Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Сосновские аграрники Илья Александрович Земцов Во вновь образованном Сосновском районе Горьковской области, кажется, только Ульян Зимин, новаторски осваивающий торфяники, думает о всеобщем благе, а не о частной собственности. Здесь прокурор в женском платье ворует дрова у соседей, совхозные руководители незаконно продают лес и тес, цыгане за баснословные деньги ремонтируют государственную сельхозтехнику. Сам секретарь райкома чуть не стал фигурантом уголовного дела. И дело даже не в бесконечных пьянках-гулянках и повсеместном браконьерстве. Все персонажи являются вымышленными, любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно Содержит нецензурную брань. Илья Земцов Сосновские аграрники Глава первая На большой площади раскинулись Муромские леса. Старики говорят, начало они берут в Мордовии, пересекают Горьковскую область. Уходят за реку Ока во Владимирскую область и дальше до Москвы. Лес как лес. На первый взгляд он кажется однообразным, но трудно найти похожие друг на друга лесные площади и отдельные деревья. Всюду резкое разнообразие. Бора сменяются раменями и болотами. Лесные массивы изрезаны непересыхающими ручьями, речушками и реками. Питанием им служат болота и заболоченные поймы, которые в периоды весенних и осенних паводков перенасыщаются водой, а затем медленно, словно по установленной норме, отдают воду. В лесных глухоманях на больших площадях раскинулись живописные озера карстового происхождения с прозрачной чистой водой и речными видами рыб. Много озер специфических, с причудами. В отдельные годы вода из них уходит. На большой площади озера остается одна воронка с водой. Она походит на жерло вулкана. Вместе с водой уходит рыба. Как правило, весной такие озера наполняются водой, и снова появляется рыба. Набор рыб в этих озерах разнообразен: окунь, щука, лещ, ерш и язь, карась, линь, вьюн и так далее. Животный мир в лесу еще разнообразнее. Здесь встретишь медведя и кабана, лося и волка, рысь, выдру и бобра, куницу, енота и барсука, не говоря о лисе, зайце и белке. Да разве всех перечислишь. Птиц – от больших глухарей до маленьких клестов – множество. С незапамятных времен в этих лесах на супесчаных и песчаных почвах образовались русские деревни и села. Русская земля, родное поле издавна кормили здесь только трудолюбивого и бережливого мужика. Бедным и лодырям приходилось туго. Каждый аршин земли мужиком отвоевывался у леса с большим трудом. Лес в этих местах считался врагом земледельца. Стоило мужику запустить поле на пять-шесть лет, как оно снова зарастало лесом. В лесных деревнях и селах издавна привились лесные промыслы. Одни артелями строили смолокуренные мастерские. Гнали смолу, деготь, скипидар. Другие нанимались на зиму на заготовку и вывозку леса. Многие были кустари. Делали из дерева необходимые предметы обихода: бочки, кадушки, телеги, сани и так далее. Всего не перечислить, что делал кустарь из дерева. Основное направление сельского хозяйства как мужика-единоличника, так позднее и колхозов было скотоводство. В лесах сенокосных угодий много. Только расчищай – не ленись, всегда с сеном будешь. На песчаных и супесчаных подзолах пшеница не росла. Сеяли неприхотливые культуры: рожь, овес и ячмень. В отдельные годы снимали рекордные урожаи. Сеяли просо и гречиху, тоже на больших площадях. За труд и пот земля вознаграждала. Народ в лесных деревнях славился удалью, трудолюбием и выносливостью. Люди там росли крепкие, закаленные. Сосновский район Горьковской области снова был организован в марте 1965 года. Территория его разделялась на две части: лесную и полевую. Лесная часть находилась на песчаных и супесчаных почвах, окруженных Муромскими лесами. В полевой – глины и суглинки. Поля в водораздельной зоне реки Оки были изрезаны множеством оврагов и небольших речушек, давно пересохших с уничтожением леса. Район организовался вновь спустя три года. В 1962 году его разделили на две части. Одну часть отдали Вачскому району, другую – Павловскому, а затем снова укрупнили и из пяти районов сделали один – Богородский. В полевой части района или, как называли, «в полях» находились три крупных совхоза: «Панинский», «Сосновский» и «Барановский». В лесной части или «в лесах» – три колхоза: «Николаевский», «Рожковский» и «Венецкий». Секретарем райкома стал местный человек Чистов. Свою партийную деятельность начал с инструктора райкома, а трудовую – со счетовода колхоза. Уже в возрасте за сорок окончил высшую партийную школу, а в сорок семь – сельхозинститут. Председателем райисполкома он взял себе однокашника по партийной школе, с которым поступил учиться в институт. Бойцов был такого же возраста. Человек себялюбивый, эгоистичный и жадный. В общем, подобрал под стать себе. В качестве секретаря райкома Чистову предлагали другой район, но он решил ехать на свою родину, в родной район. Его привлекала не партийная работа, а личный дом и сад. Его манила частная собственность, которая тянет нас всех, как магнит ржавую консервную банку. Дом у него был небольшой, полезной площадью всего не более 20 квадратных метров, но, главное, свой, изолированный от соседей с той и другой стороны большим пространством и садом. «Ни слышимости, ни видимости, кругом полная изоляция», – думал Чистов. За три последних года, как уехал из Сосновского в Сергач, он достаточно хлебнул горя в благоустроенной квартире в большом доме. Кругом глаза и уши. Кто бы чего ни привез, ни принес, об этом через час узнавал весь 80-ти квартирный дом. Начинались разговоры, шушуканья. Без принесенного и привезенного жить нельзя. С голоду не умрешь, но и от зарплаты ничего на черный день не сбережешь. Сосновский район Чистову был знаком как свой маленький дом. Он знал не только все деревни и всех людей. Он знал луга, леса и даже болота. Он знал, с кем надо начинать жизнь во вновь организованном районе. Кому можно доверять как себе, а кому – нельзя. Он знал и о том, что сельское хозяйство в районе находится в запущенном состоянии. Маленькие колхозные хозяйства за тридцать лет существования стали примеряться к коллективной жизни, и кое-где дела шли неплохо. С организацией совхозов все резко изменилось в худшую сторону. Если в колхозе всем находили работу на круглый год, то в совхозе штат сразу укомплектовали по директивным указаниям свыше. Остальной народ стал считаться сезонным. На первых порах руководство области, районов и совхозов считало, раз совхоз – государственное хозяйство, то пусть государство и финансирует. У государства денег много. Если не хватит, то напечатают. С организацией совхозов все примитивные кустарные колхозные мастерские были ликвидированы как ненужные. Руководство района говорило: совхозы должны заниматься только сельскохозяйственным производством. Анатолий Алексеевич Чистов во вновь организованный Сосновский район приехал председателем организационной комиссии, так как по уставам и инструкциям секретарь райкома партии не назначается, а избирается. Фактически же обкомом партии он был назначен. Следовало только соблюсти формальности. Провести партийные собрания во всех партийных организациях района с выбором делегатов на районную партийную конференцию. Провести районную партийную конференцию. Огласить подготовленный заранее список коммунистов, входящих в состав пленума. Выступать против власти дураков нет. Народ что постарше хорошо помнит сталинские времена. У нас диктатура пролетариата пока не отменена. Коммунисты все понимают, умные молчат, а дураки ни о чем не думают. Вместе с Чистовым приехал и Бойцов Иван Нестерович, назначенный председателем райисполкома, но пока неформально, то есть без проведения выборов. Партийная конференция и выборы в местные советы пока не проходили, но товарищи работали, считали себя хозяевами района. Подбирали себе заместителей, укомплектовывали штаты райкома партии и райисполкома, всех районных организаций. Здание старого райкома партии было занято школой, райисполкома – детским садом, поэтому вновь организованные райком и райисполком заняли здание заводоуправления предприятия «Металлист». Заводоуправление выселили в цеховые конторы. К партийной конференции и выборам в местные советы были подобраны все работники. До проведения выборов в советы и партийной конференции народ знал, кто кем работает и будет работать (к сожалению, это у нас распространено вплоть до ЦК партии и Совета Министров). На партийной конференции, а спустя неделю и на организационной сессии выборов в районный совет было официально объявлено и на следующий день уже напечатано в первом номере районной газеты «За коммунизм», что первым секретарем райкома КПСС избран Чистов Анатолий Алексеевич, вторым секретарем – Бородин Михаил Яковлевич, третьим – Сафронов Николай Михайлович, а также состав бюро и заведующие отделами. Председателем райисполкома избран Бойцов Иван Нестерович, его заместителем – Зыков Александр Михайлович. С сего дня Сосновский район стал правомочным и управляемым партийным руководством. Сеть сельских советов пока осталась без изменений. После конференций Чистов пришел домой навеселе. Каждому делегату-коммунисту после конференции положен обед и 150 грамм водки. Избранному секретарю райкома с компанией приглашенных близких товарищей и представителю обкома партии водка не ограничивалась. Но Чистов, не зная присланных из области на руководящие работы товарищей и представителя обкома, выпил только 100 грамм, съел положенный обед. Ссылаясь на занятость, извинился перед товарищами, ушел. Находчивый Бойцов сидел в недоумении. Бросать стол и водку жалко, оставаться тоже неудобно. Секретарь ушел, а он же его не только правая рука, иногда мозг и все жизненно важные органы. Поэтому Бойцов наполнил 200-граммовый стакан водкой, встал на ноги, предложил выпить тост за всех здесь сидящих. Почти одним глотком выпил. Пожелал продолжать выпивку, а сам сослался на занятость и вышел. Попутно прихватил литр водки, подготовленной для делегатов. Недалеко от столовой догнал Чистова. Задыхаясь от быстрой ходьбы, проговорил: – Анатолий Алексеевич, у нас какая-то несогласованность. Почему меня не предупредили, что вы пойдете? – Виноват, Иван Нестерович, – ответил Чистов. – Я думал пробыть до конца вместе со всеми, но что-то мне эта компания приглашенных не совсем по нутру. Каташин, заведующий отделом пропаганды и агитации, ни с того ни с сего сел рядом и стал учить меня с чего начинать, как руководить районом. Сафронов сел по другую сторону, внимательно меня разглядывал, угощал водкой. Надо ко многим товарищам по-настоящему присмотреться. Да и ты, Иван, при первой встрече показал себя недостойно, пьешь целыми стаканами. Оправдываясь, Бойцов говорил, язык его был непослушен: – Анатолий Алексеевич, ничего особенного. Я же пил молча. Они шли не спеша. При встречах с людьми молчали. Как отходили от них на почтительное расстояние, разговор продолжался. В маленький домик Чистова вошли оба, загородив узкий проход прихожей и столовой. Жена Чистова, Антонида Васильевна, женщина средних лет, изрядно упитанная, вышла из спальной комнаты навстречу мужу, улыбаясь, заговорила: – Вот какая большая наша хата, вы, двое одетых, и я почти половину нашей жилплощади стоя заняли. Чистов быстро разделся, снял ботинки и ушел на кухню к умывальнику. Высморкался, застучал металлический шток умывальника. Бойцов не раздеваясь подошел к столу, поставил пол-литра водки. Вытянулся как солдат перед командиром. Посмотрел в угол, где должны находиться иконы. Не найдя их, подумал: «А все-таки были у Чистова иконы, ведь полочка-то для икон приделана не для модели, чтобы мы глядели. Вторую бутылку не выставлю. Оставлю себе, завтра похмелюсь». Антонида Васильевна, уловив взгляд Бойцова на полке для икон, как бы оправдываясь, сказала: – Когда дом выстроили, мать Анатолия собственноручно приделала эту полочку в угол и поставила икону. Икону мы убрали, а полочка до сих пор сохранилась. Раздевайтесь, Иван Нестерович, я сейчас приготовлю для вас закуску. Бойцов не спеша разделся и сел за стол. С кухни вышел Чистов, поставил на стол три стограммовых стакана и литровую банку вишневого компота. Антонида Васильевна принесла тонко нарезанную колбасу, хлеб и соленые огурцы и, обращаясь к Чистову, спросила: – Может быть, картошки пожарить? За Чистова ответил Бойцов: – Ничего не надо, Антонида Васильевна. Бойцов наполнил стаканчики, чокнулись, выпили. Воцарилась тишина, слышалась работа челюстей. Антонида Васильевна спросила: – Как прошла конференция? – Отлично, – ответил Чистов. – Большинство коммунистов рады организации района. Многие знают, что я внес большую лепту. Кто организатор делегации во главе с Бабочковым в Москву? Я. Против организации нашего района был Чугунов, однако после звонка и разговора с Игнатовым не устоял. – Вот этого я не знал, – запинаясь, проговорил Бойцов. – Об этом вообще надо молчать, – сказал Чистов и наполнил стаканчики. Пол-литровая бутылка опустела. Бойцов внимательно смотрел на нее и думал, выставлять вторую или нет, но Антонида Васильевна перебила его думы. Поставила на стол литровый графин с водкой. Чистов красноречиво говорил: – Конференция прошла тихо, гладко. Не очень доволен был только Козлов. Он просил в облисполкоме, чтобы территорию Барановского совхоза оставили в Богородском или в Павловском районе. – Какой негодяй этот Козлов. Он мне с первого взгляда не понравился, – сказал Бойцов. – Неправда, Иван Нестерович, – вступилась за Козлова Антонида Васильевна. – Это отличный специалист и человек. Мы с Анатолием не один год работали вместе с ним. – Я с ним разговаривал, – сказал Чистов. – Он не знал, что я буду секретарем. Сейчас он очень доволен. После нескольких выпитых рюмок Бойцов отяжелел. Глаза его бессмысленно смотрели в одну точку. Антонида Васильевна предложила: – Иван Нестерович, ночуйте у нас. Бойцов ответил: – Пойду к ребятам. Семью Иван Нестерович еще не перевез с Кстова, где он работал заместителем председателя горисполкома. Дом-особняк ремонтировали. Жил он временно в небольшой комнате конторы маслозавода. Там же жили Сафронов, Каташин и секретарь райкома комсомола Сучков. Бойцов встал, пошатываясь, направился к вешалке, где висело его пальто. Вместо того чтобы осторожно снять пальто, он с силой дернул за рукав. Вешалка оборвалась, пальто упало. Спрятанная бутылка водки с шумом выкатилась ему под ноги. Чистов поднял пальто и помог Бойцову одеться, бутылку положил ему в карман. – Дойдешь, Иван Нестерович? – с беспокойством спросил Чистов. – Дойду до ручки, – шуткой ответил Бойцов. – Не беспокойтесь, Анатолий Алексеевич. Будет все в ажуре. Прошли довыборы в местные Советы. Состоялась первая сессия районного совета по организационным вопросам. Бойцов был избран председателем райсовета. Его заместителем – Зыков, секретарем исполкома – Иванов. После сессии сразу же собрали партийно-хозяйственный актив. С небольшим докладом выступил Чистов. Главное внимание он заострил на проблемах сельского хозяйства района, которое, по его словам, находится в упадке. В районе три крупных совхоза и три колхоза. За последние три года здесь резко сократились поголовье скота и надои молока, урожайность снизилась. Чистов поставил очередные задачи перед директорами совхозов и председателями колхозов, в том числе сосредоточиться на вывозке торфа с Лесуновского торфопредприятия к фермам и непосредственно на поля. Обязал промышленные предприятия оказать помощь в вывозке органических удобрений. В конце доклада обратился ко всем присутствующим: – От имени сессий райсовета, партийного актива района и всех коммунистов мы будем просить обком КПСС об организации в районе четвертого совхоза из трех колхозов. Все присутствующие поддержали его аплодисментами. Особенно усердно хлопали в ладоши председатели колхозов