Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Время жестких мер Алексей Пронин Полиция по-русски Российская милиция переименована в полицию! И что изменилось? А то, что новая русская полиция отныне работает по-новому! Крутые детективы устремляются в погони, стреляют на поражение, не задумываясь, рискуют собой и проявляют поразительную смекалку и отвагу. Так и в этот раз: адвокат Павел Смолин попал в странную историю. По заданию он приезжает к молодой клиентке, которая ведет себя неадекватно и принимает Павла за своего любовника. Кроме того, она убеждена, что у нее якобы есть малолетний сын и муж – преуспевающий бизнесмен. И еще: она заявляет Павлу, что ночью ее пытались убить, но ей удалось выбросить убийцу из окна... Ошарашенный адвокат обращается за помощью к своему другу – оперативному уполномоченному центрального отдела полиции Геннадию Миллеру... Алексей Пронин Время жестких мер ГЛАВА ПЕРВАЯ Странный сон снился ей в ночь на понедельник. Семейство Князевых праздновало годовщину даты. Звенели фужеры, галдели люди. Она смеялась над остротами Максима (верный признак, что в доме гости), выискивала кого-то глазами. Вышла на балкон в коктейльном платье – сзади подкрался незнакомец, обнял за талию. Она собралась возмутиться – почему он прячется от ее мужа, ведь они хотели обо всем рассказать – но незнакомец пропал, она стояла одна на пустом балконе. Налетел шквалистый ветер, выдул из дома гостей. «Забери Данилку из школы, – вещал Максим, собираясь утром на работу (можно подумать, она сама не знает, что делать с собственным ребенком). – Приготовь обед, вымой пол, не забудь проверить, как Данилка скачал из Интернета сочинение. Я приду поздно, усталый, голодный…» Окончание сна напоминало боевик про похищение. Она тряслась в железном кузове со связанными руками и заклеенным ртом. Машина шла по проселочной дороге, из кабины доносился грубый гогот. Таяла в прошлом роскошная квартира на улице Депутатской, таял ухмыляющийся Максим, третьеклассник Данилка, размазывающий слезы кулачком. Таяла смешная машинка со значком «Тойоты» на капоте, таяла легкая, благополучная жизнь… Она проснулась. Не в кузове. Все на месте – по крайней мере, элитная квартира в новом доме. Не сказать, что тело переполняла энергия. Пошатываясь, вышла в зал, встала перед огромным «французским» зеркалом. Последнее стоило денег, но действительность не приукрашивало. «Почему Бабу-ягу после утренника не разгримировали?!» – «А ее никто и не загримировывал!» Она уныло разглядывала скомканное существо в кружевной сорочке. Было в этом что-то декадентское. Не поправлялась ли она? Добрела до ванной, встала на напольные весы, привычно втянув живот. Цифры мельтешили. В голове творилось то же самое. Нет, она по-прежнему Князева Кира Ильинична (терпеть не могла свое отчество, было в нем что-то старческое), тридцать три года, замужем за директором фирмы «Реалком» Максимом Князевым. Второй этаж комфортабельной новостройки в тихом и зеленом уголке Центрального района. Полгода не работала, а до того дня, когда акции компании резко скакнули вверх и Максим едва не застрелился от счастья (так и сказал: я абсолютно счастлив, надо застрелиться, ведь больше такого не будет) – трудилась… Впрочем, какая разница, где она трудилась? Цифры на весах, наконец, успокоились. Полсотни с хвостиком. Толстеете, Кира Ильинична. Становитесь горизонтально ориентированной. Пора сниматься в рекламных роликах – играть людей до похудения. Что творилось в голове? Максим отравил за ужином? Не должен, родная жена не препятствует счастью мужа на стороне. Данилку второго дня отправили к свекрови в Тасино (школа не убежит), прислуги в доме не держали. Максим уехал на работу, и это событие она опять проспала. Она отогнула клеенчатую шторку над ванной – поморщилась, гнильцой попахивает, менять пора. Максим перед работой душ принимал: сырость, потеки на стенах, забрызгал потолок. Зачем перед работой принимать душ? Можно подумать, она не знает… Наличие у Максима любовницы она вычислила давно. Он не опускался до таких пошлостей, как помада на воротниках, забытые презервативы в карманах, не удаленные сообщения. Но она умела наблюдать и сопоставлять факты. Реакция на отдельные слова, судороги лицевых мышц, нюансы поведения, когда он приходил к ней ночью, чтобы рассказать о своей великой любви, а она мучительно размышляла, не зарядить ли ему в челюсть, или потерпеть еще годиков пять. Голова трещала. Что-то с ней было не в порядке. Спала не тем боком? Ей казалось, что в окружающей обстановке что-то меняется. Рвался глашатай из подсознания, чтобы сообщить потрясающую новость. Она недоуменно озиралась. Вроде все как всегда – ванна сверкала кафелем, хромированные полочки, еще одно зеркало… А что тогда? Она встала под душ, почистила зубы, подставила макушку звенящему напору, чтобы устранить пульсирующую боль в лобно-височном отделе головного мозга… Она прошлепала в халате на кухню, заварила кофе и устроилась в кресле в гостиной, подтянув к себе сервировочный столик. В огромной квартире царила оглушительная тишина. Может, собачку завести неутомительной породы? Странно, ей не хотелось никуда идти. Она не помнила, когда в последний раз выходила из дома. Что имелось на текущий день? Данилка завис у свекрови. Мать Максима терпеть не могла невестку (взаимное чувство), но души не чаяла в восьмилетнем внучонке, освоившем компьютер и ныне с успехом осваивающем дворовую культуру, находя при этом всемерную поддержку у Максима, считающего, что человек в своей жизни должен пройти все – за исключением тюрьмы, глада и преждевременного мора. С данной стороны все было спокойно (относительно). Разводиться в ближайшие дни они не собирались. Любовь прошла, но осталась квартира, которую жалко пилить, машины, загородный дом на Ордынской дороге, да и вообще… Она решила позвонить подруге Василисе. Шанс застать подругу был велик, та не работала, жила за счет того, что сдавала внаем две «лишние» квартиры, оставшиеся от родителей и родителей упомянутых родителей, а занималась большей частью тем, что искала мужа через Интернет (хорошо, не через Интерпол). – Ой, привет, – обрадовалась Василиса. – Ты как? Давно не звонила. – А вчера я разве не звонила? – озадачилась она. – Не помню, – задумалась Василиса, – по-моему, нет. Но я автоответчик пока не проверяла. Слушай, – заговорщицки зашептала подруга, – у меня тут один миленький проект образовался. Вариант, конечно, сыроват, местами сомнителен… – Проект? – отстраненно пробормотала она. – Ты не знаешь, что такое проект? – изумилась Василиса. Она знала, что такое проект. Максим просветил. Это когда денег нет, а обмануть уже хочется. – Ты нашла спутника жизни по Интернету? – Точно! – возликовала Василиса и тут же сникла. – Но есть сомнения. Боюсь, мне уготована участь Дюймовочки. – Ты станешь маленькой и худой? – Я стану дурой, – отрезала Василиса, – сбежавшей от старого, слепого и богатого. Но это мой собственный позор. Парню семьдесят с гаком, на секс здоровья нет, но тепла хочется, он собирается ложиться на операцию в офтальмологическую клинику и проживает почему-то в Молдавии, где держит маленький, но вкусный винный заводик. У тебя-то как? – Плохо. – Максим лютует? – ужаснулась подруга. – Боже правый, как я тебе сочувствую. Эти постоянные изматывающие скандалы, разрушающие психику… (откуда она взяла про скандалы?) С этим надо что-то делать, Кира. Ты же не хочешь превратиться в царицу Медею? – А что у нас с царицей Медеей? – Трагедия. Поссорилась с мужем Язоном, расколотила всю посуду, в истерике подожгла дом и перебила детей. Не подумай, что я такая умная, просто заначку вчера доставала, и книга упала на голову. Ты должна принимать немедленные меры, Кира. «Учите меня жить, – тоскливо думала она. – Ни в коем случае не помогайте мне материально». В памяти не сохранилось, чем закончился разговор с единственной подругой. Она вспомнила про японское авто жизнерадостного розового цвета, коротающее дни на банковской стоянке через дорогу. Подошла к окну, убедилась, что авто не уехало, и вернулась в кресло. Какое сегодня число, если взять за основу, что сегодня понедельник? Пришлось воспользоваться телепрограммой. Понедельник, шестнадцатое сентября. Павел просил не звонить в первой половине будней. Работа у него была ненормированной, часто приходилось сидеть дома, а у жены график тоже скользил, так что… И все же она позвонила, решив, что повесит трубку, если услышит его голос. Но, кроме длинных, дребезжащих звонков, ничего не слышала. Павла не было на линии – чему имелась миллион и одна причина. Говорят, что в жизни бывает все. Но почему-то всегда одно и то же. Она вспоминала его прикосновения, его цепляющий взгляд, чувствовала, как портится настроение. Павел никогда не разведется, она тоже никогда не разведется. Жизнь коротка, чтобы относиться ко всему серьезно. И все же… Это был какой-то странный день – понедельник, шестнадцатое сентября. Она поскользнулась на лоджии, когда пыталась снять с веревки высохшее белье. Ударилась виском о керамический горшок, череп заискрился, боль добежала до пяток, она села в угол, обняла голову. Кое-как добрела до кухни. Не стоило включать плиту, чтобы разогреть кашу. В цепи произошел сбой, конфорка не включилась, она сунула руку с обратной стороны, чтобы нащупать место подсоединения, ударило с такой силой, что волосы встали дыбом… Нагруженная свежими впечатлениями, она добрела до гостиной, рухнула в кресло. Что она знала про электричество? Дерется сильно. И сила тока измеряется в километрах, судя по этим бесконечным проводам… – Ну и кто из нас после этого блондинка? – злорадно вымолвила Василиса. Она с изумлением уставилась на трубку в руке. – Ты, – всхлипнула она. – Спасибо, – хмыкнула подруга. – Вызови электрика, и все будет в порядке. Кстати, как ты относишься к сексу с электриком? – Никак. Я лучше с мужем. – Ну, не знаю, – засомневалась Василиса. – Временами нужно ходить в народ, а не вариться до полной шизофрении в этом вашем великосветском котле. Можешь вызвать мужа, но он не обрадуется. Можешь не подходить к плите, это же не зеркало, верно? Можешь вызвать кого-то другого… Кстати, я поняла по твоим туманным намекам, что этот «другой» несколько моложе тебя? – Немного, – всхлипнула она. – И он знает, сколько тебе лет? – Частично… Подруга прыснула. – Странная ты сегодня, Кира. Ты уверена, что все в порядке… если не считать твоего знакомства с физикой для восьмого класса? Она не понимала, что с ней происходит. Бросила трубку, стала собираться с мыслями. Машинально отстучала номер Павла, прослушала серию длинных гудков. Потрогала несостоявшуюся шишку на виске. Встала, переоделась – сменила халат на бриджи от Сваровски, зауженную майку. Сообразила, что все утро ходила босиком, пошла в прихожую за тапками. Тапочек там не оказалось (в чем не было ничего удивительного, она оставила их либо в спальне, либо в ванной), но тут ее внимание привлек шум в подъезде. Пьяные крики и гогот. Кто-то пробежал. Она прильнула к двери. Подвыпившая компания спускалась по лестнице, игнорируя одно из величайших достижений человечества – лифт. Это было странно. В элитных домах проживают люди, считающие себя воспитанными. Может, электрики? Подчиняясь какому-то неосознанному чувству, она посмотрела на часы в прихожей: без трех минут одиннадцать, отомкнула замок и высунула нос на площадку. Поступок был опасный, но компания уже прошла и в данный момент материлась в районе первого этажа. Она задумалась. Куда она спрятала свой баллончик с аналогом экстракта красного перца – морфолидом пеларгоновой кислоты, гарантирующим рыдания, конвульсии и схватки в горле? Странно, он всегда лежал на полочке у двери… Что-то щелкнуло и грозно зашипело на кухне. Она не помнила, чтобы включала чайник или ставила кастрюлю на плиту. Однако это свершилось! Жизненный опыт подсказывал: кастрюлю можно отодвинуть. А чтобы не схлопотать вторично, достаточно не соваться к проводам. Она убрала одним пальчиком «сбежавшую» посудину, выключила агрегат. Вооружившись шоколадным батончиком, прошла в гостиную, включила телевизор, чтобы окунуться в бытие симпатичных сусликов на канале «Animal planet» (там последнюю неделю