновь на стол. – Думаешь, кто-то обронил его, когда гнался за этим существом? – Думаю, что это очередная загадка, ответ на которую, возможно, мы никогда и не узнаем. С утра я наведаюсь к Хвисту, он помнит все оружие, которое когда-либо делал, он и скажет мне, для кого он выковал этот кинж… Голос Эгиля заглушило громким треском, от которого многие в зале подхватились с мест. Звук с неистовой силой продолжал сотрясать все вокруг. Пробираясь под кожу, он будоражил все тело. Казалось, будто устрашающих размеров великан, окунув тело Эгиля в прорубь, вынул и поставил его нагим на растерзание всем зимним ветрам разом, такое чувство оставлял после себя этот треск. Большинство мигом протрезвело и потянулось за оружием. Громоподобный глас продолжал с той же силой исходить откуда-то извне. Ловелла в страхе зажала уши руками, Эгиль, медленно привстав со скамьи, положил одну руку ей на плечо, а другой вынул из-за пояса короткий боевой топорик. Вооружившись, люди по одному настороженно начали покидать таверну. Эгиль последовал за ними. На улице звук лишь усилился. Во многих домах начали зажигаться огни. В поисках источника звучания, пробирающего до самых жил, жильцы Стфорна начали стекаться к центральной площади деревни. Закутанные в меха, прикрывающие наготу женщины выглядывали из-за спин мужчин, их глаза были наполнены страхом. Постепенно на площади образовался широкий круг. Эгиль пробился в первый ряд, чтобы своими глазами увидеть все происходящее. Земля в центре круга разверзлась, и с неимоверно громким скрежетом из нее, будто кинжал, пронизывающий плоть убитого врага, ползла к небу огромных размеров каменная скала. Когда ее острый пик достиг высоты крыш стоящих возле домов, звук прекратился. Площадь погрузилась в молчание, присутствующие все до единого затаили дыхание, ожидая, что же произойдет дальше. Неожиданно на камне на уровне глаз все сильнее и сильнее начал наливаться призрачным сиянием знак, его черты были знакомы каждому из рассказов и легенд, старых и новых, забытых и лишь недавно сложенных. Холодный пот проступил на лбу Эгиля, он никогда не верил, что станет свидетелем подобного. Завороженное скопище людей боялось шелохнуться. Как только сияние знака достигло своего предела, под ним начала проступать надпись, будто высекаемая невидимой рукой, каждая буква которой по очереди, как и знак, начала блекло сиять во мраке нависшей ночи. Наконец оцепенение собравшихся людей было нарушено. Несколько человек приблизились, чтобы прочесть надпись, некоторые из них так же медленно возвращались на свои места, а рядами уже начинал ходить слабый шумок передаваемых вполголоса от одного к другому высеченных на камне слов. Мгновение – и, расталкивая людей, к камню кинулась женщина, и лишь прочтя запись, она поверила услышанному. Слезы из ее глаз градом сыпались на взрыхленную землю. – Не-е-е-е-ет! Ее крик прорезал темноту ночи, принося не меньше боли всем собравшимся здесь, чем появление в недавнем времени самой скалы. Она опустилась на колени, положа руки на камень и крича что есть мочи. По спине Эгиля пробежали леденящие тело мурашки, он почувствовал, как его руку крепко сжала теплая ладонь Ловеллы. Люди в безмолвии, с искаженными от сожаления лицами стали медленно расходиться по своим домам. Холодный ветер порывами обдувал площадь. Кто-то, приблизившись к плачущей женщине, аккуратно обнял ее за плечи и, подняв с колен, повел в теплое место, подальше от возвышающейся скалы. Эгиль, подойдя к камню, достал из-за пояса найденный им в лесу кинжал. Склонившись, он положил его на взрыхленную землю, но перед тем как последним раствориться в ночной темноте улиц, прочел напоследок еще раз высеченную на камне надпись: «Мелисар». Глава III Каменные слезы Мрак. Непроглядная темнота вокруг. И острое чувство страха, расходящееся по телу неконтролируемым потоком. Мелисар тяжело сглотнул, шаря рукой за спиной в поисках кинжала. Его сознание вновь стало подвластно ему, но единственное, что ему удалось осознать, – это то, что он зажат в крепких объятиях страха и темноты. Где он? Парень сделал шаг, выставив руки вперед. Путь был свободен. С опаской, медленно и как можно тише, он шагнул еще, руки лишь разрезали мрак, не встречая преград. Испугавшись, что он погряз в некой пустоте, Мелисар нагнулся и коснулся земли под ногами. Его пальцы скользнули по гладкому, холодному камню. Ведя рукой дальше, он нащупал трещину, после чего вновь таких же размеров холодный камень. Плиты, догадался он и выпрямился в полный рост. Следующий удар сердца был уже не столь колким и холодным. Он жив, и вокруг не черная, безграничная и необъятная пустота, которой в детстве его пугали бродячие сказатели. Это приободрило его, и он решился еще на один шаг, после которого сделал и следующий. Каждый раз, аккуратно выставляя ногу вперед, он замирал, задерживая дыхание. Через несколько десятков шагов он наконец что-то увидел. Свет от огня, он исходил с левой стороны, из небольшого коридора, Мелисар, переполненный чувствами, скользнул в него. Коридор обрывался выходом в просторный зал, где и потрескивали сухие поленья, поедаемые языками пламени. Услышав невнятные, тихие обрывки речи, парень прижался к боковой стене коридора у самого выхода из него и попытался осмотреть зал, пользуясь накидкой темноты, сгустившейся в туннеле, откуда он пришел. Посреди комнаты возвышалась статуя, черты которой было не разглядеть. Костер же, разведенный прямо на плитах, был в другом ее конце. Возле него сидело несколько человек. Еще один зажался в углу. Именно он постоянно бубнил себе под нос что-то, издали напоминающее молитву, однако сколько ни старался Мелисар, не мог разобрать ни слова, в какой-то момент даже начав сомневаться, его ли это язык. В этот напряженный миг он наконец почувствовал ласку, которая все это время мирно лежала у него на плече, но теперь, будто скинув оковы сна, сорвалась и скользнула в зал. Мелисар попытался схватить ее на лету, но не успел. Шорох привлек внимание сидящих у костра. Их было трое. Вскочив на ноги, они выхватили свое оружие, повернувшись в сторону туннеля. – Покажись! – проревел один из них. Он возвышался над остальными, крепко сжимая в руках длинное копье. Одетый в кольчугу с крепящейся к ней зеленой накидкой, он из-под шлема, секундой ранее водруженного на голову, свирепо смотрел в темноту туннеля. «Королевский стражник», – догадался Мелисар. – Покажись – или тебе несдобровать! – вновь взревел он. Возле него стоял, широко расставив ноги и высоко подняв меч, немолодой, но, похоже, весьма опытный воин. Легкая щетина покрывала его щеки и подбородок, а тело – грубая и затертая рубаха, широкие штаны и запыленные сапоги. В темноту он смотрел бесчувственно, без гнева или страха, именно это и поразило Мелисара более всего. Третий же был совсем юнец, склочный на вид, со слипшимися локонами черных волос и ножом в руке. Мелисар еще раз обвел взглядом всех троих и сделал шаг вперед, выходя на свет. Сколько бы враждебно они ни были настроены, он все равно мало что сможет предпринять – кинжал утерян, а стрелами всех ему не поразить. – Я не желаю вам зла, – произнес Мелисар, приподняв руки, тем самым показывая, что он безоружен. Прокрутив меч в руках, опытный воин легко вкинул его в ножны и вновь подсел к костру. Высокий стражник лишь молча указал стальным острием копья на огонь, приглашая Мелисара присоединиться. Лишь склочный парень остался стоять в той же позе, сжимая нож в руке. Он явно нервничал и не доверял незваному гостю. Обойдя их, Мелисар медленно опустился на плитку возле огня. Только после этого юнец спрятал нож в складки своего жилета и тоже решился сесть. – Что это за место? – не удержался Мелисар и спросил первым. – Ты еще не понял? – с усталостью в голосе ответил стражник. Опершись на древко копья, он продолжал стоять, рассматривая огонь. В его глазах языки пламени плясали вместе с ироничными искрами. – Похоже на тайное место, бандитское логово или что-то в этом роде, – предположил Мелисар, рассматривая все вокруг. – Нет, парень, это не логово, – усмехнувшись, заявил небритый с мечом на поясе. – Это замок! – Но как такое может быть? Близ Стфорна нет замков! – Стфорн, кажется, я слышал о нем когда-то, – задумавшись, промолвил небритый. – Это одно из самых западных владений короля Солвета, – подсказал стражник. – Мне доводилось там бывать, но это было слишком давно. Небритый сухо кивнул. Положив руку на навершие своего меча, он встал и потянулся, после чего резким движением вынул меч. Клинок рассек воздух со свистом. Его грани отражали свечение огня, прерывающееся лишь на глубоких зазубринах в столь хорошо отполированной стали. Перекатываясь с ноги на ногу, он начал ходить по залу. Мелисар завороженно и безотрывно наблюдал за его движениями, то же самое делал и черноволосый юнец. Один лишь стражник оставался стоять со стеклянными глазами, словно зная наперед все, что сейчас будет происходить. – Это самый настоящий замок! – прокричал небритый и что есть мочи ударил клинком по стене. От камней во все стороны полетели искры. – Гнилой, бездушный, пропитанный кровью и потом! – его клинок сверкал в воздухе, и стены без конца осыпали пол искрами. Сталь с ужасным звоном отскакивала от камней, оставляя царапины и сколы изрядной глубины. – Но больше всего слезами! Слезами всех, кто так и не дождался тех, кого он поглотил, – к концу фразы он перешел на шепот, который звучал еще более устрашающе, чем крик. В один прыжок небритый преодолел немалое расстояние до статуи в центре зала. Мелисар только сейчас по-настоящему обратил на нее внимание. На постаменте возвышалась девушка, высеченная из серого камня, который от старости местами уже покрылся паутиной трещин. Небритый поднес меч к ее горлу и, повернувшись к Мелисару, спросил: – Узнаешь? Холодная волна прошлась по телу Мелисара, будто его в стужу окатили полным до краев ведром воды. Это она. Голова сразу разразилась болью. Да, это она, нет никаких сомнений – девушка, которая завела его сюда. Воспоминания начали пробуждаться в его сознании одно за другим. Ее смех и призрачная поступь, постепенно Мелисар вспомнил все. – Вижу, что узнаешь, – просипел небритый. – Эта красотка заманила всех нас сюда! Он крутнулся на месте и с разворота что есть мочи опустил меч на ее вытянутую кисть, как бы тянущуюся к сидящим у костра. Обрубок с оглушительным грохотом упал на плиты. – Так тебе лучше, – с горечью и гневом произнес небритый в непоколебимое лицо девушки. Сплюнув ей под ноги, он, медленно сунув меч за пояс, вновь вернулся к костру. Мелисар, до сих пор не веря своим глазам, кинулся к статуе. Остановившись, он с замиранием в сердце провел рукой по ее холодной щеке. В углублении волн ее навеки застывших пышных волос уже отложились почернения, край нижней губы раскрошился. Каменная, она не вызывала у него никаких чувств, даже отдаленно напоминающих те, что он испытывал в лесу. Понимание того, где он оказался, сделало его сознание абсолютно пустым. Он отрешенно провел рукой по тому месту, где минутой ранее у девушки была кисть, и произнес: – Мы в Живом замке… Воцарилась мертвая тишина. Никто не поспешил разуверить Мелисара, и это острым кинжалом резало его изнутри. – Двенадцать лет он молчал, двенадцать лет нам хватило на то, чтобы поверить, что он уснул, исчез, провалился в пекло, – устало произнес стражник. – Хотя он и есть пекло! Он хуже всего, что есть на этом свете, ведь есть даже те, кто с радостью встретит смерть, но нет тех, кто добровольно шагнет сюда. – Я помню, как каждый год несколько молодых парней и бывалых бойцов исчезали, и их имена отпечатывались на камнях посреди площади. Он забирал их всех. Я был тогда еще маленьким и украдкой смотрел, как люди оплакивают их, носят цветы к камню, рубят его топорами, обнимают его, заливаясь слезами, и плюют в него. Я все детство боялся оказаться здесь, и теперь, когда мне стало безразлично, он забрал и меня. Он как будто бы ждал, когда это будет больнее всего для меня. Мое имя сейчас зажглось на камне в моем родном городе, но никто не пустит слезу, увидев его, никто не проклянет лишний раз это исчадье пекла, узнав, что оно забрало меня. Я не задумывался над этим ранее, осознание этого пришло только сейчас, будто глоток расплавленного свинца, оно меня медленно убивает. Жизнь наемника пуста, как и мысль о том, что кому-то из нас удастся здесь выжить, – небритый произнес это, отрешенно смотря в костер. Стражник положил ему руку на плечо. – А в моем поселении нет камня, – произнес Мелисар. – О Живом замке у нас ходят лишь легенды, не более. – Ты здесь, а значит, и камень уже есть, – произнес стражник. – Ты первый, за твоим именем будут следить все, постарайся продержаться здесь как можно дольше. Покажи им всем, на что ты способен. – Или же умри при первой удобной возможности, не тешь их пустыми надеждами понапрасну. Все мы и так знаем, чем это закончится, – произнес наемник. Мелисар провел рукой по волосам. Такую бурю чувств внутри себя он еще никогда не испытывал. Одна сторона монеты таила в себе свободу – свободу от обязательств перед кем-либо, свободу действий. Больше не надо бояться того, как о тебе подумают остальные, их мнение – ничто. Песок, прах, пыль, грязь – ничто. Они все равно не узнают, как именно ты принял смерть. Тебе все равно больше никогда их не увидеть, ты один, и можешь делать только то, что хочется. Поступать так, как ты считаешь нужным. Это навеки останется тайной для всех, кто тебя знал. Пустота. Но с другой стороны монеты – страх и просто лавина переплетенных эмоций. Они, как змеи, опутывают и душат, заставляют сердце биться с неимоверной силой. Нежелание находиться здесь, бешеный порыв царапать стены, делать хоть что-то, чтобы выбраться. Вернуться к обыденности, прожить эту жизнь по кем-то придуманным глупым правилам, лишь бы не умирать здесь в одиночестве. Любить, дышать, бежать… Ураган. И эта монета вращается в голове у Мелисара непрерывно, разрывая его эмоции и стремления на части. Какой же стороной она упадет? Встряхнув головой, Мелисар только сейчас заметил протянутую ему руку. – Ателард, – произнес стражник. Встретившись с ним глазами, Мелисар лишь теперь позволил себе рассмотреть его. Густые черные брови, короткие волосы, виднеющиеся из-под шапочки, на которую надет шлем, угловатые черты лица, заостренный подбородок и немного впавшие щеки. Долгие годы службы оставили следы на его лице. – Мелисар, – произнес он в ответ и крепко пожал руку стражнику. Мелисар не знал, что значило это рукопожатие для Ателарда, но для него самого оно стало неким началом чего-то нового. Сухая, мозолистая рука стражника не дала ему окончательно уйти вглубь себя, погрузиться во мрак и ту безысходность, которую тьма ему приготовила. Все внутри Мелисара наполнилось теплом и благодарностью. Здесь, среди стен холодного и коварного замка, все меняет свою ценность, и даже обыденный жест, которому редко придают смысл, может стать чем-то судьбоносным. – Марлон, – произнес наемник и сухо кивнул. Мелисар в ответ неуклюже дернул подбородком. – Варн, – произнес напряженный парень и, немного посомневавшись, выкинул худую руку вперед. Мелисар пожал ее и уже более уверенно кивнул парню. Из дальнего угла зала вновь послышался слабый и неразборчивый поток речи. Мелисар напряг зрение, свет от огня почти не доходил до того места, откуда исходили звуки, и разглядеть, что именно их издает, было крайне сложно. Со стороны это напоминало говорящую груду тряпья, сваленную в кучу. – А кто он? – спросил парень, указав на угол зала. – Это нам неизвестно, – произнес Ателард. – Даже название его народа мы так и не вспомнили. – Он и его друзья – из северных горных лесов. Варвары и каннибалы, не более, – безразлично обронил Марлон. – Его друзья? – недоуменно спросил Мелисар. – Да. Они вон в том коридоре, но ходить в него не советую. Они были не слишком дружелюбны, поэтому пришлось их сделать на голову ниже. Мелисар долго смотрел прямо в глаза Марлону. Все же хорошо, что они не враги, скользнуло у него в мыслях. – А с этим что? – Он вовремя сдался и начал что-то безостановочно громко кричать на своем незвучном языке, задрав руки к потолку, – разъяснил Ателард. – Оружия при нем не