Трифонов и Попов. Третий председатель Стачев участия в аплодисментах не принимал. Организация совхоза для него была крахом. Он знал, что директором совхоза его, с семилетним образованием, райком не поставит. Два других, Попов с Трифоновым, надеялись на удачу. В прениях участвовали двенадцать человек. Особенно резко выступала директор совхоза «Панинский» Тихомирова. Она с момента организации совхоза, с 1960 года, зарекомендовала себя хорошим руководителем. Областное начальство возлагало большие надежды на ее хозяйство. Совхоз из убыточного хозяйства быстро превратился в рентабельное, только изначально не за счет сельского хозяйства, а благодаря подсобным промыслам и использованию машинно-тракторного парка. Рабочие совхоза делали для заводов полмиллиона тарных ящиков. Их продавали на договорных условиях по завышенным ценам, что перекрывало все убытки от животноводства и полеводства. Чем Тихомирова занимала народ в зимнее время? Торфа с Лесуновского торфопредприятия она вывозила до 25 тысяч тонн. Вывозила его в основном к фермам и компостировала. Поэтому урожайность в ее совхозе с каждым годом незначительно, но повышалась. Выступление Чистова задело Тихомирову за живое. Она резко отпарировала: – Анатолий Алексеевич, не считайте нас за идиотов и бездельников. Мы и без вас кое-чем занимались. Народ работал не покладая рук. Кое-какие сдвиги имеем. Поэтому бездельниками нас называть не надо. Чистов кинул реплику: – Вы меня, Надежда Александровна, неправильно поняли. К вам это не относится. Тихомирова, немного волнуясь и чуть заикаясь, резко заговорила: – Я вас отлично поняла. Вы считаете, что в ваше отсутствие в течение трех лет мы ничего не делали, бездельничали, все развалили и разорили. Мне кажется, прежде чем говорить, надо было разобраться в наших делах и использовать не общие фразы, а факты. Она в упор смотрела на разинувшего от удивления рот Мишу Попова. Миша как загипнотизированный смотрел на Тихомирову и думал: «Вот баба дает, никого не боится. Как же воспримет ее выступление Чистов?» Лицо Чистова порозовело. Он молчал, реплик больше не кидал. Тихомирова в конце выступления сказала: – Главное, Анатолий Алексеевич, это подбор кадров. У нас в районе есть такие руководители, кому лично я даже лошади не доверила бы. Ее слова многие приняли на свой счет. Миша Попов, Трифонов и Борис Андрианов, директор Сосновского совхоза, думали, что это касается их. В чей адрес Тихомирова бросила эти слова, об этом знала только она сама. Попросил слова Ульян Зимин, начальник участка Богородской машинно-мелиоративной станции, коротко ММС, организованного год назад на базе Лесуновского торфопредприятия. Он, припадая на правую ногу, не спеша зашел по лесенкам к трибуне. Чистов бросил реплику: – Сейчас Ульян Александрович расскажет нам, сколько у него в наличии торфа, каково его качество и как он думает его реализовать. Зимин ответил: – Фрезерного торфа, пригодного для топлива, лежит мертвым капиталом 80 тысяч тонн. За осенне-зимний период совхоз «Панинский» вывез 23 тысячи тонн, «Сосновский» – 12 тысяч, колхоз «Рожковский» – 600 тонн. Вывозят совхозы «Таремский» и «Ярымовский», но теперь они стали не наши, а Павловского района. – Больше им не давать ни одной тонны, – сказал Чистов. – Все вывезем на свои поля. Зимин ответил: – Не могу. Распоряжается торфом Богородская ММС, директор Юрин. Они продают, а я отпускаю. – Мы скоро организуем свою ММС, поэтому торф придержи. Зимин охарактеризовал участок (наличие техники, трактористов) и обратился к руководителям колхозов и совхозов, чтобы давали заявки на составление проектов на осушение заболоченных площадей и коренное улучшение лугов и пастбищ. – Без проектов не будет финансирования, а использовать мощную технику где-то надо. Пока имеется проект только на пойму реки Чары, где вся техника и работает. Следом за Зиминым выступил Трифонов, председатель колхоза «Николаевский». В колхозе Трифонов работал только один год после окончания двухгодичной партийной школы в городе Иваново. Он начал с бахвальства, что за год колхоз многого достиг: увеличил урожайность, выполнил план по сдаче мяса государству. Про молоко умолчал. Затем жалобно начал выпрашивать для колхоза три новых трактора «ДТ-54», два трактора МТЗ и две автомашины. Кто-то из зала бросил реплику: – Надо дать, а то не на чем дрова возить продавать. Чистов умильно улыбался выступающему Трифонову. Услышав реплику в адрес Трифонова, посерьезнел, стал острым взглядом прощупывать присутствующих. Трифонов продолжал, реплика его не смутила. Он ожесточенно обрушился на председателя Рожковского колхоза Стачева, который не дает ему готовить торф на осушенном торфянике поймы Чары. Затем на Зимина, который не дает технику для осушения Горского болота, расположенного рядом с полями колхоза. Когда Трифонов закончил выступление, Чистов обратился к Зимину: – Ульян Александрович, почему не поможете Михаилу Ивановичу? – Анатолий Алексеевич, для осушения торфяника нужен проект, а отсюда финансирование, – ответил Зимин. – Все верно, – сказал Чистов. Снова встал Трифонов и громко заговорил: – Я нашел такой участок, где не надо проекта. Там прокопать только две канавы небольших и можно готовить торф. Этот участок я показывал Зимину. Зимин не вставая ответил: – В сухое лето можно готовить, а сейчас ничего не выйдет. Если только поставить экскаватор. – А ты поставь ему экскаватор, – обрадовано сказал Чистов. – На погрузке торфа у тебя два экскаватора. Один сними. Но Чистову договорить не дала Тихомирова. Она почти крикнула: – Как это снять? А торф грузить чем? Итак отдельные дни тракторист часами простаивает, ожидая погрузки. Ритмичность плановой работы актива нарушилась. Все разговаривали между собой, многие возмущались. Для ответа на завязавшийся разговор Зимин встал, ему хотелось крикнуть: «Тише, товарищи», но он громко сказал: – Один экскаватор забирают в Богородск для погрузки торфа в совхоз «Лакшинский». – Кто забирает? – почти крикнул в гневе Чистов. – Известно кто, – негромко ответил Зимин, так как в зале воцарилась мертвая тишина. – Юрин сегодня утром прислал записку, приказал приготовить к отгрузке экскаватор и экскаваторщика. Сегодня к вечеру или завтра должен приехать трейлер. – Не давать без нашего письменного разрешения, – сказал Чистов. – Не могу, – ответил Зимин. – За невыполнение приказа директора Юрин может уволить меня и взыскать с меня прогон трейлера. – Как это ты не можешь? – обрушился на Зимина Чистов. – Или ты не патриот своего района?! Почему ты молчал, не говорил об этом мне? Затем, обращаясь к секретарю райкома Сафронову, тихо сказал: – Вы, Николай Михайлович, сейчас же езжайте на болото вместе с Зиминым, перегоняйте своим ходом, если не на чем будет перевезти экскаватор в Николаевку. Зимин и Сафронов покинули зал Дома культуры, где проходил партактив. После их ухода еще выступили директора совхозов Козлов и Андрианов. Они восхваляли работу своих хозяйств, рисовали перспективы и просили помощи в технике, тракторах и автомашинах. С заключительным словом выступил Чистов. Многие ждали, что он даст отпор и хорошую трепку Тихомировой за столь смелое выступление, но Чистов ответил на выступления Козлова и Андрианова. Пожурил Стачева, сказал, что тот, как собака на сене, сидит на десятках миллионов тонн Чарского торфяника, а своему соседу не хочет дать заготовить несколько тысяч тонн. Призывал руководителей колхозов и совхозов переключить весь имеющийся транспорт на вывозку торфа с Лесуновского болота. О выступлении Тихомировой промолчал. Глава вторая Зимин с Сафроновым вышли из Дома культуры на улицу. Сафронов спросил: – Где твоя автомашина? – У меня ее нет, – ответил Зимин. – На чем же мы поедем? – улыбаясь, продолжил Сафронов. – Пойдем на выход, доедем на попутной автомашине, – сказал Зимин и подумал: «Вообще-то сейчас на участке делать нечего. Времени семнадцать часов. На болоте все работы прекращены. Все механизаторы ушли домой. Если с Богородска и приехали за эвакуатором, то без меня им никто грузить на трейлер не будет», но Сафронову об этом ничего не сказал. Думал, что он сам обо всем догадается. Сафронов думал другое: «Сегодня ночую у Зимина. Общежитие на молокозаводе и столовая с безобразным приготовлением пищи не только надоели, но и опротивели». Не спеша дошли до перекрестка дороги, идущей из города Павлово в Лесуново, то есть в залесную часть района. Идти было приятно. Среди дня по-весеннему грело солнце. Проезжая часть центральной улицы поселка почернела, по краям журчали ручьи. Стояли не больше пяти минут – подошла автомашина «ЗИЛ-150». Шофер, увидев Зимина, остановился. – Вы куда, Ульян Александрович? – До болота надо добраться. – Садитесь, я еду в Лесуново, а до поселка вас подкину, – сказал шофер. Сидевших в кабине женщин с большими сумками пересадил в кузов. Улыбаясь им, говорил: – А ну, спекулянтки, вылезай, доехали. Подышите свежим воздухом. Женщины улыбались, обнажая белые ровные зубы. Мотор затарахтел, видавшая виды кабина заскрипела, покачиваясь из стороны в сторону. Вся автомашина на неровностях дороги тряслась и гремела, как будто на буксире тянула тонну металлолома. Стекла дверок были закреплены деревянными клиньями и привязаны для прочности проволокой, так как стеклоподъемники давно не работали. Сафронов спросил шофера: – Почему ты их зовешь спекулянтками? Шофер не задумываясь ответил: – Они и в самом деле спекулянтки. Ездят в Москву, набирают там разной ерунды, а затем ходят по деревням, ездят в Павлово. – Откуда они? – спросил Сафронов. – Известно откуда, из Лесуново. Там половина села спекулянтки. Село большое, более пятисот дворов. Никакого производства. Один сушильный завод, как его громко называют. Он был построен для сушки картофеля, сейчас такая необходимость отпала. Поэтому работает на нем пятьдесят человек. Осенью делают крахмал. Зимой перерабатывают лук на соусы и салаты, разливают вино из бочек в бутылки. Летом делают напитки, в том числе квас. Более тысячи трудоспособных нигде не работает. Земли наши Сосновский совхоз забросил, они заросли сорняками и частично молодой березой. Около ста гектаров лесхоз засадил сосной, а ведь эти земли кормили большую деревню. – Ты тоже с Лесуново? – перебил его Сафронов. – Да, – ответил шофер. – Семья живет в Лесуново, а я работаю в городе Павлово в автохозяйстве. Очень неудобно, по неделе, а иногда и по две не бываю дома. – А ты знаешь этих женщин? – спросил Сафронов. – Как не знать, – ответил шофер. – На всякий случай я запишу их фамилии, имена и отчества, – сказал Сафронов и вытащил из кармана пальто блокнот. На выручку шоферу пришел Зимин. Он посмотрел в глаза Сафронову и чуть слышно сказал: – Зачем, Николай Михайлович? Не надо писать. Это дело милиции, а не наше с тобой. Шофер с благодарностью посмотрел за Зимина и из болтуна превратился в молчуна. Он больше не сказал ни одного лишнего слова, только коротко отвечал на заданные вопросы. На болоте у караванов торфа стояли два экскаватора, а у вагончика, где днем находился учетчик, а сейчас сторож, были четыре бульдозера. Сафронов вылез из кабины, навстречу ему вышла сторож тетя Маша, как ее все звали. Он спросил у нее: – Давно кончили работать? – Около часа назад, – ответила она. – Ульян Александрович, почему рано бросили работать? – Как рано, – ответил Зимин. – Начало работы в семь, конец в три, работают без обеда, а кончили работу в пять. Мне кажется, большая переработка. Сафронов не спеша сел в кабину и спросил: – Сейчас куда поедем? – Не знаю, Николай Михайлович, на ваше усмотрение, – ответил Зимин. Он лукаво посмотрел на шофера. – Иван обещал подвезти нас в поселок, где контора участка, или поедем в Лесуново. – Что у тебя в поселке? – спросил Сафронов. – Поедем – увидишь, – ответил Зимин. – Контора, мастерская, правда, примитивная деревянная, однако в люди редко ходим, все сами делаем. Ремонтируем трактора и все торфодобывающие и мелиоративные машины. – Я не об этом, – сказал Сафронов. – Ты же там не живешь? – Почему не живу? – возразил Зимин. – Зимой, как и Иван, – Зимин поглядел на задумчивого шофера, – дома не бываю по неделе. У меня там комната, две кровати. Имеется и комната для приезжих, где стоят четыре кровати. – Надо где-то пообедать и заодно поужинать, – сказал Сафронов. – Сегодня целый день заседали, усердное начальство про еду забыло. Не могли организовать даже буфета. – Что-нибудь сообразим, – ответил Зимин. – Хлеб и картошка там есть, а остальное найдем. – Поедемте ко мне, – сказал Иван. – У меня дом большой, места хватит. Продукты все есть: мясо, молоко, огурцы, капуста, грибы и ягоды. У нас в деревне все свое, мы ничего не покупаем. Лицо Сафронова оживилось. Он, обращаясь к Зимину, с улыбкой сказал: – Давай примем предложение Ивана. До нельзя холостяцкая жизнь надоела. Один вечер побыть в обстановке семьи, хотя и чужой, – это отдых. – Воля ваша, Николай Михайлович, – ответил Зимин. – Но мне обязательно надо побывать в поселке. Может быть, из Богородска приехали за экскаватором и сейчас через каждые пять минут звонят жене, спрашивают меня, дома или нет. – Ну что, давай заедем в поселок, узнаем и там решим, – ответил Сафронов. Иван открыл дверку кабины и, обращаясь к женщинам, сидевшим в кузове, крикнул: – Ей вы, клуши, живы или нет? Послышались хохот и ответ: – Живы! Он с силой захлопнул дверку, нажал на акселератор, старушка-машина взревела, как ракета при старте, и громыхая понеслась по хорошо накатанной дороге, покрытой слоем черной массы торфа. Остановились у сторожевой будки. Зимин забежал внутрь и через минуту вышел. Стоявшему у автомашины Сафронову сказал: – Не приехали. – А все-таки какое прекрасное место у вас здесь, – сказал Сафронов. – Садись, поехали к Ивану. Зимину не хотелось ехать в Лесуново, ночевать где-то в чужой семье. Отказаться почти при первом знакомстве с Сафроновым от его предложения было неудобно, да и опасно. Сафронов как секретарь райкома по сельскому хозяйству мог сформировать о нем любое мнение у Чистова и Бойцова. Поэтому Зимин принужденно улыбнулся, сказал: – Ну что, поехали. Поселок, как его называли, Лесуны или поселок Лесуновского торфопредприятия был расположен в сосновом бору. Громадные двухсотлетние сосны с раскидистыми кронами одиночками стояли около домов, бараков и на всей территории. Со всех сторон поселок окружал сосновый бор. Площади были всхолмленные, с большими котлованами и возвышениями карстового происхождения. В километре от поселка находилось большое озеро Токмарево. Оно одной стороной упиралось в сосновый бор. Процесс заболачивания на озере шел давно и активно. Его берега далеко отступили от бора, превратились в трясины, поросшие чахлой сосной и березой. Основная часть озера обмелела, лишь середина была глубокая. Как утверждали рыбаки, глубина достигала более полкилометра. Рыба водилась речная и озерная, озеро непересыхающим источником соединялось с рекой Сережей. Из реки в озеро свободно заходила рыба и выходила обратно. Беда в том, что этот исток рыбаками ежегодно перегораживался, они ставили морды и крылены. В озере вода была прозрачная, чистая, торфом не пахла. В двух километрах от поселка находилось другое озеро – Родионово. Это большое озеро площадью более квадратного километра, карстового происхождения, окруженное со всех сторон бором-беломошником. Берега его крутые, гипс, в том числе алебастр, известняк и доломит выступали сплошной массой, чередуясь между собой на большую глубину. Природа хорошо поработала над озером. Она создала на его берегах два прекрасных песчаных пляжа. В озере водился весь набор пресноводной рыбы, кроме стерляди. По словам рыболовов, вода стояла на одном уровне круглый год. Одно удовольствие посидеть на берегу этого пустынного озера и полюбоваться перелетающими стайками уток, которые тут живут из года в