показывали исключительно сусликов). Но телевизор по всем каналам показывал рябь. Она привстала, треснула его по макушке – за что, спрашивается, платят кабельным мошенникам? Развлечения, кажется, отменялись. Не беда, решила она, вот если останусь без воды и света, тогда… Тогда что? Уйти из дома? А когда она в последний раз выходила из дома? Происходило что-то пугающее и взывающее к анализу. Витамины не выпила! – осенило ее. Вот причина беспокойно-раздражительного состояния! В пятый раз за текущее утро она отправилась на кухню, извлекла из шкатулки на холодильнике флакончик с разноцветными драже, отправила пару в рот. Эти витамины со сложным названием положительно сказывались на самочувствии и обладали приятным вкусом. Но от неприятностей не спасали. Забираясь в холодильник, она прищемила палец дверью, хотела сунуть его под холодную воду, но вместо холодной включила горячую… В завершение экзекуции она порезала палец на правой руке, принялась его обсасывать… и замерла, охваченная странным чувством. В спину кто-то смотрел. Она повернулась. В гостиной, за раздвоенным сервантом, между ней и дверным проемом, мерцал Павел… Он смотрел на нее так, словно получил предложение убить любовницу за хорошие деньги, согласился, но в ответственный момент вдруг засомневался… Шквал эмоций захлестнул. Она похолодела, потом жар охватил, вспыхнула кожа на лице. Это не по правилам! – подумала она. – Так нельзя! Он не должен сюда являться. К черту правила! Следовать правилам – лишать себя удовольствий… – Господи, Павел… – она подошла к нему на негнущихся ногах, обняла. – Ты испугал меня… Он был какой-то деревянный. Смотрел на нее так, словно они впервые встретились. Весь из себя такой женатый… Она вдохнула его запах, прижалась к груди, сомкнула руки у него за спиной… Он не шевелился. Она отстранилась от него, посмотрела в глаза, стала выбираться из своего сложного и запутанного состояния. – Ты как сюда попал, несчастный? – прошептала она. – Пойми меня правильно, я счастлива тебя видеть, но это как-то странно, согласись – без звонка, уведомления, ты стоишь и смотришь, как я блуждаю по кухне… – Дверь была открыта, – хрипло вымолвил он. – Господи, конечно… Я вышла в подъезд, а потом забыла ее закрыть. Там местные хулиганы… хулиганили. – Я видел, – буркнул он, – парни в стельку, я столкнулся с ними во дворе. В этом районе подобные экземпляры, видимо, не редкость? В этом районе в любое время суток – патриархальная Англия! С Павлом было что-то не в порядке. Кто из них сошел с ума? Он стоял, как бедный родственник, не знал, куда деть руки. Физиономия то бледнела, то покрывалась пунцовыми пятнами. – Ответь, пожалуйста, на несложный вопрос, Павел, – вкрадчиво молвила она. – Что ты делаешь в моей квартире? Я, между прочим, по-прежнему замужем. Ты следишь за моим мужем и в курсе его перемещений по городу? Или надеешься на чей-то протекционизм? – Дверь была открыта, – хрипло повторил он. Ну, точно, оба свихнулись. – Я не спрашиваю, КАК ты попал в мою квартиру, это мы прошли, – ласково сказала она и задумалась, не обнять ли его вторично – уж больно беспомощным он выглядел. – Я спрашиваю, что ты делаешь в моей квартире? Это разные вещи, нет? Или с этого дня наш потаенный роман переходит в авантюрную плоскость? Он сглотнул так, словно у него в горле выросла опухоль. – Я извиняюсь… – выдавил он. – Это глупая ошибка… – Только не говори, что ошибся адресом! – вскипела она. – Веди себя прилично, что происходит?.. Постой, Павел, подожди, ты неправильно понял, я уже заткнулась… Он задрожал (примерно на том месте, когда она назвала его по имени), попятился в прихожую. Никогда она не видела его таким растерянным. Что с ней не так? Третий глаз вырос? Хлопнула дверь. Она отметила, что снова не сработала защелка, но к действию это знание не подвигло. Она стояла, оглушенная, растерянная. Обида душила. Взяла себя в руки и стала думать – что это было? Ну, пришел. Разум помутился, труба позвала в дорогу. Сам не понял, что творит. И это нормальное объяснение? Она блуждала по необъятной квартире, терялась в трех извилинах. Подошла к окну, откуда просматривался фасад коммерческого банка «Доверие», занимающего два этажа в жилой глыбе, мраморный портал, монументальные ступени, цивилизованная парковка, на которой Максим выбил постоянное место для ее куклы. Машинка стояла в почетном окружении внедорожников солидных бизнесменов. Зачем в городе внедорожники? Чтобы ездить по тротуарам и газонам? Мимо шли какие-то люди, проезжали автомобили. Она выпадала из времени и пространства, стояла, тупо созерцала свою крохотную «самодвижущуюся повозку». За спиной раздался шорох. Она повернулась. Посреди гостиной в нерешительности застыл Павел! Он смотрел на нее изумленными глазами, не знал, куда деть руки, и очень выразительно демонстрировал изделие из золота – молчание. – Вернулся… – выдохнула она, подбежала, прижалась к его широкой груди. Просто фонтан эмоций! Она смеялась, тянулась губами к его выбритому подбородку. Он выбрался из плена тормозящих устройств, обнял ее за талию. Мужские руки подрагивали. – Дверь опять была открыта… – прошептал он. Его дыхание стало учащаться, он дрожал, как газующая у светофора машина, крупинки пота блестели на лбу. – Это для тебя, – отозвалась она. – Я знала, что ты вернешься… Подожди, милый, я позвоню своему горе-мужу, нужно убедиться, что он на работе, мы же не собираемся заняться самоликвидацией… Он не собирался ждать. Поднял ее на руки, стал вертеться, как механическая балерина, гадая, где же в этих хоромах спальня… ГЛАВА ВТОРАЯ Он вырвался из собственного дома, как из душного склепа. Не существует для человека ничего невозможного. Но сколько всего невыносимого! – С праздником тебя, зятек, – посмеиваясь, заявила теща, перекрывая дорогу у ванной комнаты. – С каким, Тамара Александровна? – Он кисло улыбнулся, внося свой скромный вклад в дело мира и согласия. – Уезжаю от вас на пару дней. – Она внимательно следила за его мимикой, но он не выдал своей нечаянной радости. – Навестить хочу подругу в Венгерово… О, ты только не волнуйся, провожать меня в аэропорт не надо, потому что самолеты туда не летают, да, собственно, и поезда не ходят. – А как же вы поедете, Тамара Александровна? «Вас сбросят на парашюте?» – Последнюю фразу он произнес мысленно – еще не выжил из ума. Теща что-то проворчала про друга безоблачного послевоенного детства, который тоже собирается в Венгерово на личной машине. Потом она опять брюзжала, хлопая дверцами холодильников – про невроз навязчивых движений, что ее опять покусали цены в магазине, что при таком обилии холодильников в доме их содержимое могло бы быть разнообразнее. Съедобно ли содержимое всех этих многочисленных пакетов, упаковок, баночек с наклейками? Смолин не удержался от шпильки – съязвил, что лучший способ узнать, съедобен ли продукт – это его съесть. Сказал и заперся в ванной. Уставился в зеркало. У существа, смотрящего из зазеркалья, на лбу было написано, что Дарвин был прав… Тамара Александровна пожаловалась Альбине. Когда он вернулся в спальню, чтобы воспользоваться платяным шкафом, супруга уже не спала. Сидела, нахохлившись, в мятой ночной сорочке, уныло рассматривала родинку на плече. Смолин отвел глаза. Застывшая, холодная красота в последнее время не вдохновляла. – Ты должен быть посдержаннее с мамой, – хмуро сказала Альбина. – Я понимаю, что она тебе надоела до полного неприятия, но мы же цивилизованные люди, нет? Сегодня она уедет. А на следующей неделе собирается обратно в свою Кыштовку. – Хорошо, я напрягусь, – пообещал Смолин, забираясь в шкаф. – Ты не слишком рано встала? – Нет, – возразила Альбина. Судя по шелесту и кряхтению пружин, она избавлялась от ночной сорочки и тянулась за «рабочим» бельем. – В отличие от некоторых, мой утренний сон не делится на две части – до звонка будильника и после. Если надо, значит, надо. Когда он выбрался из шкафа, Альбина уже облачилась в строгое белье и изучала содержимое своей прикроватной тумбочки – с таким видом, словно в ней чего-то не хватало. «Вибратора, – подумал Смолин, – идентичного натуральному. Не удивлюсь, если в один прекрасный день нас станет трое». Их отношения перетекали из зоны умеренной прохлады в зону приличных холодов. Теща Тамара Александровна придерживалась стойкого мнения, что эти двое – не пара. Она пронесла это мнение через долгие семь лет и только укрепила его. Теперь того же мнения придерживались остальные участники вялотекущего семейного триллера. Детей в семье не было. Кто бесплоден, не выясняли. Альбина работала в похоронном агентстве «Белая ночь» – мало того, она им руководила и даже придумала название (довольно спорное). В светлом прошлом Альбина торговала цветами, впоследствии бизнес разросся, потом скончался родной брат, и весь его печальный бизнес придавил Альбину мертвым грузом. Нормальные люди советовали продать бизнес. Альбина колебалась. Последней каплей стал скандал, устроенный Смолиным. Отличное решение – выслушай мужа и сделай наоборот. Она попробовала и втянулась. Клиент всегда мертв, все такое. Да и люди стали умирать чаще, денег у безутешных родственников стало больше – в связи с неуклонно растущим благосостоянием граждан… – Ты опять к своим покойникам? – равнодушно спросил Смолин. – А ты опять к своим живым? – парировала Альбина. – У меня тоже случаются покойники, – похвастался Смолин. – Работаем по наследствам. А те, кто их составляют, имеют странное свойство умирать раньше, чем планируют. Но общаемся мы – тут ты права – исключительно с живыми. – Кстати, о наследстве, – задумчиво сказала Альбина. – Хочешь сгрузить на меня своих клиентов? – насторожился Смолин. Очень трудно вывести из равновесия холодную женщину. – Нет. – Она презрительно скривила губы. – Не дождешься. Я вспомнила, как на старославянском языке звучало слово «наследство». Извини, дорогой, но это «задница». – Да, отчасти ты права, – согласился Смолин. – В древнем своде российских законов – так называемой «Русской правде» – фигурирует именно это слово. Но, увы, дорогая, с ударением на «и». «Задни ?ца». И сразу другой смысл, верно? Итак, он вывалился из дома, как из душного склепа. По привычке шагнул к гаражу, вспомнил, что машина переехала в автосервис, развернулся, зашагал обратно, мысленно подсчитывая, во сколько денег обойдется так называемый профилактический осмотр. Возможно, права любезная Тамара Александровна – зарабатывал ее зять немного. Смолин трудился в адвокатской конторе «Богоявленский и сыновья». В фирме царила атмосфера умеренно-демократической тирании. Больше всего там обожали пускать пыль в глаза. Никакими «сыновьями» в конторе не пахло, фамилия Богоявленский была псевдонимом некоего Шельмана Михал Михалыча (с такой фамилией уж точно репутацию не сделаешь), но данный факт тщательно скрывался. Любимым ругательством в конторе была загадочная для непосвященных фраза: «Иди ты в Андорру». Немногие знали, что в крошечном европейском государстве четверть века назад запретили адвокатов. Как класс. Тамошнее правосудие убеждено, что ловкие юристы могут и дьявола сделать богом, нечего им делать в суде, только головы морочат присяжным… До станции метро «Заельцовская» оставалось четыре шага. Ехать – два пролета под Красным проспектом. Нужды в автомобиле не было. Но не успел он влиться в толпу, штурмующую стеклянные двери, как зазвонил телефон. – Мама спрашивает, – сухо сказала Альбина, – не будешь ли ты столь любезен отвезти ее сегодня днем на улицу Станционную, где ее подберет один старый знакомый, с которым она поедет в Венгерово? – Как-то сложно, – озадачился Смолин. – Ничего сложного, – возразила Альбина. – Дедушка старый, он не знает, что такое город, и боится на своей машине типа «Вятка» появляться в центре. – Могу ее подвезти только на трамвае, – злорадно сказал Смолин. – Машина в автосервисе. Я, кстати, говорил. – Я, кстати, не помню. То есть ты отказываешься? – Отказываюсь? – поразился Смолин. – Отказываюсь… что? Подвезти твою мать на трамвае? – Хорошо, я так ей и передам. – Альбина бросила трубку. Он заскрипел зубами от злости – достала-таки. Кинулся к стеклянным дверям, но вновь включился телефон. Звонил коллега Рудик Харчевский. Особым