оказалось, и мы не стали его трогать, он не воин и скоро умрет и без нашей участи, – закончил Марлон. – Но как? Как варвары из северных лесов и тем более стражник из столицы могли оказаться близ Стфорна? – спросил Мелисар, буквально выкрикивая свой вопрос. – Мне не объяснить этого, – хмуро ответил Ателард. – Знаю только, как сам здесь оказался. Я возвращался в оружейную после дневного караула у ворот, когда увидел ее. Солнце ушло на запад, и его слабые лучи уже не проникали за высокие замковые стены, город погрузился в полумрак. И среди всех этих теней я заметил ее, бегущую между пустых рыночных прилавков. Я последовал за ней. Не могу этого объяснить, я бежал словно в бреду. Она скользнула в черный ход возле стоявшей таверны, и я сделал то же самое. И вот я здесь. Пришлось долго приходить в себя и блуждать в полной темноте по этому залу. Я натыкался на стены и это каменное изваяние посредине, пока не нашел сухие ветви под ногами и не высек несколько искр, чтобы запалить их. Когда зажегся костер, одна мысль пришла мне в голову и не покидает меня до сих пор: у той таверны никогда не было черного хода. Мелисар тяжело сглотнул. Ателард же отставил свое копье в сторону и наконец тоже сел у огня. Кажется, воспоминания нахлынули на него, и он нахмуренно принялся прокручивать кольчужные звенья на рукаве. Мелисар перевел взгляд на Марлона, ожидая его истории, однако ломкий и быстрый голос заставил его на время забыть о наемнике. Впервые по-настоящему заговорил Варн. – Следующим был я, – произнес он, неотрывно смотря на медленно прогорающую древесину, рассыпающуюся на десятки огненно-красных углей. – Я нашел здесь Ателарда в полном одиночестве, подумал, что меня все-таки изловили, и чуть не воткнул ему нож в глазницу. Но он вовремя услышал меня, и я даже рад этому. Знаете, я не самый честный человек, и стражник с оружием в руках в каком-то подземелье, похожем на тюрьму или зал пыток… В общем, я уже был готов бороться за жизнь, пока не понял, где оказался на самом деле… Я крался по центральной улице за одним толстяком, чтобы разжиться несколькими монетами, когда увидел ее. Она показалась мне моей сестренкой, а я уже несколько лет не видел ее. И вот она, плачущая, сидит у одного из домов, прикрыв лицо платком. Я просто застыл тогда, но как только сделал первый шаг в ее сторону, она подхватилась и, роняя слезы, начала убегать от меня. Ничего в жизни я не желал так сильно, как догнать ее и прижать к себе, успокоить. Я был настолько не в себе, что даже не смог вспомнить, что моя настоящая сестра мертва… Голос Варна оборвался. Мгновения перетекали от одного к другому горестно и медленно. – После я шагнул за ней, – собрав в себе силы Варн, продолжил. – Мне уже не вспомнить куда. Но оказался я здесь, и что было потом, вы знаете. Я воровал всю свою жизнь и делал бы то же самое и дальше, пока бы меня не повесили или не пронзили мечом на месте кражи. Я заслужил здесь быть. – Что ты знаешь о возмездии? – произнес резко Марлон, вскипев за мгновение. – Я убил больше людей, чем ты украл монет за всю свою пока еще короткую жизнь. И в отличие от тебя, совсем не думаю, что заслужил такое наказание. Пусть глупый мясник бегал бы с палкой по каменным коридорам, но не я. Я всегда верно убивал врагов тех, кто щедро мне платил, будь то воины в сверкающих доспехах или простые рабочие, лишь недавно оставившие плуг ради того, чтобы взяться за вилы. Я не хотел такой жизни, но выбора мне никто не давал. Со мной были только меч и голод, и я сделал единственное, что кто-либо мог сделать, будучи в такой передряге, – научился добывать еду хорошо заостренной сталью. Моя жизнь всегда была моим испытанием, так за что же мне такой конец? Убив первую сотню, мне надо было остановиться и подумать о морали? И что дальше? Завести жену? Детей? И чему бы их смог научить убийца? Нет, я принял свою судьбу и шел с ней до конца, убивая за лордов и королей. Проливал кровь, порою даже не задумываясь. Я получал от этого удовольствие? Нет! Но кому какое дело? Последние годы я только и думал о том, что если умру, то на поле боя, смотря в глаза достойному врагу, или пьяным в постели очередного борделя, но нет же – я здесь. И где же твоя справедливость, парень? Покажи мне ее! Дай мне ее, если она у тебя есть, и я вытру об нее ноги! В этот момент Мелисар подумал, что Марлон вновь подхватится и начнет рубить все вокруг себя, но этого не произошло. Варн, потупившись, смотрел в пол, Ателард ушел в себя. Он внимательно смотрел в костер, но взгляд его был пуст и, кажется, пронизывал все насквозь, бесцельно вглядываясь в неизвестность грядущего. Мелисар выгнув руку, провел ею по спине и почувствовал странное жжение. Отняв ее, он присмотрелся – на руке была кровь. Он через голову стянул с себя рубаху. Она была изодрана на спине и пропитана уже подсыхающей кровью. – Что это? – удивленно спросил Варн. – Я, кажется, знаю что, – загадочно ответил Мелисар и принялся глазами выискивать ласку. В темных углах зала ее было сложно рассмотреть, поэтому он пытался заметить хоть какое-то движение, которым она себя выдаст. У входа в один из уходящих коридоров мелькнуло что-то рыжеватое, но лишь на мгновение, и тут же растворилось во тьме. Марлон внимательно следил за взглядом Мелисара. – Странный у тебя питомец, – произнес он. Мелисар удивленно посмотрел на него. Наверняка он тоже заметил рыжую шерстку зверька. Еще раз взглянув на вход в туннель, он вспомнил, что именно на него указал Марлон, когда говорил о телах обезглавленных им каннибалов. – Странный, кровожадный, но преданный, – закончил наемник. – Она исцарапала тебе спину, когда ты шел сюда. Наверняка чувствовала зло, но тем не менее зашла вместе с тобой. Собачья преданность не свойственна дикому зверью, как ты приручил ее? «У этого наемника ум такой же острый, как и его клинок», – подумал Мелисар. Ателард прервал свои раздумья и теперь с непонимающим лицом пытался вникнуть в разговор, Варн выглядел примерно так же. – В Стфорне множество традиций и умений. Со времен Волчьей войны мы сохранили один обряд. Каждый новорожденный получает небольшое кольцо, грубо сделанное из металла, которое имеет некую силу, о которой мы редко кому рассказываем, – Мелисар сделал небольшую паузу, будто не решаясь продолжать, но все же добавил: – Свое я использовал, чтобы приручить ласку. Он оборвал на этом свой рассказ, не желая дальше раскрывать всех возможностей перстня. Сейчас его больше всего волновала сама ласка. Она никогда не пробовала на вкус кровь человека – те двое станут первыми. И как это скажется на самом зверьке, изменится ли ее поведение – остается загадкой, ответом на которую Мелисар никогда бы не пожелал обладать. Неприятный скрежет заполнил весь зал. В единое мгновение все вскочили на ноги. Ателард крепко сжал древко копья, Варн из складок своей одежды выхватил на этот раз сразу два ножа, один приставил к бедру, а другой в левой руке завел за спину. Марлон лишь крепко сжал рукоять меча, но так и не вынул его из ножен. Мелисар же, в свою очередь, наложил стрелу на снятый из-за плеч лук и приготовился поразить любую цель. Все замерли, находясь в диком напряжении. Из темного угла больше не было слышно бормотания. Шальным огоньком из бокового туннеля вылетела ласка и с необычайной скоростью скользнула Мелисару за спину. Скрежет продолжал медленно разрывать на куски внутренний мир каждого из присутствующих. Марлон первый заметил, что именно его издает. По бокам от статуи девушки в стенах начали открываться каменные ниши. Наемник выхватил из костра горящую ветвь и приблизился. Неведомая магия раздвигала толстые плиты в разные стороны. Местами от старости они осыпались каменной крошкой, припорашивая пол. Плиты замерли так же неожиданно, как и пришли в движение. Скрежет прекратился. Марлон, высоко подняв свой факел, приблизился к нишам в упор, вглядываясь во мрак, сгустившийся в них. Все последовали его примеру и подошли к ближайшему из углублений в стене. – Медведь? – недоуменно спросил Варн. Мелисар, опустив лук, приблизился и встал рядом с ним. Огонь от факела Марлона играл бликами на огромных когтистых лапах, узкой морде и колкой шерсти. – Каменный медведь, – поправил Ателард. – Можешь выдохнуть и поблагодарить богов. – Я сомневаюсь, что это их заслуга, – произнес Марлон и что есть силы ударил горящей палкой по медвежьей морде. – Не рычит, и то радость. Огромные, они возвышались в нишах друг напротив друга. Камень, из которого они были высечены, покрылся трещинами даже больше, чем статуя девушки, местами он даже обладал россыпью пятнистых лишайников. Такие грозные, они вселяли ужас, даже будучи всего лишь каменными изваяниями. – Но зачем они здесь? – спросил Мелисар. – Может, кто-то хочет запугать нас таким образом? – предположил Варн. – Если это так, то у него это вышло, – произнес вкрадчиво Марлон. – Хотя я сильно сомневаюсь в этом. Ставлю свой меч на то, что эти твари оживут, как только мы уснем, и сожрут нас в мгновени… Конец фразы был заглушен новым скрежетом. Теперь он исходил из одного-единственного места, из мрака, в густых клубах которого спрятался безоружный каннибал. В страхе он на четвереньках начал отползать от темноты, путаясь в своих лохмотьях, цепляясь и неуклюже падая. Каменная плита на этот раз поползла вверх, а не вбок, будто решетка на вратах старинного бастиона. В узкую и медленно растущую щель между полом и движущейся плитой стали проникать яркие лучи. – Это солнце! – радостно выкрикнул Ателард. – Не думал, что когда-то буду ему рад, – произнес Марлон. Плита уже наполовину ушла в потолок, когда улыбающийся Марлон сделал первый решительный шаг навстречу ослепляющему свету, от лучей которого померк даже костер, а темнота по углам рассеялась. Мощный поток ветра, вырвавшийся из прохода, остановил его. Он морозным холодом обдал лицо и проник колкими пальцами под одежду, будоража все тело. Мелисар заметил, как попутно вместе с собой он занес несколько снежинок. Каждый из присутствующих в зале уже тешил себя надеждой на свободу, пускай пленение и было кратковременным, но это не делало ее менее желанной. Однако в один момент холодом словно сковало все надежды, ведь что-то явно шло не так. Откуда мог взяться снег в конце лета? Ателард решительно пошел к выходу, ладонью прикрывая глаза от колкого ветра. Но когда стражник поравнялся с Марлоном, тот выкинул руку и остановил его. Ветер с каждым мгновением становился все сильнее, теперь он со свистом врывался в зал, клубами загоняя мелкий снег. Расслышать что-либо было неимоверно сложно, но Мелисар прочел по губам как Марлон произносит стоящему возле Ателарду: «Вслушайся». Напрягшись, парень попытался расслышать хоть что-то. Плита почти полностью ушла в потолок, когда он наконец услышал. Это было одно из самых странных чувств, что он когда-либо испытывал. Стоя в замке, он слышал извне, где свирепел мороз и холодный ветер, звук скачущего коня. Это просто не укладывалось в голове. Кажется, мир начал сходить с ума, но между тем цокот копыт становился громче. Мелисар, прикрывая лицо руками, пытался всмотреться в открытый проем, но яркий свет и ветер со снегом мешали ему, заставляя все чаще переводить свой взор на пол. Краем глаз он заметил, как Марлон достал меч из ножен. Свист ветра окончательно поглотил все остальные звуки, а пол постепенно полностью занесло снегом. У дальнего конца зала уже начали собираться сугробы. Мелисар отступил на шаг назад, и именно в этот момент яркий свет в проеме закрыла собой тень, и мгновением позже в зал на полном скаку на гнедом жеребце влетел всадник. Копыта коня начали разъезжаться, как только он оказался на гладких плитах, а мелкая снежная крупа только посодействовала завершению его бешеной скачки. Одно из копыт подвернуло, и лошадь вместе с всадником грузно завалилась на бок, разразившись полным боли ржанием. Четверо, ранее восседающие у костра, все как один ждали, что произойдет далее. Порывы ветра нисколько не слабели и до сих пор мешали что-либо разглядеть даже внутри самого зала. Ателард с копьем наготове стал приближаться к поваленному жеребцу. Присмотревшись, можно было увидеть его брюхо и ногу, прижатую к нему, изогнутую под ужасающим углом, однако разглядеть всадника никак не удавалось. Он перевалился за коня, и теперь мощный бок животного, судорожно вздымающийся при каждом вдохе, скрывал его от посторонних глаз. Тем временем в проходе мелькнуло сразу несколько теней поменьше. Это не ускользнуло от Марлона, и он, крепко сжав рукоять меча, сразу же принял боевую стойку. В зал, прячась от зверского холода, забежали трое. Они были с ног до головы покрыты толстыми мехами и полностью облеплены снегом, на головы натянуты огромные капюшоны, а в руках поблескивали двусторонние секиры грубой работы. Они явно не собирались возвращаться в оковы морозной стужи, ведь не сознавали, в обитель какого зла так поспешно и слепо ступили. Марлон же явно взял за цель во что бы то ни стало выбраться наружу. Каменная плита вновь ожила, но на этот раз поползла уже вниз. Понимая, что задумал наемник, вошедшие стали окружать его. Окутанные с ног до головы мехами, они были вдвое больше него. Мелисар прекрасно понимал, что Марлону не одолеть этих троих гигантов в одиночку. Он кинул полный мольбы взгляд на Ателарда, но тот, выставив копье вперед, продолжал приближаться к коню, не подозревая, что происходит у него за спиной. Всему виной был ветер и его неустанные завывания. Значит, помощи ждать не от кого. Подняв лук, Мелисар натянул вложенную стрелу до упора, коснувшись тетивой своих губ. Мощные потоки ветра не позволят выстрелить точно, он знал это наверняка и медлил, хотя и боялся опоздать. Марлон между тем тоже не спешил, что, кажется, только злило его противников. Плита уже доползла до середины, и ветер значительно стих, кажется, это и послужило сигналом. Выкинув руку с мечом, наемник попытался поразить самого ближнего к нему северянина в шею, но тот с поразительной для такого громилы ловкостью ушел от удара. Закутанный в меха боец с противоположной стороны вскинул топор. Холодная сталь со свистом рассекла воздух и, выбив сном искр, врезалась в плиту. Марлон успел отскочить, сразу же парируя мощный удар верзилы, которому метил в шею. Он умело сопротивлялся натиску двоих, но третьего потерял из виду. Воспользовавшись этой ошибкой наемника, северянин зашел ему за спину. Мелисара еще никогда не переполняла такая решительность. Он отдал несколько секунд этому громиле для того, чтобы тот медленно занес над головой топор, готовясь сделать один-единственный сокрушительный удар и прицелившись, выпустил стрелу. Звонкое пение тетивы, легкий свист оперения – и стальной наконечник пронзил северянину бок под самой подмышкой. Парень до конца был уверен в том, что тот покачнется и отступит, но нет. Толстый мех спас его, он лишь опустил секиру и, скривив лицо от боли и гнева, вырвал стрелу. Громила повернулся в сторону Мелисара, в его глазах закипала ненависть, парню даже показалось, что он слышит скрежет зубов своего врага. Не теряясь, Мелисар наложил вторую стрелу, это умение у него было отработано до крови на пальцах, до мозолей на ладонях, и теперь это оправдывало себя, руки словно не слышали сумасшедший ритм сердца и делали все уверенно и слаженно. Северянин сделал шаг навстречу Мелисару, желая сократить дистанцию, и тетива вновь загудела. На этот раз стрела вонзилась прямо в грудь, но будто желая сломать веру парня, громила даже не скривился, наоборот, его лицо, покрытое клоками безобразной щетины, растянулось в ухмылке. Мгновение – и вторая стрела, как и первая, была выдернута и откинута во мрак, который между тем вновь начал сгущаться. Плита уже почти соприкоснулась с полом, и у Марлона уже не было никаких шансов выскользнуть наружу. Даже если бы наемник вознамерился проскользнуть под ней на животе – затея не увенчалась бы успехом. Момент был упущен. Но если бы шанс все же был, и плита задержалась где-то на середине, сделать это у него не было возможности, ведь оба верзилы теснили его к боковой стене, широко размахивая своими секирами. Наемнику приходилось туго, и несмотря на холод, на его лбу выступили капли пота. На то, чтобы следить за другими, у Мелисара