год. В бору вокруг озера в грибные годы росло множество белых грибов, не говоря о других. В село Лесуново приехали, когда солнце уже спряталось за горизонт. Несмотря на легкий морозец, все напоминало о приближении весны: само безоблачное небо, прозрачный воздух, сосульки на крышах домов и все окружающее. Лесуново было расположено на берегу небольшой реки Сережи на песчаном косогоре. Состояло оно из трех улиц – крайней от Сережи Дешевки, Центральной и Выселков. Здесь у жителей привилась тяга к родине, тяга к своему селу и прекрасной природе. Село не уменьшалось, а из года в год увеличивалось, несмотря на незанятость населения после преобразования колхоза в Сосновский совхоз. В совхозе работало не более двадцати человек, да и в колхозе не много. Мужики давно превратились в плотников и бригадами в семь-восемь человек отправлялись в начале апреля на заработки. Уезжали даже за пределы области. Все как один возвращались к сенокосу, то есть к первому июля. Косили недолго в колхоз, позднее – в совхоз, а затем для себя. Обеспечивали себя сеном и снова уезжали на заработки до ноября-декабря. Шофер Иван Галочкин жил на противоположном краю села. Ехали по Центральной улице. В центре села стояла разрушенная церковь, рядом с ней примостилось небольшое деревянное здание столовой. Рядом со столовой – деревянная контора сельпо с огороженными забором складами. Иван остановил автомашину под окнами столовой. Женщины вылезли из кузова. Приглашали Ивана с Зиминым зайти в гости. Сафронов вылез из кабины, внимательно разглядывал Воронину Катю, женщину лет сорока, дородную, толстую. Она это заметила, кокетливо оправляя одежду и прихорашиваясь, подошла к кабине автомашины. Улыбаясь, обратилась к Зимину: – Ульян Александрович, жду вас, приходите на чашку чая. Зимин что-то невнятно промямлил себе под нос и громко сказал: – Поехали, Николай Михайлович. Катя жила на Дешевке, ее провезли далеко от дома, этого она, по-видимому, хотела сама. Дешевкой улицу прозвали потому, что там живет много одиноких женщин и вдовушек. С кем в возрасте двадцати пяти – тридцати пяти лет не бывает в жизни греха. Люди здоровые, жизнерадостные, требуется и противоположный пол. – Зачем эта развалина до сих пор стоит посредине села? – Сафронов показал на церковь. – Она не украшает село, а, наоборот, делает его центр безобразным. Надо разобрать и на этом месте построить клуб. – Пробовали в 1958 году, – ответил Зимин. – Секретарь райкома Сулимов организовал штаб по разборке церкви. Из пригодного строительного материала заложить клуб, а щебенку вывезти на строительство дороги. Председателем штаба был избран председатель райисполкома Гусев. Я тоже был членом штаба. Всем штабом приехали в Лесуново. Привезли из Горького подрывника с взрывчаткой и рабочих-коммунистов с завода. Пока Гусев требовал ключи, чтобы открыть эту развалину, как по тревоге собрался весь народ села. Поднялся шум, старухи плакали. Мужики Лесуново сказали: «Церковь принадлежит нашему селу, то есть народу. Она была построена на сборы и пожертвования наших прадедов. Поэтому по-хорошему просим вас оставить ее в покое». После таких выступлений и угроз мы из Лесуново уехали ни с чем. Церковь, вернее ее остов, осталась стоять до сих пор. Сельпо приспособило ее под склад тары и соли, но она начинает рушиться, штукатурка валится. Своды потолочные обваливаются. Иван жил в новом пятистенном доме. Жена его Маша быстро приготовила ужин и выставила на стол бутылку спирта. Сафронов спросил: – Откуда у вас спирт? Маша ответила: – Я работаю бухгалтером на сушильном заводе. На складе у нас его больше тонны. У директора Ивлева я не просила. На днях он выписывал себе, приезжал Чистов и сказал, чтобы я выписала и себе один литр. Иван у меня совсем не пьет. Поэтому хранить не для кого. Пейте, пожалуйста, дорогие гости. Сами разводите водой по вкусу. Она налила Зимину и Сафронову по полстакана. Сафронов внимательно посмотрел на атлетически сложенного Ивана, спросил: – Совсем не пьешь? Иван ответил: – Не пью, никогда не пил ничего алкогольного, кроме пива. – Какой молодец, – сказал Сафронов. – Давай, Ульян Александрович, по маленькой. Сафронов добавил воды в стакан со спиртом и залпом выпил. Зимин немного выпил чистого спирта и запил водой. – Ты что не пьешь? – спросил Сафронов Зимина. – Что-то не идет, – ответил Зимин. После третьего выпитого полстакана Сафронов, пользуясь отсутствием хозяев, шепнул Зимину: – Своди, познакомь меня с Катей. – Можно, – ответил Зимин и вышел из-за стола. Иван с Машей негромко разговаривали на кухне, у их ног на полу сидели дети, мальчик и девочка. Иван подошел к Зимину и тихонько сказал: – Чуть не влип, обозвав баб спекулянтками. Получилось очень неудобно. Я не знал, что он с райкома партии. Считал, что из вашего треста. – Ничего особенного, – ответил Зимин. – Я его не знаю, но он вроде мужик. Зимин не договорил – показался Сафронов. – Вы тут о чем калякаете? – спросил он. Зимин ответил: – Иван давно просится ко мне на работу, но пока всего одна автомашина на участке, а шоферов более десяти человек. – А ты бери его и сади на эту автомашину. Зимин подумал: «Как ты красиво решаешь вопросы». Ответил: – Шофером не могу, а слесарем – пожалуйста, а потом время покажет. Иван обрадованно сказал: – Я завтра подаю заявление, надоела мне эта работа вдали от семьи. – Дело твое, Иван, но потом не раскаивайся и не жалей. – Чего там жалеть. – Сегодня только Чистов говорил: будет вместо участка своя ММС, тогда будут и автомашины, – сказал Сафронов. – Вопрос этот должен решиться в течение месяца. Управляющий трестом Афраймович дал согласие. В облисполкоме не возражают. Значит, вопрос решен. Самое главное, кадры подбирать не надо, все на участке есть. Зимин не сомневался, что он будет директором ММС. Об этом ему говорил и Чистов. Сафронов надел пальто и шапку. – Вы куда? – спросил Иван. – Может быть, сумеем добраться до дома, – ответил Сафронов. Иван, чуть заикаясь, сказал: – У меня вам не понравилось? – Наоборот, Иван, очень понравилось, – ответил Сафронов. – Если только мы не сумеем уехать, то обязательно вернемся к тебе. – Я вас отвезу, – не унимался Иван. – Не надо, – ответил Зимин. – Я зайду к Павлу Галочкину, у него автомашина под окном, он отвезет. Павел Галочкин работал шофером на единственной на участке автомашине «ГАЗ-51». Зимин с Сафроновым ушли. На улице то там, то тут встречалась идущая из клуба молодежь. Шли молча. В центре села встретился лесник Иван Иванович Шевяков, изрядно пьяный. Закричал громовым голосом: – Ульян Александрович, откуда и куда? Пойдем ко мне в гости. Зимин вырывался, говорил, что некогда, но Шевяков, как репей, вцепился в него обеими руками. Все было тщетно. Зимин с Сафроновым довели лесника до дома, сказали ему, что через полчаса придут. Подошли к дому Кати. В одном окне, завешанном шторами, тускло горел свет. Зимин постучался в сени. Раздался детский голос: – Кто там? Зимин ответил: – Володя, позови маму. Через минуту вышла Катя и, не спрашивая, открыла дверь. В прихожей на столе стоял кипящий самовар. Катя сказала: – Раздевайтесь и садитесь пить чай. Я не знала, что вы придете, ничего покрепче не приготовила. Зимин хотел сказать: «Мы сыты, нам ничего не нужно», но Сафронов опередил: – У нас кое-что есть. Вытащил из кармана полбутылки недопитого у Ивана спирта и поставил на стол. «Ну и нахал же ты, братец, – подумал Зимин, – а еще секретарь райкома». Катя принесла закуски, разбавила спирт. Сидели долго, все это Зимину надоело. Он встал и начал одеваться. Сафронов сидел за столом. На вопрос Кати: «А вы?», заявил: – Я никуда не пойду, ночевать буду у вас. Катя говорила: – Неудобно вам здесь оставаться, что скажут люди. Зимин сообщил, что будет у лесника Ивана Ивановича, и вышел на улицу. В шесть часов утра к Ивану Ивановичу пришел Сафронов. Зимин еще спал. Проснувшись, он быстро оделся и направился к выходу. – Ты куда? – спросил Иван Иванович. – Как куда, – ответил Зимин. – На болото. – Ничего не выйдет, – сказал Иван Иванович. – Позавтракайте, похмелитесь и в путь-дорогу. Выставил на стол пол-литра водки. Сафронов разделся и сел. Зимин со злостью сказал: – Вы оставайтесь, Николай Михайлович, а я пойду. Мне нужно сделать разнарядку. В это время под окном остановилась автомашина. Зимин выскочил бегом. Ехал Павел Галочкин. Вез на болото полный кузов рабочих. Сафронов пришел в контору участка в 12 часов, в это время Зимин обедал в столовой. Пришел не один, а в сопровождении Ивана Ивановича. Вместо обеда Сафронов запросил выпить. Зимин увел его на кухню, тихонько сказал: – Вам нельзя больше, Николай Михайлович. Два раза звонил Чистов, спрашивал вас. Я ответил, что вы на болоте, на погрузке торфа и отправке экскаватора в Николаевку. Неточно, но обещался сам приехать. Из Богородска выехали с трейлером, звонил Юрин. Я сказал, что экскаватор районное руководство не дает, обещался приехать сам. – Этого еще не хватало, – ответил Сафронов заплетающимся языком. – Экскаватор отправил? – Да, – ответил Зимин. – Мы его поставили на пену и двумя «С-100». Недавно звонили, он уже на месте. – Может быть, мне от греха подальше уехать в Николаевку? – сказал Сафронов. – Вообще-то лучше бы, – ответил Зимин, – но если Чистов не приедет, то мне одному от Юрина не отбиться. Заберет экскаватор и с Николаевки. Кроме того, за невыполнение приказа не допустит меня до работы, короче говоря, уволит. Он по телефону уже грозил. – Ничего он не сделает, – ответил Сафронов. – Мы здесь власть на месте, поэтому наше решение закон. – О-о-о, милый мой, – протянул Зимин. – Ты знаешь анекдот? Как кастрировали верблюда, а к месту кастрации шел ишак. Навстречу ему попал заяц и закричал: «Бежим, там кастрируют верблюда!» «Но я же не верблюд», – возразил ишак. «Э-э-э, милый мой, вырежут яйца и не спросят, верблюд ты или нет, а после ходи разбирайся». Вот так и меня уволит Юрин, а после ходи – все в стороне окажутся. – Не может этого быть, – с возмущением сказал Сафронов. – А я на что? Пришел в столовую бухгалтер участка Васильев Виктор Иванович и крикнул: – Зимина к телефону! – Кто? – спросил Зимин. – Чистов велел немедленно позвонить. Зимин позвонил. Чистов сказал, что к нему приехал Юрин, велел немедленно явиться к нему. Сафронов потянул руку к трубке, но Зимин отстранил, сказал, что Сафронов сопровождал экскаватор до Лесуновского моста, а сейчас на погрузчике должен приехать обедать. Чистов ответил: – Увидишь – передай, пусть не спешит, хорошо разберется с вывозкой торфа. Зимин попросил у повара, она же буфетчица, бутылку водки, отдал ее Сафронову и на попутной автомашине с торфом уехал в Сосновское в райком. В приемной Чистова его встретил Юрин и заявил: – Я привез приказ о твоем увольнении за невыполнение моего распоряжения и умышленную отправку экскаватора в Николаевку. Будешь платить за прогон трейлера туда и обратно и за два трактора «С-100», что увезли экскаватор. Кроме того, заплатишь за срыв погрузки экскаватора. Так что тебе у Чистова делать нечего. Иди домой, а я подъеду за тобой, захвачу тебя в Богородск для полного расчета. Юрин раскрыл папку и отдал Зимину приказ. Зимин взял его и без стука влетел в кабинет Чистова. У того сидели Бойцов и Бородин. – А, Ульян Александрович, проходите, – улыбаясь, сказал Чистов. Встал и протянул Зимину руку: – Ну, как дела? Зимин положил на стол бумагу, врученную Юриным, и сказал: – Вот такие дела. Чистов внимательно прочитал, сказал: «Ну и негодяй», – и протянул бумагу Бойцову. Бойцов быстро прочитал, улыбнулся, ничего не сказав, отдал Бородину. – Ну и дела, что ни день, то чудеса, – сказал Бородин. – Раз, два и в дамки. Чистов снял трубку и попросил междугороднюю станцию, заказал телефон управляющего трестом «Мелиоводстрой» Афраймовича. – Где ты его встретил? – обращаясь к Зимину, спросил Бородин. – В приемной, – сказал Зимин. – В кабинет к Анатолию Алексеевичу не пускал, говорил: «Тебе там делать нечего. Больше никаких вопросов по участку решать не имеешь права». – Анатолий Алексеевич, – спросил Бородин, – может, позвать его сюда? – Не надо, – сказал Чистов и снова повторил: – Ну и негодяй. Мы еще просили обком партии направить его секретарем по сельскому хозяйству. – Правильно павловчане сделали, что его прокатили, – сказал Бородин. – Он никогда хорошим и не был. Я его знаю с детства. Юрин после службы в армии несколько лет работал в районе секретарем райкома комсомола. После реорганизации района в 1962 году его пригласили в Богородск работать инструктором в партком управления сельским хозяйством. Надо отдать должное его трудолюбию и настойчивости. После службы в армии у него было семь классов образования, он окончил вечернюю школу – одиннадцать классов. Поступил учиться в Горьковский сельхозинститут на зоотехнический факультет, который окончил в 1964 году. Но по своей специальности ни одного дня не работал. Партком управления сельского хозяйства выдвинул его на должность директора ММС. Зимин сидел потрясенный случившимся. Вид у него был словно его приговорили к смертной казни. Чистов, улыбаясь, сказал: – Вопрос об организации ММС на базе вашего участка, можно с уверенностью сказать, уже решен. Написан проект решения исполкома облсовета. На днях будет заседание исполкома облсовета. Поэтому Юрину с участка ничего не давай. – Я же не имею права не давать, – возразил Зимин. – Он же меня уволил. Сейчас он поедет по совхозам и будет продавать торф в караванах на месте, а не по мере вывозки. Продаст весь торф, это примерно на семьдесят тысяч рублей. Заберет деньги в Богородск. Когда организуется ММС, тут думай, как платить зарплату и так далее. – Не может он этого сделать, – возразил Чистов. – Я бы на его месте тоже сделал, – сказал Зимин. – Он хорошо осведомлен, что участок, который дает восемьдесят процентов валовой продукции, отнимают. Без нашего участка дела у него пойдут очень плохо. – Поживем – увидим, – сказал Бородин, – рано такие выводы делать и набивать себе цену. Однако, Анатолий Алексеевич, он прав. Вам надо позвонить в Сосновский совхоз Андрианову и предупредить, пусть никаких счетов к оплате не принимает до раздела. При дележке рассчитаются. Чистов снял трубку, попросил Андрианова. Его на месте не было. Чистов спросил секретаря: – А Юрина у вас не было? – Здесь, – ответила секретарь, – оформляет вывозку торфа. – Кто ему оформляет? – краснея, крикнул в трубку Чистов. – Известно кто, – ответила секретарь, – главный агроном Арепин. – Позовите к телефону Арепина. В это время на весь кабинет раздался голос телефонистки междугородней станции: – Горький, трест «Мелиоводстрой», Афраймович у телефона. – Александр Исакович, – начал Чистов, – как ваше здоровье, настроение? Когда сможете приехать в наш вновь организованный район? Афраймович ответил: – Благодарю вас, все хорошо. Приехать скоро не могу, – и, не дожидаясь вопроса Чистова, сказал: – На днях мы организуем в вашем районе Лесуновскую ММС. Решение исполкома состоится, по-видимому, послезавтра. Готовьте кандидата на должность директора. Как это делать, вы знаете. – Кандидат на должность директора у нас готов. Он сидит напротив меня, – Чистов, улыбаясь, посмотрел на Зимина. – Кто, если не секрет? – послышался голос Афраймовича. – Думаем доверить этот пост Зимину Ульяну Александровичу, вашему начальнику Лесуновского торфоучастка. – Я лично и наши специалисты будем очень довольны и тронуты такой заботой с вашей стороны. Мы знаем Зимина только с положительной стороны. Я собирался вам звонить по этому поводу, но вы опередили. Еще раз благодарю вас за назначение его директором ММС. Я его знаю с момента организации нашего треста. Кстати, мы с ним вместе оформлялись на работу, я – управляющим треста, а он – главным инженером Богородской ММС. – С вами разговаривал Юрин? – спросил Чистов. – Да! – ответил Афраймович. – Вы