жизнелюбием голос абонента не отличался – нормальное явление для понедельника. – Привет, – хрипло вымолвил Рудик. – Привет, – согласился Смолин. – Позвольте угадать. Ты вчера мешал желудочную микстуру с жидкостью для ращения волос? – Нет, – отрезал Рудик, – жизнь такова, что постоянно ставит перед нами бутылку водки. Да, я выпил вчера. Но я уже практически на работе. – Я тоже буду. – Не будешь. Михал Михалыч изволит тебя послать. Меняй направление и следуй по адресу: улица 26 Бакинских комиссаров, восемнадцать, квартира… такая же. – Почему меня? – А кого? Международных наблюдателей? – Господи, да где это? – У тебя нет GPS? – удивился Рудик. – В голове? – В машине. – Машина в ремонте. – Сочувствую, – хмыкнул Рудик. – Но деваться некуда, против кармы не попрешь. Можешь оспорить повеление, но учти, что в спорах рождается не истина, а грибы и сибирская язва. По указанному адресу ты найдешь некую Талысину Татьяну Геннадьевну. Это дочь Гангреевой, которая приходится дочерью, а проще говоря, наследницей безвременно почившей Ермаковой – чудаковатой старухи из Дома под часами. Запомни эту несложную цепочку: Ермакова – Гангреева – Талысина. Итак, Гангреева – единственная наследница. Так думали до пятницы. Но в пятницу огласили завещание, и выяснилось, что старуха отвалила внучке целую квартиру. Гангреева в шоке. Не хочет видеть дочь и, похоже, забыла, что она мать. Талысина, вероятно, не в курсе. С матерью она почти не общается, а о существовании доброй бабушки и вовсе забыла. Ты должен ее найти, поставить в известность, зачитать… – Права, – усмехнулся Смолин. – Вы уверены, что ей нельзя, например, позвонить? – Звонили. Не берет. Если верить ее матери (а верить ли матери, вопрос интересный), Талысина в данный момент нигде не работает, не учится, полгода не оплачивала коммунальные счета и не жаждет встреч с представителями жилищных контор. А известить ее мы обязаны СЕГОДНЯ. Так что дуй. Дорога не близкая, до обеда можешь не появляться. – Да где это? – в сердцах воскликнул Смолин. – А я знаю? – с убивающей простотой отозвался Рудик и повесил трубку. Он представил, как Харчевский потянулся к чайнику; как всунулся в комнату мэтр Богоявленский, известил, что до вечера не появится, как потянулся народ с чашками: надутый очкарик Виктор Плотников, впорхнула улыбчивая Лара Малинович в здоровенных очках, эротично уселась на стол Смолина, потекла непринужденная беседа. Для чего еще создан понедельник? Для отдыха на работе после трудных выходных. Он сплюнул, побежал на переход, где догорал зеленый. К остановке подлетала стайка маршрутных автобусов. Интуиция подсказывала, что на метро до упомянутой улицы ему не добраться… Он поразился протяженности городских окраин. С двумя пересадками доехал до Верещеевского парка – обширной лесисто-заболоченной территории, окруженной промышленной зоной. Плутал мглистыми переулками, выслушивая от местных жителей противоречивые указания. У истока улицы еще стояли приличные дома, но за забором автобазы потянулись бараки, заросшие чахлыми тополями. Он шел и удивлялся – куда его занесло? Неужели в наше время, под боком у приличного мегаполиса существуют подобные «спутники», где живут люди? Бараки уплотнялись, дорога превращалась в сплошную колдобину. Стаи бродячих собак зорко патрулировали окрестности. К нужному дому он подошел без двух одиннадцать – глянул на часы и ужаснулся: где его носило два с половиной часа? Чертыхаясь, что повелся на элементарную «разводку», зашагал к бараку, погруженному в неопрятную растительность. Умирающие тополя клонили головы. В двухэтажном бараке был всего один подъезд. Из него вываливалась пара пьяных, виртуозно матерящихся «автохтонов». Автомобильное правило «дай дорогу дураку» работает и в сухопутном мире – Смолин посторонился. – А это что за т-тетерев? – спотыкаясь, пробормотал алкаш. – Г-где, К-колян? – «Коллега» алкаша принялся ловить разбегающийся фокус. – Д-да здесь был… – Эти двое практически ничего не видели. Спотыкаясь, побрели прочь. Смолин пожал плечами, вошел в подъезд. В бараке пахло кошками и отходами человеческой жизнедеятельности. Древняя штукатурка отслаивалась от потолка, свисала клочьями, на стенах красовались замысловатые «фрески» от сырости. Дом возводился в сороковые годы – когда эвакуировали за Урал заводы, и нужно было срочно расселять рабочих. Он с изумлением озирался. И в этом милом местечке проживает будущая владелица квартиры в центре за бешеные деньги? Ну что ж, ей пора переезжать… Он освоил длинный коридор, заглянул в почтовые ящики – у всех выломаны дверцы, и никакой корреспонденции. Ступил на аварийную лестницу, прислушался. Почему его охватило волнение? В бараке было тихо – только за стеной прерывисто гудело. Самогонный аппарат, – решил Смолин. Он обнаружил на втором этаже аналогичный коридор и на цыпочках начал продвижение, боязливо поглядывая по сторонам. На дверях сохранились таблички. Восемнадцатая квартира располагалась в конце коридора. Не дверь, а мечта омоновца. Он вытер ноги о сморщенный коврик, поискал звонок, занес руку, чтобы постучать. Еще раз прислушался, постучал. Дверь открылась от удара костяшками пальцев. Он подождал, стукнул еще раз. Щель расширилась. Показалась стена, оклеенная обоями в пошлых подсолнухах, огрызок зеркала, половицы с отслаивающейся краской. Дальнейшие действия Смолина были нелогичны. Нормальный человек постучал бы громче, что-нибудь крикнул. Но Смолин погрузился в странное состояние. Он вошел в узкий коридор с огрызком зеркала. Мебели в прихожей не было, за исключением вешалки со старыми плащами. В горле пересохло. Он уже не отдавал отчет своим поступкам. Шагнул за порог, отделяющий прихожую от квартиры. И обнаружил в ветхом жилище странную женщину. Она должна была заметить его. Но она не замечала. Он мог поклясться, несколько раз она обращала взор в его сторону – он проходил сквозь него, не задерживаясь. Смолин сместился за колченогий трельяж, стоял, как зачарованный. Щеки пылали. Он не мог ни уйти, ни окликнуть ее. Никогда не замечал за собой проблем с принятием решений. Женщина была относительно молода, чуть за тридцать. Хорошенькое личико, каштановые волосы, интересно рассыпанные по плечам… и совершенно пустые огромные глаза. Она блуждала по квартире – в простеньких трико, закатанных до колен, смешных меховых тапках, в застиранной майке. Он не мог понять, чем она занимается. Но зрелище завораживало. Стерла ладошкой пыль с окна, выходящего на чахлое тополиное хозяйство, забралась в кособокий «славянский» шкаф, извлекла со дна кусок простыни, тщательно вытерла руки. Потом приблизилась к древнему телефонному аппарату (в детстве у родителей Смолина был такой же), сняла трубку, повертела ее, аккуратно вернула на рычаг. Словно лунатик, побрела на кухню, «интерьер» которой хорошо просматривался из «засады». Шипела кастрюля на ржавой «Лысьве». Она отодвинула ее как-то судорожно, щелкнула переключателем. Раздалось невнятное бормотание – женщина умела разговаривать. Потом она пропала. Из крана полилась вода. Хлопнула дверца холодильника, женщина вышла, грызя морковку. У нее были белые и, похоже, здоровые зубы. Она включила телевизор – архаичный «Рекорд» на одноногой подставке. Последующие действия напоминали поиски затерявшегося пульта, что было полной ерундой. Она прощупала углы старого кресла, осмотрелась, пожала плечами, приподняла кипу желтых газет на этажерке. Телевизор все равно не показывал – он был отключен от антенны. По экрану бегала рябь. Она вздохнула и выдернула вилку из розетки. Вновь отправилась на кухню, чуть не задев Смолина. Он затаил дыхание. Что он тут делает? Эта женщина не Талысина Татьяна Григорьевна. У нее серьезные проблемы с головой, у Талысиной их быть не должно. В противном случае мамаша Гангреева раструбила бы об этом на все рублевое пространство. Умалишенному трудно вступить в права наследования – требуется опекун, а уж такой удачи Гангреева бы не упустила. Приступы помутнения чередовались просветами. Она высыпала из флакончика несколько капсул, проглотила их. Движения стали увереннее, лицо осмысленнее. Но ей не везло в этот день. Хлопнула дверца, женщина вскрикнула, прищемив палец. Потекла вода, она сунула под нее палец, чтобы остудить… опять закричала. Смолин выскользнул из укрытия, на цыпочках добрался до проема. Неприятности по двое не ходили: она стояла к нему вполоборота, высасывала кровь из пальца. Пора, решил он. Попятился и вдруг заметил, что женщина напряглась. Резко повернулась, устремив на него осмысленный взор… Он мог замять неловкую ситуацию, объяснить, что не туда попал, просто выбежать из квартиры, отказавшись от комментариев. Но его пригвоздило к полу. У женщины были безумно красивые глаза. Он поймал себя на мысли, что ему не хочется уходить. Просто любопытно посмотреть, что будет дальше… Она побледнела, затем ее бросило в жар – щеки заалели. – Господи, Павел… – она хрипела, но интонации голоса были приятные. Она подошла к нему, пристально посмотрела в глаза… и вдруг обняла за шею. – Ты испугал меня… Он не помнил, как выскочил из квартиры. Очнулся на улице, когда порывистый ветер освежил голову. Ну и дела. Да, он Павел, но не до такой же степени… Бродячая собака покосилась в его сторону, побрела знакомиться, волоча хвост по земле. Он развернулся, не оглядываясь, зашагал к проезжей части. – Уважаемый Рудольф Валентинович, вы уверены, что дали мне точный адрес? – злобно прошипел он в трубку. – Какой адрес? – не понял Рудик. – Издеваешься? – взорвался Смолин. – Минуточку, – туго соображал коллега. – Ну да. Мы ищем негра в темной комнате. Хочешь сказать, что до сих пор не выполнил поручение шефа? Держу пари, Михалыч не возрадуется… – К черту Михалыча! – прорычал Смолин. – Мы работаем не для того, чтобы его радовать. Внятно продиктуй адрес Талысиной. – Улица 26 Бакинских комиссаров… – заунывно затянул Рудик. – Подожди, у меня тут на шпаргалке помечено… Ага, дом семнадцать, квартира… такая же. – Я убью тебя, Рудик… – То есть ты промахнулся, – злорадно констатировал коллега. – Мимо кассы, брат. – Ты сказал «восемнадцать, квартира… такая же». – Я не говорил «восемнадцать», – возразил коллега. – Я сказал: «дом семнадцать, квартира… такая же». С утра у меня были перебои с дикцией. А ты бы мог переспросить. А теперь выходит, что ты впустую потратил рабочее время, – в голосе коллеги зазвучали нотки профессионального любопытства. – У тебя такой голос, словно ты чудом избежал смертной казни. Что-то случилось… в восемнадцатом доме и восемнадцатой квартире? Тебя преследовал пьяный мужик с топором? – Хуже, – буркнул Смолин и выключил телефон. Он перешел дорогу, стал выискивать таблички на стенах домов. Табличек не было, хотя строения определенно имели нумерацию. Пришлось прибегнуть к подсказкам. Местная жительница, выбивающая половик у разрушенной взрывом беседки, сообщила, что живет в доме номер сорок пять, а если ему нужен семнадцатый, то нужно идти к началу улицы и там у кого-нибудь спросить. Обычное дело, когда нумерация на четной и нечетной сторонах не совпадает. Виновата автобаза, которая тянется на километр и значится под номером восемь. Он отправился на юг и через четверть часа уже взлетал по ступеням трехэтажного кирпичного строения. Квартира за дерматиновой дверью хранила молчание. Он в сердцах ругнулся. Приоткрылась соседняя дверь. Высунулся любопытный нос, осведомился, в чем дело. Он произвел на свет адвокатское удостоверение, водрузил под очи соседки. Дело жизни и смерти, мэм. Женщина по имени Татьяна… «Ой, а Танечка уехала, – вспомнила пожилая женщина. – Собралась на днях и уехала на Алтай – дешевым пассажирским поездом. Вернется через неделю. Связи с девушкой нет». – Огромное вам спасибо, сударыня, – поблагодарил Смолин и откланялся. – Это ты? – рыкнул он в трубку. – Это я, – согласился абонент. – Фирма «Сон разума». Говори. – Он что-то лихорадочно дожевывал. – Талысиной нет и не будет. – Думаешь, нам на это не наплевать? – зевнул Рудик. – Лично мы – Рудольф Валентинович – занимаемся другим делом, а наследство Ермаковой курирует сам Михалыч. Ему и напрягаться. Ты все на севере? – Начинаю отход на юг. – Не очень весело шагать по просторам? – хихикнул