не было времени. Осклабившийся северянин уверенно шел на него. Кажется, лучшего момента, чтобы удариться в панику, отбросив в сторону лук и стрелы, сложно было придумать, но парень знал, чем удивить этого закаленного боями и морозами громилу. Наложив третью стрелу, он повернул лук горизонтально и, собрав всю силу воли, медленно начал оттягивать тетиву. Он безотрывно смотрел на надвигающегося врага и, лишь почувствовав мелкое покалывание в руке, спустил стрелу. Древко вошло в мех на уровне живота, и тут же, соскочив с него, ласка атаковала противника. К такому верзила был не готов, и усмешка сразу слетела с его лица. Магия кольца, обвитого волосками зверька, сработала и на этот раз. Мелисар подавил страх ласки и заставил ее повиноваться, на мгновение будто слившись с ней воедино, позволив толике инстинктов животного проникнуть в себя, в ответ передав ему свою уверенность и желание одержать верх над противником. Ласка скользнула по его руке вниз, к луку, ловко перебирая коготками и лишь соприкоснувшись со стрелой, слетела, гонимая туго натянутой тетивой, устремившись навстречу северянину. Да, именно это он и сделал. И хотя тренируя подобное каждый день на опушке леса, он был полностью уверен в том, что никогда не сможет применить это в бою, у него получилось! Ласка никогда не искала других путей, иных вариантов покончить с жертвой, цель всегда одна – шея. Вот и сейчас она, выпустив когти еще больше, карабкалась верх. Верзила в панике откинул топор и попытался скинуть зверька, но с криком отнял руки, почувствовав, как мелкие, острые зубы глубоко пронзают его пальцы. Это позволило Мелисару осмотреться. Марлон до сих пор в одиночку танцевал с мечом против двоих. Где же Ателард? Почему медлит и не помогает? Ветра нет. Громадная плита вновь слилась воедино с полом, став неприметной частью стены. Солнечные лучи больше не проникают в зал. Они упустили свою возможность выбраться отсюда и вновь стали узники замка. От полного мрака спасает лишь костер, который чудом не погас. Теперь звон оружия громко разносился по всему залу. Как этого можно не слышать, чего же он ждет? Мелисар нашел стражника глазами, узрев причину его промедления. Всадник, перелетевший своего коня, в отличие от своего скакуна, нисколько не пострадал. Теперь он схлестнулся с Ателардом. И если Марлон на иной стороне зала передвигался с мечом плавно и неспешно, то облаченный в черное наездник сражался как вихрь. Его длинный, зауженный к концу клинок сверкал, будто вспышки молнии, озаряя зал бликами от костра. Стражник уверенно орудовал копьем и пока держал всадника на расстоянии, но было видно, что тот его превосходит во всем, но более всего на руку ему играет возраст. Держать такой темп Ателарду постепенно становилось все сложнее, он начинал хрипло дышать и ошибаться в движениях. Мелисар достал еще одну стрелу. Это следует прекратить, иначе исход для них будет ужасающим. Но попасть в быстро движущегося противника, особенно когда Ателард то и дело закрывал его спиной, было непросто. Парень медлил, выжидая удачный момент, но он никак не наступал. Краем глаза он видел, как ласка добралась до лица того верзилы, что намеревался с ним разделаться, и теперь под его будоражащие крики вонзала свои острые коготки в омерзительную щетину, вырывая ее клочками. Не в силах больше ждать и наблюдать за тем, как любой последующий удар всадника может стать решающим в их с Ателардом схватке, Мелисар развернулся и выстрелил в совсем другую сторону. Пальцы отозвались болью, настолько он натянул лук и столько вложил силы в этот выстрел. Стрела прошила воздух и глубоко вонзилась в шею одному из северян, теснящих Марлона. Мгновение – и он завалился на одно колено. Да, наконец-то! Острие достигло цели, пронзив все слои плотного меха. Громила схватился рукой за древко, но не смог его вырвать, силы начали покидать его, он судорожно стал глотать ртом воздух. Но Марлон лишил его этой возможности, снеся ему голову. Тело еще не успело полностью завалиться на холодные плиты, а наемник уже что есть силы накинулся на последнего из северян. Наконец их шансы уравнялись, и он может доказать свое истинное умение, напоить свой клинок до отказа. Мелисар заметил на предплечье врага длинный кровоточащий порез, но, кажется, он нисколько не мешал ему наступать и орудовать мечом, подобно разъяренному льву, загоняющему свою добычу. Неожиданный толчок – и Мелисар, потеряв равновесие, с болью ударился головой о каменную плиту, на которой ранее уверенно стоял ногами. Перед глазами все поплыло, и разобрать, что и в какой стороне, было сложно. Парень попытался приподняться на локтях, но сразу почувствовал сопротивление. На него навалилась груда тряпья, от которой исходил отвратительный смрад. Холодные пальцы с отросшими кривыми ногтями обхватили его шею. Прошло несколько мгновений, прежде чем Мелисар наконец осознал, что эта груда тряпья – каннибал, которого Ателард и Марлон милостиво пощадили. Теперь же он мертвой хваткой душил парня. Мелисар попытался ударить его, но даже не понял, сумел ли. Воздух заканчивался, а вдохнуть не позволяли пальцы противника. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу и как жилы на шее выпирают, неистово пульсируя. Руки начали хаотично молотить воздух, а из широко раскрытого рта вылетали лишь тяжелые, надрывные хрипы. Внезапно по всему залу разнесся звук, похожий на то, с каким треском ломаются деревья в грозу, но не такой продолжительный, более резкий, еще более громкий. Руки каннибала разжались, и Мелисар жадно начал глотать воздух. Постепенно куча тряпья сползла с него, и он даже не знал, кого или что благодарить за это. Повернув голову набок, Мелисар увидел источник столь громкого шума. Застывшие изваяния медведей пришли в движение, камень на них рассыпался мелкой крошкой, высвобождая огромных животных. Еще секунда – и первый из пары грузно ступил из ниши на плиты своей когтистой лапой. Зал огласил его звериный рев, а его братец с противоположной стороны поспешил ответить ему тем же. Марлон был прав – они ожили. Не в силах встать, Мелисар перекатился на бок, чтобы видеть все происходящее. Стоило медведям ворваться в зал, как все замерли, затаив дыхание. Громкое ржание завалившейся на бок лошади разлетелось обителью. Она панически пыталась взвестись, но сломанная нога не позволяла, остальные, хоть и целые, лишь разъезжались на коварно скользких каменных плитах. Лошадь чувствовала угрозу и не оставляла попыток до последнего, пока мощные челюсти не сомкнулись у нее на шее. Ржание сменилось отвратительным булькающим клокотанием. Мелисар отвел глаза и зажал рот рукой, в желудке все перевернулось, увиденное было нелегко перенести. Между тем второй зверь выбрал себе иную жертву. Хотя тряпье каннибала, от которого исходили просто ядовитые ароматы, могло отогнать от себя любое животное, даже самое голодное и озлобленное, на медведя оно нисколько не произвело впечатления. В несколько могучих прыжков зверь достиг цели, и на весь зал разлетелся человеческий крик. «Быть съеденным – самая заслуженная смерть для каннибала», – мелькнуло в голове у Мелисара. Он ощупал шею, на которой остались глубокие царапины после недавней попытки его убить. И пока медведи были заняты иным, обе неистовые схватки продолжились. Марлон вновь принялся осаждать громилу в мехах, чьи руки неустанно орудовали секирой себе во спасение. В свою очередь, второй из выживших северян, наконец, отделался от ласки, отшвырнув ее своими израненными руками в дальний угол. Мелисар почувствовал ее боль, когда она с силой ударилась о холодную плиту. Верзила же явно вознамерился отомстить и уже кое-как поднялся на ноги, шаря рукой по полу в поисках своего топора. Кровь из глубоких царапин заливала ему лицо, но гнев, затмивший разум, заставлял его не обращать внимания на такие мелочи. Парень и сам поспешил подняться, хоть голова и сильно кружилась при этом, он не собирался спокойно лежать и наблюдать, как смерть подступает к нему все ближе. Затихающий стон разлетелся по залу. Он был слабо различим на фоне рыка двух медведей, но Мелисар его услышал. Сердце отозвалось болью, острым уколом, будто кто-то загнал невидимое острие меж его ребер. Ателард пал. Узкий клинок всадника выскользнул у него из груди, и он, опершись на копье, завалился на колени. Наконец Мелисару удалось рассмотреть его противника. Волосы были черными, будучи подобными самому густому мраку. Руки, грудь и голени закованы в сплошные листы металла, на которых растянуто отражались языки пламени костра, близ которого он возвышался. Лицо не искажали гнев или радость победы, оно было холодным, сдержанным. Сорвав плащ с плеч Ателарда, он протер им свой окровавленный меч и небрежно кинул измазанную накидку на пол. Мелисар впервые поддался эмоциям, которые мощным потоком захлестнули его. Он захотел выпустить сотни стрел в убийцу стражника, и чтобы каждая последующая причиняла ему боль в десятки раз сильнее предыдущей. Он вскинул лук и достал из колчана стрелу. Северянин, подхвативший все-таки свою секиру, уже был в нескольких шагах от Мелисара и готовился к расплате. Но это почему-то стало безразлично парню, главное – всадник. Главное – пронзить его, отомстить за Ателарда. Главное – это. Он уже прицелился, когда возле пронесся ураган из шерсти. Темно-коричневая гора на мгновение затмила перед ним все, рука Мелисара дрогнула, и когда все вновь стало видно, стрела, слетев с лука, ушла немного вбок, скользнув возле плеча всадника. Он заметил это и, окинув взглядом Мелисара, безразлично отвернулся. Горой из шерсти и мышц оказался один из медведей. Он послужил тому, что каннибал разжал свои мертвенно холодные пальцы с шеи парня, теперь же спас и во второй раз. Разъяренный зверь накинулся на северянина, разрывая его меха своими могучими когтистыми лапами. Мелисар на мгновение даже подумал, что, возможно, зверь на его стороне, но сразу же откинул эту бредовую мысль, понимая, что его просто привлек запах крови. Тем временем второй зверь напал сразу на двоих. Он вмешался в схватку Марлона и громилы-противника, и теперь они оба пытались запутать зверя, кружа вокруг него. Им пока успешно удавалось уклоняться от его когтей, но ранить его самим все никак не получалось. Далеко не впервые за эту длинную ночь или же день – понять это было уже сложно – зал вновь огласил скрежет. Мелисар уже боялся смотреть на то, что замок уготовил им на это раз. Однако это вновь были плиты. Сразу в трех местах они отодвигались набок в разных концах зала. Парень был уверен, что из них выскользнет что-то ужасное, но внезапно понял, что, возможно, это их спасение. Скользнув в один из медленно появляющихся проемов, можно спастись от разгневанных медведей. Неожиданно тот зверь, которого Марлон и северянин так усердно пытались одурачить, все-таки выбрал жертву. Он, грузно ступая, полностью повернулся и двинул прямо на наемника, но тут же резко взвился на задние лапы и огласил зал разрывающим внутренности воем, смешанным с рыком. Из его глазницы торчала рукоять маленького метательного ножа. Мелисар удивлено обнаружил позади Марлона Варна. Именно вор и поразил медведя. Но где он был раньше? Все это время? Это заставило Мелисара пораженно застыть в недоумении. Между тем наемник, схватив Варна за плечо, подтолкнул его в сторону ближайшего из открывшихся проемов. Плиты так же медленно, как и вначале, уже ползли обратно. Мелисар спохватился и ринулся туда же. Цепкие коготки больно впились ему в спину. Ласка, отойдя после удара, присоединилась к нему. Теперь они вместе спешили через весь зал к неумолимо закрывающейся плите. Марлон и Варн уже скрылись за ней, и Мелисар боялся опоздать. Где-то рядом в очередной раз послышался громогласный рев или же крики, он уже не мог разобрать. Поскользнувшись, парень сбил колено, но тут же вскочил и помчался еще быстрее. «Нет!» – мысленно простонал Мелисар, подбегая к проему. Плита уже почти достигла стены, всего пару мгновений – и она примкнет к ней. Здесь легко проскочит ласка, но ему не пройти, слишком поздно. Мелисар обессилено опустил руки на стены и, взглянув в щель, увидел, как во мраке уходящего коридора вместе с тем, как закрывается проем, медленно исчезает и весь свет, а с ним и лицо Марлона, на котором отображалось сострадание и бессилие чем-либо помочь. Плита плотно врезалась в стену. Марлон и Варн теперь недосягаемы… Собрав всю силу воли в кулак, Мелисар кинулся к другому проему, который был еще наполовину открыт. Он не помнил, как добежал, и не помнил, как оказался в темном коридоре. Он лишь сполз по стене возле самого проема и смотрел на происходящее в зале, пока плита медленно ползла, отсекая его от всего этого ужаса, что ему пришлось пережить. Всадник и северянин теперь вдвоем отбивались от медведя. А второй разъяренный зверь, которому морду пронзило ножом, бесновался по всему залу. Он царапал плиты и разрывал воздух своими лапами. Добравшись до статуи безрукой девушки, что так и продолжала стоять посредине зала, он обрушил ее. Крупные куски и осколки разлетались во все стороны. По полу покатилась навеки замершая в камне голова неизвестной красавицы древности. В какой-то миг Мелисару показалось, что он заметил слезы, которые выступили из ее каменных глаз. Но это был лишь миг. Плита сомкнулась, и все погрузилось во мрак. Глава IV Мудрость лет Самые яркие лучи солнца всегда после рассвета. Они не отдают темно-оранжевым тоном заката, не покрывают золотым контуром листья деревьев и крыши домов. Они настолько яркие, что даже языки пламени растворяются в них, становятся блеклыми, прозрачными и только исходящий жар и потрескивание поленьев напоминают об огне. Торлаг медленным, но уверенным движением ножа, зажатого в уже старой, морщинистой руке, высек очередную стружку. Отложив инструмент, он провел пальцами по тому месту, где только что срезал часть дерева. Шероховатая, но ровная, этого он и желал. Взяв фигурку другой рукой, он поднес ее к яркому лучу света, который пронзал крышу его пристройки через специально вырезанный проем. Лошадь и застывшего на ней всадника окутало ярким свечением. Да, получилось хорошо. Торлаг остался доволен своими стараниями и принялся шлифовать фигурку, делая дерево гладким. Он сидел на небольшом грубо сколоченном табурете, окруженный с двух сторон столами, заваленными инструментами, древесиной и фигурками. Часть из них уже была сделана, другая только приобретала черты будущих творений, порою до того необычных, что кроме самого мастера никто не мог предугадать наперед, что из них получится. За спиной у Торлага была дверь в его собственный дом. Работать в нем он не привык, да и не хотел, поэтому сделал пристройку прямо перед входом. Лишенная стен, она позволяла ему видеть все, что происходит вокруг, и общаться с мимо проходящими жителями Стфорна. Его дом располагался у самой площади, на углу улицы, упирающейся в нее. Здесь всегда самое оживленное место в селении, всегда солнечно и слышно множество голосов. Именно это и нравилось Торлагу больше всего – быть частью мира. Не отгораживаться от него, прячась за стенами, а любоваться каждым ярким бликом или закатным лучом, ощущать легкие касания ветра и вдыхать свежий воздух. Работать и слышать детский смех. Он знал, что года его идут на убыль и осталось не так много лет, поэтому сам для себя уже давно решил, что будет работать, пока нож не выпадет из обессилевших рук. Тогда солнце в последний раз взойдет для него, но заката он не увидит. Мысли об этом неизменно проникали в голову Торлага, раньше не так часто, но теперь, с появлением этой огромной скалы посреди площади, каждый день, каждый час. Огромный камень, отливающий черным. Стоило мастеру только поднять голову, оторваться от работы, как глаза сами собой упирались в него. Он заставил на несколько дней поникнуть все селение. С его появлением люди стали реже прохаживаться по площади, затих смех, и даже разговоры возле него сводились к шепоту. Каждый испытывал пред ним необъяснимый трепет и страх. Страх того, что теперь никто не защищен, каждый житель селения уязвим и все бессильны пред этим изваянием. Нет разницы, сколько в тебе силы, ума или монет в твоем кармане. Злу, заключенному в камне, все равно. Оно