не даете ему перевозить экскаватор «Э-352». Вы об этом звонили Клюеву и Семенову. Вообще-то все это напрасно затеяли. Экскаватор надо было отдать, он крайне нужен в Лакшинском совхозе. Притом жалеть-то нечего, куча металлолома. Он принят нами от торфопредприятия. У вас будет ММС – дадим новые экскаваторы. Я не возражаю, оставляйте его у себя. Но шума такого создавать не надо было. Перевозку экскаватора Юрин согласовал со мной. Мне кажется, и Зимин неправильно себя повел. – Почему неправильно? – перебил его Чистов. – Он обязан был доложить нам не только по долгу службы, но и по долгу совести. Юрин повел себя неправильно. Он, не разобравшись, написал приказ об увольнении Зимина. Чего он этим хотел достичь, неизвестно. Сейчас ездит по совхозам, продает не вывезенный с Лесуновского болота торф. Хочет с участка забрать все, что можно. – Уволить Зимина без нашего согласия не имел права. Зимин как начальник участка – номенклатура треста. Приказ Богородской ММС на Зимина недействителен. Авансом оформлять торф ему тоже не надо. Деньги мы у него все равно снимем в трест. – Благодарю вас, Александр Исакович, за откровенный разговор, жду вас в район. В трубке раздались короткие гудки. Афраймович повесил трубку. Чистов несколько раз клал трубку и только через минуту телефонистка спросила: – Вы кончили? Чистов ответил: – Да! Вызовите мне Сосновский совхоз. – Занят, – ответила телефонистка. Чистов несколько раз пытался вызвать совхоз, но линия была занята. – Товарищ Зимин, все, вопрос решен. Можете Юрина на территорию участка не пускать, делать ему у вас нечего. В это время раздался звонок. Звонил Арепин: – Вы меня, Анатолий Алексеевич, спрашивали? – Да! – ответил Чистов. – Слушаю, – сказал Арепин. – Алексей Георгиевич, Юрин у вас? – Нет, Анатолий Алексеевич, уехал. – Вы у него много торфа купили? – спросил Чистов. – Тридцать тысяч тонн на сумму двадцать семь тысяч рублей, – ответил Арепин. – Ничего себе уха, – сказал Чистов и выругался. – Вы не имели права решать эти вопросы без директора совхоза. – Я с ним, Анатолий Алексеевич, согласовал по телефону. Юрин сказал: «Осталось всего тридцать тысяч тонн сухого торфа с влажностью сорок процентов. Так как вы мне хорошие друзья, давайте его оформим вам и возите на здоровье. Такой торф ММС больше готовить не будет, это указание треста». – Все ясно, – сказал Чистов и повесил трубку. – Он сейчас ударился в Панинский совхоз, – сказал Зимин. – Уговаривать Тихомирову тысяч на сорок. Чистов внимательно посмотрел на Зимина, поднял трубку и попросил Панинский совхоз. Ответила Тихомирова. – Здравствуйте, Надежда Александровна. Как дела? – спросил Чистов. – Хорошо, Анатолий Алексеевич, – ответил голос в трубке. – У вас Димы Юрина нет? – Здесь, Анатолий Алексеевич, – ответила Тихомирова. – Просит оформить совхозу сорок тысяч тонн сухого торфа. Я ему сказала, что торф купить можно, но, прежде чем оформлять документы, караваны надо обмерить, установить количество торфа, проверить влажность, а не так, как он думает. – Правильно, Надежда Александровна, вы решили, – сказал Чистов. – Гоните его из совхоза в шею. Он ведь продает не свой торф, а Лесуновской ММС. Мы организуем свою ММС. – Я знаю об этом, но обижать своего земляка не могу, – ответила Тихомирова. – Он, Анатолий Алексеевич, слышит вас. – Раз слышит это – очень хорошо, еще раз скажите ему от меня, что он делец. – Анатолий Алексеевич! Он ушел не попрощавшись, – раздалось в трубке. – И хорошо сделал, – сказал Чистов и повесил трубку. – Сейчас куда направится Дима Юрин? – В Ярымовский совхоз к Сорокину, – ответил Зимин. Чистов снова снял трубку, вызвал Павлово и Ярымовский совхоз. Сорокина на месте не было. Предупредил главного бухгалтера совхоза, чтобы торф у Юрина не покупали. – Все, товарищ Зимин, все вопросы с вами утрясли, – сказал Чистов. Зимин встал: – Разрешите идти, Анатолий Алексеевич? – Идите, – ответил Чистов, – к Бородину. Вы, Михаил Яковлевич, оформите на товарища Зимина рекомендательные бумаги в трест «Мелиоводстрой» и обком партии. Зимин вышел в приемную. Следом за ним – Бородин. – Все утряслось, Ульян Александрович. Получай рекомендательные письма и в понедельник жми в Горький за повышением. Вези приказ на пост директора ММС. Глава третья Реорганизовать район проще. Растащить из всех организаций мебель, имущество и сдать в архив бумаги. Вновь организовать дело значительно сложнее. Надо подобрать и освободить помещения для каждой организации. Бедного Никиту Сергеевича Хрущева не только ругали, но и проклинали. Он натворил, а сейчас расхлебывай. Все надо приобретать вновь. Три года назад мебель и имущество из райкома партии, райисполкома и всех подведомственных организаций увезли в Павлово. Вначале Сосновский район растерзали на части. Львиную долю включили в состав Павловского района, поменьше отдали Вачскому. Через три месяца объединили Павловский и Вачский, стал большой Богородский район. Снова поехали имущество и мебель не то в Богородск, а, скорее всего, по частным домам и квартирам. Сейчас приходится все покупать заново. Чистов сидел в кабинете директора завода «Металлист» и думал: «Если взялся за гуж, то будь дюж». Завод освободил контору заводоуправления. Оставил всю мебель и сейфы. Пока разместили только райком партии и райисполком с общим и плановым отделами. Остальные отделы планировали разместить в старом бараке, освобожденном от нескольких жителей. Велись работы по его восстановлению и приспособлению под конторы. Вопрос с кадрами был решен. В основном все кадры сохранились от бывшего района. От людей не было отбоя, шли и просились на разные должности. Вот уже два часа как Чистов сидел в кабинете, еще никого не было. Он говорил по телефону со всеми руководителями в сельском хозяйстве и промышленности. Сейчас делать было нечего, поэтому Чистов ждал чего-то, чего и сам не знал. Бородин носился по цехам завода. Сафронов в кабинете сидеть не любил, рвался подальше в Рожок, Николаевку или Венец. Бойцов уехал в Павлово в «Сельхозтехнику» и автохозяйство. Руководство районом возложили на Чистова. Никто ни за что сам не брался. Каждому надо давать задание. Промышленность Чистова пока мало интересовала. Все его думы и мысли были прикованы к сельскому хозяйству. Сосновский, да и Панинский совхозы уже несколько лет корма завозили из вне. В отдельные годы ездили даже в Волгоградскую область. Когда-то прекрасные заливные луга в пойме реки Сережи, а их было больше 10 тысяч гектаров по району, заросли лесом. Осталось не более 1000 гектаров, да и то изуродованных и нужных только в период сенокоса. Ценные травы на них выродились. Суходольные начинали зарастать мхом. Накашивали не более 6-7 центнеров с гектара. Пойма Сережи была богата торфяниками. Горское, Горелое и Лесуновское болота вместе взятые – более 6 тысяч гектаров. Вот где ценность. Машинно-мелиоративную станцию уже организовали, ее работу надо было направить на освоение торфяников и восстановление лугов Сережи. Зимин мужик был серьезный, грамотный. Чувствовалось, что дела у него пойдут. Еще и месяца не прошло с тех пор, как организовалась ММС, а Зимин сумел получить восемь новых тракторов, одну бортовую автомашину и много торфяного и мелиоративного оборудования. Думы Чистова прервал с шумом вбежавший в кабинет Бородин. Сзади него шел вразвалочку выше его на голову директор завода Шурочков. Вошел внутрь, поздоровался и грузно сел. – В чем дело, Борис Михайлович? – спросил Чистов. Шурочков не успел раскрыть рта, как за него ответил Бородин: – Анатолий Алексеевич, они же через два-три дня остановят завод. Нет ни металла, ни угля. Они обычно очень прытки, а тут все молчат. Ни Муругов, ни Поляков, не говоря уже о нем, – указал на Шурочкова, – даже не позвонили. Чистов грозно посмотрел на Шурочкова. Тот спокойно сказал: – Что толку от этих звонков. По решению бюро райкома весь транспорт автоколонны направлен на вывозку торфа с Лесуновского болота. Я как член бюро и на заседании бюро говорил, что все это направлено против завода. До организации района вся автоколонна предназначалась и работала для завода. Мы еще заимствовали транспорт у колхозов и совхозов, и часто выручал нас Ежов, начальник автохозяйства, прикомандировывал четыре, а иногда и пять тяжелых автомашин. Сейчас же никто не дает, следуют вашему лозунгу: «Все для сельского хозяйства». Утром с шести до девяти часов в автоколонне сидят Поляков и Крутов, забывая о делах на заводе. В течение двух недель Черепков ни одной автомашины не дает, ссылается на Бойцова и на вас. Каждое утро я разговариваю лично с вами, Анатолий Алексеевич. Вы отвечаете одними словами: «Обождите до распутицы». Вот мы ждали, ждали и дождались. На станции Металлист все наши разгрузочные площадки завалены. Материалы разгружать становится негде. Начальство железной дороги грозит штрафами. Прекрасно знаете, что у завода своего транспорта нет, Хрущев все отобрал. – Вы кончили? – нервно спросил Чистов. – Да, Анатолий Алексеевич, – ответил Шурочков, – вроде все. Чистов вызвал из приемной секретаршу и велел пригласить начальника автоколонны Черепкова. В кабинет Чистова вразвалку зашел Бойцов. Со всеми скупо поздоровался и сел на свое место члена бюро. – Иван Нестерович! – сказал Чистов. – Руководить автоколонной я поручил вам. От вашего умелого руководства Борис Михайлович Шурочков сейчас поставил меня перед фактом. Ты знаешь о том, что завод на днях прекратит свою работу? Нет ни металла, ни топлива. – Знаю, – невозмутимо ответил Бойцов, – но помочь я ничем не могу. На автомашины автоколонны вынесено решение бюро райкома партии: «Все на вывозку торфа». Ничуть не лучше положение на Елизаровском и Давыдовском заводах. Чистов покраснел, хотел задать Бойцову хорошую трепку, но раздумал. При посторонних неудобно. Он думал: «Все валят на меня. Обождите, я с вами разберусь на досуге». В кабинет осторожно, неторопливо вбежал Черепков. От дверей поздоровался и попытался сесть на крайний от входа стул. – Проходи сюда, Сергей Петрович. Черепков подошел ближе и сел. – Почему ты тормозишь работу завода? – начал Чистов. – Почему ты не обеспечиваешь завод транспортом? Да ты знаешь о том, что за такие дела не только выгоняют с работы, но и отдают под суд. Чистов начал с полного разноса Черепкова. Тот сидел, ерзал задом, говорил: – А я при чем? – А ты еще и оправдываешься. На выручку и прямо в лобовую атаку пошел Бойцов. – Анатолий Алексеевич, – почти крикнул Бойцов. – Он-то здесь при чем? Без моего разрешения он никому ни одной автомашины не дает. Я лично проверял по путевкам. Черепков словно ожил. Втянутая в плечи голова стала подниматься, он уже смело сказал: – Пожалуйста, проверяйте, я здесь ни при чем. Чистов был осажен, разноса не получилось. – Что будем делать? – сказал он уже мирно. – Переключить все автомашины автоколонны, да еще Ежов сегодня обещал до десятка автомашин – все для заводов, – сказал Бойцов. – Это единственный выход из создавшегося положения. – Правильное решение, – поддержал Бородин. – Тогда так и решим, – сказал Чистов. – Нас здесь четыре члена бюро. Понял, товарищ Черепков? – Как не понять, – ответил Черепков. – Разрешите идти? – Иди, – сказал Чистов. Из приемной Черепков выскочил пулей. Он думал: «Слава богу, пронесло. Хорошо, что Бойцов за меня горой с первого знакомства, иначе капец. Проверили – нашли бы грязи». – Иван Нестерович, – сказал Чистов. – Почему вы так неуместно заступаетесь за Черепкова? – Извините, Анатолий Алексеевич, но он мужик честный и хороший, – ответил Бойцов. – Нашел честность, – сказал Бородин, – как у лесуновской Клавы Тоскиной, которая принимает за ночь по три мужика. Шурочков расхохотался, но молчал. Глядя на Шурочкова, захохотали Бойцов, Бородин и Чистов. – Надо и повеселиться, – сказал Бородин. – От веселья еще никто не умирал. – Вот мы здесь все члены бюро, руководители района, – начал Чистов. – Перед нами сейчас одна задача – это поднятие сельского хозяйства. Из трех совхозов района два – убыточные. Только один Панинский кое-как вылазит без убытков. Про колхозы и говорить страшно. В целом по району надои молока на фуражную корову низкие. Урожайность зерновых и картофеля тоже. Плана мясозаготовок хозяйства не выполняют. Дела наши не из легких. Откровенно говоря, я даже боюсь, сумеем ли мы сплотить коммунистов и поднять сельское хозяйство. Показатели по хозяйствам из года в год ухудшаются. Все три колхоза не только стали экономически слабы, без нашей помощи они не способны ничего делать. Остались от них только громкие названия: Николаевский имени 21 партсъезда, Рожковский имени Ульянова и Венецкий имени Горького. Мы же их делами позорим великих людей. Давайте до организации совхоза будем называть их по-народному: Николаевский, Венецкий и Рожковский. В совхозах семена есть, надо отдать должное директорам. В колхозах же ни одного центнера семян не засыпано. Крупный рогатый скот дохнет от бескормицы. От них только одни просьбы. Только одно дал, так у них другого нет. На всех председателей – Трифонова, Стачева и Попова – масса жалоб. Автомашины используют в личных целях. Все трое пилят тес на пилорамах, возят в Павлово и Вачу, продают. Деньги в кассу колхоза не приходуют, кладут себе в карман. – Возят не только тес и дрова, – поправил Бородин. – Вчера у меня был Кузнецов Сергей Васильевич из Бочково. Это бывший председатель Рожковского колхоза. Говорит, что Стачев всю овцеферму скоро уничтожит, то есть сам съест. Каждую субботу он ездит домой в Сосновское. В пятницу едет в деревню Большая Пустынь к бригадиру Сидорову, вместе с ним идет на овцеферму. Сам выбирает барашка или ярочку. Приказывает убить рано утром в субботу. Его шофер едет и забирает тушку. Говорит, что в воскресенье у него будет начальство. Раньше говорил на богородское, сейчас уже на сосновское. В эту субботу он увез уже двух барашков, – Бородин говорил и внимательно смотрел на Бойцова. – Если он будет возить каждую субботу по две овечки, то его овцефермы хватит ненадолго. – Ты что так на меня смотришь? – не выдержав, спросил Бойцов. – Смотрю и думаю, – ответил Бородин, – правду Стачев Сидорову говорит или врет. – Что он говорит? – спросил Чистов. – Третью овечку в прошлую субботу увез Бойцову. Бойцов мгновенно покраснел и закричал на Бородина: – Твое-то какое дело! На него сурово посмотрел Чистов и сказал: – Правда это или ложь? – Правда, Анатолий Алексеевич, – понизив голос и невольно улыбаясь, ответил Бойцов. – Всего две по десять килограмм. – Значит, доля правды есть, – уже более грубым тоном сказал Бородин. – Он ссылался Сидорову и на вас, Анатолий Алексеевич. Лицо Чистова мгновенно стало багровым, но он сдержался, тихо сказал: – Давайте об этом поговорим наедине. Шурочков встал и сказал: – Я вам мешаю? – О нет, Борис Михайлович, – ответил Чистов, – обождите, не уходите. Мы сейчас пригласим Теняева, начальника управления сельского хозяйства, и разберемся кое в каких вопросах. А Кузнецов превратился из мужика в сплетницу, бабу. Ходит и болтает, что надо и не надо. Кстати, где он сейчас работает? Стачев говорит, что он присвоил себе колхозный мотоцикл «Урал». Его судить надо. – У нас на заводе работает, – ответил Шурочков, – в отделе снабжения. – Гоните его в шею оттуда, – сказал Чистов. – Дайте ему, алкоголику, железную лопату и заставьте копать землю. Какой из него снабженец? Сидит дома за тридцать километров от завода. Стачев говорит, только одно и знает, что со сворой собак ходить на охоту. Браконьерит в любое время года. Спокойный Шурочков собирался что-то ответить, но его опередил Бородин: – Сегодня утром ко мне приходил прокурор Алимов и говорил, что будет открывать уголовное дело на Мишу Попова. Он показывал мне три заявления – на продажу теса, дров, поросят и присвоение денег. Одно заявление от гражданки деревни Красненькая. Миша