Рудик. – Можешь не спешить. Шельман уехал, а торт, который дали Лариске в качестве взятки, мы уже съели. Так что извини. Прилетающий поздно пролетает мимо. Он вышел на улицу… и только бесу, толкнувшему его под коленку, было ясно, что происходит. Вместо того чтобы пойти через Верещеевский парк на конечную остановку общественного транспорта, он зашагал в другую сторону… Во всем, что было, отсутствовал здравый смысл. Вся его предыдущая жизнь подчинялась здравому смыслу. Никогда не разрешал он эмоциям брать верх над разумом. Даже в связях с женщинами. Пил в меру, грешил в меру, не понимая тех людей, которые считали, что если бы мы знали меру, то остались бы обезьянами. И вот пришел тот день, когда сломался предохранительный клапан… Он подошел к восемнадцатому дому с колотящимся сердцем. Женщина мерцала в окне, она смотрела поверх его головы. Неподвижная, печальная. Он понял, зачем пришел. Увидеть ее еще раз. «Ты увидел ее, – сказал он себе. – Теперь чеши отсюда. Рабочий день в разгаре. Надо трудиться, чтобы не выглядеть в глазах семейных недругов проверенным паразитом». Но образ женщины в окне взывал к чему-то дикому. Он пошел проторенным путем: обжитый мурзиками подъезд, коридор, похожий на тюремный, лестница, еще коридор… Открытая дверь. Опять забыла запереть? Что творилось у нее в голове? Он вошел – уже решительно, хотя представить не мог, как вести себя с незнакомой женщиной, у которой в голове… Она стояла у окна, опустив руки по швам. Вся такая трогательная, беззащитная. Он поедал ее глазами – волнистые волосы, стекающие с плеч, миниатюрную талию, линию бедер, черную родинку на задней стороне голени. В ней чувствовалось какое-то напряжение. Бурное желание обрушилось на Смолина! Подойти, обнять, зарыться в чистые волосы, услышать голос с необычным тембром… Она услышала шорох, обернулась. Взгляды встретились. «Схожу с ума, – запаниковал Смолин. – Я ее не знаю. А она считает, что знает меня…» – Вернулся… – выдохнула она. Знакомый огонек зажегся в глазах. Она засмеялась приятным смехом, вспорхнула, прижалась к его неровно вздымающемуся торсу, погладила по спине, зажмурилась, сделав счастливое детское лицо, потянулась губами к его отвисшему подбородку. Он в долгу не остался, храбро обнял ее за талию. Что-то сладкое потекло по конечностям… – Твоя дверь опять была открыта… – прошептал он сорванным голосом. Жирная капля пота скользнула со лба на переносицу. – Глупенький, это для тебя, – прошептала она. – Я знала, что ты вернешься… Подожди, милый, не спеши, я должна позвонить мужу, нужно убедиться, что он на работе, мы же не хотим заняться самоликвидацией… Он ждать не собирался. Несложное движение, женщина ойкнула, взлетая к нему на руки. Засмеялась, обвила за шею. Он растерянно кружил на месте. Кухня, прихожая… Он внес ее в отгороженный шторкой проем. Крохотная каморка три на три. Облезлые стены с остатками на совесть прилипших обоев, нищета, убогость. Но чисто. Можно жить бедно, но нужно жить чисто… Разложенная софа, заправленная покрывалом. Он споткнулся, не донеся свою «жертву» до вожделенного койко-места. Спасла инерция – они упали именно туда, куда он целился. Вцепились друг в дружку… Ее искушенность в любовных играх немного пугала. Но это не был механический секс. Она любила его, делала все, чтобы доставить ему удовольствие. Она была абсолютно НОРМАЛЬНА в эти минуты. Она его знала, знала давно, достаточно, чтобы любить и сделать главным содержанием своей нелепой жизни. Смолин понял – ей нельзя давать понять, что они встретились только сегодня. Они распались, обливаясь потом, долго не могли прийти в себя. – Полежи, я скоро вернусь. – Она спорхнула с софы. – Эй, ты куда? – он испугался, простер к ней руки. – Во-первых, дорогой, – она застыла на пороге – нагая, блестящая от пота, вся такая странная и интересная, – это не ты должен беспокоиться, что я исчезну, а я должна беспокоиться, что ты исчезнешь. Во-вторых, мне нужно в ванну. В-третьих, мне нужно принять витамины. В-четвертых, мне нужно позвонить мужу. Ты же не собираешься уходить сию минуту? Она ушла, качнулась шторка. Он подавил искушение броситься за ней, подслушать, кому она будет звонить, будет ли вообще звонить и какие слова станет при этом говорить. В ее сознании переплетались ощущение реальности и полная оторванность от жизни. Она жила сегодняшним днем – 16 сентября, но при этом пребывала непонятно где. У нее была нормальная речь, мягкое чувство юмора, но говорила она о вещах, которых не было. О муже, о машине на банковской стоянке, о несостоявшемся походе в салон красоте, о доме, где она живет. Ей казалось, что они любовники – давно и страстно (он содрогнулся, представив, что в квартиру мог сегодня зайти другой мужчина). Она не знала, что обитает в ветхом доме барачного типа (на такие условия согласится не всякий незаконный иммигрант). Она могла справляться с бытовыми устройствами – краном, плитой, выключателем – делала это привычно, могла постирать, приготовить, но то, что она при этом видела, было из другой области. А еще капсулы, которые она принимала с пугающей регулярностью, почитая их за витамины… Возможно, именно от этих таблеток – то приближалась к грани, за которой реальность, то ныряла в омут галлюцинаций. Следовало разобраться с этим «лекарством». Но не сейчас. В крохотной комнате с облезлым потолком, где пахло штукатуркой и простеньким освежителем, было хорошо и комфортно. Никогда ему не было так уютно в родном доме – даже в лучшие с Альбиной годы… Он расслабился, закрыл глаза, а когда открыл, на нем сидела обнаженная женщина и хитро на него смотрела. – Ты прости, что я без цветов, не предупредил… – прохрипел он, когда улеглась вторая волна страсти, и они распались, как половинки разбитой топором чурки. – Я знаю, жадность – лучшее средство от женщин, – она засмеялась, погладила его по животу. – Это шутка, милый. Нельзя приходить с цветами к замужней женщине. Я, конечно, выкручусь, но зачем? – Она повернулась на бок. – Ты не ответил, как ты оказался здесь? Я безумно рада, мы так давно не виделись… и все же, Пашенька? Сердце сжалось, когда она назвала его по имени. Он был бы рад ответить взаимностью, но не знал ее имени. Отвечать надо было без шуток. В своей реальности она была вменяемой и первым делом почувствовала бы фальшь. – Встречаться с твоим мужем я точно не хотел, – поведал он. – Просто соскучился. С телефоном ерунда – то работает, то бастует. Подъехал, увидел тебя в окне. И сразу подумал, что ты одна. У тебя такое было лицо… – Рисковый ты парень. – Она придвинулась к нему под бочок. – Можешь не волноваться, Максим придет только вечером. – Его зовут Максим? – А ты не знал? – она удивленно покосилась на его открытый честный глаз. – Забыл, – спохватился он, – нет, я помню, он солидный мужчина, с непривитыми навыками человеческого общежития… – Хам он, – фыркнула она. – Может подать себя в обществе, но дома груб и невоспитан. Хорошие манеры не в числе его добродетелей. А еще у него есть любовница, я точно знаю. – Он у тебя бабник? – удивился Смолин. – Ну… может, и не такой отпетый ходок, но кого-то завел. Пусть делает, что хочет, мне безразлично. – Она прижалась к его щеке. Потом отстранилась. – Ты сегодня странный. Смотришь, словно никогда не видел. Неуверенный, робкий. Нет, в постели ты по-прежнему герой… – Ее рука скользнула по низу живота, зацепилась за естественную преграду. «Стоит поговорить предметно», – подумал Смолин. – Давай сыграем? – предложил он. Она прыснула. – Давай. – Постой, ты не поняла… Давай представим, что у меня тотальная амнезия и я впервые тебя вижу. Ты расскажешь о себе. – А ты расскажешь о себе? – подхватила она. – Нет. ТЫ расскажешь обо мне. Она уставилась на него с интересом. Даже как-то подозрительно. – Ну, хорошо, – согласилась она неуверенно, – давай. А потом объяснишь, зачем все это. Он совсем запутался, у кого тут проблемы. Кира Ильинична Князева (в девичестве Юганова) – супруга Максима Леонидовича Князева, властвующего в рекламном бизнесе и меньше всего озабоченного тем, что реклама должна быть адекватной товару. Имеется мелкий сын Данилка, но в данный исторический момент отсутствует. Проживает Кира Ильинична в новом доме в так называемом «тихом» центре. Рядом с домом расположен банк, где у мужа что-то припрятано, элитная автопарковка, элитная мусорка, в которую жильцы дома опустошают свои элитные мусорные ведра. Кира Ильинична не работает, изнывает от скуки. Улица, на которой она проживает, называется Депутатской… – Проходит амнезия? – ласково спросила она. – Может, прервемся на минуточку? – Что ты знаешь обо мне? – Ты женат. – Вот как? – А это не так? – Это так, – вздохнул он. – Чем я занимаюсь? – Не знаю. – Она обезоруживающе улыбнулась. – Ты не рассказывал, чем ты зарабатываешь, но как-то проговорился про крупную сумму… Его явно с кем-то путали. Он никому не хвастался про крупную сумму. Нечем хвастаться. – Мы с тобой встречались на нейтральной территории – в парке, на берегу, несколько раз откупали номер в гостинице. А познакомились мы… Слушай, – она встревожилась, – ты смотришь такими глазами, словно действительно этого не помнишь. – Помню, – успокоил он. – Так где мы с тобой познакомились? – Мы с тобой познакомились… – она начала уверенно и вдруг замолчала. Нахмурилась. По хорошенькому личику пробежала тень. Она растерянно улыбнулась, пробормотала. – Э-э, сейчас скажу…. Зазвенел телефон в валяющихся на полу брюках. Смолин кубарем скатился с кровати. Обычный рефлекс прикованного к сотовой связи человека. – Только не говори, что я стал причиной «coitus interrupted», – ехидно сказал Харчевский. – То есть? – разозлился Смолин. – Никогда не практикуешь прерванные половые акты? – развивал тему коллега. – Ладно, не рычи. Ты просто посадил ее на колени. Главное, посадить девушку на колени, а на шею уж сама залезет. – Ты выпил? – заподозрил Смолин. Рудик Харчевский был единственным работником конторы, не брезгующим крепкими напитками в любое время суток. Меру он знал, но несколько раз все же получал «последнее китайское предупреждение» от высокого начальства. – Ага, – подыграл Рудик, – на третьем месяце похмелья – тошнит, тянет на соленое. Увы, сегодня трезв, как богемское стекло. Павел, два часа дня, а тебя еще никто не видел в конторе. – Какая трагедия, – проворчал Смолин. – Можно подумать, все такие прилежные. Лариска наверняка опоздала с обеда… – Женщины не опаздывают, – назидательно сказал Рудик. – Женщины либо приходят, либо нет. А Лариска уникум – отпросилась в поликлинику, а вернулась с новой прической. В общем, так, приходила твоя клиентка – та, рыжая, по бракоразводному. А еще тебя мечтал увидеть Богоявленский. Он вонял – ну, ты знаешь, каждая рыба пахнет в меру своей испорченности. Он топал ногами, когда узнал, что ты не появился. С поправкой на публикацию его речь сводилась к следующему: если через полчаса ты не будешь в конторе, он станет страхом всей твоей недолгой жизни. – Так скоро я не буду. – Да и не надо, – разрешил Рудик. – В три часа у Богоявленского суд да дело, он уже отбыл, но если тебя не будет к его возвращению из суда… – Буду, – пообещал Смолин. – Прошу, не уходи, – взмолилась Кира. – Я работаю в адвокатской конторе, – сказал он. – Вырвался, но надо ехать, извини. Снова зажужжал телефон. «Мэтр Богоявленский», – уныло подумал Смолин. Но абонент оказался куда серьезнее. – Я звонила тебе в контору, тебя там нет, – строго сказала Альбина. – Я заметил, – сказал неверный муж, покосившись на лежащую под одеялом женщину. Она поняла, мордашка разразилась негодованием, губки вытянулись. – Работаешь с полевыми агентами, – усмехнулась Альбина. – Ну и как, операция проходит успешно? – Господи, да работаю я, – пробормотал Смолин. – Вот об этом я и говорю. Время два часа, дорогой. У тебя есть последняя возможность реабилитироваться перед тещей. Она уже собрала вещи. – Могу трамвай подогнать, – злорадно сказал Смолин. – Ситуация не меняется, знаешь ли. У меня по-прежнему нет машины. – Ничего удивительного, – обрадовалась Альбина, – именно в тот день, когда моя мама просит тебя куда-то ее отвезти – а делает она это нечасто, – у тебя пропадает машина. Любые слова в данной ситуации стали бы