никогда не дремлет и, будто хитро скалящийся зверь, ждет момента, когда ты менее всего будешь ожидать атаки. Темные раздумья Торлага прервали крики и смех детей. Только они не унывали, хотя и чувствовали, конечно, чувствовали, что что-то не так. Они еще не понимали всего случившегося, и пускать в их сияющие души всю гниль произошедшего старик не хотел, но откладывать разговор более не мог. Уже не первый день они просили его поведать им не те старые сказания, которые слышали уже десятки раз, а то, что объяснит появление камня. Вот и сейчас, юркие и шумные, они, приблизившись к Торлагу, притихли. Медленно скользнув под крышу его пристройки, они достали из-под столов маленькие табуретки и, расставив их вокруг мастера, забрались на них, жадно впившись в старика своими пытливыми глазами. Квист, мальчуган со светлыми, собранными на затылке в хвост волосами, подперев щеки своими маленькими кулачками, приготовился безотрывно слушать. Маленький рыжеволосый Дьярви, уступив место сестренке, разместился прямо на земле. Все они дышали через раз, застыв в ожидании. Не желая измываться над детьми, Торлаг отложил еще не до конца гладкую фигурку всадника в сторону. Он знал, что это далеко не все его слушатели, но не в его правилах было заставлять пришедших ждать. Не спеша и подбирая нужные слова, он начал: – Давным-давно эту историю на смертном одре поведал старик. Его имя, как и все замки тех далеких столетий, рассыпалось песком и пылью, и нет больше живущих, которые бы помнили, как его звали. Бородой его можно было бы обвить все деревья Бирспава, настолько она была длинна, и настолько был он стар. Он единственный, кто видел их, единственный, кто помнил их имена и знал эту историю. Тогда мир был идеален… Обе чаши весов, в которых были заключены с одной стороны добро, а с другой – зло, непоколебимо держались на равных. И причиной этому были боги. Шестнадцать их было заключено глубоко под землей, где, взявшись за руки, они застыли в вечном ожидании, погрузившись в полусон. Не ведая жажды и голода, они стояли в кругу десятки, сотни, тысячи лет, создавая равновесие во всем. Леса были чисты, и жили в них некие древоподобные духи. Животные были благородны, величавы и царственны, и звуки их человеку чем-то речь его напоминали. Люди же были мудры и сильны и, не зная разногласий, существовали в мире. И никто не догадывался, что причиной этому всегда был союз шестнадцати пар рук, переплетенных между собой. Амарант, Фрагария, Корвус, Уртика, Ланисера, Номина, Энгиль, Храдверк, Олеандр, Ксенобия, Ланнус, Кадавр, Лилит, Такамус, Кера, Наарлия. Кто заставил их так застыть, никто не знает. Единоличный, властвующий даже над ними, один-единственный в своем первозданном подобии и всемогущий во всем создатель? Или же сами они пошли на это, и нет ничего выше их воли в этом мире? Остается загадкой, – Торлаг выдержал паузу, приостановившись на время, пока две маленькие светловолосые крохи, пришедшие мгновением раньше, разместятся на табуретах. Он несколько раз кашлянул в крепко сжатый кулак – обычные сказки и истории про героев и чудищ давались ему куда легче. Однако он продолжил: – Но как бы глубоко под землей ни находились боги, путь к ним существовал. Через мрак и ужас, страхи и самые изощренные кошмары. Через темную, узкую пещеру в горах, которую сложно было принять за врата, ступив за порог которых ты рано или поздно встретишься с богами. Этим путем и прошел некто из человеческого рода. Некий парень, если верить словам старика. Им владело незнание, и вынеся на себе все грезы пещеры, он не поник, не умер в ней, а все-таки достиг осветленного чертога, в котором с закрытыми глазами и обездвиженно стояли шестнадцать сияющих личин. Не зная, что совершает, он нарушил баланс – пробудил богов. И как только веки их поднялись и прояснился взгляд, разорвали они руки. Мир пошатнулся и с тех пор больше не ведал идеала. Равновесие пало. Шестнадцать богов, отторгаясь друг от друга, ринулись в разные стороны. Они силою своею пробивали себе выход сквозь землю и каменную твердь горы наружу. Люди и животные в страхе бежали как можно дальше, боясь представить, какой могущественной силой обладает то, что вырвалось на свободу из недр скал… Трое парней вместе с большим лохматым псом и парой деревянных мечей шли к поляне возле ручья, чтобы немного размяться. Но уже почти пройдя мимо пристройки Торлага, внезапно остановились и подошли ближе. Облокотившись о деревянные подпоры, держащие навес, они стали слушать. – …Гора тем временем не просто содрогалась, она рушилась. Ее размело, будто кучу опавших осенних листьев первым зимним ветром. И как только боги вырвались из мрака, наконец встретившись с миром, она уже выглядела как долина из россыпи мелких камней, огромных глыб и редких заостренных скал. Магия пещеры, через которую ни один из богов не пошел, вырвалась наружу. Смешавшись с воздухом, она окутала всю долину от ее начала и до самого конца полумраком. Царившие в ней ужасы вырвались на волю вслед за могучими личинами богов, став единственными обитателями каменного королевства. О судьбе парня, который оказался причиной тысячелетий горя и крови, ничего не известно. Возможно, боги убили его на месте, как только он нарушил их покой. Возможно, его завалило обломками горы. В любом случае выжить он не мог. Нашарив рукой стакан с водой, Торлаг немного испил из него. Несколько еще совсем юных девушек с венками на головах, держась за руки, подошли к его хижине. Они еще издали заметили, что очередную историю мастера по дереву слушают не только малыши, но и парни, которые из его обычных сказок уже давно выросли. Это вызвало у них интерес, и, приблизившись, они тоже начали слушать. – Боги, получив свободу, предались ей сполна, – продолжил Торлаг. – Они постепенно чувствовали собственную власть и набирали все большую силу. Ощущая предрасположенность к чему-то одному, они развивали свои умения, изощренно переплетая их с миром людей. Попав в небольшое поселение, которое оказалось на его пути, Ланнус не спешил его покидать. Он, закатив глаза так, что остались видны лишь одни белки, погрузился в глубины своего естества. Преобразившись в сотни грязных и порочных мыслей, он разлетелся над поселением, проникая в головы каждого его жителя. Не прошло и часа, как дома горели, а люди убивали друг друга, и ничего не могло их спасти или же образумить. Ланнус стал первым, кто прибег к своим силам ради удовольствия, но далеко не последним. Последующие несколько сотен лет остались в истории как большое кровавое пятно, в котором смешались боль, страдания и хаос. Восемь из шестнадцати богов предались злобе внутри себя и уничтожали мир людей, разрывая его на части. Идеал первозданности был очернен ими настолько, что до сих пор любая попытка его вернуть кажется невозможной. Простое представление и то дается с трудом. Кера плодила болезни, которые забирали жизни тысячей, выкашивая огромные города, тем самым пополняя армию Кадавра. Облаченный в рунические перчатки до локтей, он шествовал вслед за ней. От одного мертвого города к другому, где из могильных ям он поднимал вспять сваленные туда трупы. Лилит погружала свои темно-зеленые волосы в горные ручьи, наполняя леденящую воду ядом. Зверье, лишь сделав мелкий глоток, падало в муках и испытывало боль до самого последнего издыхания. Длинными, заостренными ногтями она оцарапывала деревья, что тут же начинали ссыхаться, а плоды на их ветвях гнить. Один из самых изощренных – Олеандр, окутывая ложью, заставлял целые народы подниматься и идти на войну. Он стравливал самые мощные королевства между собой, перевоплощаясь то в военачальников, то в простых бунтарей с улиц, чем заводил людей. Иногда примерял корону и порою даже стоял нищим среди толпы, которая внимала речам очередного зазывающего их воителя, оценивая и наслаждаясь своими трудами со стороны. После смотрел, как десятитысячные армии уничтожают друг друга на полях и равнинах, где ранее мирно возделывали землю… Торлаг старался вложить в каждое свое слово как можно больше чувств. Передать и остальным то, что долгие годы не покидало его головы и нередко заставляло погружаться в раздумья. После девушек он перестал следить за подходящими к его хижине людьми и считать их количество. Слушателей становилось все больше, и в плотных рядах, окружающих его открытую мастерскую с трех сторон, он замечал не только детей, но и взрослых. Самые юные из присутствующих внимали ему, затаив дыхание, боясь даже пошевелиться. Внимательно слушали и те, кто разменял третий и четвертый десяток, ведь даже они, несмотря на свой возраст, слышали эту историю не более нескольких раз за всю свою жизнь. – Трое из восьми объятых злобой богов проявили себя намного позже. Они будто выжидали, будто возводили свои крепости мрака, цитадели ужаса. Сотню лет о них никто не слышал, и многие верили, что их не стало, хотя что-то в глубине и говорило о том, что они есть, и зло их крепнет в темноте, которую они выбрали себе за дом. Но думать о них не было ни времени, ни желания. Сполна боли и страданий приносили и пять обезумевших божеств. Все внимание измученных людей было приковано лишь к ним и к попыткам остановить их. Противостоять им, не сдаваться и если не пытаться их убить, то хотя бы не поддаваться мыслям о собственной смерти. Ведь когда все вокруг рушится, горит и гниет, когда умирают близкие, то пропадает вера, исчезают даже последние толики надежды, и кажется, что остается только поддаться и шагнуть в темноту, без сожалений и раздумий. С опозданием другие восемь богов осознали свою склонность к свету и стремлению помогать, дарить радость и мудрость, поучать, направлять и содействовать. Они начали противостоять злу, которое на тот момент окутало уже почти весь мир. Поначалу разделенно каждый из них пытался чем-то помочь утопающим в бедах, издающим стоны людям. Амарант, заламывая пальцы рук и изгибая кисти под невозможными углами, исцелял болезни и затягивал раны на телах, обезумевших от постоянных кровавых сражений людей. Попутно внося свет в их сознания, тем самым выжигая всю грязь, которую там успел наплодить Ланнус и те дурные помыслы, что произрастали из гнилых речей Олеандра. Храдверк выбирал из людей самых достойных, наделял их частью своих сил и таким образом строил армию, которая по мощи своей превосходила поднятых из недр земли Кадавром мертвецов. На коже избранников его оставалась отметка – три капли бледно-синего цвета. Именно столько своей крови он вливал в каждого из них. Корвус учил людей заново всему. Слушать, что им говорит ветер, о чем плещет вода и зачем день уступает ночи, после чего вновь заявляет о себе, и это тянется вечность. Он учил их мудрости, учил, не останавливаясь познавать мир. Уртика была склонна не к изучению природы, а к ее возрождению. Несмотря на свою неприязнь к людям, она заставляла их поля, засыпанные пеплом и прахом, вновь приносить урожай, а деревья в садах вновь обрастать цветом. Но когда после стольких бед людям не помогали ни знания, ни подобие мира – приходила Фрагария. Богиня надежды. Та, которая удерживала людей за подол их одеяний, когда они уже готовы были сделать шаг во мрак, бездонный колодец смерти, откуда нет возврата. Последним из тех, кто пошел по следам разрухи и принялся их залечивать, стал Энгиль. Его сила не была познана, известно лишь то, что все свои умения он обратил на возрождение людских жилищ. Он отстраивал замки, сооружал новые и укреплял их так, что даже мощным порывом ветра в них не могло занести самые малые крохи темной магии. От их стен отскакивали стрелы и каменные глыбы, пущенные огромными военными орудиями. Однако вскоре Энгиль пал. Из глаз людей текли слезы искреннего сострадания, но терялись они в уголках губ, растянутых в улыбках. Да, один из светлых защитников навсегда покинул мир, но его смерть показала, что боги не бессмертны. Что у людей есть шанс увидеть вновь светлые, солнечные дни, наполненные покоем и умиротворением. Бич мрака не вечное наказание, и скоро он будет остановлен. Падший Энгиль стал причиной большой войны – войны между богами. Как светлые, так и темные, они начали объединять свои силы. Земная кора дрожала от гнева и мощи их стараний одолеть друг друга. В этот момент явилась миру последняя тройка озлобленных до самых глубин своего естества богов. Наарлия, королева призраков и духов. Она возрождала тени умерших людей и истязала живых их полупрозрачными обликами. Даже носители метки Храдверка не ведали, как совладать с ними. За духами последовали изуродованные и изувеченные твари. Животные, которые уже мало чем напоминали обычных созданий, живущих бок о бок с людьми. Они были плодом многолетних изощрений Ксенобии, которая напрочь лишила их ума и восполняла явившуюся прогалину лишь чистейшей ненавистью к роду человеческому. Заключительный и повергающий удар нанес Такамус. Он дольше всех оставался во мраке, скрывая свои помыслы, вынашивая зло, которое по мощи стало должным соперником любому из светлых богов. Он создал несколько десятков приспешников, причем он не наделял их своими силами, как это делал Храдверк, он заставил их самих искать себе источники могущества. И они черпали его из теней, воды, огня, земли и всего, к чему их сделал склонными Такамус, Змеиный лорд, Гарм, Баггейн и множество других. Все они усилили мощь темной стороны в несколько раз. Светлые боги не могли сражаться со всеми напирающими на них тварями и созданиями мрака. Они несли потери, слабели и отступали. По одиночке, как и всех вместе, их разбивали наголову, и это привело бы к краху, если бы не вмешались Ланисера и Номина. Две девы изначально разные, но ставшие за годы общения схожи между собой как сестры. Они сплели руки так же, как когда-то делали это в толще земли все разом, все шестнадцать, пока не потревожил их покой юный глупец. Они единственные догадались, в чем кроется истинная сила всех богов, хотя это и было так просто. Единство – не фальшивый союз, не сплоченный отряд, не поиск единомышленников. Единство – то, в котором следует пожертвовать своими желаниями, отделаться от любых целей, собственных амбиций. Они достигли его, и оно сделало их магию по мощи не сравнимой ни с какой другой доселе. И именно единство двух богинь позволило светлой стороне одержать победу. Вихрь из золотых и серебряных потоков ветра возник в самом центре сражения двух сторон и уничтожил собой большую часть его участников. Наиболее приближенные к нему боги что темной, что светлой стороны лишились своей магии. Ее остатки вырвало из их ослабевших тел и унесло в неизвестность. Твари, порожденные мраком, выгорали, и даже пепел их не успевал коснуться земли, настолько быстро они превращались в ничто. Воины Храдверка, храбро сражавшиеся в одних рядах с богами, навеки ослепли. Сами же Ланисера и Номина растворились. Кто-то говорит, что они и были теми потоками, что пожертвовали собой ради спасения мира, и нам более не увидеть их. Другие же твердят, что Амарант слышал последние слова их о том, что лишь на время они покидают наш мир и вновь возродятся в будущем – такова цена за столь сильные чары. Торлаг впервые за долгое время смолк. И лишь после длительной паузы полной тишины люди, стоящие вокруг, стали возвращаться к реальности, но никто даже с места не сдвинулся, зная или чувствуя, что это еще не конец. – И так главная война за все живое и неживое в нашем мире была закончена. Большая часть темных богов была лишена своих сил и тут же на месте раздавлена теми, кто остался при силе из светлых богов. Любое милосердие было откинуто в сторону. Слишком много крови пролила и зла породила темная сторона, чтобы рассчитывать на снисхождение и помилование. Те же, кто остался из них в живых, поспешили бежать. Их выслеживали, настигали после длительной гонки и лишали всей власти, мощи, а попутно и жизни. Лишь одному удалось ускользнуть ото всех – Олеандру. Израненный, он укрылся в одном из замков Энгиля, который необъяснимым образом не просто не стал для него заколдованной преградой, а наоборот, послужил непроницаемым укрытием. Амарант, не обладающий должным умением убивать и проливать кровь даже за свет, не смог уничтожить его и позволил ему уйти безнаказанным. Пробить защиту замка