Попов занял у нее восемьсот рублей на покупку мотоцикла «Урал». Мотоцикл купил для колхоза, но тут же продал за две тысячи рублей, все деньги присвоил себе. Этой женщине долг не отдает. – Ну и плут, – сказал, улыбаясь, Чистов. – Я с ним поговорю, пусть немедленно рассчитается. Прокурору Алимову, Михаил Яковлевич, скажите, пусть он свой нос куда не следует не сует. Вчера был у меня, на Зимина возбуждает уголовное дело. Якобы тот продал автомашину теса. В отношении Трифонова обещал расследовать и тоже открыть уголовное дело за продажу дров и теса. То же самое на Стачева и Андрианова. Еще только две недели, как приехал в район, а уже собирается половину руководителей посадить. Через неделю, Иван Нестерович, он доберется и до нас с тобой. Ты ведь тоже баранину любишь и берешь в колхозе. Бойцов снова покраснел, насупился, но промолчал. – Он на прокурора-то не походит, – улыбаясь, сказал Шурочков. – Заморыш какой-то. Он на днях был у меня. Когда вошел, я подумал, что школьник. Маленький, худенький. Подходит к моему столу и протягивает мне руку. Говорит: «Я прокурор района. Мне надо с вами познакомиться. У вас тут не все в порядке с учетом поступающих материалов и топлива. Кое-кого надо привлечь к ответственности за хищение». Я его до конца не выслушал, посоветовал ему обратиться к Полякову. – Не прокурор, а настоящий Шерлок Холмс, – смеясь, сказал Чистов, – говорят, здорово закладывает. В кабинет вошел Теняев. Он спокойно обошел всех, поздоровался. Сел за стол и непринужденно устремил взгляд на Чистова. – Как дела, Василий Георгиевич? – спросил Чистов. – Хорошо, Анатолий Алексеевич, – ответил Теняев. – Кажется, вывозку удобрений сдвинули с мертвой точки. Областное управление сельского хозяйства выделило сто тонн мочевины, триста тонн калийных, тысячу тонн аммиачной селитры. Дают почти неограниченно фосфоритной муки. Сколько сумеем вывезти. Предлагают брать аммиачную воду и доломитовую муку. Как здорово, Анатолий Алексеевич! Чистов отлично знал, чего дают и чего не дают, потому что каждый центнер минеральных удобрений с большим трудом выпрашивал сам. Нередко для этого просил помощи у секретаря обкома по сельскому хозяйству Семенова, который к Чистову относился по-свойски и ни в чем ему не отказывал. Теняева не перебивал, слушал внимательно. Теняев с довольным видом, улыбаясь, докладывал: – С вывозкой торфа тоже наладили. Совхозы «Сосновский» и «Панинский» последние дни вывозят по тысяче тонн. Но дорога становится с каждым днем хуже. На болоте автомашины местами уже проваливаются. Там проще – Зимин поставил дежурный бульдозер, который вытаскивает застрявшие автомашины и ремонтирует дорогу. Хуже дела обстоят на полевых дорогах, вот-вот рухнут. Чистов лучше Теняева знал, кто сколько возил торфа. Он знал, как организована погрузка, даже знал бульдозеристов, трактористов и экскаваторщиков. Спросил: – Как обстоят дела у Трифонова? Сколько он вывозит торфа от экскаватора? – Анатолий Алексеевич, это пустая затея, – ответил Теняев. – Он возит не торф, а воду. Экскаватор черпает торф из воды и грузит на транспорт. Я считаю, это не дело. – По-твоему, лучше совсем не возить? – повысив голос, сказал Чистов. – Каждая тонна торфа с минеральными удобрениями – это центнер прибавки урожая зерна. – Нет, почему, – ответил Теняев. – Готовить торф экскаватором надо. Пусть он лето полежит, высохнет, а на следующую зиму возить. Сейчас надо бы и Трифонову возить с Лесуновского болота. Почему? Я вам докажу простым арифметическим расчетом. – Не надо, Василий Георгиевич, – ответил Чистов. – Всем ясно: разница между торфом – сорок и девяносто процентов влажности. Но не нужно забывать и другого. От экскаватора он торф возит за один-два километра, а с Лесуновского болота – за двадцать километров. От экскаватора он возит торф на всех видах транспорта, даже на лошадях. С болота же у него возить практически нечем. – Все правильно, Анатолий Алексеевич, – согласился Теняев. – Как дела с кадрами? – спросил Чистов. – Главного зоотехника прислали, – ответил Теняев, – нашел инженера-строителя по совместительству. Главный агроном по вашей рекомендации Пономарев Руслан из Ярымовского совхоза увольняется, но Павловский райком не хочет его отпускать. – Как не хочет? – перебил Чистов. – Все согласовано с обкомом партии. Им должен был позвонить Семенов, чтобы не задерживали его. Чистов снял трубку, попросил междугороднюю и попросил вызвать Семенова. Семенов тут же ответил. – Василий Иванович, здравствуйте, – спокойно говорил в трубку Чистов. – Спасибо вам за оказанную нашему району большую помощь по выделению минеральных удобрений, транспорта и комбикормов. В трубке раздалось: – Пожалуйста, Анатолий Алексеевич. Что у вас? Без комплиментов, коротко. Я срочно ухожу. – Василий Иванович, – просящим голосом сказал Чистов, – помните, я просил вас позвонить в Павлово Логинову в отношении агронома Пономарева? Они его не отпускают. Он же живет в нашем поселке в своем доме, жена здесь работает учительницей. Каждый день ездит на работу за двадцать километров. – Все ясно, Анатолий Алексеевич, – ответил Семенов. – Сейчас же будет исполнено, до свидания, – и повесил трубку. Чистов еще с минуту держал трубку, откуда раздавались короткие гудки. Затем сказал: – Все решено. Руслан на днях приедет. – Остальных сотрудников я уже подобрал, – сказал Теняев. – Жену Бойцова тоже устроил? – спросил Чистов. – Да! – ответил Теняев. В знак подтверждения Бойцов улыбнулся и кивнул. – Вот, товарищи, – начал Чистов. – Я детально разобрался в делах всех совхозов и колхозов. При всех наших усилиях мы еще долго не добьемся желаемого результата. Поэтому сообща нам надо детально продумать все вопросы. Вы знаете о том, что район организовали почти вопреки желанию областного руководства, в частности председателя облисполкома Чугунова. Он сказал мне: «Если вы в течение двух-трех лет не поправите дела сельского хозяйства, мы вас держать не будем, район снова реорганизуем, так как никакой нужды в нем нет и не будет». Что мы сумеем сделать за два года, начиная почти с нуля? Как думаешь, Василий Георгиевич? – Очень многое, Анатолий Алексеевич! – ответил Теняев. – Но и еще раз но. Надо сделать полную инвентаризацию земель. За совхозами и колхозами числится пахотных земель, сенокосов, пастбищ и лесов, – он вытащил из кармана блокнот и назвал цифры. – Часть их перешла из одной категории в другую. Например, пахотные земли сократились даже за последние пять лет не менее чем на тридцать процентов. Часть их подверглась эрозии, другая превратилась в пастбища, много засажено и заросло лесом. По Барановскому совхозу в деревнях Селитьбе и Бочихе выбыло около трехсот гектаров. Я не буду приводить данные по всем совхозам, они неточны. При проведении инвентаризации постараться избавится от малопродуктивных земель и перевести их из категории пахоты, например, в лес или пастбища. Количество пахотных земель уменьшится, отсюда повысится урожайность с гектара. По последнему постановлению правительства о мелиорации земель, нас обяжут вводить новые земли. Избавившись от непригодных земель, мы будем разрабатывать и вводить более плодородные. Чистов смотрел на Теняева и думал: «Вообще-то я в нем сомневался, а он, оказывается, мужик деловой и умный. Я об этом пока не думал. Он подсказал правильный выход из положения». – Кроме этого, – говорил Теняев, – для выполнения плана закупок молока, мяса и других сельхозпродуктов надо привлекать и местное население. Закупочные цены государством сейчас повышены. Только соответствующая работа с народом и заинтересованность. Например, за каждый надоенный литр молока сверх нормы дояркам мы даем прибавку комбикорма, а почему бы не давать комбикорм местному населению за сданное за совхоз молоко. Пока дела наши неважные, включать его в счет выполнения плана совхозом. Вы извините меня за предложения, может, я с ними полез в болото оппортунизма. – Все правильно, – сказал Чистов. – Продолжай, Василий Георгиевич. – Анатолий Алексеевич, это я предлагаю на первое трудное время. Заживем богато – откажемся. То же самое надо делать и с мясом. Закупать у населения скот и убойное мясо и тоже включать в счет выполнения плана совхозами. У нас поощрительных мероприятий по району много. Сенокосы в первую очередь выделять тем, кто сдает молоко и мясо и так далее. «Мысль очень хорошая, – думал Чистов, – об остальном сами решим. Вот Бойцову об этом было бы не додуматься. Да он вообще-то думает только об одном – где бы сорвать выпить и закусить». – Спасибо, Василий Георгиевич, за хорошие предложения, – сказал Чистов. – Идея правильная, только ее надо немедленно претворять в жизнь. В нашем районе до сих пор хозяйничают богородские, ардатовские и кулебякские заготовители. Закупают мясо, скот, масло сливочное и так далее. Наша кооперация пока бездействует. Нам надо поговорить с народом лично. Давай, Михаил Яковлевич, составляй список, кто куда поедет. Проведем общие собрания во всех крупных деревнях и селах. Себе я беру самые трудные деревни: Венецкий колхоз и село Лесуново. – А я, Анатолий Алексеевич, Рожковский колхоз, – отметил Бойцов. – Я поеду в Яковское, Студенец и Пашигорье, – добавил Бородин. – Мне тогда давайте Бараново, Захарово, Сергейцево, – сказал Теняев. – Учтите их просьбы, Михаил Яковлевич, – сказал Чистов, – а мне добавьте еще Николаевский колхоз. С этими двумя хозяйствами надо разобраться по-настоящему. – А ты, Борис Михайлович, куда поедешь? – спросил Бородин Шурочкова. – Да никуда, – ответил Шурочков. – Как никуда? – изумленно проговорил Чистов. – Ты что, не ешь хлеб, мясо, молоко? – Некогда, Анатолий Алексеевич! Получили проект реконструкции завода, надо же во всем разобраться. Определить, где что разместить. Да и дела на заводе не блещут, вы сами знаете. – Надо освободить его, Анатолий Алексеевич, – поддержал Шурочкова Бородин. – Мне кажется, без него справимся. Нас народу на три совхоза и три колхоза хоть отбавляй. На все хозяйства хватает. Нас три секретаря, председатель райисполкома имеет двух заместителей. Вот уже шесть человек. А сколько у нас отделов в райисполкоме, не говоря об инструкторах и специалистах управления сельского хозяйства. Если всех двинуть в колхозы и совхозы, нас же целая армия. На каждое хозяйство придется по десять человек. Если всех будем направлять единовременно, директора совхозов и председатели колхозов схватятся за голову, а затем сбегут, оставив высокие посты. Ведь получится полная неразбериха. Одному одно, другому – другое и так далее. – Да… – протянул Шурочков. На него посмотрели все. – Что, Борис Михайлович, хотел сказать? – спросил Чистов. – Да так, ничего, – улыбаясь, ответил Шурочков. Подумал: «Что там говорить. Вообще все это излишняя надстройка. Организовали карликовый район. Набрали одного начальства более полсотни человек. Это на три-то совхоза, а колхозы считать нечего, скоро будет еще один нахлебник на шее государства – это совхоз «Рожковский». По-видимому, так и назовут его. По сути дела, разделили бы его снова между Вачским и Павловским районами – это было бы куда лучше. Сколько бы сократилось бездельников. Одной зарплаты была бы экономия около ста тысяч рублей в год». Думы его перебил Чистов: – Товарищи, пошли, надо пообедать, а то засиделись и про обед забыли. Глава четвертая К девяти часам утра в кабинет Чистова был вызван весь поселковый актив по подготовленному Бородиным списку. В каждую большую или маленькую деревню района направлялся человек, чтобы провести собрание. Перед собравшимися выступил Чистов. Говорить он, надо сказать, умел. Выступление свое начал с инструктажа, к кому следует обращаться в деревнях: – Привлечь к работе сельский актив: коммунистов, депутатов сельских советов и всю сельскую интеллигенцию. Наша задача – оказание практической помощи, надо говорить не «колхозам и совхозам», а «государству», в сдаче мяса, молока, шерсти и так далее. Совещание продолжалось около часа. Выйдя из кабинета, большинство стало пробираться на места в деревни. Чистова ждал Бойцов. Решили ехать вместе, но каждый на своей автомашине. «С двумя колхозами и селом Лесуново за день не управимся», – думал Чистов и решил начать с Лесуново. Две новенькие «ГАЗ-69» стояли рядом с проходной завода. Шоферы сидели в одной автомашине и что-то громко рассказывали друг другу. Увидев выходившее начальство, замолчали и сели по своим машинам. Чистов с Бойцовым вышли вместе. Оба не по годам грузные, растолстевшие, одинаковые ростом. Лицо Бойцова походило на улыбающееся солнце, какое обычно рисуют дети. Лицо Чистова, несмотря на упитанность, казалось продолговатым, с длинным носом и хорошо развитым подбородком. Сели они оба в одну автомашину райкома. Своему шоферу Бойцов крикнул: – Следуй за нами. Дорога до Лесуново составляла 20 километров. Твердое покрытие было только до совхоза «Сосновский», то есть до окраины поселка. Остальная часть – грунтовая. До леса 7 километров. Весной и осенью дорога становилась непроезжей. Лесом идут сыпучие пески. По ним дорога отлично накатывалась в сырую погоду и становилась труднопроезжей в летнюю сухую. По хорошо накатанной обледеневшей покрытой торфом дороге автомашины шли на большой скорости. Навстречу почти сплошной вереницей тянулись трактора МТЗ с тележками, гусеничные с санями и автомашины, груженные торфом. Одни автомашины шли нагруженные наравне с кабиной, другие – вровень с бортами. Одни шоферы стремились за рейс вывезти больше, другие наоборот – гнались за количеством рейсов. Чистов следил за проходившим мимо транспортом, кто как гружен, но из-за кабины встречной автомашины, как правило, груза видно не было. Когда машина проходила мимо, останавливать ее было поздно. – Надо, Иван Нестерович, выставить посты и недогруженные автомашины возвращать обратно. Бойцов о чем-то глубоко задумался, не понял, что сказал Чистов, но переспрашивать не стал. Ответил себе под нос: – Надо. – Строительство лесуновской дороги, – сказал Чистов, – первоочередная наша стройка. Мы ее все равно выстроим, и скоро. Только бы нам суметь затянуть в район секретаря обкома или председателя облисполкома. Бойцов подумал: «Не говори «гоп», пока не перепрыгнул», но промолчал. – На болото заедем? – спросил Чистов. – Нечего там делать, – ответил Бойцов. – Если там что-то не будет ладиться с погрузкой торфа, нас с тобой разыщут не только в Лесуново и Рожке, но и в Арзамасе, если бы мы придумали туда ехать. Чистов расхохотался и сказал: – Что верно, то верно, Иван Нестерович. До Лесуново доехали быстро. – Я останусь здесь, а потом поеду в Венец, оттуда позвоню, разыщу тебя, – Бойцов перешел в свою автомашину и уехал в Рожок, расположенный в 5 километрах от села Лесуново. Чистов подъехал в контору бригады совхоза. Там сидели пять женщин и о чем-то кричали. С появлением Чистова замолчали. – Где бригадир? – спросил Чистов. Одна из женщин, прижавшись плотно к печке, сказала: – Уехал в Сосновское в совхоз. Еще вчера его вызывал директор совхоза. – Вот что, дорогуша, – сказал Чистов. – Все, кто работает и не работает, давайте собирайтесь в клубе, проведем собрание. – Кто же побежит собирать? – ответила другая женщина. – Село огромное, более пятисот дворов, пробегаешь целый день. – Как ваша фамилия? – спросил Чистов. – Шабаева, – ответила женщина. – Кем вы тут работаете? – Ездовой. – Я вам, товарищ Шабаева, лично поручаю собрать в клубе всех, кто работает в совхозе. – А тех, кто нигде не работает, можно собрать при помощи школьников, – посоветовали женщины. – Ребятишки на ноги легкие, и их много, они быстро все село оповестят. «Дельное предложение», – подумал Чистов и поехал в школу. В учительской никого не было, шли уроки. Чистов открыл двери одного класса и попросил выйти учительницу. Отрекомендовался ей. Сказал: – Я секретарь райкома Чистов, мне нужен ваш директор. Директор