дополнительным отягощением вины. Он молчал. Впрочем, и молчание не пошло на пользу. – Счастливо поработать, – сказала Альбина таким тоном, что позавидовала бы Снежная королева, и швырнула трубку. Нагая женщина на корточках подползла к нему, заключила в объятия. – Хорошо, иди, я все понимаю. Но не пропадай надолго, хорошо?.. Эта женщина в окне… Он вышел из подъезда, как в открытый космос, завертел головой – в каком он мире, черт возьми? Все не так, все чужое. Угрюмые бараки, больные тополя. Вчерашний день… Он рысью добежал до угла, поднял голову. Женщина возникла в окне угловой квартиры, отогнула занавеску, улыбнулась ему, помахала рукой. Он послал ей жаркий поцелуй, двинул прочь, поражаясь вывертам человеческого сознания. Она его заметила – это факт. А вот все остальное вокруг него – ржавые крышки погребов, пустующее лежбище бомжей, фрагмент барака под номером шестнадцать – она не видела. Он выбрался на дорогу, остановился, чтобы прикурить. Со стороны цивилизации подъехал угловатый черный джип, съехал с дороги, протиснулся между островками кленового молодняка и встал у подъездной двери. Сидящим в салоне было лень пройти пешком тридцать метров. Екнуло сердце. Он спрятался за дерево. В доме восемнадцать квартир, но кто бы сомневался, что приехали в восемнадцатую? Интуиция не подкачала. Из джипа выбрался подтянутый тип в темном плаще и кепке, исподлобья глянул по сторонам, вошел в дом. В машине, кроме типа, никого не было, иначе стал бы он включать сигнализацию? Смолин похолодел. «Муж» приехал? Если странно, еще не криминально… Он выбросил сигарету, заспешил к подъезду. Вошел в барак, прислушался. Наверху поскрипывали ступени. Он на цыпочках пробежал по коридору, сделал остановку у почтовых ящиков, выбрался на лестницу… Он видел, как незнакомец дошел до квартиры, порылся в кармане, нашел ключ, открыл дверь, придерживая пакет. Он еле удержался, чтобы не броситься за ним. Ждать пришлось минут десять. Хлопнула входная дверь, заныли половицы – древняя старушка поднималась по лестнице, постукивая палочкой. Открылась дверь восемнадцатой квартиры, выбрался тип. Уже без пакета. Постоял, насупив брови, тронулся в путь. Смолин оторвался от косяка, ринулся вниз, обойдя на повороте старушку. Та угрюмо покосилась, он отвернулся – эти древние такие наблюдательные… Встал за тополем. Субъект в плаще вышел из дома, снял машину с охраны. Прежде чем исчезнуть в салоне, хмуро поглазел по сторонам, поднял голову. Женщина стояла в окне, сплющив нос о мутное стекло. Смотрела вдаль – с неземной печалью. Последний визитер был ей безразличен. Она его не видела. Но он ее видел… «Довольно, – думал Смолин, шагая к Верещеевскому парку. – Выброси из головы. Добром это дело не кончится». В четыре часа он сидел за рабочим столом и отбивался от назойливых взглядов. – Где был, чего видел? – любопытствовал Рудик Харчевский – болезненно худой, с ранними залысинами, одетый в безупречный костюм и ботинки за триста долларов. – Работал, – огрызался Смолин. – У меня и без вашей Талысиной разъездных дел по горло. Заехал в Северный поселок – проверить в местной управляющей компании жалобу сутяжницы Антохиной, потом на площади Калинина в здании проектных институтов убил полтора часа – там, оказывается, нет юридической конторы «Гранит» – съехала на прошлой неделе, а известить забыла… Он делал вид, что поглощен изучением документов, скопившихся на столе, выхватывал листы из папок, помещал в другие, и все это происходило под неусыпным взором коллег. – У тебя утомленный вид, Павел Аверьянович. – Лариса Малинович, статная дама в огромных очках, сделала выразительную паузу. – Признайся, ты водишь нас за нос. Ты подрабатываешь грузчиком на сортировочной станции, и сегодня была такая запарка… – Я тоже утомился, – зевнул рассудительный и такой же очкастый Виктор Плотников. – Пытался на прошлой неделе доказать Богоявленскому, что меня зовут Виктор, а не Трактор, но номер не удался, он взвалил на меня очередной бракоразводный процесс. А еще я должен по пятницам и средам ездить в филиал юридического на Советской и вести у школяров семинары по особенностям гражданского и уголовного судопроизводства со стороны защиты. В прошлую пятницу я чуть с ума не сошел, объясняя этим бездарям, кто такой обвиняемый и какие у него права. – Мы ждем тебя по пятницам и средам… – ангельским голоском пропела Лариса. Потом спросила: – А кто такой обвиняемый? – и густо покраснела. – Нет, я знаю, поймите меня правильно, но вот конкретная формулировка… Мы не занимаемся уголовными делами. – Вынесут постановление о привлечении тебя в качестве обвиняемого и покажут обвинительный акт – станешь обвиняемой, – пояснил Рудик. – А прав у этих несчастных больше, чем у бегающих на свободе, – позавидовал Виктор. – А первое право: знать, в чем тебя обвиняют. Коллеги лениво похихикали. Смолин не участвовал в беседе и стал объектом новых острот. – Это не физическое переутомление, – подметила Лариса и ласково погладила Смолина по голове. – У нашего Паши что-то с мозгами. – Их просто немного, – несмешно пошутил Рудик. – А недавно обнаружили француза с половиной мозга, – вспомнил эрудированный Виктор. – Странные дела у парня в голове. Серое и белое вещество тонким слоем выстилают стенки черепа, а остальное пространство занимает вода. Точнее, цереброспинальная жидкость. При этом житель Марселя абсолютно нормален, имеет семью и работает государственным служащим. – Зачем государственным служащим мозги? – пожал плечами Рудик. – За них государство думает. А кто за нас будет думать? Богоявленский? Сомневаюсь. Ты точно не нашел Талысину? – повернулся он к Смолину. – По мнению соседки, Талысина уехала к родне на Алтай, – буркнул Смолин. – К родне? – ужаснулся Рудик. – К какой еще родне? Не пугай меня. – Или к знакомым, – допустил Смолин. – Связи с ней нет, остается ждать, пока вернется. – Ужас, – покачал головой Рудик. – Не удивлюсь, если Гангреева, узнав об этом, отправит по следу дочери наемного убийцу. Ей и так досталось. Ухаживала до последнего дня за полоумной старухой… в общем, ей есть чем гордиться, если это не она, конечно, прикончила мать. – Не она, – вздохнула Лариса. – Тромб в легком, старуха просто лопнула. А Гангреева понятия не имеет, что такое медицина, и как с ее помощью умерщвлять людей. Она по специальности – бездельница с дипломом искусствоведа. Рудик усмехнулся. – Гангреевой не позавидуешь. Сорок процентов имущества без всяких завещательных возложений отходит неблагодарной дочери. А вот Гангреевой с завещательным возложением не повезло. Согласно воле матери, она обязана регулярно подкармливать голодных собачек в зооприюте на Волочаевской. А еще жертвовать ежемесячно четыреста долларов в пользу дома престарелых на Инской горке. В случае неисполнения условий все завещанное отторгается в пользу… угадайте, кого? – Талысиной, – пробормотал Смолин. – Да, – возликовал Рудик. – Непонятно, почему матери уперся этот дом престарелых. В богадельнях никогда не была, в связях с собаками не замечена. Словом, Ермаковой придется повертеться в гробу, пока жива ее дочь. Вы бы слышали, как Гангреева орала на Богоявленского по телефону – как будто это он умер и оставил бедную с носом. – Хрен поймешь богатеньких покойников, – отмахнулась Лариса. – Чудак на чудаке. Чем больше денег, тем больше условий. Светская львица из Калифорнии огласила последнюю волю: хочу, чтобы меня похоронили в шелковом ночном халате за рулем любимого автомобиля «Феррари». И чтобы сиденье было отодвинуто для комфорта. Представляете, как матерились гробовщики? Пришлось могилу залить бетоном, чтобы вандалы не откопали дорогую машину. – А блаженная старушка – тоже из Америки, – встрепенулся Виктор, – завещала свое состояние Богу. Вот так, без затей. А закон у них суров. Завертелась бюрократическая машина, шериф долго ждал появления счастливого наследника. Прошел установленный срок – наследник не явился, стали искать, не нашли, и шериф огласил примерно следующее заявление: «Мы долго и упорно искали, но не смогли обнаружить Бога на вверенной нам территории округа». То есть округ официально признан местом без Бога. – А в Финляндии наследником после оглашения завещания оказался Сатана, – хихикнул Рудик. – Но там и искать не стали. Государство отсудило все деньги себе. Остаток дня прошел в мистическом тумане. Коллеги рассосались, Богоявленский варился в суде. Смолин сидел за рабочим столом и впадал в оцепенение. В организме протекали химические процессы. Он не мог с собой совладать. Перед глазами стояла ЖЕНЩИНА. Он ощущал ее прикосновения, слышал ее голос, гладил тело, которое послушно поддавалось, принимая требуемую форму. Кто она такая, что делает в депрессивном районе, что за странная душевная болезнь ее сразила? Кто тот мужик, что таскает ей пакеты с едой и держит женщину под контролем? Влип, очкарик? Душа стонала. Мысли путались. Во всем, что его окружало, он видел только ЕЕ. Он прокрался в комнату для отдыха, сполоснул лицо, нашел у Рудика в столе недопитый коньяк, принял дозу совместно с освежителем дыхания. Попутно принял тройку посетителей. Миловидная пожилая женщина, страдающая пороком сердца, хотела знать, можно ли завещать наследнику свои шикарные долги. Он объяснил, что можно, но только с прочим имуществом, и чтобы долги не превышали стоимость имущества. Вторая миловидная женщина призналась, что четыре года назад развелась с ненавистным мужем, дружно распилили имущество. И вот ее осенило, что имущество было распилено неправильно, муж воспользовался ее неземной добротой, обманом присвоил вагончик на дачном участке, и нельзя ли это дело вернуть, поскольку вагончик ей дорог как память? Смолин терпеливо объяснил, что срок исковой давности по разделу имуществу три года, и что-то доказать в суде уже практически невозможно. Впрочем, можно попробовать, если у уважаемой посетительницы есть сумма, четырехкратно превышающая стоимость вагончика. Дама, фыркнув, удалилась, заявив, что обратится в другое агентство – где у работников не столь сложные представления о законе. После дамы пришел жизнерадостный мужчина с тросточкой, начал приставать, как ему составить завещание. – Идите к нотариусу, – послал посетителя Смолин, – напишет с ваших слов, а потом заверит. – А я уже написал, – радостно известил мужчина, – со своих слов. – То есть в свободной форме, – вздохнул Смолин. – Все равно несите нотариусу, там заверят. А лучше перепишите – без образных выражений, метафор, намеков. Если дело дойдет до суда, суд написанное будет понимать буквально, и вам может не понравиться. – А если я хочу, чтобы, гм… родные не знали о моей последней воле? – засмущался посетитель. – Вроде жив пока… – Пишите сами, пакуйте в конверт и все равно идите к нотариусу с двумя свидетелями. Они подпишут конверт, нотариус упакует его в другой конверт, сделает на нем удостоверяющую надпись. А вам выдаст справку о том, что завещание принято. Таким образом, вы обеспечите своим родным и близким приятный сюрприз. Элементарные вещи приходилось разжевывать. Мужчина с тросточкой вежливо поблагодарил, заверил «господина адвоката», что в ближайшие десять лет умирать не собирается, и, постукивая клюкой, удалился. Смолин тоскливо уставился на часы – минутная стрелка подло замедляла ход… Богоявленский ворвался в контору за минуту до окончания рабочего дня. Благообразный седой мужчина слегка за пятьдесят, с орлиным взором, горящими глазами, полный сил, сарказма, нереализованного потенциала. – Где все? – прорычал он. – Работают, сэр, – отчитался Смолин. – Но каждый в своей епархии. Главный адвокат презрительно покосился на подчиненного, скрипнул зубами. – Зайди ко мне через минуту. Смолин зашел. Кабинет Богоявленского был недавно отремонтирован и, по совету дизайнера, искуснейшим образом состарен. Интерьер воскрешал обстановку рабочего места вымершего английского лорда. Мягкая мебель, нагло имитирующая чиппендейловскую, бронзовые светильники, канделябры с массивными опорами, стены отделаны лакированным дубом, украшением бюро из черного дерева служила пудовая чернильница и пресс-папье – идеальное средство для нанесения черепно-мозговых травм, не совместимых с жизнью. Богоявленский, смежив усталые