он также не сумел. Когда же он дождался прибытия остальных выживших светлых богов, было уже поздно – замок исчез. Откуда Олеандр почерпнул новые силы, никому не было известно, но он сделал это и всему миру назло создал его – Живой замок. Стены его поначалу то и дело возникали в разных частях света, но они были видимы, что позволяло нанести по ним удар. Этому и посвятили себя светлые боги, но не преуспели. Каждый из них в разное время врывался в чертоги темной цитадели Олеандра и пытался покончить как с хозяином, так и с его творением. Но безуспешно, ни один из них не вернулся. А замок тем временем креп и продолжает делать это до сих пор. Олеандр больше никогда не покидал его, и многие считают, что он уже давно умер, и дух его истлел в его же гнилью пропитанном каземате. Однако были и те, кто до конца жизни верил, что настанет день, когда он вновь ступит на мирные земли и принесет за собой мрак и смерть. И боялись этого больше, чем чего-либо другого, ведь не осталось ни одного из тех, кто мог бы дать ему отпор – светлые боги мертвы. Они думали и терзали себя страхами, что на самом деле он лишь израненный отсиживается в своей обители, вновь накапливая силы, для того чтобы вернуться и нанести устрашающей мощи удар. С этой мыслью рождались и умирали целые поколения, но прошло более восьми сотен лет, а из замка так никто и не вышел. Живой, он остался самым известным и самым последним божественным творением. Доказательством того, что некогда они действительно существовали, эти шестнадцать идолов, и вершили свою власть. Замок же обрек тысячи людей на смерть и десятки тысяч на страдание. Отвратная память о темной власти и вечный бич человечества, с которым нет никакой возможности совладать. Его изощренность растет, как и его аппетит. И эта жестокая надменность – постаменты, которые начали возникать четыре столетия тому назад, на которых высекаются имена тех, кого он смог поглотить, заманить в свои владения… Последние двенадцать лет он молчал, и у людей появилась надежда. Но, кажется, мы вновь ее лишились. Он все так же здесь, и он все так же силен, а мы все так же не знаем, как ему противостоять… Голос Торлага ближе к концу его повествования ослабевал все больше. Последние произнесенные им слова были не громче, чем шепот, но их услышали все. Прошло много времени, прежде чем жители селения разошлись и оставили его наедине с самим собой. Он надолго ушел в себя после своих слов, сохраняя молчание и лишь изредка беззвучно шевеля старыми, обветренными губами, безотрывно смотря при этом на черный камень, что не так давно прорезал утоптанную землю в центре площади. – Теперь даже здесь, – наконец тихо произнес он, ни к кому не обращаясь. – В самом отдаленном уголке королевства. Больше нет надежды и нет места, где можно было бы, не боясь, состариться. Больше нет… Он посмотрел на свои руки и увидел зажатой в одной из них фигурку лучника. Весь день прошел, и даже солнце зашло, но только сейчас он очнулся. Вернулся из глубин своего подсознания, когда закончил работу над тем, за что взялся еще в беспамятстве. Напоследок взглянув на темную глыбу, он провел ножом по шее деревянной фигурки и выронил ее из рук. Чувствуя, как трясутся пальцы и в глазах собираются слезы, он поспешил уйти в дом. Эта безветренная лунная ночь обещала быть долгой для всех жителей селения. Глава V В свете горы Мелисар ощупал пол под собой. Это были уже не широкие плиты, как в зале. Теперь, насколько он мог разобрать в кромешной темноте, это были некие округлые камни, настолько хорошо отшлифованные, что казалось, их специально собирали со дна реки, под самим водопадом. Он представил себе, как огромные потоки воды разбиваются о них, пенятся и рассыпаются мириадами мелких капель. Жажда. Мелисар провел рукой по лицу. Как же давно он не пил. Непроглядная темнота окружала его со всех сторон, а он так и продолжал сидеть, опершись спиной о стену у проема, который закрылся то ли несколько дней назад, то ли всего мгновением ранее. Как только плита погрузила все во мрак, звуки из зала перестали проникать в коридор, приведя в него мертвую тишину. Все произошедшее теперь медленно начинало въедаться в голову Мелисару. Солнечный свет из проема, в то время как свои права уже вовсю заявила ночь. Мощный ветер, снег и трое огромных верзил в мехах убитых ими животных. Это все наводило на мысль о том, что проход, через который эти северяне попали в замок, открылся на вершине неизвестной заснеженной горы. Это объясняет беспрерывные пронизывающие тело морозные потоки ветра и одежду этих громил, но всадник… Как там мог оказаться всадник? Конь бы завяз в сугробах и не выдержал бы долго на таком холоде. Да и сам наездник, закованный в латы, очень скоро бы окоченел и наверняка расстался бы с жизнью еще раньше своего скакуна. Однако он влетел в зал именно через этот проем. После же смерть Ателарда. Да, они были знакомы всего несколько часов, но Мелисару и этого хватило, чтобы узреть в старом, потрепанном годами долгой службы стражнике неподдельную доброту и отзывчивость. Дальше полный хаос – оживающие статуи медведей, плиты, открывающиеся и закрывающиеся. Замок играет ими, для него они просто живые игрушки из плоти и костей, с которыми можно поразвлечься, жизнь которых ровным счетом ничего не стоит. Ведь забрать ее здесь можно в любой момент, и игрушка не сможет воспрепятствовать. Лишь подсев к костру, Мелисар понял, где находится. Тогда им овладел страх, но при этом глубоко внутри, будто воздушный змей, борющийся высоко в небе с потоками ветра, тлела надежда. Теперь же, когда все зло почерневших каменных стен вырвалось наружу, слепой страх отступил, исчезла боязнь неопределенности. Но именно она и давала надежду, была веревкой, за которую держался змей. Теперь же веревка лопнула, змей кувыркаясь в мощных порывах ветра, медленно отдаляясь, растворился в серости неба. Надежда исчезла. Мелисар почувствовал острое покалывание и вынырнул из раздумий. Ласка оживилась и принялась перебирать своими цепкими лапками, сбегая по его руке. Парень ловко перехватил ее, когда она уже готовилась спрыгнуть с него. Он никогда еще не был так рад ощущению колкой шерстки зверька, его теплу. Все становится намного проще и легче, когда ты вдруг понимаешь, что не одинок. Но несмотря ни на что, зверек продолжал куда-то рваться, он взбудораженно извивался в ладони и если не царапался, то уже был близок к этому. – Да что с тобой? – удивленно произнес Мелисар, разжимая пальцы. Ласка юрко скользнула в темноту, и кромешный мрак охотно ее поглотил. Поднявшись на ноги, Мелисар сразу вновь опустился на плиты. Он желал пойти следом, но в темноте мог случайно наступить на нее, поэтому не стал этого делать. Между тем жажда все больше продолжала его угнетать. Неожиданно он почувствовал, как со стены на его спину стекает что-то холодное. «Вода», – промелькнуло у него в голове. Мелисар сразу развернулся и с трудом подавил желание начать облизывать камни. Необъяснимое внутреннее чувство, будто предостерегающее его, заставило коснуться стекающего потока рукой и лишь после попробовать на вкус, облизав пальцы. Это, несомненно, была холодная жидкость, но не вода. Во рту отдало металлическим привкусом. Кровь. Он отстранился от стены. Попятился, и где-то неподалеку сразу послышалось до боли знакомое потрескивание разгорающихся поленьев. Обернувшись, Мелисар увидел грубо отделанный камин, вырубленный в боковой стене длинного коридора. Да, это был именно коридор, хоть огонь еще и был мал, вглядываясь, можно было различить во тьме узкий проход, заканчивающийся тупиком. Парень кинулся к нему, пересек всю комнату и застыл перед сплошной плитой. Он бегло ощупал ее, не имея ни малейшего понятия о том, что ищет. Пальцы скользили от угла к углу, но ничего не нашарили. Отступив от плиты на шаг, Мелисар с силой навалился на нее. Он давил что есть мочи, пока на лбу не выступил холодный пот и ноги не начали скользить в обратном направлении. Плита не поддалась, даже не скрипнула, не сдвинулась ни на волосок. Обессилено он отступил от нее. За спиной послышался еле различимый скрежет. Языки пламени, облизывая поленья уже со всех сторон, давали достаточно света, чтобы можно было заметить ласку. Ее шерстка переливалась при каждом движении, а стоять на одном месте она и не думала. Зверек безустанно наскакивал на стену, высоко подпрыгивая, словно стремясь достичь чего-то, но безуспешно, съезжал вниз, лишь царапая камни острыми коготками. Мелисар приблизился и увидел, как по стене, как и на том месте, где сидел он, стекает при неярком свете темно-бордовая жидкость. В том, что это была кровь, сомневаться не приходилось. К тому же ни на что другое ласка не обратила бы внимания. Возбужденный зверек, испытывающий постоянный голод, идя на поводу своих инстинктов, продолжал подпрыгивать, заведомо зная, что никак не достанет. В глубине себя Мелисар ощутил нечто подобное, некое желание, наконец, восполнить жажду, но оно смешивалось с отвращением, и поэтому он перехватил ласку и зажал ее в руках. Зверек извивался что есть мочи, но ни кусать, ни царапать не осмеливался. С застывшим на лице удивлением и решительностью парень попытался найти то место, откуда вытекает кровь, и обнаружил под самим потолком небольшое круглое отверстие. Левее он заметил еще одно, и еще одно, и еще… Вся стена была вдоль усеяна ими, и из каждого стекала темно-бордовая жидкость. Он десятки раз видел, как забивают и разделывают животных, и только поэтому от увиденного его не вывернуло наизнанку. Но несмотря на это, живот сжало и все внутри свело, будто его внутренности вынул и скомкал в своей огромной ручище отвратительный великан. Мелисар оглянулся и увидел, что на другой стене происходит то же самое, с единственным отличием в виде камина. На нем стекающий поток обрывался, и кровь, собираясь, капала на пол. Только сейчас парень заметил, что под стенами проходят небольшие желоба. Оценив их взглядом, он заметил, что они, словно паутина, переплетают весь пол в комнате и сходятся в одном месте – в большой каменной чаше, вырезанной в центральной плите обители. Расставив ноги чуть шире, чтобы кровь не коснулась сапог, Мелисар еле сдерживал дрожь, которая была близка к тому, чтобы овладеть всем его телом. Темная густая жидкость, медленно протекая по желобам, начала стекать в чашу. Он продолжал безотрывно следить за ней, хоть и чувствовал отвращение. Чем больше она наполнялась, тем сильнее в нем разгоралась жажда. Если бы сейчас ему предложили корону, он бы выбрал воду, самую красивую девушку королевства – воду, несметное богатство – воду, крылья – воду. Единственное, чего он желал больше воды, это вырваться из мертвой хватки замка, но даже это сейчас отошло на второй план. Когда чаша наполнилась до середины, по ее ободу тусклым сиянием начали одна за другой зажигаться руны, которые Мелисар постепенно складывал в слова. Наконец зажегся последний символ, и надпись воссияла ярче. «Свободу получит лишь тот, кто трижды изопьет». Безвыходность выбора медленно начала заполнять собой сознание Мелисара. Значит, чтобы покинуть комнату, надо сделать три глотка из чаши. Опуститься на колени и, коснувшись губами, трижды наполнить рот кровью. Мелисар отвернулся, крепко сжав зубы, его живот пронзило судорогой. Ему хватило только представить, чтобы понять – кровь выйдет из него тем же путем, что и попадет в него, стоит ему только исполнить начертанное. Между тем необъяснимая жажда, несмотря на всю боль, пронзающую его желудок, оставалась, и даже больше – продолжала нарастать с каждым мгновением. Острое осознание того, что в чаше находится кровь, начало стекленеть, само слово «кровь» словно начало тлеть и терять свое значение. Мелисар развернулся к чаше. Вода, кровь – не все ли равно, чем восполнить жажду, столь сильно изнуряющую его организм? Надо лишь закрыть глаза, и цвет перестанет отпугивать. Просто склониться и начать пить, возможно, это лишь глупая боязнь перед неизведанным. Может, с первым глотком станет ясно, что страх был напрасным, что на самом деле пить будет приятно. Парень опустился на колени и, когда уже готов был поставить руки по обе стороны вокруг чаши, почувствовал, что в них зажата ласка. Он долго смотрел на нее, будто просыпаясь после глубокого сна. Предыдущие мысли стали казаться чужими. Случайность вернула его к реальности, из которой увела связь с лаской. Образ чаши потерял свою сакральность. В голове, будто рыжий хвост хитрой лисы из глубокой чащи, мелькнула мысль. Не совсем правильная, во многом неприятная, но другого способа выбраться Мелисар не видел. Вместо того чтобы склониться над вырубленной в плите чашей, он поднес к ее краям ласку, не выпуская ее из рук. Она жадно втягивала воздух и прекратила вырываться, когда поняла, что сейчас произойдет. Руки, неоднократно пытавшиеся изловить ее за чрезмерное желание убивать, покрытые мелкими шрамами от ее же когтей, сейчас сами направляли ее к бордовой жидкости. Мгновение – и зверек принялся жадно упиваться кровью. Ладонями Мелисар чувствовал, как сердце зверька громко пульсирует в его маленькой грудке, а бока ходят волной при каждом его глотке. – Два, три… – считал он шепотом. – Три… ну же! Три! Давай! Последнее слово он прокричал, неотрывно смотря на плиту в конце комнаты, которая так и продолжала закрывать собою единственный выход из этого жертвенника. – Пятый, шестой глоток… все, хватит, – произнес Мелисар, отрывая ласку от ее любимейшего лакомства. В глубине души он уже корил себя за то, что так быстро смог переступить через свои принципы. Долгие годы отучать привязанного к нему зверька от лишней пищи подобного рода, ведь это лишние смерти, чтобы после своими же руками это все разрушить. Напоить ее до изнеможения… Сзади послышался нарастающий скрежет камня. Мелисар закрыл глаза, ощущая благодарность ко всему миру, но более всего к ласке. Плита поползла вбок, и в комнату сразу же начал проникать свежий воздух. Он даже и не подозревал, насколько здесь было удушливо и затхло до этого. Вскочив на ноги, парень устремился к открывшемуся проему, желая как можно скорее покинуть этот каменный склеп, обагренный кровью. Остановившись за шаг до цели, он оглянулся напоследок. Только самый изощренный и извращенный ум мог создать такое и заставить проходить чрез это людей, разрушая их изнутри. Пламя в камине начало постепенно затухать, и комната стала погружаться во мрак, который, будто туман, стелясь над землей, медленно вытекал из углов. * * * Мелисар забыл о предыдущей комнате, стоило ему лишь войти в новую обитель. Даже скрежет закрывающейся плиты, ранее будоражащий все внутри, стал ничем по сравнению с тем, что открылось его взору. Это была уже вовсе не мрачная, затхлая и темная каменная клетка, это был огромный зал округлой формы. В центре него возвышалось подобие горы, от которой во все стороны исходили яркие серебряные лучи света. Ослепленный ими Мелисар некоторое время не мог ничего разглядеть, слыша лишь журчание воды, которое придавало залу некое умиротворение. Когда глаза наконец привыкли к яркому свечению, парень медленно начал шествовать к горе, безотрывно вглядываясь в нее. С каждым шагом она обретала все более явные очертания. Сотворена гора была из огромных валунов, покрытых мхом, и прозрачных камней, которые ранее Мелисар никогда не видел. Они напоминали идеально чистый лед и складывались в некие заламывающиеся дорожки, которые начинались от самого пика горы и спускались книзу, ветвясь, будто истоки одной большей реки. Именно по этим камням мерно стекали потоки чистой и отдающей холодом воды. Внизу на уровне колен она стекала в некое подобие чаши, которая огибала по кругу всю гору и была окаймлена глубоко врезанными рунами. Через эти же камни и струился свет, зарождаясь где-то глубоко внутри горы. Его серебряные лучи преломлялись в гранях камней и сквозь воду озаряли зал. Мелисар приблизился и, хотя сразу же ощутил, как лицо осыпает мириадами мельчайших капель воды, не стал пить. Подавляя жажду, он решил осмотреть всю гору, ведь она – это одно из немногих вещей, что заставляли его дышать через раз. Его взор устремился вверх и, остановившись на вершине, заставил сердце на мгновение замереть. Вода стекала