школы Бубнова почти бегом вбежала в учительскую: – Я вас слушаю, Анатолий Алексеевич. – Вот что, Антонида Александровна. Надо организовать в клубе общее собрание сельчан. – Трудное дело, Анатолий Алексеевич, народ здесь специфический, но попробуем. Что от меня требуется? – От вас, Антонида Александровна, требуется организовать собрание, – раздраженно сказал Чистов. – Послать для этого человек десять хороших ребят из старших классов, комсомольцев. Распределить их по участкам, где кому собирать. Мы с вами и со свободными учителями пройдем в клуб. Бубнова быстро все организовала. Ей предоставился хороший случай поговорить с секретарем райкома. Чистов позвонил по телефону директору сушильного завода Ивлеву и велел всех рабочих во время обеденного перерыва вести в клуб на собрание. Ивлев, человек исполнительный, сказал, что все будет сделано. Бубнова, не откладывая в дальний ящик, тут же начала жаловаться Чистову: – В школе нет дров. Здание требует капитального ремонта, не хватает учителей. Для учителей не созданы бытовые условия. Все молодые специалисты живут на частных квартирах. Кто старше – обзавелись своими домами. Поэтому учителя у нас не держатся, изыскивают причины, чтобы уехать. Она говорила быстро, чтобы успеть высказать все наболевшее. Ей показалось, что Чистов слушал внимательно. Однако он ее почти не слышал. Думал о собрании, о том, сколько соберется людей. В голове витали мысли об огромном селе, о людях, проживающих здесь, об использовании их в сельском хозяйстве. Он думал, как лучше и с чего начать беседу. Потому что отлично знал специфику народа, который не работал в колхозе и не работает в совхозе. Большинство жило за счет личного хозяйства и шабашничества. Вопреки разговорам, что народ созвать трудно, набрался полный клуб. Скамеек и стульев не хватало. Люди стояли, заполняя все проходы. Чистов в сопровождении учителей пробрался на сцену, поднял руку. В клубе наступила тишина. – Товарищи! – начал Чистов. – С вашего разрешения собрание будем считать открытым. Давайте изберем президиум. – Разрешите мне, – громко сказала Бубнова. – Мое предложение – президиум избрать из пятнадцати человек. – Кто за это предложение, прошу голосовать, – сказал Чистов. Поднялись руки. – Единогласно, – снова подтвердил Чистов. – Давайте персонально. Бубнова зачитала список. – Товарищи, согласны с выдвинутыми кандидатурами в президиум? – Согласны, – послышалось несколько голосов. – Если согласны, то давайте проголосуем. В зале потянулись кверху руки. – Единогласно, – подтвердил Чистов. Места в президиуме заняли быстро. Бубнова объявила: – Слово имеет секретарь райкома партии Чистов. Чистов подошел к пыльной, только что принесенной из кладовки трибуне и начал свое выступление. – Товарищи! Вы, по-видимому, уже все хорошо знаете. Снова организовался наш Сосновский район. Я приехал посоветоваться с вами. Село ваше большое. Народу много и большинство нигде не работает. Наша не только задача, но и святая обязанность обеспечить вас всех работой. В зале наступила тишина. Все внимательно слушали и ожидали чего-то невероятного. – Мы еще окончательно не решили, что у вас лучше организовать: сельскохозяйственное или промышленное предприятие. Если сельскохозяйственное, то на базе Лесуновского торфяника, площадь которого свыше трех тысяч гектаров. Половина торфяника уже осушена. Можно начинать освоение. Однако для того, чтобы начать освоение, нужен проект и финансирование. У нас пока нет ни того, ни другого, но мы готовим заявки. Большинство поняли по-своему. – Слава богу, – говорили друг другу. – Снова у нас организуют торфопредприятие. Построят торфобрикетный завод. Рабочих потребуется много. – Если промышленное, – продолжил Чистов, – организуем от завода «Металлист» цех по выпуску напильников или слесарно-монтажных инструментов. В будущем построим большой цех, примерно на одну тысячу рабочих. Чистов доходчиво обрисовал будущее села. Говорил, что достигнуто партией и правительством за прошедшие годы. Речь свою закончил просьбой к населению сдавать государству молоко, мясо и другие сельхозпродукты. Первым в прениях выступил директор сушильного завода Ивлев. Он тоже говорил о достижениях партии и правительства в области сельского хозяйства и промышленности. Коротко рассказал о результатах работы сушильного завода. – Кто еще желает выступить? – несколько раз повторил Чистов. Думал: «Все идет хорошо. Народ молчит, значит доволен». Поднялся невысокого роста старик и, заикаясь, сказал: – Разрешите мне. В зале зашушукались, на лицах появились улыбки. – Куда тебе, Михаил Иванович, – раздался звонкий голос. – Сидел бы дома на печи, еще лезет выступать. Раздался смех. – Тише, товарищи! – крикнул Чистов. – Вы проходите сюда, к трибуне. Старик быстро прошел к трибуне. Внимательно посмотрел на членов президиума и, заикаясь, начал: – Можно откровенно говорить всю правду? Мне ничего за это не будет, не посадят? – Можно, говори, – сказал Чистов. – Времена страха и подавления критики давно прошли. – Мужики и бабы! Кто постарше, тот хорошо помнит, когда жили единолично. С тех пор село немного расширилось и домов прибавилось от силы полсотни. Народу, мне кажется, не прибавилось, а много убавилось. Наши земли, хотя и песчаные, в ту пору нас всех кормили. Правда, пшеницы мы не сеяли, она у нас плохо росла. Зато рожь, овес, ячмень, просо и гречиха давали отменные урожаи. Сельчане хлеба не покупали. Самим хватало, и скот кормили. А какое стадо было! Одного крупного рогатого скота свыше двух тысяч голов, не говоря уже об овцах и свиньях. Что сейчас осталось от наших полей и сенокосов? Почти ничего, одной десятой части нет. Главный агроном совхоза Арепин все наши земли отдал лесничеству под посадки сосны. Год тому назад грозился и деревню всю обсадить лесом. Говорил: «Вашу деревню сотру с лица земли, как змеиное гнездо». Вот уже третий год совхоз не обрабатывает и не сеет на оставшихся лучших участках земли. Тоже зарастают сосной и березой. – А что толку сеять, – раздался голос из зала. – Товарищ Серов, не перебивайте, – вмешался Чистов. – Наши сенокосы тоже все заросли лесом. В те времена в селе не знали, куда девать молоко и мясо. Никто его не брал. Продать было очень трудно. Волей или неволей приходилось самим есть. В зале все захохотали. – Верно говорит. Чего ржете? – раздались голоса. – Товарищ Серов, – сказал Чистов, – прошу на трибуну. Серов только что приехал из Сосновского и поспешил в клуб. Он думал, что его обязательно будут критиковать. Знал за что. За день он выпивал по два-три литра водки. Трезвый почти никогда не был. На его поведение никто не обращал внимания. Потому что до него все председатели колхоза и бригадиры пили. Пили не на свои, а кто на что, за счет хозяйства. Все смотрели на это сквозь пальцы. Думали, так надо. Если есть возможность и здоровье позволяет – пей. Серов подошел к трибуне, голову держал в противоположную от президиума сторону. Знал, что от него идет запах водки и, что еще хуже, чеснока. Сегодня он выпил большую дозу. Серов хриплым не то от алкоголя, не то простуженным голосом заговорил: – Вот до меня выступал Михаил Иванович. Говорил, что не сеем ничего на наших полях. Что толку сеять? Один скандал и нервотрепка. Ставь сто сторожей, и все равно все разворуют. У нас, по-видимому, село такое, вор на воре. Но такого, как сейчас, никогда не было. В прошлом году совхоз посадил 25 гектаров картошки. Половину, выкопанную из буртов, украли. Сено теперь нельзя стоговать на лугах, все перетаскивают, а остатки стогов сжигают. Вот поэтому Арепин в горячке сказал, что наше село надо обсадить сосной по самые усадьбы, а когда вырастет, в сухую ветреную погоду поджечь. Это он пошутил. – Сколько у вас на сегодня пахоты? – спросил Чистов. – Восемьдесят три гектара, – ответил Серов. – А сколько было? – Я точно не знаю. Из зала раздались голоса: – В 1930 году было восемьсот тридцать гектаров. – Кто, товарищи, еще желает выступить? – проговорил Чистов. На трибуну поднялся пьяный Николай Тоскин. В селе его все звали Колька Жулик. Кличка ему привилась еще в детстве. Уже забылось, кто его первым назвал Жуликом. – Вот что я вам, мужики, скажу. Такого собрания у нас лет двадцать пять не было. Мы жили, никому не мешали, но и нам никто не мешал. Вы думаете, Чистов зазря к нам приехал. Подумаешь какое открытие – район организовали. Три года у нас не было района. Народу стало жить вольготнее. Косили, дрова рубили, за нами никто не гонялся. А сейчас, посмотрите, снова что будет? – Как и было три года назад, – раздался в зале чей-то голос. – Точно, – подтвердил Жулик. – В сенокос вся милиция по месяцу будет жить у нас. Берегитесь, бабы, особенно одинокие и вдовушки, вам покоя не будет. В зале поднялся шум. Жулик вышел из-за трибуны и скрылся в дверях. Следом за ним, как за вожаком, стал выходить народ. Напрасно Чистов кричал: – Граждане, товарищи, куда вы? Народ стихийно собрался, стихийно и разошелся. В зале остались одни учителя и деревенский актив. Председатель сельпо Валентин Галочкин подошел к Чистову и позвал обедать. Звал его и Ивлев, но Чистов отказался. Его не только возмутило, но и оскорбило такое поведение народа. Он думал: «Обождите, вы еще будете помнить меня». В сопровождении оставшихся он вышел на улицу и сел в автомашину. – Ну как, Костя, дела? – спросил он шофера. – Отлично, Анатолий Алексеевич, – ответил шофер. – Не пора ли нам пообедать? Чистов на вопрос не ответил, лишь сказал: – Поехали в Венец. Миша Попов ждал Чистова в конторе колхоза. В ожидании не раз он измерил шагами контору от угла до угла. Было велено собрать народ на собрание, но народа он боялся больше, чем кипящей смолы в аду у сатаны. За бездеятельность, праздность и чванство народ его не любил. В конторе пьяные мужики часто высказывали ему все прямо в глаза. Он думал: «Будь что будет, а собрание собирать не буду». Секретаря партийной организации Кочеткова он отправил навстречу Чистову. Велел ему стоять на дороге, рядом с кучами торфа и навоза, вывезенного на поля. Этим показать: мы тоже работаем, и вот наши результаты. Как-то внезапно подошла автомашина, Чистов и улыбавшийся Кочетков вылезли из нее. Чистов вошел в контору и спросил: – Где народ собрали? – Пока нигде, – ответил за Попова Кочетков. – Как нигде? – удивленно спросил Чистов. – Потому что сегодня в селе пьяных почти пятьдесят процентов мужиков и баб. Вчера в леспромхозе и в лесничестве давали получку. Сами знаете, что значит получка для нашего народа. После получки, как правило, день никто не работает. Попов глядел на Кочеткова и думал: «Молодец, вот находчивость. Я до этого, пожалуй, и не додумался бы». – Тогда поедем в вилейскую бригаду, – сказал Чистов. – Там сегодня вообще делать нечего, – ответил Попов. – Зимой почти все население деревни работает в мухтоловской лесозаготовительной конторе. Они сегодня с утра начали выдачу денег. – Ну тогда поедем в залесную бригаду, – сказал Чистов. – Кстати, там надо разобраться. Поступила на тебя жалоба от женщины, что ты взаймы взял денег на покупку мотоцикла для колхоза. Мотоцикл продал, а деньги не отдаешь. – Что верно, то верно, – ответил, краснея, Попов. – Деньги я ей вчера отдал. Больше она жаловаться не будет. В Залесье и Красненькой большинство народа работает в леспромхозе. Положение такое же, что и в Венце. – Тогда что будем делать? – улыбаясь, спросил Чистов. – Обедать, Анатолий Алексеевич, – ответил Попов. – Пообедать не мешает, но вначале покажи свое хозяйство. Они вышли из конторы. Шофер запустил мотор, Чистов крикнул: – Костя, жди здесь. Они не спеша прошли по коровнику, свинарнику и конному двору. Чистов спрашивал у заведующего фермой и доярок, чем кормят скот, интересовался рационом и нормой питания. Доярки охотно отвечали. Вернулись снова в контору колхоза. Чистов вызвал по телефону Рожковский колхоз. Ответила женщина. Чистов попросил позвать к телефону Бойцова. Женщина сказала, что его нет. Он давно уехал обедать, а куда – не знает. – Собрание давно закончилось? – спросил Чистов. – Какое собрание? – удивленно переспросила женщина. – Никакого собрания не было. Более двух часов сидели в кабинете председателя колхоза, а затем уехали обедать. – Все ясно, – сказал Чистов и повесил трубку. – Ну что, товарищи, пора и нам пообедать. Все трое сели в автомашину, уехали обедать к кассиру колхоза Агнее, которая с утра готовила обед и унесла из магазина десять пол-литровых бутылок водки. После продолжительного двухчасового обеда Чистов проверил наличие семян, их качество, готовность тракторов и сельскохозяйственных машин к весеннему севу. Попов заверил райком партии в лице первого секретаря Чистова, что весенний сев проведет в сжатые сроки, если райком поможет вовремя завезти семена, снабдит тракторами и горюче-смазочными материалами. После двухчасовой прогулки снова посетили Агнею, откуда вышли поздним вечером. Попов поехал вместе с Чистовым в Сосновское, прихватив на всякий случай пару бутылок. Кочетков, как моряк в бурю по кораблю, шел плавно покачиваясь с боку на бок, ища опору вместо убегающей из-под ног земли. В пьяном мозгу его витали возвышенные мысли: «Какой отличный человек Чистов. Он меня отлично понимает. Обещает дать направление на учебу в высшей партийной школе. Хоменко, секретарь Богородского горкома, – это негодяй. Хотел меня исключить из партии и отдать под суд. Ладно, старое вспоминать не будем. Не будем портить хорошего настроения. Все обошлось. Дела снова налаживаются». Он негромко запел малознакомую песню на новый мотив. Бойцов к конторе Рожковского колхоза подъехал с форсом. Шофер его Сашка это умел. Автомашину поставил на самом видном месте под окнами конторы, обозреваемой со всех сторон усадьбы колхоза. Председатель колхоза Стачев его ждал. По случаю приезда разрешил заколоть одного барана. Барана и все принадлежности к нему, то есть пол-ящика водки и столько же минеральной воды, отвезли на квартиру к бухгалтеру Кузнецову. Жена его тоже работала в конторе колхоза – счетоводом. Была освобождена от работы, чтобы приготовить обед. Стачев считал, что Чистов будет обедать у него. Поэтому обед был заказан на десять персон. Стачев встретил Бойцова в дверях конторы. Подхватил его под руку и провел в свой кабинет, где сидели его подчиненные: Степан Храмов, временно исполняющий обязанности секретаря партийной организации, бессменный завхоз, председатель Рожковского сельсовета Лобанов и бухгалтер Кузнецов. Бойцов разделся, не спеша поздоровался со всеми, сказал: – Приехал к вам разобраться в ваших делах, как вы тут дышите. Начнем с бумаг и отчетности. – Пока с бумагами возимся, – улыбаясь, сказал Стачев, – в это время соберем народ на собрание. – Надо ли собирать народ? – ответил Бойцов. – Мне кажется, в этом нет необходимости. С народом вы каждый день работаете. У вас каждое утро почти собрание. Как правило, все собираются к конторе колхоза. – Это верно, – подтвердил Стачев. – У нас что ни планерка, то собрание. Бойцов не любил собрания. На собрании надо выступать. Для выступления готовить доклад, что отнимает очень много времени. Без подготовки и доклада он не мог связать и двух слов. Непринужденная беседа с активом колхоза может продолжаться часами, ничто не ускользает: если что и забудешь – припомнят. – Давайте приступим к обсуждению злободневных вопросов, – сказал Бойцов. – Можно пригласить заведующих фермами, бригадиров и кое-кого из актива, если они недалеко. Народ собирался в клубе. Стачев сидел как на куче раскаленных углей, искал выход из положения. Клетки головного мозга напряженно работали. Если пойти в клуб и объявить, что собрания не будет, то народ может его неправильно понять. Если Бойцову объявить, что народ собран в клубе – это вопреки его желанию. Он может понять его неправильно. С первого шага нельзя идти вразрез