веки, развалился за столом и нервно постукивал пальцем по перламутровой полировке. Грозный вид владельца кабинета удачно оттенял книжный шкаф, забитый благородными томами, с которых уборщица Глафира, интеллигентно матерясь, регулярно стирала пыль. – Зашел? – приоткрыл орлиный глаз обладатель звучного псевдонима. – Прошу прощения, Михал Михалыч, – вкрадчиво сказал Смолин, – но у вас такой вид, словно вас столкнули в коляске с Потемкинской лестницы. – Откуда столкнули? – насупил брови «председатель». – С Потемкинской лестницы, – повторил Смолин. – Одесса, море, двести ступеней… – Я проиграл бракоразводный процесс гражданки Минн! – грохнул кулаком по столу Богоявленский. – Меня обули, как последнего неуча! – Поздравляю, сэр, – учтиво сказал Смолин. – Меня номинировали на звание идиота! – грохнул вторым кулаком мэтр. – Желаете об этом поговорить, сэр? – нарывался Смолин. – Это все Харчевский! – взвился Богоявленский. – Я доверился его непроверенной информации, что муж Минн живет двойной жизнью, содержа на стороне вторую семью! Но это лишь жалкая любовница! А гражданка Минн утаила от меня, что тоже имеет связь на стороне! Детектив, которого нанял Минн, предъявил суду железные доказательства этой связи! У гражданки Минн… тоже любовница! Невероятно… – Богоявленский громко выпустил пар. – Судья Неделин, к сожалению, мужчина. Он не любит лесбиянок, считает, что женщины созданы исключительно для того, чтобы ему краше жилось. В итоге все наши претензии… Эх… – А давайте всех уволим, сэр? Харчевского, гражданку Минн, судью Неделина… – Ты что, дурак? – удивленно посмотрел на него Богоявленский. – А вы не знали? – удивился Смолин. – Ой, иди отсюда. – Адвокат брезгливо отмахнулся. – С удовольствием, сэр. Если захотите поговорить… – Стой. – Смолин уже шагнул за дверь. Пришлось вернуться, принять смиренную стойку. – Что же я хотел… – Богоявленский усердно наморщил лоб. – Где твоя милость шлялась полдня? Смолин изобразил оскорбленную добродетель. Он был именно там, куда через испорченный телефон под названием Харчевский его отправил Михал Михалыч. На краю цивилизации. Он выполнял поручение. Результат неутешительный, но рано или поздно гражданка Талысина в городе объявится. – Замечательно, – восхитился босс, – не хватало нам еще осложнений в этом деле. Харчевский доложил, что ты неправильно его понял и напрасно потерял время. Смолин из последних сил изображал смирение. Обычное дело. Прав не тот, кто прав, а тот, кто первым пожалуется. Да, он ошибся адресом, попал в квартиру, где проживают посторонние, пришлось поплутать по местам не столь отдаленным… – Иди, – сказал Богоявленский, – нет, постой. – Может, мне распасться на две половинки, шеф? – учтиво спросил Смолин. – Не дерзи, – рыкнул начальник. – Забудь про Талысину. С завтрашнего дня займешься иском гражданки Комаровой Надежды Павловны к управляющей компании «Тулинка». Энергетики допустили скачок напряжения, и у гражданки Комаровой вышло из строя все, что было включено в розетку. Плазма с мощным разрешением, двухъядерный компьютер, японский холодильник, немецкая плита. Она предоставила список. Убытков на двести пятьдесят тысяч. Моральный ущерб оценивает в ту же сумму. Наша задача, чтобы по первому пункту компенсировали хотя бы двести тысяч, по второму – хоть что-то. Работай, Павел Аверьянович, наше дело правое. – Руководитель немигающим взором уставился на подчиненного. – Дело правое, Михал Михалыч, спору нет, – допустил Смолин, – но глухое. Враг не будет разбит, и победа, как всегда, останется за государством. Признайтесь, на что вы рассчитываете? – На прецедент, – отрезал Богоявленский. – Пора кончать с произволом государства над маленьким беззащитным человеком! Размышляя, с каких это пор беззащитные маленькие люди являются обладателями ультрамодной роскоши на четверть миллиона, Смолин покинул святая святых и пешком отправился домой. Не связывали ли гражданку Комарову с благородным юристом тесные дружеские отношения? Он пришел домой задолго до Альбины, блуждал сомнамбулой по пустым комнатам, соображая, чего же не хватает в этой квартире. Не хватало тещи. Приятно, но не более. Сила, равная мощности подъемного крана, работала на отрыв. – Что с тобой? – спросила Альбина, обнаружив мужа в подвешенном состоянии. – Утром у тебя был другой взгляд. – Одичал, – пояснил Смолин, равнодушно наблюдая, как жена разоблачается и, покачивая неувядающими бедрами, уходит под душ – смывать кладбищенские миазмы. Она оставила открытой дверь, он пошел за ней, пристроился бедным родственником на бельевой коробке. – Ужин приготовил? – пропадая под струей, спросила Альбина. – И не думал, – признался он. – В холодильнике что-то было. – Было, – согласилась Альбина. – Благородная пища древних греков. Древняя гречка. Мама в пятницу приготовила. Сама и ела. Кстати, насчет мамы… – Альбина задумалась под струей, а Смолину стало интересно, будет плановый скандал, или Альбина поменяет планы. Она поменяла планы. – Не стоит о грустном. – Не стоит, – согласился Смолин, – поругаться всегда успеем. – Все сидишь на коробке? – Мокрая голова спустя минуту высунулась из-за шторки. – Такое ощущение, что тебя терзает чувство вины. Я ошибаюсь? Чувство вины его действительно терзало. Не сказать, что рвало в клочья, но было. – Ошибаешься, – фыркнул он. – Богоявленский взвалил на меня дополнительную работу, теперь я у него под колпаком. – А работать не хочется, – кивнула Альбина и пропала в мареве горячего водоснабжения. – Представляешь, сегодня встретила одноклассника, он когда-то за мной ухаживал, дарил цветы, звал замуж, такой был милый, приятный во всех смыслах мальчик. Знаешь, он сильно изменился. Смолин молчал. Мир тесен. Как сказала Брижит Бардо, все мы однажды встретимся в постели. – Он умер, – развивала тему Альбина, – хоронить привезли. Коммерсант, примерный семьянин, увлекался парашютным спортом. А парашют возьми и не раскройся. Всю оставшуюся жизнь летел до земли. Ужас. Каково это, интересно, когда парашют не раскрывается? – Существует запасной, – заметил Смолин. – А если запасной не раскрывается? – Остается довериться интуиции. – Это так, – согласилась Альбина. – Интуиция в таких случаях, как правило, не подводит. Подашь полотенце? Он редко принимал по утрам душ – если не страдал, конечно, похмельем. Альбина покосилась на него как-то странно, когда он выбрался из ванной, закутанный в полотенце. – Можете забрать свой «Аккорд», – сообщил невероятную новость механик Федор. – Остались неполадки с вентиляцией и обогревом, зимой будут стекла потеть, но если вы так торопитесь… – Потрясающе, – покачала головой Альбина. – Вчера забрать машину и ублажить мою маму ты, конечно, не мог. – Прости, я исправлюсь. – Он чмокнул на прощание жену и побежал в автосервис. На работу он, конечно, опоздал. Машина – верное средство никуда не успеть. Вся контора была не в духе. Шеф Богоявленский, теряя терпение, втолковывал секретарше Клавочке, что «не» с глаголами пишется через пробел. Лара Малинович шипела на Рудика, который опрокинул ей на колени чашку с кофе. «А как я выведу это пятно?» – виновато отбивался Рудик. «Как вводил, так и выводи», – шипела Лариса. Потрясенный Виктор в четвертый раз рассказывал, как у него на заправке умыкнули телефон, оставленный на приборной панели. «Уму непостижимо, – жаловался Виктор. – Вышел заплатить. Не закрывать же машину, верно? Отъехал, схватил, чтобы позвонить клиенту, а он не хватается. А как возвращаться? На Большевистской такое движение, что до обеда не развернуться. Как в анекдоте, блин, человечество, матерясь, расстается со своим мобильником, кошельком, ключами…» – Знаешь, чем отличается человек от животного? – украдкой шепнул Смолину Рудик. – Человек способен воровать не только еду. – Российский человек, – уточнил Смолин. – У кавказцев есть традиция воровать невест. А у нас вообще воровать традиция. – Не воровать, а заниматься нестандартным приобретением, – поправила Лариса. Богоявленский не имел привычки забывать о своих поручениях. «Развод на работы», дружеский рык. «Члены партии приветствовали своего лидера стоя», – ядовито пошутил Виктор. Он пробивался через пробки на левый берег – с целью оказания гражданке Комаровой неотложных юридических услуг. В клиентке самым жутким образом уживались феминистка с нимфоманкой. Он выслушал лекцию о вреде мужчин в целом и энергетиков в частности, вежливо отклонил предложение одинокой сутяжницы обсудить вопросы в спальне. Уверил женщину, что еще вернется, и предложил на следующий день зайти в адвокатскую контору, которая поможет составить исковое заявление и запустить машину по добыче справедливости. Он был комком нервов, когда покинул клиентку, скатился с лестницы и сел за руль. Он не мог уже терпеть. Выключил телефон, заставил себя успокоиться, вклинился в поток транспорта, осаждающий мост… Кира открыла, и сердце сжалось. Она не была святой, но от нее исходило такое теплое сияние… Она улыбнулась, отлегло от сердца. Смолин расслабился. – Невинность под угрозой срыва, – кокетливо пошутила она. – Тебя не было неделю, Господи… Я решила, что ты никогда не вернешься… – Неделю? – поразился Смолин. Она засмеялась. – У тебя лицо, как у фотографа, у которого действительно вылетела птичка. Провалы в памяти, Пашенька? Входи скорее, боже, как я счастлива… Он смирился. Пришла любовь – нечаянная, злая. Перевернулось все, что было прочно и на века. Комната с тахтой стала Пятым Вавилоном. Они любили друг друга до потери пульса. Счастливый, как ребенок, он болтал на отвлеченные темы, наслаждался ее голосом, курил, пуская в форточку дым. Возвращался к ней, обнимал, тонул в ее глазах, поражался, откуда в этой женщине столько любви и ласки. Его уже не волновало, в каком мире он находится, не напрягала странная болезнь, обстоятельства, вынудившие ее поселиться на обрыве цивилизации… Он забыл про работу, отключенный телефон, машину, брошенную неведомо где, жену с пытливым интересом. Впрочем, реальный мир иногда вторгался в идиллию. – Я в ванную, – шепнул он, сползая с кровати. Допрыгал до санузла, слегка протрезвел, обозрев пол с выбитыми кафельными плитками, облезлое чугунное чудовище за жалкой клеенкой. Помыться надо – от него уже попахивало. – Полотенце есть? – всунулся он в спальню. – Ой, прости, забыла… – Она сбросила точеные ножки с кровати. – Лежи, лежи, – спохватился он. – Скажи где – сам найду. – Шкаф-купе в гостиной. Выбери самое красивое. Не было в этой юдоли никакого купе! Он обыскивал сумрачные кладовые, подпрыгивал, чтобы дотянуться до антресоли, сообразил забраться в ободранную тумбочку под обломками древнерусской швейной машинки, где нашел несколько стареньких полотенец – ветхих, в «дырочку», но чистых. – Свари мне кофе, – попросила она. – Там, кажется, три сорта, хочу «Мокко». Теряясь в загадках, он исследовал помещение с доисторической «Лысьвой» и холодильником «Поиск». Назвать это место кухней не повернулся бы язык. В холодильнике он наткнулся на свежее молоко, сметану, сырки в шоколаде, упаковку замороженных равиоли (в памяти возник таинственный посетитель на «Х-5»), флаконы с валерьянкой, пустырником. Сунулся в навесные шкафы, представляющие угрозу для стоящих под ними людей. И там не оказалось кофе. Перебрал контейнеры из непрозрачного пластика – крупы, сода, сухое молоко. В растерянности огляделся. Чайник со свистком – как трогательно. – Какой ты у меня несообразительный. – Она вошла на кухню, закутанная в тощий халатик, чмокнула его в затылок, включила плиту. Откопала в шкафу деревянную пивную кружку – у него не хватило ума в нее заглянуть – стала что-то расковыривать ложкой. Сжалось сердце, он обнял ее за плечи, зарылся носом в шелковые волосы. И долго я буду при этом статистом? – въелась стыдливая мысль. Они опять лежали в постели. Вдруг женщина напряглась, задрожала. Он почувствовал, как холодеет ее спина. Она резко села. – Тише… Муж на пороге… Звучало как «враг у ворот». Смолин затаил дыхание. Что за черт? В дверь настойчиво скреблись, поскрипывал металл. Удушливый страх сдавил горло. Он устыдился: или не мужик он, чего он так перепугался? Женщина не замужем. А если и не так, то давно пора кое-кому начистить рыло… Но страх не отпускал. В