вниз не из отверстия в потолке или же вырубленного в стене канала, как в жертвеннике, она монотонными толчками вырывалась из черепа огромных размеров, вернее, из его широко раскрытого рта. Когда воды неожиданно стало еще больше и стекающие вниз потоки усилились, она мощным рывком вырвалась не только изо рта, но потекла и из глазниц. Мелисар безотрывно смотрел на пик горы, пытаясь понять, что происходит внутри него самого. Он не чувствовал отвращения, и это его пугало. Поток мыслей, сразу же ворвавшихся в голову, о том, что пропитанные жестокостью стены замка начинают влиять на него и незаметно меняют изнутри, он остановил самим образом черепа. Если бы он был меньше, походил в размерах на человеческий – это, несомненно, оттолкнуло бы его, но этот… Он был слишком велик и мог принадлежать разве что великану. Но все они давно живут лишь в детских сказках, потому и череп казался более вымыслом, рукотворным творением нездорового ума или же очередным проявлением черной магии замка. Мелисар коснулся мха рукой, как чего-то родного, того, чего, возможно, он уже никогда не ощутит. Провел рукой по изгибу камня, пропуская мелкие зеленые волоски сквозь пальцы. Гора пронизывала собой сразу два этажа, и тот, на котором находился Мелисар, был нижним. Он увидел это, когда рассматривал вершину, но не придал этому особого значения, особенно когда заметил, что в зале нет ни единой лестницы, ведущей наверх. Вторым этажом являлись четыре узкие площадки, они примыкали к стенам и были соединены между собой. Они могли бы сойти за балконы, выходящие внутрь королевского дворца, но таковыми их было сложно назвать. Их не украшали перила и поддерживающие балки, это были просто плиты, обрывающиеся провалом, в центре которого находилась сияющая гора. И очертания придворных красавиц, прохаживающихся там, тоже могли стать только плодом воображения, вместо них в темноте угадывались силуэты неких каменных изваяний. Мелисар перевел руку со мха на прозрачный лед, подставив ее под поток серебрящейся от ярких лучей воды. Омывая ладонь, она леденила ее, так что холод проникал глубоко под кожу, пронизывая плоть и сковывая мышцы. Он склонился к выступу, в который стекала вода со всех потоков, и, стараясь не думать о гигантском черепе, из которого она льется, зачерпнул и отпил. Прозрачная жидкость обмораживала все изнутри, так что во рту неистово жгло, но жажда пересилила все это, и Мелисар принялся пить, не останавливаясь, зачерпывая еще и еще. После третьей пригоршни, ощутив, как по всему телу расходятся волны прохлады, он в очередной раз понял, что начинает думать совсем иначе. То, что раньше он делал с опаской, боясь заболеть, теперь для него не имело никакого значения. Что стоит заболеть в замке, где на каждом шагу тебя поджидают ловушки, а за каждым поворотом таится смерть. Очередное привычное и свойственное ему чувство теряет свой вкус, становится пустым, обесцветившимся. Но мысль о том, что он слишком быстро с этим смирился, с участью, которая граничит с безысходностью, неожиданно одернула Мелисара. Он не знает, сколько уже здесь находится, одну ночь или, быть может, день, но и недели не должно было хватить на то, чтобы он опустил руки. Да, он еще не сдался, но остался всего лишь шаг, чтобы стать никем. «Ты здесь, а значит, и камень уже есть… Ты первый, за твоим именем будут следить все, постарайся продержаться здесь как можно дольше. Покажи им всем, на что ты способен». Слова Ателарда, будто пылающим знаменем пронеслись пред глазами Мелисара. Как бы это ни было горестно, но порою произнесенное возрастает в цене, когда творца слов уже нет в живых. Мелисар не знал, куда отошел Ателард, он не знал его поступков и поэтому не мог судить о последствиях. Попал ли он в новый прекрасный мир, где нет насущных забот и только наслаждение? Или же за содеянное он сейчас несет наказание, испытывает муки и неистовые боли? Может, он уже вновь здесь, парит птицей, широко разведя крылья высоко в небе. Или, быть может, неосязаемым духом скитается по земле. А кто вообще сказал, что после смерти что-то происходит, может, после только пустота и ничего больше? На протяжении сотен лет люди силятся предугадать, что их ждет в дальнейшем. В какую сторону свернет тропа за следующим холмом жизненного пути. И всегда, выбрав и представив себе что-то одно, мы получаем совсем иное. Предполагая два пути, мы неожиданно понимаем, что в роковой час ступаем на третий. И сколько бы троп мы ни смогли обрисовать у себя в голове, мы никогда не попадем на одну из них. Да, эта новая тропа, может, она и будет похожа на ту, представленную, но и отличий будут десятки. И сотни лет не помогли человеку понять, что если нельзя предугадать свое будущее в жизни, то как предугадать его в смерти? Мы от поколения к поколению обрисовываем то, что будет после последнего испущенного вздоха. Представляем это как поощрение или же наказание, как пустоту или возврат в другом облике, а может, как другой мир, сотни миров, даже не задумываясь над тем, что этого не предугадать. Всегда будет еще одна тропа, представить которую у нас нет возможности. И пусть десятки утверждают, что знают исход, это всего лишь самообман. Мелисар нередко задумывался над этим. Когда солнце полностью исчезало за горизонтом и лес наполнялся мраком, подобные этой темноте мысли украдкой пробирались ему в голову. Тогда он противился им, ведь это казалось предательством. Они рушили собою всю ту веру, которую пронесли его предки через века. Но тогда словно защитным барьером для него была мысль о возвращении в селение, где все были преданы этой вере. Он не мог отказаться от нее тогда, но теперь… Теперь толстая стена бастиона, олицетворяющего его разум, имеет брешь, и барьера более нет. Отныне любая подобная мысль с легкостью находила место в голове Мелисара. Здесь, в пределах замка, каждое суждение обретает новый смысл. Приходит понимание того, что, лишившись надежды, лишаешься и той вуали, через которую нередко смотрел на мир, отдельные вещи или поступки. Становится видимой вся правда, и она не оказывается открытием, ты знал о ней и ранее, но проще было и дальше носить пеленающую глаза вуаль, что умело сглаживала все, искажала. Мелисар зачерпнул еще одну пригоршню. Он не знал, когда в следующий раз ему удастся почувствовать вкус воды во рту, поэтому пил, сколько мог. Когда жжение стало невыносимым и растеклось далее, проникая изо рта в горло, он прекратил. Опустив руки на края огромной чаши, он попытался отделаться от этого чувства, но, понимая, что оно не проходит, зажал замерзшей рукой рот и начал с усилием дышать, чтобы согреть себя изнутри. Жжение постепенно отступало, а заглянув в чашу, Мелисар и вовсе о нем забыл. Колебания воды, после того как его руки несколько раз погружались в нее, мерно шли на убыль. Мелкая рябь разгладилась, и даже сквозь полумрак он увидел свое лицо. Оно показалось Мелисару более угловатым. Скулы, ранее вовсе незаметные, теперь слегка выпирали, а румянец на щеках, о котором всегда упоминала его мать, особенно заметный в то время, когда он возвращался с охоты и подсаживался к очагу, теперь сменился темными пятнами, похожими на тени. Гладкие камни, по которым струилась вода, отбрасывая блики света, искажали его лицо, он понимал это, но вместе с этим понимал и то, что нехотя начал меняться. Его зеленые глаза будто остыли, в них что-то исчезло, но он не мог сказать что именно. Только пряди темно-русых волос, как и прежде, спадали с его лица. В них ничего не изменилось, и только это говорило ему, что он здесь всего день или два, а не несколько месяцев. Не желая больше это видеть, парень отстранился от чаши. Ему нисколько не нравился этот новый он. Сделав пару шагов назад, он остановился. Возвращаться обратно во мрак он тоже не хотел. Излучаемый горой свет, блеклый и неживой, казался ему чем-то близким. Единственным порождением замка, которое не выглядело враждебным. Не спеша он начал обходить гору по кругу. На ходу касаясь рун, вырезанных на ободе чаши. Он скользил по ним пальцами. Некоторые из них были глубоко врезаны в камень, некоторые едва ощущались, будто письмена в книге, которые пытаешься прочесть, закрыв глаза. Неожиданно на полпути он отнял руку, заметив, что последняя из череды рун, к которым он прикасался, зажглась. Ее наполняло собой совсем не белое свечение, рождаемое горой. Эти несколько угловатых черточек, объединенных в один знак, порождали в своей глубине еле заметное темно-синее сияние. Мгновение, и через несколько знаков зажглась еще одна руна, а после еще и еще. Руны, к которым прикасался Мелисар, выборочно, через одну, несколько или целый десяток, начинали излучать свет. Он обежал пройденный им полукруг, останавливаясь возле каждой, путаясь в догадках и ощущая, как сердце участило свой ритм. Парень замер возле последнего светящегося значка. Больше ни одна из рун не зажглась, но и те, что излучали свет, не потухли. Он ожидал, что что-то произойдет, но ровным счетом ничего не изменилось. Руны не вспыхнули ярче и не сотворили чуда. По залу, как и прежде, разносилось лишь тихое журчание воды, стекающей по гладким камням, и блики преломляющегося света так же мертвенно падали на холодные плиты. Мелисар прикоснулся к горящей руне и провел по ее контуру пальцем. Ничего. Он прикоснулся к каждой из них, вновь ничего. Отступил от горы, желая осмотреть всю ее, но она осталась прежней. Ему не хотелось верить в то, что все это ничего не значит. Что-то отрешенным, еле слышным голосом у него в голове сравнивало эти его очередные пустые надежды с теми глупостями, в которые он верил в детстве, в которые верят все дети. Что пора повзрослеть и отказаться от них. Светящиеся руны – это не больше, чем святящиеся руны. Глупо ждать от них чудес. Проще отойти во мрак и попытаться отдохнуть. Лечь на плиты и, разглядывая гору и письмена, погрузиться в сон, ведь он так давно не спал… Но ритм сердца не уменьшался. Мелисар, как прежде, продолжал стоять у горы, пытаясь понять, что делать. Мысли об отдыхе и бессмысленности надежд он отмахнул от себя резким движением головы. В месте, которое и так лишено понимания, тяжело искать какой-либо смысл. Следует действовать. Поэтому недолго думая он кинулся к другой стороне горы, к рунам, которых еще не касался. Возможно, в них кроется ключ к разгадке, еще несколько святящихся значков – и он узнает ответ. Однако сделав несколько быстрых, решительных шагов, он остановился. Боковым зрением парень заметил, что в чаше, в этом желобе, который обходит по кругу всю гору, что-то есть. Что-то, чего не было ранее. Развернувшись, Мелисар подошел ближе. Острый глаз охотника не подвел его, погруженные в ледяную воду и почти касающиеся ее кромки, на дне лежали фрукты. На том же месте, где он ранее зачерпывал воду. Нет, он не верил, что мог их не заметить – их сотворила магия рун. Погрузив руку в холодную воду, он достал из нее зеленоватое яблоко, а после большую кисть винограда. Мелисар опустился на холодные плиты и, опершись спиной о гору, стряхнув с плодов капли воды, начал греть их руками. Не так уж и плохо. По крайней мере на воду и еду он совсем не рассчитывал. Думал, что придется слизывать капли влаги со стен, чтобы протянуть немного дольше, и есть сырое мясо крыс. Но виноград! Он за всю жизнь ел его всего несколько раз, когда в их селение на самом краю королевства забредали путешественники или мелкие торговцы с повозками снеди. В Стфорне же виноград не рос. Морозы, туманы и неподходящая почва были против этого. То ли дело ягоды, разрастающиеся огромными кустами во дворах у жителей селения. Яркие точки, выглядывающие из листвы, сплошные стены которой нередко овивали изгороди. Иногда она ползла и по стенам сколоченных из бревен домов прямо на крышу. Некоторым оставалось только вырезать в ней проемы для окон, которые она, так же как и все на своем пути, нещадно заплетала. Мелисар взглянул на уже наполовину съеденную кисть винограда с благодарностью за то, что она хоть и на мгновение, но смогла отогнать весь мрак замка и дать ему окунуться в воспоминания о доме. Наевшись, он предусмотрительно набрал еще немного яблок и сложил их в небольшую охотничью сумку, которая у него была перекинута через плечо, как и колчан со стрелами. Ранее он всегда закидывал в нее тушки подстреленных им зайцев, но теперь им овладевало предчувствие, что еще не скоро ему удастся отведать зайчатины. Покидать зал ему не хотелось. Здесь есть еда и вода, а дальше мрак и неизвестность. Но оставаться возле горы – это не решение. Следует искать выход из этой проклятой обители. Он уже хотел шагнуть в темноту на поиски двери или какого-либо иного прохода в следующий зал, как в голову резко взбрела диковинная мысль. Мелисар вынул одну стрелу из-за плеча и приблизился к светящимся рунам. Закатив рукав на левой руке, он судорожно сглотнул, но, понимая, насколько это важно, взялся за дело. Отливающие синевой руны принесли ему еду. Скорее всего, они еще не раз встретятся ему на пути и, несмотря на то, будет ли путь этот длинным или кончится в ближайшее время, их лучше иметь под рукой. Причем под рукой получилось в самом прямом смысле. Из-за отсутствия какого-либо куска пергамента Мелисару пришлось острием стрелы наносить себе их на кисть левой руки. Это было мучительно и больно, но он привык к подобному. Коготки ласки уже сотни раз успели исполосовать ему все тело, поэтому боль была хоть и зудящей, но терпимой. Закаленная мелким зверьком кожа не давала Мелисару даже повода скривиться, ему лишь то и дело оставалось отирать кровь рукавом, когда он слишком глубоко вонзал острие. Он поочередно наносил руну за руной, возможно, их последовательность тоже важна, вряд ли в следующем зале будет вновь такая же гора. Но представлять себе все то, что именно поджидает его в дальнейшем, Мелисар не решался. Он всего лишь желал быть готовым по возможности ко всему. Сам того не замечая, он выбрал совет Ателарда, а не Марлона, выбрал непокорство, а не смирение, взялся за боевое знамя, а не за белую тряпку трусости. Послышался шум, совсем не похожий на звук стекающий воды. Мелисар отнял наконечник стрелы от кожи, насторожившись. Затаив дыхание, он ждал, но звук так и не повторился. Решив, что ему померещилось, он продолжил. Когда кровавые значки усеяли руку от ее изгиба в локте и до самой ладони, Мелисар наконец закончил. Руку саднило так, что боль доходила до плеча. Ему оставалось только верить в то, что все это не зря. Неожиданно на свет, еле переставляя лапками, вышла ласка. Она явно перенасытилась кровью и все это время, скорее всего, отлеживалась в каком-то закутке зала. Ее темные глаза безразлично окинули взглядом местами кровоточащую кисть Мелисара. – Так вот кто шумел, – приветственно произнес Мелисар и наклонился, чтобы подобрать зверька. Над головой у него что-то со свистом пронеслось. Не разгибаясь, он наблюдал, как стрела острием ударяется о пол и, не нанося каменным плитам никакого урона, отскакивая, теряется в темноте. Мелисар сгреб зверька рукой и завалился всем телом под желоб, опоясывающий гору. – А нет. Не ты, – изрек он, снимая с плеча лук. По тому, как упала стрела, можно было понять, что стреляли с плит, которые создают собою второй этаж. Причем неприятель, скорее всего, метил из-за горы, видя только голову Мелисара. Если бы он был ровно над ним, от заточенного острия стрелы его бы уже ничего не спасло. Парень кое-как наложил на тетиву лука стрелу, которую так и не успел спрятать в колчан. Он попытался высунуться из-под желоба, но выпущенное вражеской рукой древко тут же скользнуло наконечником по его плечу, распоров ткань и оставив длинную кровавую борозду на теле. – Прыткий какой, – кинул Мелисар, скривив рот и ощупывая плечо. Противник не тратил времени зря, и пока Мелисар готовился к ответной атаке, успел обогнуть гору и уже находился сбоку. Для одного смертоносного выстрела этого еще мало, но уже хватит, чтобы заставить Мелисара не высовываться из-под желоба. Не собираясь ждать, пока неприятель полностью обогнет эту каменную насыпь с черепом великана под потолком, он вывернулся и на локтях под желобом стал ползти, огибая гору в противоположном направлении. Если оторваться от него, то появиться