с председателем райисполкома. От него зависит почти все. Чистова Стачев помнил в бытность старого района. Особой симпатии они друг к другу никогда не испытывали, общались как-то отчужденно. Чистова он знал давно, но знал его маленьким человеком, не решающим никаких вопросов. Долгое время Чистов работал счетоводом в бухгалтерии МТС. На этой работе своих талантов не обнаружил. Главный бухгалтер неоднократно просил директора убрать коллегу из отдела и испытать на другой работе. Фортуна улыбнулась Чистову. Директор МТС не хотел его обижать и порекомендовал секретарю райкома взять на партийную работу, не поскупился на отличную характеристику. Чистов был принят инструктором района. За ним закрепили отдаленные колхозы. В сельском хозяйстве он немного разбирался, так как сам родился в деревне в бедной семье. Отец его умер рано, поэтому Чистов с детства знал почем фунт лиха. С большим трудом получил семилетнее образование. Учился плохо. Тупая исполнительность сыскала доверие у секретарей, его считали тружеником, поэтому впоследствии перевели на работу технического секретаря райкома. Выражаясь гражданским языком, это завхоз райкома. Боязливое и безропотное выполнение любых распоряжений начальства поставили Чистова в число надежных коммунистов и работников. Он поступил учиться в вечернюю школу-десятилетку. Зная, что в атомный век с семилетним образованием далеко не пойдешь, с большим трудом и большими хвостами смог получить аттестат зрелости. При очередном наборе в высшую партийную школу он подал заявление и получил согласие секретаря райкома. Все это время Чистов и Стачев были далеки друг от друга. Стачев после демобилизации из армии в 1945 году работал на руководящих работах, большую часть – председателем колхоза. В отдельные времена пользовался авторитетом у районного начальства. После окончания партийной школы Чистов вернулся работать в район, вначале заворготделом, а затем вторым секретарем. Тогда уже были организованы совхозы, и Стачев работал заместителем директора совхоза. Назначить его на другие должности не могли. За спиной его осталось образование в шесть классов без какой-либо специальности. Чистова Стачев считал человеком с узким кругозором, не знавшим ни промышленности, ни сельского хозяйства. Он боялся его, думал, что при первом удобном случае Чистов с ним нянчиться не будет. Поэтому во что бы то ни стало надо было наладить деловые связи. Но как? На что клюнет Чистов? Над этим часто думал Стачев. Предлагал Чистову мяса, масла, картошки. Тот деликатно отказывался. Бойцов мужик хороший, за него надо держаться, думал Стачев. Поэтому, извиняясь перед Бойцовым, попросил разрешения отлучиться минут на пятнадцать. – В это время вас, Иван Нестерович, познакомят с нашей отчетностью и скромными результатами по сдаче мяса и молока. Стачев пришел в клуб. Народ собрался и все еще подходил. – Товарищи, собрание придется отложить на несколько часов. К нам должен приехать секретарь райкома Чистов. Будем его ждать. «Выход найден, – думал Стачев. – Второй раз, хоть сам секретарь обкома приезжай, вряд ли соберешь». – Бригадиры, заведующие фермами, учетчики и так далее, – объявил Стачев, – ко мне в кабинет на совещание. Остальные пока будьте свободны. Народ быстро разошелся. Стачев со всем своим активом вошел в кабинет. Люди садились на свободные стулья, кому не хватило, пристроились к стенам на корточки. Бойцов недовольно смотрел на вошедших и думал: «Вот черт, для чего он всех тащит в кабинет. Хочет показать, что народ его уважает, что он имеет связь с народом». Степан Храмов сидел за столом рядом со Стачевым. Смотрел на всех вошедших широко раскрытыми глазами, придавая себе начальствующий вид. Когда все вошли, он хрипло заговорил, опережая Стачева: – Товарищи, мы вас пригласили сюда посоветоваться по ряду важных вопросов. Давайте посмотрим на наше хозяйство год назад, когда председателем был у нас пьяница, можно сказать алкоголик, Кузнецов Сергей Васильевич. Он все колхозное добро пропивал, тащил себе, на него при бывшем районе и районном начальстве не было управы. Да что говорить, когда первый секретарь райкома Сулимов был ему лучшим другом и помогал пропивать колхозные денежки, раз в неделю устраивались банкеты. – Ну, понес как Емеля, – раздался полушепот из угла. Стачев громко сказал: – Не мешайте, товарищи. Бойцов подумал: «Действительно как Емеля. Вместо разговора о деле обливает грязью старого председателя». Храмов не мигая смотрел в лицо Бойцова, словно просил о поддержке, и продолжал: – Кузнецов по сей день ездит на колхозном мотоцикле «Урал» и считает его своим. До сих пор продает колхозные дрова как свои. Долго ли это будет продолжаться? Товарищи, настало время все это обсудить на партийном собрании колхоза и выгнать его из партии. Начальство объединенного Богородского района быстро поняло и освободило его от должности председателя. Но дело не довели до конца, не выгнали из партии. Храмов из стоявшего на столе графина с водой налил полстакана, выпил половину и уже громче говорил: – Вы только поглядите, за какой-нибудь год облик нашего колхоза благодаря товарищу Стачеву изменился. Везде порядок. Народ стал работать не покладая рук. Раньше торф возили почти за семь-восемь километров с Лесуновского болота. Стачев добился составления проекта на пойменные торфяники реки Чары, и уже в прошлом году заготовили пятьдесят тысяч тонн торфа. С весны этого года начнем осушение и освоение торфяников. В этом нам поможет вновь организованная Лесуновская ММС. Освоение трехсот гектаров пойменных лугов и торфяников выдвинет колхоз из отстающих хозяйств по району в одно из передовых. Стачев добился получения новой автомашины, двух тракторов «ДТ-54». Сейчас у нас дела пойдут. В люди ходить и просить помощи в пахоте больше не будем. Храмов снова стал хвалить Стачева, но Бойцов его перебил и бросил реплику: – Ты брось хвалить председателя, мы знаем его заслуги не хуже твоего. Храмов, невзирая на реплики, говорил еще долго – о готовности колхоза к весенней посевной, продуктивности животноводства, подсобных промыслах и так далее. Стачев выступлением Храмова был доволен. Сиял как майская роза в солнечный день. Храмов еще не поспел сесть на место, как поднялся бригадир Шибаев и почти повторил слова Храмова, говорил о том же. За Шибаевым выступил бригадир большепустынской бригады Сидоров. Он говорил то же самое о севе и животноводстве. Выступили еще два бригадира. Выступления их были длинные, похожие друг на друга, как близнецы. В кабинете стало невыносимо жарко и душно. Открытая форточка не помогала. – Может, перекурим? – спросил Бойцова Стачев. Бойцов подумал, что они собираются здесь выступать целый день, но сказал другое: – Можно и перекурить. Собравшиеся встали и вышли на улицу. В кабинете остались Бойцов, Храмов и Стачев. Бойцов достал папиросу и поднялся, чтобы тоже выйти, но Стачев, улыбаясь, предложил: – Курите здесь, Иван Нестерович. Мы с Храмовым не курим. Бойцова злило, что Храмов не оставлял их наедине со Стачевым. Ему надо было поговорить, попросить мяса, да не мешало бы и картошки два-три мешка. Храмов, как бельмо на глазу, не покидал своего места, делая начальственный вид, что злило Бойцова, но выдворить из кабинета боялся. Бойцов спросил Храмова: – Можно приехать сюда на охоту? Храмов ответил: – Я не охотник, но зверь и птица есть. В Горском болоте и на реке Сереже много глухарей, тетеревов и уток. Но беда в том, что у нас проживает недалеко отсюда в деревне Бочково браконьер – это бывший председатель колхоза Кузнецов, о котором я уже говорил здесь. Он имеет целую свору собак и, не соблюдая сроков охоты, охотится круглый год. Бьет что под руку попадет. На Сереже не один десяток бобров уничтожил. Бьет даже лосей. Однако мер к нему никаких никто не принимает. Бойцов подумал: «Неплохо бы с таким охотником познакомиться», – и сказал: – Наведем порядок, Степан Иванович, все в наших руках. – Давно пора, – сказал Храмов и подумал: «Раз Бойцов охотник, то он с Кузнецовым скоро найдет общий язык». Кто не курил быстро возвратились в кабинет и занимали свои места. С запахами табачного дыма входили и курильщики. Бойцов шепнул Стачеву: – Постарайся быстрее закончить совещание. В знак согласия Стачев, улыбаясь, кивнул и громко сказал: – Крикните тем, кто не вошел. Товарищи, продолжим наше совещание. Кто хочет выступить? Поднялся заведующий фермой Трифонов. Он глухо заговорил, ссылаясь на выступления бригадиров и Храмова: – Вот здесь говорили, что у нас все хорошо и вроде мы ни в чем не нуждаемся. Кормов нет, скот кормим гнилой соломой. Многих коров поднимаем, сами от истощения не встают. Имеются случаи падежа. Степан Иванович, выступая, ругал Кузнецова. Он пил, но дело знал. Такого положения при нем не было. С нас требуют высоких надоев. Я вам скажу старую пословицу: у коровы молоко на языке. Хорошо будешь кормить, будут и надои. У меня все. Второй раз поднялся Храмов, почти крикнул: – Ну кого ты хвалишь? Пьяницу Кузнецова! Он же разорил все колхозное хозяйство. Все стали говорить. В кабинете поднялся шум. Одни хвалили Кузнецова, другие ругали. Стачев крикнул несколько раз: – Тише, товарищи! Храмов хотел продолжить, но встал Бойцов и сказал: – Товарищи, мы собрались здесь не Кузнецова обсуждать. На это мы найдем свободное время. Руководство района интересуют другие вопросы. Все выступающие говорили одно и то же, переливали из пустого в порожнее, а конкретно, кроме заведующего фермой Трифонова, никто не сказал. У кого чего не хватает, кто в чем нуждается, как вы подготовились к весеннему севу. Из официальных источников на территории вашего колхоза заготовители Ардатовского района скупают скот, масло, яйца и так далее. Ваш колхоз не выполнил плана поставок мяса и молока государству. Однако у местного населения колхоз не закупает. Всем вам необходимо провести разъяснительную работу среди населения и обязать каждое хозяйство, имеющее корову, сдавать не менее двухсот пятидесяти литров молока. Чужих заготовителей с территории колхоза гнать в шею. Мясо, яйца, масло закупать самим и сдавать государству в счет выполнения колхозом плана. Бойцов говорил двадцать минут. Он критиковал правление колхоза за безразличное отношение, плохие надои молока от фуражной коровы, неподготовленность к весеннему севу, слабую вывозку органических удобрений на поля. В конце своего выступления сказал: – Давайте будем переходить от слов к делу. Председатель сельского совета Лобанов, казалось, безразличный ко всему, не дожидаясь приглашения выступить, встал, окинул взглядом всех присутствующих, чуть слышно начал: – Иван Нестерович правильно говорил. Колхозу надо производить закупку сельхозпродуктов у населения. Это прямая обязанность и сельского совета. Но палка о двух концах. Даром нам никто не даст ни яиц, ни молока, ни мяса. Потребуют наличные денежки. В кассе колхоза шиш ночевал. Денег никогда не бывает. К нашему стыду, не лучше дела обстоят и со счетами в госбанке. Колхоз вечный должник. Где же выход из положения? Лобанов сел на стул и безразлично смотрел на Бойцова, ожидая ответа. Бойцов молчал, не знал, что ответить. Стачев понял замешательство Бойцова, сказал: – Найти выход из положения нам поможет руководство завода. По-видимому, заставят госбанк дать ссуду. Я говорил с Чистовым, он сказал, что на днях этот вопрос будет решен. Вызывал управляющего госбанком Соколова, который обещал ему изыскать возможности. Но тут, к сожалению, действительно палка о двух концах. Как же быть с многосемейными? Молока от одной коровы не хватает на свои потребности. Таких семей у нас более пятидесяти процентов. Согласно постановлению партии и правительства, двух и более коров держать не разрешают. – Кто не будет сдавать молоко, – бросил реплику Бойцов, – тому не будем выделять сенокосных угодий. Двести пятьдесят литров не ущемят и многосемейных. Живут же люди и совсем без молока. – Что верно, то верно, Иван Нестерович, – согласился Стачев. – Будем проводить работу среди населения. Стачев подробно охарактеризовал дела колхоза по бригадам. Журил бригадиров и заведующих ферм за нерасторопность, уход от своих прямых обязанностей. Хвалил постановку работы секретаря партийной организации Храмова. «Как же все-таки правдива, – думал Бойцов, – басня Крылова. За что кукушка хвалит петуха? За то, что хвалит он кукушку». Стачев закончил свое выступление: – Товарищи, совещание считаю закрытым, идите все по своим местам. Иван Нестерович желает осмотреть наше хозяйство, поэтому останьтесь здесь заведующие фермами и бригадиры. В сопровождении целой делегации Бойцов обошел и осмотрел все хозяйство. Они прошли по коровникам, свинарнику, конюшне и закуту, где размещались овцы. Впечатление о Стачеве у Бойцова сложилось хорошее. Везде была чистота и порядок. Корма приготовлялись по всем правилам. То, что их недоставало, от Стачева во многом не зависело. Да и порядок от него не зависел. Он был заведен давно. – Трактора нельзя считать готовыми к весеннему севу, – говорил Бойцов. – Они у вас до сих пор работают ежедневно. – Все будет готово, – ответил Стачев. – Наши механизаторы все сделают. Наша просьба – помогите с запчастями. Помогите привезти зерно на семена из Павлово. Бойцов почти не слушал лепет Стачева. Отвечал невпопад. Он злился на Стачева и думал: «На кой черт он таскает за собой такой хвост. Всех бригадиров, заведующих фермами. Хочет показать себя, дескать, я решаю все вопросы не один, а коллективно». Бойцову надо было поговорить со Стачевым наедине, но никак не удавалось. «Надо просить мяса. На рынке мясо бывает, но оно слишком дорого. Торговцы только что организовали райпотребсоюз, пока раскачиваются, дешевого мяса не завозят. Семья большая, трое почти взрослых детей да жена. Продуктов требуется много. Хотя и председатель райисполкома, а оклад жидковатый, двести рублей. Попробуй всех одень, обуй и накорми. Вот и приходится побираться». Бойцова злила привязанность Храмова к Стачеву, который ни на минуту не отставал от него и все время заглядывал в рот. Когда обошли всю территорию центральной усадьбы колхоза, Стачев пригласил всех обедать. Женщины от обеда отказались, ссылаясь на занятость. Да и неудобно было в рабочий день пьянствовать с мужчинами. Что скажут мужья. Все остальные предложение Стачева приняли с большим удовольствием. Многие мечтали пообедать и выпить за счет колхоза. Вошли в квартиру Кузнецова Евгения, где их ждали еще четыре человека. Среди них важно сидел Сафронов. «Вот этого еще не хватало, – подумал Бойцов. – Теперь все пропало. Неудобно при нем просить мясо. Надо же, все складывается как нельзя хуже. Сафронов выпивку словно по запаху чует». Присутствие Сафронова вывело Бойцова из равновесия. Ему хотелось начать разговор вежливо, как с равным, но из этого ничего не получилось. Бойцов хотел спросить: «Как дела, Николай Михайлович? Что нового в Николаевке?», но вместо заготовленных слов сами собой с языка слетали грубости. – Ты зачем сюда пришел? – резко спросил Бойцов. Среди присутствующих возникло замешательство. Все знали, зачем здесь Сафронов – выпить и хорошо пообедать. Сафронов смутился, покраснел и сразу не нашелся, что ответить. Полуминутная тишина тяготила всех. Сафронов обиженно, с возмущением ответил: – В Николаевке во всех бригадах я провел собрания вместе с председателем колхоза Трифоновым Михаилом Ивановичем. Индивидуально поговорил с особо строптивым народом. Дай, думаю, загляну сюда, как здесь дела идут, и попутно хотел с вами доехать до Сосновского. Не забывайте, Иван Нестерович, я секретарь райкома по сельскому хозяйству. Бойцов в душе ругал себя за столь грубый тон, но разозлился еще больше. Вместо того, чтобы сгладить ситуацию, он повторил, уже более грозно: – Ты зачем сюда приехал? Где твое место? Сафронов не ожидал такой отповеди Бойцова. Понял, что