дверь не просто скреблись, стучали. – Это он, – выдохнула Кира. – Почему так рано?.. Надо действовать. – Она молниеносно влетела в халатик. – Дверь закрыта на задвижку изнутри. Я скажу ему, что спала. Что мы оставили? Твои ботинки в прихожей? – Да… – Суну в коробку. Больше ничего? – Одежда… – Хватай в охапку и полезай под койку. Лежи, как мышка, спрячь подальше свою гордыню. – Не полезу я под койку, – возмутился он. – Ради меня. – Она сделала умоляющие глаза. – Пожалуйста… Он скоро уйдет, у него работа, он должен в это время находиться в другом месте… Полное сумасшествие. Впрочем, с кем поведешься… Проклиная тот день, когда перестал заниматься спортом, он собрал свои тряпки, затолкал их под софу, лег на пол, пополз. Зажал нос, закрыл глаза. Никогда он еще не подвергался такому унижению… Он сопел в рукав, слушал. Доносился глухой мужской голос – Кира закрыла дверь. Скрипели половицы. Мужчина ходил по залу, ворчливо что-то вещал. Послышался шелест, стук – бросил на стол пакет с едой? Ругнулся, что-то треснуло – перевернулся стул или табуретка. Смолин изготовился к броску. Сударь, вы подлец, я вызываю вас на дуэль… Но нет, обычная неловкость. Женщина глухо засмеялась, мужчина что-то бросил. Скрип половиц отдавался в ушах – он подошел к двери. Взялся за ручку – дверь, надсадно охая, поволоклась. Возникло желание чихнуть – как же без него? Он зажал нос, принялся усердно дышать ртом. На кровати кавардак, неужели не сделает выводов? Достаточно потрогать простыню… Незнакомец стоял на пороге, размеренно дышал. Можно сделать красиво: тахта рассохлась, он отожмет ее от себя, перевернет на упыря, и поначалу будет весело. Потом, правда, будет грустно, но до этого надо дожить… Незнакомец сделал шаг – кровать, в которой развлекались явно не клопы, наводила на раздумья. Женщина из комнаты что-то громко спросила. Пришелец замялся, черные ботинки, начищенные импортным кремом, стали постукивать по полу носками. Оба приподнялись, дружно развернулись и удалились. Смолин перевел дыхание. Вскоре хлопнула входная дверь. Пот хлынул градом. Пронесло, мать его… Зашуршали тапочки, женщина встала на колени, нагнулась. Губы дрожали, формируясь в ехидную улыбочку. Блестели глаза – нездоровым блеском. – Отбой воздушной тревоги, – срывающимся шепотом оповестила Кира и нервно засмеялась. – Ты как тут? – Нормально, – прохрипел он. – Перенимаю повадки тараканов и клопов. Можно вылезать, или я тут еще поживу? – Давай. – Она просунула руку и погладила его по перекошенному лицу: – Мы деликатно решили деликатную проблему. Они сидели на полу, судорожно хихикали, трогали друг друга. Он стащил с нее халат, приступил к штурму. – Так быстро? – удивилась она. – Аморалки хочется, – объяснил он, – в хорошем смысле. Они лежали, тяжело дыша. – Зачем он приходил? – Я, кажется, засыпаю… – прошептала она. – Ты что-то спросил?.. Да, он ушел… Возмущался, почему я закрыла дверь на задвижку. Я сказала, что хулиганы долбились, я сильно испугалась. Он ругался, почему я так плохо пью свои витамины. Заставил выпить… Подожди, милый, ты куда пропадаешь? Никуда он не пропадал. Снова эти чертовы витамины. – Ты выпила? – Конечно… Конечно, выпила, он не слез бы с меня. Не волнуйся, милый, отдыхай, теперь он не скоро придет… «Витамины» уже работали. Ее клонило в сон, высыхал пот на лице, кожа делалась сухой, горячей. Глаза затягивала волокнистая пелена, блеск в глазах приобретая матовый характер. «Эта штука ее тормозит и «корректирует», – смекнул он. – Где ты держишь свои витамины? – На кухне… Серебряная шкатулка на холодильнике… Тоже хочешь принять? «Только и осталось, – подумал он, – для полного внедрения». Она уснула, сунув кулачок под щеку. Он на цыпочках прошел на кухню, снял с холодильника картонную коробку из-под обуви, начал перебирать содержимое. Ртутный градусник, аспирин, анальгин, знакомый белый флакончик… Он высыпал на ладонь несколько капсул, понюхал, ссыпал обратно. Имеет он право лишать женщину этой «подпитки»? Кто он, врач? Действие неважное, спору нет, но что с ней будет, если утром она не обнаружит своих «витаминов»? Истерика, ломка, смерть? Его передернуло, он сунул пузырек на место, коробку вернул на холодильник. Глянул на часы: на работе делать нечего. Завтра будет взбучка, но степень ее тяжести будет зависеть исключительно от его фантазии. Он вернулся в спальню. Тоскливо смотрел на спящую женщину. Уйти не хватило духа. Полежу, решил Смолин, и пойду с богом. Он пристроился рядом со спящей, обнял ее. Не заметил, как уснул. Очнулся от липкого страха. Во всех углах – темно. Женщина спала, мирно посапывая. Он ужаснулся – ничего себе, прилег. Вскинул руку – девять вечера. Отлично выспался. Черт! Он начал выбираться из трясины. Повторно укрыл, подоткнул спящую – она успела сбросить простыню. Отправился в зыбкий путь по лабиринтам «вторичного жилья». Рылся в бельевой коробке, выискивая ботинки, путался в шнурках. Хорошо, что дверь можно просто захлопнуть… Накрапывал дождик – верный спутник сентября. Он вышел из подъезда, встал, застигнутый врасплох запахами и звуками. Обострилась чувствительность. Менялось что-то в голове. Смещались ориентиры, центры моральной и интеллектуальной тяжести. Он точно помнил, что не пил никаких таблеток. Что тогда? А еще эти запахи… В округе не было действующих предприятий, зато в избытке хватало свалок. Ароматы жухлой листвы и гниющей коры смешивались с ароматами горелой резины, аммиака, жареной рыбы, часто посещаемого туалета. На первом этаже работал телевизор. Первое лицо в государстве уверяло серьезным голосом, тщательно скрывая иронию, что народ надо накормить, одеть, обуть (начать непременно с последнего). За дорогой нестройный хор выводил блатную песню, ругалась плохо воспитанная женщина. Он двинулся по тропе, едва очерченной восходящей луной, выбрался на дорогу – вернее, почти выбрался… и встал, охваченный смутным беспокойством. На обратной стороне дороги стоял массивный внедорожник, напоминающий очертаниями «Х-5». Сердце екнуло. Он бы не заметил эту штуку, не освещайся барак на нечетной стороне. Смолин отступил в кусты, вставил в зубы сигарету, стал остервенело жевать. Прохожих не было. В машине темнота, габаритные огни погашены. Там могло никого и не быть. Но он чувствовал – там кто-то есть. Приключение принимало нежелательный оборот. Или он излишне накручивает? Почувствуй пришелец неладное, заглянул бы под кровать. Но он уехал. Почувствовал, но не понял? Вернулся весь в сомнениях? Что он мог увидеть? Ничего (если не сидит тут уже часа четыре). В начале пятого Смолин закрыл форточку, задернул занавеску. Но спальня с дороги не просматривается, комната угловая, ее единственное окно расположено на торце здания, теоретически там можно посадить наблюдателя, но как-то сложно… Голова лихорадочно работала. Из машины могли заметить выходящего из подъезда человека. Ну и что? Восемнадцать квартир. Интуиция подсказывала, что Кира пока не в опасности. Он решил зайти с тыла, зафиксировать номер. Утром можно потрясти Генку Миллера из Центрального РОВД (проспорил коньяк в прошлом году и принципиально не отдает), пусть пробьет в смежном ведомстве. Он попятился, чтобы сделать обходной маневр, но как назло завелся мотор. Черный «бумер» медленно тронулся. Вспыхнули фары вместе с задними огнями. В желтом свете осветились островки чертополоха, вспаханный грунт. «Номер срисовать!» – спохватился Смолин, вывалился из кустов и побежал на дорогу. Он забыл, что каждый метр этого района тщательно «заминирован». Споткнулся о пустую бутылку, затем о другую «естественную» преграду – массивную, стальную, прочно вросшую в землю. Упал, не успев сгруппироваться. Обожгло плечо. Поднимаясь, он снова споткнулся (ну, чистый Рэмбо), колено провалилось в грязь, рука потеряла опору, он рухнул носом – этот салат вам так к лицу, сэр… – в насыщенную ароматами траву, а, выбираясь на «сушу», усугубил свое положение, собрав все нечистоты в округе… Когда он, чертыхаясь, размазывая грязь по лицу и одежде, выбрался на дорогу, габаритные огни превратились в волчьи глазки. Отлично закончился день. Размышляя о крутых поворотах на жизненном пути, он побрел искать свою машину. ГЛАВА ТРЕТЬЯ Ее память представляла грандиозную свалку. Голова разрывалась от воспоминаний. Одни противоречили другим, другие – третьим. Сны – отдельная грустная тема. Если бы она точно не знала, кто она такая, наверняка бы сошла с ума. Она лежала в кровати, ворочая неповоротливым механизмом – памятью. Вот до чего доводит праздный образ жизни и сидение дома. Впрочем, нет, на днях она куда-то выходила. Вот только куда… Великое открытие прошло стороной, но видимость порядка в голове установилась. В постели лежала Кира Ильинична Князева, муж убрался на работу, ребенок хулиганит в Тасино, вчера приходил Павел… и неделю назад приходил Павел. Она запахнула халат, доковыляла до порога, удивляясь, почему у нее две левые ноги. Встала в раздумьях. Куда идти, когда некуда? Побрела к телевизору. Он включился – ну конечно, Максим орал, каким это образом она умудряется смотреть телевизор, выключенный из розетки и из антенного гнезда? Самой было странно. Общение с четвероногим другом не затянулось. Пульт ДУ куда-то пропал. Она ткнула наугад несколько кнопок на панели. Слащавые новости, царедворцы, спасибо чиновникам за наше стабильное будущее, выбранный президент обмену и возврату не подлежит… На канале про огородников пенсионерка жаловалась, что в этом сезоне у нее не выросли огурцы. Посадить забыла? Бесилось неопрятное чудовище, издавая жуткие звуки и круша вооруженный до зубов спецназ… Кучка букв и цифр в правом углу экрана извещала, что сегодня среда, 18 сентября, утро, температура плюс двенадцать. Она подошла поближе, убедилась – среда, 18 сентября. Кто-то ошибался – либо она, либо телевизор. В понедельник шестнадцатого, пришел Павел – нелепый, не разбуженный. Потом опять пришел. Потом его неделю не было, потом явился, разбудив в ней любящую женщину, и выходит, что сегодня только среда? Она переспала. Отдельные части туловища не желали слушаться. Она доковыляла до зеркала, уставилась на исхудавшую особу. Халат был ничего, но вот содержимое… Может, забеременеть от нечего делать? – Но-но, – погрозила она пальцем своему ухмыльнувшемуся отражению. – Если ты думаешь о том же, о чем думаю я, то даже не думай. Странно, ее лицо оставалось неподвижным, а отражение продолжало ухмыляться. Она потрясла головой. Но стало только хуже. Голова заныла. Изображение расплывалось – по всем измерениям. Предметы покрывались трещинами, меняли цвет, очертания. Поблек, растеряв цветочки, ее любимый халат, провисли карманы, из них посыпались какие-то карманные монстры. Шикарный кожаный диван начал усыхать, сжиматься, сделался неказистым, чужим, в отдельных местах облезла кожа, обнажилось рваное нутро… Цепляясь за стены, она побрела на кухню – пить активные добавки. После их приема разум прояснится, тело оживет, и мир обретет привычные очертания. Она проглотила две таблетки, запила молоком из пакета, стала ждать, пока придут весточки от разума. Открыла глаза. Все в порядке. Искривление пространства не состоялось. Мир вернулся в прежние координаты. Кухня сделалась просторнее, на месте швейцарский гарнитур из натурального дуба, стойка, увитая вьюном и уставленная вазами с фруктовыми изделиями из папье-маше. Банковская карточка рядом с мусорным ведром – видно, Максим выбросил за ненадобностью (и промахнулся). Она машинально подняла ее, повертела, глянула на свет. Денег там точно не было, не выбросит этот жадина карту с деньгами. Она невольно задумалась – что можно сделать с банковской карточкой? Порезаться можно. Причесаться, если больше нечем. Можно стреляться из нее хлебными мякишами. Можно под стол подложить, чтобы не шатался. Так она и сделала – стол действительно шатался. Она просто обязана была покинуть эти стены и совершить прогулку. «Как у нас с деньгами?» – спросила она вчера у Максима. «Да ничего», – буркнул муж, копаясь в розетке, связующей телевизор с миром электричества. «А это сколько?» – уточнила она. «Совсем ничего, – буркнул он и засмеялся, довольный своей шуткой. – Прости, дорогая, но с деньгами временные трудности. Вся