шанс, наконец, выскользнуть из-под каменной чаши и выстрелить в ответ. Ласку он оставил лежать под желобом в самом начале, сейчас она не отличалась прытью, и толку было от нее мало. Носить же ее с собой было обременительно и опасно для нее самой. Под этой чашей Мелисар изворачивался по-всякому, стараясь не попасться на глаза противнику, поэтому спрятав ее у себя под одеждой, он бы мог навредить зверьку, ненароком его придавив. Полз Мелисар недолго. Перевернувшись на спину, он, ухватившись руками за края чаши, выскользнул из-под нее и ловким движением наложил стрелу. Он, затаив дыхание, лежа на лопатках со вскинутыми руками, дожидался своего противника, который по его расчетам должен был вот-вот показаться из-за поворота горы. Нет ничего более коварного, чем время в такие моменты. Оно, замедляясь, отбивает сумасшедший ритм сердца в ушах тогда, когда пытаешься вслушаться в малейший шорох, и позволяет в твою голову закрасться потоку мнительности, который, будто серый вязкий туман окутывает и постепенно поглощает собой всю решительность. Так и сейчас, Мелисар не мог понять, где его враг. Почему он медлит? Может, он решил обойти гору другой стороной, и вот-вот ему откроется идеальный вид на него, распростертого на полу и смотрящего в совсем другую сторону? Мелисар скосил глаза в ином направлении и сразу понял, что зря. Из-за горы на втором этаже, куда он так пристально всматривался до этого, выскользнула тень. Воздух наполнил еле слышный звук колебания тетивы, который тонул в отзвуках спадающей из великаньего рта воды, и нарастающий свит стрелы. Мелисар, будто в конвульсиях, дернулся всем телом, и стальной наконечник раскрошил каменный угол плиты всего в нескольких пальцах от его головы. Он уже понял, что момент упущен и что он никак не успевает, но, все же изогнув руки под причудливым углом, выпустил стрелу в ответ. Сказать наверняка, попал или нет, он не мог, ведь как только оперение, воткнутое в окончание отшлифованного древка, унесло тетивой, ему пришлось уклониться от вновь пущенной противником стрелы. На этот раз его спас только желоб, под который он вновь забрался. Мелисар с силой ударил кулаком по холодной плите возле себя, им овладел гнев. Гнев на самого себя за то, что поддался мнительности, упустил момент внезапности, посмотрел в другую сторону и потерял возможность прицельно выстрелить первым. Теперь такой фокус не пройдет, чужак вряд ли даст ему это повторить или живым выскользнуть из-под желоба, чтобы укрыться в темноте дальних углов зала, где бы Мелисар получил преимущество. Он в гневе бил по плите еще и еще, пока его не остановил душераздирающий возглас, который огласил весь зал. Мелисар замер с занесенной для удара рукой. Его противник не издал и звука до этого момента, а теперь, захлебываясь криком, то и дело срываясь на хрип, он и не думал останавливаться, беспрерывно оглашая чертог. Мелисар ощутил, как лоб и все тело покрывает холодный липкий пот. Он боялся не то что выглянуть, а даже пошевелиться. Ужас расползался по залу, и не было необходимости глубоко вдыхать, чтобы прочувствовать его пронизывающий колкий запах. Сам не осознавая как, Мелисар выбрался из-под чаши. Он как будто на некоторое время потерял власть над собственным телом и вновь им завладел лишь тогда, когда его взору открылось все происходящее на втором этаже. Было плохо видно, блики мертвенно-бледного света горы почти не доставали туда. Но и без них Мелисар различил, что его противник там уже не один. Нечто набросилось на него. Контуры их теней заламывались и с бешеной скоростью перетекали, менялись. Мелисар никак не мог разобрать, что это, но мог с уверенностью сказать, что напавшее существо точно не человек. Его размеры и угловатые очертания, словно высеченные из камня, говорили о том, что это и не медведь, не дикий зверь. Парень со стрелами, которые были бесполезны в ближнем бою, так рьяно пускавший их в Мелисара, превратился из охотника в добычу. Его крик сбился на некое гортанное клокотание – что бы с ним ни делало это нечто, ему осталось уже недолго. Мелисар сжал лук так сильно, что побелели костяшки пальцев. Глаза болели от безотрывных попыток увидеть все в мельчайших деталях. Внезапно из непрерывно движущегося сгустка двух теней отделились еще две, гигантские и продолговатые, они взвились к потолку. Парень, оцепенев, пытался понять, что это. Тени, разойдясь в разные стороны, опустились, после чего вновь почти сомкнулись в воздухе над головами двух сражающихся. Мощный поток воздуха ударил Мелисара в лицо. – Крылья! – шепотом произнес он и тут же, сделав несколько шагов назад, наложил стрелу. Два широких крыла продолжали грузно опускаться и вздыматься. Обе тени оторвались от плит второго этажа и, немного приблизившись к горе, зависли под самым потолком. В кругу света, излучаемого горой, которого они наконец достигли, стало видно жертву. Истерзанный парень был зажат в чьих-то мощных объятиях, лишившись всех сил. Этот враг превосходил его во всем. Нечто неожиданно разжало свою мертвенную хватку и его руки исчезли за телом парня. Гортанный звук сменился отвратительным бульканьем. Зал огласил звук трескающихся костей. Мелисар увидел, как когти неведомого чудища пронзили жертву насквозь по центру солнечного сплетения и теперь медленно расходились в разные стороны. Он выронил лук и, согнувшись пополам, зажал рот руками. Момент, когда жертву разорвало на две части, он пропустил, лишь услышав два последующих друг за другом шлепка об пол того, что осталось от парня. Борясь с желчью, подступившей к самому горлу, Мелисар выпрямился и дрожащей рукой поднял лук. На полусогнутых ногах он выглядывал из-за края горы, пытаясь вести себя как можно тише, но тело не слушалось. Его то и дело передергивало так, что приходилось вновь зажимать рот рукою. Пытаясь подавить это в себе, он старался разглядеть чудовище так, чтобы оно не заметило его самого. Мерные взмахи крыльев, от которых мириады мелких капель, вздымающиеся над водой, разлетались по всему залу, прекратились. Нещадный монстр сложил крылья и упал прямо на гору. Огромные пальцы, которые заканчивались острейшими когтями, пронзили камень так же легко, как хорошо наточенная секира вонзается в ствол дерева. В разные стороны разлетелись куски мха, осколки камней, белые ледяные кристаллы и брызги воды. Чудище без видимых усилий держалось на почти вертикальном склоне горы, свет которой теперь освещал все изгибы его мощного тела. – Я знаю, что ты здесь, – его голос поверг Мелисара в ужас. Он до последнего надеялся выбраться отсюда живым. Затаиться и дышать через раз хоть несколько дней, лишь бы выждать, пока оно уберется восвояси. Изнемогать от голода и жажды, но терпеть и ждать. Однако стеклянным, громким голосом оно лишило его этого. – Ты лишь очередное кровавое пятно на плитах этого замка. Тварь с обрызганным кровью телом медленно пронзала гору своими когтями, направляясь к Мелисару. Собрав всю волю в кулак, он выпрямился и отступил на несколько шагов от горы, чтобы предстать пред зверем и умереть от него как подобает. Это позволило ему сделать то, чего он желал и между тем боялся больше всего – узреть лик чудовища. – Твоя храбрость – это безнадежность. Голос зарождался в массивной грудной клетке твари и вырывался через ее отвратительный рот, которому до конца мешали закрыться два растущих из верхней челюсти искривленных в разные стороны клыка. – Твоя сила – это отчаянье. Тело походило на человеческое, но было в разы больше и сильнее. Ноги, как и руки, заканчивались длинными пальцами с когтями. Они были короче, но при этом изгибались в разные стороны не хуже громадных передних конечностей. От спины отрывались два сложенных крыла, перепончатые и заостренные на концах, они напоминали крылья летучей мыши. Мощные плечи и раздутые мышцы лишали даже призрачных надежд победить тварь своими силами. – Твоя жизнь – ничто. Тварь рокотала, изрыгая раз за разом из своих недр неподдельный гнев. Каждую последующую фразу Мелисар принимал как последние слова, услышанные им в этой жизни. Но чудище не спешило с расправой. Наиболее отвратительным в нем было лицо. Клыки, сильно выпирающие скулы и подбородок, острый, как наконечник копья. Огромные брови, уши, будто те же уменьшенные крылья, и нос, впавший вглубь лица, как в ссохшемся человеческом черепе. Но что сразу бросалось в глаза – это цвет. Тварь вся была одного тона, напоминающего почерневший мрамор. Только глаза отливали темно-оранжевым и резко выделялись на фоне ее тела. Которое между тем местами было правильной, плавно перетекающей формы, а местами – на локтях, коленях и костяшках пальцев в особенности – настолько угловатым, что казалось, будто его высекли из камня. Мелисар сделал еще пару шагов назад. Тварь, оттолкнувшись ногами и расколов при этом огромный валун, спрыгнула с горы на пол, прорубив в плитах при этом глубокие борозды. Она приземлилась как раз перед рваными кусками плоти погибшего парня. Под ними, растекаясь во все стороны, уже образовалась значительных размеров лужа темно-красного цвета. И хотя Мелисар понимал всю бессмысленность попыток дать какой-либо отпор, заканчивать так ему не хотелось. И, несмотря на то, что погибший парень был ему врагом, пытавшимся убить его, ему все равно было жаль его. Ни одно живое существо не заслуживает такой смерти. Мелисар вскинул руку и попытался выхватить стрелу из колчана, ведь поднимать ту, которую он обронил, было все равно, что склонить голову перед занесенной секирой палача. Однако тварь была против его намерений. Крылья на ее спине раскрылись, после чего быстрым движением сошлись у нее перед лицом, послав в Мелисара мощный поток воздуха. Стрела вылетела из занесенной им над головой руки. Сдержав волну, посланную в него, Мелисар судорожно сглотнул. Рука так и осталась висеть в воздухе, бегая пальцами по оперениям с десятком стрел. Вынимать новую он не спешил. – Ты медленный и жалкий. Ты разбудил меня своей первой стрелой, и я не позволю, чтобы еще хотя бы одна была пущена тобой. Неожиданно Мелисар понял, откуда взялось чудовище. Он перевел взгляд на второй этаж. Да, так и есть. Во мраке больше не угадывались контуры ранее стоящего там каменного изваяния. В каждом из углов стояло по одному, теперь же один из закутков пустовал. Войдя в зал, он не придал им особого значения, и кажется, зря. Сейчас Мелисар понял, что это именно он разбудил эту тварь своей стрелой, пущенной на скорую руку в тогда еще живого и довольно прыткого парня с луком. – Я целил не в тебя, – нерешительно ответил Мелисар. – Ложь будет литься из уст любого, кому в лицо дохнет смерть, – произнесла тварь, медленно и по-кошачьи ступая в направлении своей очередной жертвы. – Не думал, что порождение столь ужасного, изощренного и хитроумного замка не сможет отличить правду от лжи, – более смело и с вызовом воскликнул Мелисар. Чудовище оторвало от пола свои передние конечности, приняв человекоподобную позу. Нижняя губа на его лице поползла вниз, обнажив ряд узких заостренных клыков. Оно издало рык, от которого задрожала даже гора. Мелкие осыпавшиеся с нее камни начали подрагивать, на мгновения отрываясь от холодных плит. Мелисар оглянулся, воспользовавшись тем, что, рыча, тварь, закрыла глаза. Позади он увидел небольшую дверь, сбитую из дерева и по краям окованную железными пластинами. Выход все-таки есть. Вот только как добраться до него быстрее, чем чудовище, которое одним прыжком может преодолеть половину чертога и пришпилить его своими когтями к полу? – Я вырву твой язык и вложу его в великаний череп на пике этой горы, – пророкотала тварь. Мелисар собрал всю силу своего духа. – Его вымоет оттуда водой, глупое ты ничтожество! Лицо чудовища искривило от злобы. Вслед своим словам Мелисар послал стрелу. Ослепленное гневом порождение замка уже не успевало уклониться или отразить ее крыльями. Наконечник ударил точно в шею, но древко не вошло в плоть, как ожидал Мелисар, а разлетелось на щепки. Сердце в его груди болезненно пропустило несколько тактов. Ноги чудища согнулись в коленях, в ответ рука Мелисара потянулась за второй стрелой. Тварь с силой оттолкнулась от плиты, по которой тут же прошла россыпь глубоких трещин, и вознеслась в воздух. Парень смотрел, как она неумолимо несется на него, выставив когти вперед, и вместо того чтобы попытаться достичь заветной двери позади себя, он ринулся ей навстречу. Все, что он видел сейчас, – это ее огненные глаза, приближающиеся к нему с каждым мгновением. Сам до конца не понимая, что он делает, Мелисар за миг до того, как когти чудища должны были пронзить его тело, не замедляясь, упал на колени. Правая рука, высоко поднятая над головой и с зажатой в ней стрелой, вонзила ее острым концом в то, от чего Мелисар на бегу не мог оторвать глаз. Сам он не видел удара и не понимал, попал ли куда-то вообще. На коленях и выгнув при этом спину что есть силы назад, он проскользнул под брюхом у чудища, оставшись живым. Только когда тень полностью пронеслась над ним и обрушилась с неимоверным грохотом на плиты, он начал приходить в себя. Будто выныривая из глубин неосязаемого океана, Мелисар провел левой рукой по взмокшему лбу. С правой, ощутив в ней боль, он выронил только обломок стрелы, который заканчивался оперением. Кажется, она разломилась надвое во время удара, при этом немного поранив его ладонь, но Мелисар был рад тому, что лучшую ее часть он все-таки оставил в теле чудовища. Рык, звучащий позади него, не перешел на визг или крик, кажется, тварь до конца была пропитана злом замка, и человеческие слабости не были ей свойственны. Лишь ранее отчетливо звучащий гневный оттенок сменился болезненным. Мелисар слышал его словно из глубокой расщелины в земле, и только когда поднялся с колен, понял, что им пронизан весь зал. Он обернулся, чтобы увидеть, что же значит этот рык – победу или лишь ненадолго отсроченную смерть. Чудовище перекатывалось по полу. Одно из его крыльев то и дело пыталось распрямиться, другое подрагивало, будто в предсмертных конвульсиях. Похоже, оно было переломано сразу в нескольких местах. Ноги с жутким скрежетом длинными когтями скользили по плитам, изгибаясь в разные стороны. Одна рука то и дело полосовала лицо, другая же, сжатая в кулак, разносила каменные плиты на куски. Мелисар и не надеялся в этом хаосе увидеть, куда попал. Тварь отлетела в полумрак, это помешало увидеть обломок стрелы, но неожиданно помогло увидеть место, куда он его воткнул. На лице чудища больше не было двух пылающих огней – один из них потух навеки. Мелисар понял, что, возможно, атаковал в единственное уязвимое место чудовища – глаза. Однако, несмотря на столь сложную рану, тварь продолжала извиваться и не спешила испускать последний вздох. Парень почувствовал что-то неладное. Не раздумывая и не дожидаясь очередного зла, он кинулся к ласке, которая так и продолжала лежать под желобом, там, где он ее и оставил. Да, в тот момент, когда ноги твари оторвались от пола и та зависла в длительном прыжке, он на миг подумал о рывке к двери. Но осознание того, что не простил бы себе предательство единственного живого и близкого ему существа, будто хлыстом обожгло его изнутри. Поэтому вместо того, чтобы обратиться в бегство, он кинулся вперед и сделал то, во что сам бы никогда не поверил. Между тем тварь хоть и продолжала извергать из глубин своей рокочущей глотки отвратные звуки, смогла подняться на ноги. Ее качало из стороны в сторону, руки хаотично рассекали воздух, а единственная точка посреди огненного глаза – едко-темный зрачок – вращалась, будто обрубок древесины, попавший в водоворот. Мелисар подхватил ласку и, уже намереваясь кинуться к двери, остановился, неожиданно осознав, что между ним и единственным выходом теперь разъяренное раненое чудище. Его грудь то сужалась до человеческих размеров, то расширялась, принимая подобие двух медвежьих. Поочередно то одна, то другая нога подкашивалась, но одно рабочее крыло редкими взмахами помогало ему устоять. Даже в таком виде тварь вселяла ужас. Но оказавшись в шаге от успеха, отступать Мелисар не собирался. Он рискнул обежать чудище стороной, подгадав момент, когда оно завалится в противоположную сторону. Шаг, второй, он набирал скорость и почему-то чувствовал, как им овладевает неконтролируемый страх. Бежать в лоб на существо ему было легче, чем обогнуть его. Эмоции ужаса уже начали замещаться эйфорией, когда сначала Мелисар поравнялся с тварью, а после почти проскочил ее. Однако невероятной мощи удар смял его успех. Подброшенный вверх Мелисар пролетел по дуге несколько томительных мгновений, после чего с болью врезался о каменную стену. Весь воздух вышибло из его легких, словно нечто огромное сжало их в кулак. Затылок обожгло болью, в глазах потемнело, а рука, в которой он так крепко сжимал ласку, разжалась. Мелисар, не издав ни звука, бесчувственной грудой сполз на пол. Чертог и заветная дверь померкли в его глазах. Глава VI Слепая боль – Быстрее, нужна еще вода! Маленький Стиан нес большое ведро перед собой, ухватившись за ручку обеими руками. При каждом его шаге вода выплескивалась наружу, обливая то землю перед ним, то его самого. Руки ужасно оттягивало, но он терпел и шел вперед, раскачиваясь при этом из стороны в сторону. Из мрака перед ним вынырнуло лицо Эгиля, обмазанное пеплом и грязью. – Давай ведро, парень, – произнес он в спешке, кидаясь к нему. – Но я тоже хочу. Я могу! – противился Стиан. Эгиль дорожил каждым мгновением, но он не простил бы себе грубость с пока еще, возможно, не все понимающим, но уже таким храбрым мальчишкой. Он опустился пред ним на одно колено и заставил его поставить ведро на землю, положив руку ему на плечо. – Послушай, я никогда не усомнюсь в твоей силе и мужестве, и никто другой, но сейчас, когда огонь пылает со всех сторон, ты как никогда нужен своей семье, – начал Эгиль. – Беги к матери и младшей сестренке, позаботься о них. Уведи их подальше от огня и успокой. Слышишь меня? Стиан кивнул. – Ты справишься с этим? Мальчуган принялся кивать вдвое быстрее. – Пообещай мне. – Обещаю! – гордо произнес он. – Все, беги тогда, – произнес Эгиль и подтолкнул парня. Не дожидаясь, пока мальчуган скроется за поворотом, он, схватив ведро, повернулся лицом к огню. Многие годы он видел его в очаге, пылающим в праздничном костре, но никогда не видел таким. Языки пламени всегда что-то ограничивало, что-то сдерживало. Но теперь, когда огонь получил свободу, никакие мысленные попытки сдержать страх перед его мощью Эгилю не удавались. Высокие языки пламени вздымались над ближайшим к нему домом. Толстые бревна, из которых он был сколочен, полыхали, будто щепки, и чадили дымом, образуя огромный вздымающийся столб мертвенного дыхания деревьев. Его непроглядные клубы заволокли все небо. Эгиль не знал, с чего все началось, но знал, что если ничего не делать, им всем придет конец. Насколько он понял, пылали все приближенные к центральной площади строения, и хотя ветра почти не было, огонь стремительно продвигался во все стороны. Каждый раз он робко прикасался к новому дому, к новому дереву и, не чувствуя преград, сразу захватывал его. Обволакивал своим жарким поцелуем крышу и листву и неизменно выедал их. Испепелял дыханием, не страшась ничего на своем пути. В агонии он вселял столько страха, что если подпитывался еще и им, то объял бы весь мир. Заполнил бы его собой и поглотил, не щадя, не думая. Один из самых страшных врагов. Лишенный любой, даже малейшей мысли, но от этого нисколько не слабее. Похоже, именно эта непоколебимость является его мощью. Пламя не знает сомнений, если оно может сжигать – оно делает это. Нет условий, нет правил, нет никаких границ, за которые нельзя переходить. Есть только то, что можно уничтожить, ведь оно является залогом его жизни. И будет ли оно бездействовать или неистово кричать при этом, пламени все равно. Нет более ненасытного врага, чем огонь. Эгиль попытался приблизиться к горящему зданию, но жар не пускал его. Он стоял невидимой стеной, выжигая глаза и опаляя не защищенную одеждой кожу. Сумев сделать всего несколько шагов, охотник что есть силы выкинул ведро с водой вперед, крепко сжимая его за края. Вода хлынула потоком, разводя пламя в стороны, и, коснувшись стены дома, на мгновение показала почерневшие бревна. Однако в сравнении с вздымающимися до неба языками огня она казалась ничем, плевком в водопад, дуновением в смерч. Пламя тут же вновь сошлось, испарив всю влагу, обрушенную на него. Вера в успех была слишком мала, но неудача не заставила Эгиля опустить руки. Он изначально знал, что противостояние это неравное и что самому ему не справиться. Эгиль, скорее, не дал приблизиться к огню ребенку, чем действительно хотел одним ведром одержать победу. Главной задачей сейчас было привести к этому дому как можно больше людей, ведь только вместе у них появится шанс остановить огонь. Выкинув в небо сноп искр, часть крыши обрушилась внутрь дома с громким треском. Похоже, одна или несколько балок уже перегорели, и теперь дом был близок к полному разрушению. Самое страшное заключалось в том, что если последует еще один подобный завал, то от обилия искр и разлетающихся горящих ошметков рождалась вероятность новых возгораний. Осознав это, Эгиль заставил себя поспешить. Он кинулся к одному из колодцев, по пути наблюдая за тем, как десятки людей целенаправленно движутся от воды к огню и обратно. Он не различал их лиц и видел только тени, которые начинали отбрасывать их тела, приближаясь к пламени пылающих домов. Слышал обрывки их криков и возгласов, которые приглушал собой лишь исходящий отовсюду звук пожирающего древесину огня. Чувствовал страх, их страх, но при этом видел, что никто из них не намерен отступать. Да и как они могли? Ведь горят их дома, и в этом ярко-оранжевом жерле гигантских костров умирает и часть их самих. Те же, чьи жилища еще были не тронутыми, делали все возможное, чтобы это так и осталось. Чтобы пламя не подобралось к ним. Они носили ведра с таким же рвением, как и те, кто еще верил, что языки пламени на крышах их домов можно было потушить. Эгиль спешил, но после яркого света огня, впритык к которому он совсем недавно подобрался, было сложно разглядеть что-то в густой ночной темноте. Свет звезд мог бы помочь, но густой дым закрыл их собой. Приблизившись к колодцу, охотник почувствовал, как ноги неожиданно начинают скользить. Вскинув руки, он удержал равновесие и впредь был более осторожным. Хаос и спешка в движении образовали перед выложенным из камня колодцем изрядный участок грязи. Воду здесь расплескивали во все стороны, и если хорошо вглядеться, можно было увидеть постепенно высыхающие следы дюжины пар ног, спешащих в разные стороны от источника воды. У колодца уже кто-то стоял. Беспрерывно работая, он наполнял ведра каждого, кто подбегал к нему. Мрак мешал увидеть лицо, но по движениям Эгиль понял, что тот устал. Исчерпал запасы своих сил, и теперь его руки двигались рывками, а ноги от напряжения тряслись. – Давай я, – сказал Эгиль, приближаясь. – Нет, – хрипло ответил знакомый охотнику голос. Он мог ошибиться в темноте, но, похоже, его обладателем был Арок – молчаливый, стареющий дровосек. И это было лучшее описание его как человека. Когда-то давно в запале он убил свою возлюбленную. Излишек медовухи в нем и секира в руках привели к этому. Он не желал ее смерти, это было случайностью. Они кричали друг на друга в его доме, и когда он, пошатываясь, кинул топор в стену, то даже не сразу понял, что убил ее. Она, расплакавшись, лишь хотела выбежать наружу, оставить его просыпаться, но холодное лезвие остановило ее. Многие хотели видеть его смерть после этого, но совет селения решил оставить его в живых, и долгое время было не ясно, что для него самого было лучшим исходом. Арок страдал, никто этого не видел, но все это знали. Он перестал общаться с другими, перестал выпивать. Единственное, что он делал, это рубил. Звон его топора можно было нередко услышать, гуляя по лесу. И звук этот разлетался между деревьями как днем, так и ночью. Ближе к центру селения находится навес, под которым складывают древесину для растопки очагов. Это делают для тех, кто не в силах сам взяться за топор, для стариков и вдов, а также на случай, если придет тяжелая зима и до навеса будет в этом случае добраться проще, чем до окраины леса. Арок набил это хранилище поленьями до самой крыши, перенося их или поздним вечером, или ранним утром, избегая чужих глаз. Поначалу никто не желал пользоваться плодами его неустанной работы, но со временем это чувство покинуло людей. Прошли десятилетия с тех пор. Женщины, подходя к навесу и набирая изрубленные поленья, теперь и не задумываются о том, кто их туда положил. Чьи изношенные руки, перемотанные окровавленными повязками, продолжают заносить топор над головой изо дня в день. Мало кто вспоминает об Ароке, но его это не волнует. Главным для него является только то, что он сам помнит. Тот день, кажется, навсегда засел у него в голове, а сам он застрял в следующем – дне искупления. Эгиль знал, что постоянная работа износила Арока. Ему давно за сорок, и ссохшееся тело с набухшими на руках жилами уже давно непригодно для тяжелой работы. Охотник не желал видеть, как стареющий дровосек, обессиленный, завалится в грязь, ведь большая часть людей из селения, узнав его, не подадут ему руки, не помогут подняться. – Давай, я же вижу, что ты на грани, – пытался добиться своего Эгиль. – Нет! – громко взревел Арок, начав поднимать воду с еще большим усердием. – Ты не знаешь моей грани, никто не знает… Последние слова, вылетевшие из уст дровосека, были шепотом, но Эгиль услышал их, и именно они заставили его отступить. Наполнив свое ведро, он поспешил к пылающему зданию, пытаясь по пути зазвать с собою как можно больше людей. Откликнулось лишь несколько. Остальные либо тушили собственные дома, либо помогали соседям, либо в хаосе просто не понимали ничего и, объятые страхом, плескали воду во все горящее возле себя. Косматая грива волос неожиданно окутала лицо Эгиля, когда тот уже преодолел половину пути к огню. Бывалому охотнику хватило лишь одного мгновения, чтобы понять, кто это. Легкий запах хмеля и хвои выдал Ловеллу. – Эгиль, это ты? Прости, я… темно и… Она влетела в него, но тут же отстранилась. – Успокойся. Что-то случилось? С таверной все в порядке? – спросил Эгиль, придерживая ее за локоть. – Да, там сейчас Торлаг. Он обещал присмотреть, но не думаю, что действительно сможет, – переведя дыхание, произнесла девушка. – Кто? Торлаг? Но что он делает у тебя? – Пьет, – с горечью в голосе произнесла Ловелла. – Ты шутишь, старик не прикладывается к кружке даже в самые праздные дни! – не верил Эгиль. – Его дом сгорел, Эг, что еще ему осталось? Пальцы, сжимающие руку Ловеллы, сами собой разжались. Почувствовав свободу, девушка выскользнула и скрылась во мраке, смешалась с остальными тенями, стала их суетливой частью. Внутри Эгиля проснулась боль, быстро смешиваясь с жалостью, она заполнила его, и по телу растеклась горечью обиды. Потерять дом Торлага все равно, что потерять старого друга. Друга, который был рад тебе всегда, который улыбался тебе при встрече каждый раз, когда ты проходил мимо него. Для взрослого человека чужой сгоревший дом никогда бы не стал причиной таких внутренних страданий, но для Эгиля сгорел не дом – в огне погибла детская любовь. Будучи ребенком, он, как и нынешние дети, часто бегал к Торлагу. Нет, не за историями, ведь мастер по дереву не родился стариком. Тогда еще юный, он развлекал себя и остальных флейтой, на скорую руку слепленными из подручных материалов игрушками и массой других выдумок. Все это происходило под крышей его дома, и именно поэтому он так глубоко проник в сердца многих. Сейчас Эгиль не осознавал этого, он чувствовал лишь обиду, в какой-то мере даже необъяснимую. Но долго оставаться с нею он был не намерен. В том и отличие взрослого от ребенка – в умении подавлять эмоции. Заталкивать их внутрь себя и делать то, что от тебя требует ситуация. Скрывать их за панцирем металлического доспеха и, вооружившись мечом, идти в атаку. Это отличает от ребенка – не умение выговаривать все буквы или считать монеты в своем кошеле, а именно это. И что самое странное, многие не понимают такого распределения вещей. Выталкивая ненужные мысли из своей головы, Эгиль поспешил к горящему зданию, но сделав всего несколько шагов, услышал оживленные крики слева, возле одного из десятка других пылающих домов. Он не хотел останавливаться, не сейчас. У него была своя цель, и смотреть, чем заняты другие, он не желал. Все сейчас страдали, все испытывали боль, и откликаться на мольбы кого-то одного, в то время когда горят дома у многих других, было бы неправильно. Но косой взгляд вырвал из темноты картину, в которой к горящей хижине спешат сотни ног. Не добежав до намеченного пышущего огнем здания, Эгиль, скривившись, развернулся и поспешил к тому, куда сбегались все остальные. Чтобы приблизится и понять, в чем же дело, ему пришлось проталкиваться. Перед хижиной образовалась целая толпа, и Эгиль все не мог понять, что заставило их оставить ведра и примчатся сюда, в то время когда огонь продолжал пожирать их селение. К двери дома, крыша которого была объята слепящим пламенем, уверенным шагом двинул парень. Мужчина пониже и старше догнал его и придержал за руку, склонив к себе, он что-то настойчиво начал втолковывать парню. Похоже, это был его отец, но лица Эгилю разглядеть не удавалось. Постоянно мельтешащие перед ним тени других людей мешали ему. Наконец протолкнувшись, он тронул одну из женщин в первом ряду и произнес ей на ухо, склонившись: – Что здесь происходит? Почему он собирается туда идти? Женщина, в которой он признал одну из мастериц швейного дела, подняла лицо и с округленными глазами, в зрачках которых отражались блики огня, поспешила ответить: – Там кто-то есть. В доме кто-то есть! Мы слышали крики! Все мы… Ею завладел страх – внешне она оставалась сдержанной и серьезной, но внутри ее уже разрывали десятки чувств, и ломающийся голос это выдавал так же хорошо, как и ее глаза. Эгиль, мягко проведя свободной рукой по ее плечу, попытался успокоить мастерицу, сам же, поставив ведро на землю, направился к парню, отец которого только сейчас отпустил запястье сына. – Я с тобой, – произнес охотник, поравнявшись с юношей. Тот лишь несмело кивнул и первым шагнул в дверной проем, объятый огнем. Эгиль на секунду задержался, сомневаясь, правильное ли решение он принимает, но отступить уже не мог. Он чувствовал, как по спине его гуляют взоры всех собравшихся вокруг. Даже промедление они могли расценить как слабость, но просто так шагнуть в пекло, не дрогнув ни единой жилой, охотник не мог. Вдохнув напоследок как можно глубже, он склонил голову и переступил порог. Все на миг погрузилось в едкий туман. Глаза стало выедать, а кожу на лице неистово жечь. По щекам Эгиля потекли слезы, а дым, проникший в легкие, вызвал приступ кашля. Ноги на секунду повело, но охотник устоял, совладав со своим телом, и пригнулся еще ниже, пытаясь избежать собирающихся под потолком клубов дыма. Совсем рядом что-то пылало, и яркий свет от огня прорезал туманную завесу. На ее фоне Эгиль увидел тень парня, который скользнул в проем с левой стороны. Слезящиеся глаза мешали охотнику разобрать что-то, кроме размытых образов, и стараясь не налететь ни на что, он подался вправо. Руки ударились о преграду. Пальцы принялись хаотично скользить по уже отдающей жаром древесине. Капля шипящего сока упала со скворчащей балки под потолком на лицо Эгилю. Он дернулся от боли, и руки неожиданно нашарили проход. Похоже, дом недавно перестраивали, и часть его теперь состояла из свежих бревен и балок, и именно они чадили более всего. С них скапывал кипящий сок, будто горящее масло со стен осажденного замка. Не ожидая других неприятностей, которыми может порадовать горящий дом, Эгиль двинул прямиком в проход. Его не смутило то, что дым, выходящий из комнаты, будто подсвечивается оранжевым. Шум сгорающей крыши лишил возможности услышать то, что ждет его впереди. Всего пара шагов, поворот в сторону – и он ощутил немыслимую силу жара огня на себе. Пламя, будто древний демон из глубоких подземелий, своей мощью сделало из опытного охотника свою жертву. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/evgeniy-zhivenkov/zhivoy-zamok-cherez-ternii/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
СКАЧАТЬ БЕСПЛАТНО