наличка в бизнесе. Потерпи пару дней». – «А на бензин?» – возмутилась она. «А зачем тебе бензин? – нахмурился муж. – Посмотри, какая грязь на улице, мы же не можем всеми днями торчать на мойке?» Она подошла к окну, посмотрела на мир, и желание выходить на улицу пропало. Разверзлись небеса, вселенский потоп сошел на землю. Дождь хлестал вертикально, почти бесшумно, и, видимо, уже давно. Очертания «элитки» с банком терялись за густой пеленой. Потоки воды неслись по проезжей части, игнорируя водоотводные решетки. За стеной ливня остались мусорные баки, парковка, где должна стоять ее машина… Дождь действовал угнетающе. Возвращались мрачные мысли. Она вспомнила, как вчера в подавленном состоянии вернулся с работы Максим, мрачно что-то сжевал, сгрузил грязную посуду в раковину, поволок ее в постель. Она терпела, сжав зубами подушку – все-таки муж. Представляла, что это Павел, и с достоинством выпуталась из ситуации, даже что-то простонала. А потом пошутила, что в следующий раз можно и понежнее, поскольку такое обращение с женщиной несколько противоречит Женевской конвенции о запрете пыток. Он уснул, а утром она опять его не видела, да и слава богу… Дождь не унимался. Ладно, решила она, вопрос с прогулкой разрешился. Можно заниматься домашними делами. Она выполнила водные процедуры, пытливо уставилась на свой лик в ванном зазеркалье. Что-то не устраивало ее в этой женщине. И ту, из зазеркалья, в оригинале что-то не устраивало. Такое ощущение, словно она порывалась сообщить ей важное известие. Почему Павел задавал глупые вопросы? Кто такая, где родилась, с кем спала. Где встречались, где познакомились… В ее шикарной автобиографической памяти выросла бетонная стена. Где они познакомились с Павлом… Нужно начать еще раз: от последнего свидания к первому. Несколько минут она стояла перед зеркалом с закрытыми глазами, потом открыла. Тетка на той стороне бесцеремонно ее разглядывала. Интересно, она тоже закрывала глаза, или… нет? Информации не было. Подумаешь, в другой раз вспомнит… Может, у него спросить? Она села в кресло с пакетом недопитого молока, подтащила телефон, набрала Павла. Родной человек оказался недоступен. Может, эти семь цифр неверны изначально? Не существуют в природе или принадлежат человеку, которого недавно убили и закопали вместе с телефоном? В припадке вялотекущего сомнамбулизма она позвонила свекрови в Тасино. – Здравствуйте, любезная Катерина Матвеевна… – Ты хочешь спросить, не одичал ли еще твой сын? – прохладно осведомилась свекровь. – Не имею права? – Твой сын в лесу, с ним все в порядке… – Господи, что он делает в лесу? – ужаснулась она. – Зацарапки на деревьях, – невозмутимо ответствовала свекровь, – чтобы не заблудиться. В этом году в наших лесах случился небывалый урожай опят, и твой сын отныне ездит в лес с дядей Сережей. Это, если ты не в курсе, мой последний муж. Он любит детей и прекрасно знает, как их воспитывать. В отличие от некоторых мам. – Какие ваши доказательства? – обиженно пробормотала она. – Нормальным людям не нужны доказательства, – отрезала свекровь. – Достаточно посмотреть на твоего запущенного ребенка. Мой сын не имеет времени заниматься его воспитанием, он постоянно занят на работе, а вот его жена, которая уже несколько лет нигде не работает… Она с треском швырнула трубку, а затем сидела, размышляя, звонила ли кому-то, или этот глупый разговор родился в воспаленном воображении. Часы тянулись сложной загогулиной. Она что-то жевала, спала, бродила по квартире, смотрела в телевизор. Приходил и уходил Максим – отсюда явствовало, что время не стояло на месте. У нее уже не было сил смотреть ему в глаза, говорить слова, заниматься сексом. В последний вечер, услышав ковыряние в замке, она убежала в спальню, зарылась в одеяло, притворилась спящей. Храпела в три октавы. Он изобразил из себя участливого, вошел на цыпочках, сел. Посидел. – Может, поболтаем? – спросил тихо. Она старательно засопела. Он потряс ее за плечо. – Ты спишь в это время суток, дорогая? – Ой, прости, – застонала она, – голова разболелась, решила прилечь… – Хотелось бы знать, что ты вбила в нее, раз она так разболелась, – ухмыльнулся супруг. – Ладно, спи, я принес продукты, сам что-нибудь приготовлю. Ты принимала свои витамины? – А то, – сказала она. – В промышленных масштабах. Она действительно уснула, а проснулась с раскалывающейся головой. В дверь стучали. С каких это пор у нее отсутствует звонок? Она долго приходила в себя, доковыляла до прихожей… и рухнула в объятия возбужденного Павла. – Не волнуйся, – шептал он, сверкая глазами, – твой злодей уехал, я проверил. Почему он ночевал здесь? – Пашенька, где ему еще ночевать? – бормотала она, целуя его выбритые щеки. – Он муж, глава семьи… Она оживала, возвращалась к жизни. Они занимались сексом до помрачения, она не успевала бегать в ванную. Лежали, пустые, не подавая признаков жизни, потом шевелили отдельными конечностями, оживали. Павел вновь задавал глупые вопросы, интересовался самочувствием, требовал рассказать все, что она знает о своем муже. Зачем? Опять эти игры? Она что-то отвечала. Потом все пропало. Она уснула, как хорек. Проснулась в ужасе, села на кровати, потрогала халат, ощупала мятую со сна физиономию. Реальность приобретала непристойные формы. Мир колебался. Качалась вместительная спальня, ажурные шторы заволокли трещинки, изголовье кровати, на которое она смотрела моргающими глазами, вдруг стало пропадать. Отчаяние закрадывалось в душу. Опять одна… Она сползла с постели, добрела до телевизора, включила канал, где показывали дату и время. Поднесла нос к рябящему экрану. Как-то странно он стал показывать. Двадцатое сентября, пятница… Все, решила она, завтра нужно размыкать этот замкнутый круг. С утра пораньше – драить палубу, наводить порядок, обязательно съездить в город на остатках бензина. Пересечься с Василисой, посидеть где-нибудь, потрещать, дозвониться до Павла, встретиться в таком месте, где не нужно трястись от страха… И побрела спать. Ей снилось, что она жила нормальной жизнью, даже думала о том, чтобы устроиться на работу. А потом сон прервали. Максим ворвался в квартиру свирепым ураганом! Она очнулась от хлопка двери. Съежилась, затряслась, почувствовав беду. Он топал по залу, что-то бурчал под нос. Лучше бы она сразу забралась под кровать и отбивалась тапками! Он повалил стул в зале, ворвался в спальню. Включил свет, сорвал с нее простыню. – Убери, пожалуйста, с физиономии эту застывшую печать целомудрия, – процедил Максим, – она тебе не идет. И стал ругаться, как портовый грузчик. – Крылья за спиной почувствовал? – спросила она. – В смысле? – он осекся. – Раскаркался на весь дом… А вдруг соседи услышат? – Да плевать на соседей! – возопил он. – Острячка недоделанная! А ну, признавайся, шлюха, кого ты тут пригрела?! В последующие минуты она узнала о себе много нового и поучительного. Хорошо хоть шаландой не обозвал – лодкой легкого поведения. От него исходила такая злоба, а она была такой маленькой, беззащитной… Кончилось беззаботное существование. Не успела она вдуматься в эту непростую истину, ужаснуться несправедливости мироустройства, как он схватил ее за отвороты халата. – Признавайся, сука, кто к тебе ходит? Мне уже доложили, а ты думала, что сможешь безнаказанно блудить у меня под носом? Что, любимая, в чужих штанах и член толще? – Максим… – хрипела она, – не понимаю, о чем ты… Отпусти, мне больно… Это ошибка… – Он сдавил горло, она начала задыхаться. Опомниться не успела, как оказалась в коленно-локтевой позиции! Он задрал халат, взревел, как бензопила, рванул ее трусики так, что они разлетелись двумя лоскутками. – А ну, замри! Она лягнулась пяткой, попав во что-то ответственное: насильник взревел, как две бензопилы! Ослабла хватка, она воспользовалась свободой, скатилась с кровати. Схватила ножку стула, занесла над головой. Жилы дрожали от напряжения, было тяжело, но она терпела. Он стоял на коленях посреди кровати, хватал воздух, штаны расстегнуты, плащ не удосужился снять. Несколько секунд они испепеляли друг дружку. А мой ли это муж? – засомневалась она. Смешно, конечно, дико, мы прожили дружной семьей столько лет… Никогда она не видела его в таком разъяренном состоянии. – Ты ошибся, Максим, – шептала она, делая последнюю попытку сохранить место под солнцем. – Заходил старинный школьный приятель, он узнал, где я живу, я же тусуюсь на сайте «Одноклассники», мы просто болтали. У него семья, двое детей… Он сделал неверное движение. Она занесла стул. Господи, не может же она вот так торчать весь вечер, как творение Церетели… – Если бросишься, то, конечно, победишь, – допустила она. – Но учти, сопротивляться я буду до последнего. Тебе нужны отметины на физиономии? Он шумно перевел дыхание. Со скрипом сделал нормальное лицо. – Хорошо, дорогая, – процедил сквозь зубы, – не будем воевать. Сейчас я тихо уйду, а ты живи одна, посмотрим, как у тебя получится. Не забывай принимать витамины – а то… – он ухмыльнулся, – совсем крышу снесет. Ответь на последний вопрос: кто этот тип, что ходил к тебе? – У нас с ним не было ничего, – лихорадочно врала она, – но не буду тебе доказывать. Сделай милость, не преследуй этого доброго парня. – Но я все равно узнаю… Он понял по ее лицу – будет молчать. Как все пионеры-герои, вместе взятые! Плюнул, слез с кровати, убрался в темноту гостиной. Хлопнула дверь. Становилось страшно. В голове воцарялся привычный туман, но мысли пока клеились. Что теперь на уме у Максима? Прибить жену? Сурово. Развестись? Флаг ему в руки. Факт измены доказать не удастся, придется делиться ценным имуществом. Или нет? Ведь хитрый, обязательно что-нибудь придумает… Духота царила в спальне. Она распахнула окно, отдышалась. Опять блуждала по квартире с «наездами» на фрагменты мебели. Собрала разбитый стул, сложила обломки в прихожей аккуратной стопкой. Завтра выбросит, когда поедет… по делам. Проверила состояние входной двери. Посетила ванную, где влезла под душ и извела на свое дрожащее тело целый флакон едкого пенящегося химического вещества. Села на дно ванны, обняла себя, стала думать. Жизнь – игра, но как в нее играть? Любую ситуацию можно обернуть в свою пользу, минус – это половинка плюса, но как от беспредметного теоретизирования перейти к чему-то полезному? Для начала она решила выпить, а потом поискать в квартире деньги. Именно в такой последовательности. Произвела набег на кухню, нашла в холодильнике половину чекушки армянского коньяка, нацедила в первую попавшуюся кружку, выпила. Отдышалась, решила не останавливаться на достигнутом – слила остатки, выдохнула, загрузила в протестующий организм. Улеглись конвульсии, вернулось дыхание, несколько минут она вкушала нирвану. Потащилась искать деньги. С наличностью дела обстояли хуже, чем с алкоголем. Она перерыла все доступные места. Денег не было. Находки были, порой неожиданные и странные (вроде мумии мадагаскарского таракана), но не волновали. Придя в состояние нормального бешенства, она вышвыривала из шкафов одежду, рвала постельное белье, закопалась под ванну и вылезла оттуда вся в паутине. Стала исследовать труднодоступные места, обеспечив себя занятием еще на час. Вывод не отличался от предыдущего: денег в доме нет. Может, просто забыла, как выглядят деньги? Села к телевизору, чтобы успокоиться. Передавали новости. В Думе приняли закон про дышло. Число погибших при очередном теракте в Багдаде приблизилось к норме. В родной город прибыла официальная китайская делегация для воровства опыта… На этом она и уснула. Забыв принять свои «фирменные» витамины… Проснулась в кресле, выпучила глаза. Повсюду темень, такая жгучая, что глаза щиплет, а посреди этой темени рябил экран. Передачи кончились… В голове царила пронзительная ясность. Все чувства напряжены и готовы к открытию. Она вспомнила, что не выпила витамины. Очень плохо. Эти розовые «патрончики» упрощали жизнь и улучшали самочу… Екнуло сердце. Что-то происходило. Она привстала, потянулась к телевизору, выключила. Откинулась на спинку, мобилизовала все, что было… Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/aleksey-pronin/vremya-zhestkih-mer/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 149.00 руб.