делать тут больше нечего и грубо ответил: – Если я тебе помешал, уйду. Встал и направился к вешалке для одежды. Распри между Бойцовым и Сафроновым Стачеву были невыгодны. Он хорошо запомнил польскую пословицу: «Паны дерутся – с холопов головы летят», поэтому решил выступить посредником. Стачев, улыбаясь, сказал: – Что вы, Николай Михайлович. Спасибо, что зашли. Я вас не пущу. Сейчас вместе пообедаем и скатертью дорога. Бойцов понял, что переборщил, не сумел сдержать горячность. Поэтому ласково заговорил: – Вы меня неправильно поняли, Николай Михайлович. Сафронов, понимая свое положение, что в присутствии Бойцова он лишний, спешно оделся и направился к выходу. Бойцов поймал его за рукав, примирительно улыбаясь, быстро заговорил: – Никуда не пойдешь, обедать будем вместе и домой поедем вместе. Сам думал: «Вот еще черт навязал его на мою голову. Если уйдет, завтра извращенно все доложит Чистову. Вдобавок наживу я себе врага в его лице. С ним шутки плохи. Член бюро райкома, правая рука Чистова. Будет капать при каждом удобном случае, а ведь без греха один Бог». Поэтому Бойцов, не выпуская рукав пальто Сафронова, помог ему раздеться и посадил его за стол рядом с собой. Обед начался. После выпитой 150-граммовой дозы водки все ели с большим аппетитом, молча. В это время в избу вошел дед Карбыш с кожаной сумкой в руках, заядлый рыбак и охотник. Формально в колхозе он считался сторожем по охране лугов и сена в пойме реки Сережи, за что ему круглый год начисляли трудодни. Фактически снабжал только рыбой и лишь председателя колхоза, раньше Кузнецова, сейчас – Стачева. С порога он заявил: «Опоздал, вовремя не сумел», – и протянул Стачеву полную сумку свежей рыбы: щуки и язи. Карбышем его прозвали за то, что он карбид называл карбишем. Многие в деревне не знали его настоящего имени. Стачев пригласил его садиться за стол. Карбыш деликатно отказался, попросил налить стакан водки. Одним глотком выпил, вытер грязной рукой черную длинную взлохмаченную бороду, поблагодарил. – Можно сказать пару слов? – спросил Карбыш, обращаясь к Сафронову, поскольку Бойцова он еще ни разу не видел. Сафронов сидел задумчивый, чувствовал себя не в своей тарелке. За него ответил Бойцов. – Вот вы начальство, – начал Карбыш, – а в людях плохо разбираетесь. Мишку Трифонова, моего соседа и родственника, поставили в Николаевке председателем колхоза. Беднее его, пожалуй, в деревне никто не жил. Лодырь из лодырей. Вы посмотрите на его дом, все валится, скоро его придавит. Ничего ему не надо. Сейчас каждый день принимает гостей. Из колхоза потащил все. Сам Чистов у него частый гость. Не говоря вот об этом, – он показал на Сафронова пальцем. – Иди, Карбыш, домой, – сказал Стачев. – Начальство знает, что делает. – Да какой из него председатель? Работал в колхозе трактористом и чуть с голоду не умер. Послали на два года учиться в какую-то профсоюзную школу, приехал и стал председателем. – Не профсоюзную, а партийную, – поправил его Трифонов, и тоже Михаил. – Руби мне голову, а все равно буду говорить, что толку из него не будет. – Про кого он? – спросил Бойцов. – Про Трифонова, председателя Николаевского колхоза, – ответил Стачев. – Но это ты, Карбыш, зря, – сказал Сафронов. – Мужик он хороший, грамотный, человек дела. – Я вам прямо скажу, вор наш Мишка. Если сейчас еще мало ворует, то скоро научится. Стачев налил ему стакан водки. – Вот что, уважаемый, выпей и иди, а за рыбу мы с тобой в расчете. Карбыш не закусывая выпил второй стакан водки, поднялся и вышел. С порога крикнул: – Вот вспомните мои слова! По избе распространился запах жареной рыбы. Обед продолжался до полуночи. Пили, ели, курили и играли в домино. Играли азартно, одни проигрывали – садились другие. Бессменными были Бойцов и Стачев. Они все время выигрывали. Когда им надоело, вышли из-за игрального стола. Стачев вывел Бойцова в сени, оглядев темные углы, тихо сказал: – Иван Нестерович, я распорядился положить тебе в машину двадцать килограмм баранины и оставшуюся рыбу. Бойцов облегченно вздохнул, ответил с важностью: – Зачем, Николай Алексеевич? – Как зачем, – возразил Стачев. – Спасибо, – ответил Бойцов. – Выпиши сколько стоит и возьми деньги. – Что вы, Иван Нестерович! За что деньги? – возразил Стачев. – Как-нибудь спишем. Стачев был доволен, что Бойцов не брезгует, берет все, чего ни предложишь. В трудные минуты поможет и поддержит, ведь хорошее не забывается. За полночь гул автомашины Бойцова огласил спящую деревню. Когда машина выскочила сквозь легкую пелену тумана на поле и вместе со светом фар погрузилась в ночной мрак, изнутри послышалась песня Бойцова. Ее подхватили шофер Сашка и Сафронов. С песнями и разговорами путь был коротким. Сашка подъехал к временной квартире Бойцова. Бойцов изъявил желание проводить Сафронова. Он боялся, если Сашку пустить одного, он обязательно возьмет себе мяса и рыбы. Сафронов был очень доволен таким большим уважением Бойцова. Они говорили друг другу, что друзья навеки. Глава пятая Весна выдалась ранняя. В буераках и на увалах появились проталины. В чистом воздухе далеко раздавалась песня жаворонка. Где-то вдали курлыкали журавли. Русская земля – самая прекрасная на земном шаре. Родное поле, окаймленное лесными опушками, – самое милое, самое дорогое русскому человеку. На току рано утром и поздно вечером раздавались монотонные тетеревиные песни. Временами они нарушались шипением, похожим на змеиное. Воздух был чист и прозрачен. Дышать было легко, хотелось не только бежать, а прыгать и летать. Лес, а лес, окружающий родные поля! Он пел свою весеннюю песню. Он издавал тысячу разнообразных запахов. При легком дуновении ветра он оживал, шевелился и щетинился. Где-то вдали раздавалась грозная игра самца-дятла на деревянной скрипке. Паря в воздухе, блеяли, как бараны, бекасы. С хрюканьем проносились вальдшнепы. Стаи уток разрезали острыми крыльями воздух. Музыка, торжественность наполняли лесное и полевое царство. Так устроена земная жизнь. Самец без подруги – что лиса без хвоста. Самка без самца – что волк без зубов. Жаркое апрельское солнце на безоблачном небе плавило снег не только на полях, но и в лесу. Пятого апреля вышла из берегов река Сережа. Вешние воды затопили пойму. Старики пророчили малую воду, так как снега были неглубокие, рыхлые. Дружная теплая весна сделала свое дело. Снег растаял быстро, но земля не оттаяла. Вся вода ушла в овраги и балки, не напоив кормилицу-землю. Вода была большой вопреки ожиданиям. Тащила мусор, хворост, затопляла и рушила бобровые плотины. Местами в чащобах образовывала заторы. Она срывала и уносила плетеные загороди рыбаков-браконьеров, рвала сети и крылены. За месяц с небольшим как организовался район провели два пленума, два партийно-хозяйственных актива, пять раз собиралось очередное бюро и два – внеочередное райкома партии. Провели две сессии и четыре заседания исполкома районного совета. На все приглашались руководители организаций, предприятий, совхозов и колхозов. Не было ни одного свободного дня без совещаний и собраний. Кое-кто роптал: «Если руководству района нечего делать, хотя бы нас не отрывали и не мешали нам работать». Доходило это и до ушей Чистова. По его словам, все эти мероприятия направлены на то, чтобы вовремя и в сжатые сроки провести весенний сев, увеличить поголовье крупного рогатого скота, свиней и овец, получить рекордные урожаи всех видов сельхозпродуктов и зерна. Совхозы и колхозы брали на себя баснословные социалистические обязательства, зная, что они невыполнимы. Заставляли взять на себя социалистические обязательства всех: механизаторов, доярок, свинарок и так далее. Работники райкома партии и райисполкома поспевали везде. На собрании в Барановском совхозе Чистов спросил бригадира тракторной бригады Евгения Лапшина: – Ты взял на бригаду такие большие обязательства, сумеешь ли выполнить? Лапшин ответил: – Анатолий Алексеевич, я не читая подписал бумагу. Что в ней написано, не знаю. Эту бумагу положат в шкаф, и о ней забудут. Ведется так не первый год, а все время, как помню. Таких бумаг мы подписываем каждый год много, на каждый месяц и квартал. Выполним мы или не выполним, с нас никто не спросит. Чистов детально ознакомился со всеми хозяйствами района. Он знал не только бригадиров, заведующих фермами, но и всех передовых доярок и свинарок. Ежедневно до обеда он сидел в кабинете, звонил по телефону руководителям областных организаций, что-либо просил или требовал. К своим просьбам часто подключал работников обкома партии, чаще всех – Семенова. Чистов никогда не тревожил председателя облисполкома Чугунова, так как боялся его. Чугунов был ярый противник организации Сосновского района. Он правильно считал, что от всей этой организации одни убытки. В год требуются сотни тысяч рублей только на содержание одного аппарата района, а со всеми прямыми и косвенными затратами – миллионы рублей. Не будь Сосновского района, положение в области нисколько бы не изменилось. Подумаешь, если увеличится на один совхоз Вачский район и на два – Павловский. Зато государственные деньги пошли бы на другие цели. Директор Барановского совхоза Козлов ходатайствовал оставить его совхоз в ведении Богородского района. Он считал, что от этого была бы только польза: меньше дергали бы на разные районные сборища, меньше мешали бы работе. Районное руководство и работники райкома из Богородска появлялись раз в неделю. Сейчас – каждый день по несколько человек. Только встречай и провожай, работать некогда. После обеда Чистов, да и Бойцов от него не отставал, совершал поездки в намеченные по плану деревни и села. Чистов детально изучал положение дел, разбирался во всех хозяйственных вопросах каждого отделения совхоза и бригады. Домой возвращался поздним вечером усталый, голодный. Обедать или ужинать он позволял себе только у своего друга детства Евсеева, начальника Захаровского отделения Барановского совхоза, реже у Трифонова в Николаевском колхозе и еще реже – у Попова в селе Венец. Мясом и всеми сельхозпродуктами его снабжал только Евсеев. От остальных не хотел зависеть и иметь лишние разговоры. Всех уполномоченных из области, падких на угощение, отвозил только к Трифонову, реже приглашал к себе домой в свой маленький домик, чем создавал впечатление, будто секретарь райкома живет как средний житель поселка. Решением бюро райкома и исполкома райсовета были мобилизованы все трактора и часть автомашин на весенний сев и вывозку удобрений под посевные культуры. Служащие всех районных организаций перебирали картофель в буртах. Двенадцатого апреля все хозяйства приступили к весеннему севу. Обработке почвы мешал вывезенный на поля и сваленный в мелкие кучи замерзший торф. Он таять никак не хотел. Его разбивали бульдозерами, мяли гусеницами тракторов. Только один Барановский совхоз возил небольшое количество торфа. В основном вывозил на скотные дворы, компостировал или складывал на полях в большие кучи вперемешку с навозом. Большие кучи не промерзали, весной их развозили по полю. Сафронов, не имевший закрепленного за ним транспорта, уезжал на три и более дня в основном в лесную часть района, где население уважало его и считало уже своим. Он не брезговал зайти в любой дом и выпить стакан крепкого самогона, которого в каждом доме в изобилии. Домой возвращался с опухшими глазами, вялый, уставший. Поили его председатели колхозов, бригадиры и заведующие фермами. Он не считал зазорным появляться в любом общественном месте в пьяном виде. У Бойцова тоже были избранные в каждой деревне, но в отличие от Сафронова один или два, не более. Бойцов напивался в одном месте, любил посидеть за чарочкой, поздним вечером возвращался домой. Спотыкаясь, взбирался по ступенькам в сени, стучал, чтобы открыли. Без сопротивления слушал упреки и ругань жены Надежды Владимировны. Ложился спать не думая о завтрашнем дне и спал мертвецким сном до семи утра. Он тоже считал, что звонками областному начальству оказывает большую услугу колхозам и совхозам района, и думал, что результаты на лицо. Так, колхозы и совхозы за короткий срок были обеспечены семенами. Сверх плана получили в достаточном количестве минеральные удобрения и комбикорма. Были получены незапланированные трактора и автомашины. «Это заслуга только нас с Чистовым, – размышлял Бойцов. – К осени областное руководство не обидит нас, должно представить к правительственным наградам». Начальник управления сельского хозяйства Теняев и землеустроитель Астафьев неделями жили в Горьком. С ходатайством об изменении земельного баланса района они обивали пороги отдела землеустройства и управления сельского хозяйства облисполкома. Носили с собой папки-планшеты с картами. Они доказывали, что пахотные земли и луговые угодья района значительно сократились за счет эрозии и зарастания лесом. В свою очередь, Чистов каждый день напоминал об этом секретарю обкома Семенову. Семенов дал указание пересмотреть земельный баланс Сосновского района, решить вопрос справедливо, и вопрос был решен. Сотни гектаров истощенной измученной земли, не видавшей удобрений с первого дня организации колхозов, передали лесхозу для посадки леса. Плановые заливные и суходольные луга были переведены в площади, покрытые лесом. План посева уменьшился в среднем на 25 процентов. По приезду из Горького Теняев с Астафьевым пришли доложить Чистову. Чистов спросил Теняева: – Как вы считаете, Василий Георгиевич, что нам даст эта авантюра? На сколько поднимется урожайность? Теняев не задумываясь ответил: – По моим неточным расчетам, в целом по району уже будет прибавка в три-четыре центнера с гектара, что в областном масштабе выведет нас на среднее место. Мы будем близки к черноземным районам области. Земли, которые мы постарались списать, практически не собирали высеянных семян. Они требовали внесения большого количества органических и минеральных удобрений, известкования. У наших колхозов и совхозов на восстановление земель не хватает силенок, поэтому, я считаю, пока сделали правильно. «Да, только пока, – подумал Чистов. – Пройдет время, и их снова будут вводить в севооборот, но уже с большими затратами. Они быстро зарастут лесом. Потребуются все виды мелиоративных работ. Но это уже не наше дело. Новое поколение простит нас за это». У Астафьева Чистов ничего не спросил. Астафьев просидел в кабинете десять минут, не вымолвил ни слова. После приема спросил Теняева: – Меня-то зачем таскал к Чистову? – и выругался: – Кошки в окошки. Теняев улыбнулся, посмотрел на него, ответил: – Так надо. Вместе трудились, вместе и отвечать будем. Теняев – мужик скромный, хороший, опытный специалист. Более десяти лет работал главным зоотехником, последние шесть лет – в Барановском совхозе. Все это время был не только первым заместителем директора совхоза, но и непосредственно руководил совхозом. Спиртное он пил только в особо торжественных случаях. Появляться на работе в нетрезвом виде считал не только позором, но и преступлением. В поездках по деревням от обедов с водкой он деликатно отказывался, ссылаясь на состояние здоровья, но и сам никого никогда не угощал. Окунувшись в работу начальника районного управления сельского хозяйства, где почти каждый день надо было принимать гостей из областного управления сельского хозяйства обкома и облисполкома, он считал своим долгом устроить их в гостинице, показать им, где находится столовая, и уходил домой. Среди уполномоченных с области с первых дней работы прослыл черствым негостеприимным аскетом. Чистов с Бойцовым часто начинали об этом разговор и тут же забывали. В торжественный день начала весенних посевных работ Чистов пришел на работу раньше обычного. Бойцов, как правило, приходил рано. Ему надоедало слушать упреки жены об одном и том же – пьянке. Бойцов увидел шедшего по улице Чистова и поспешил к нему навстречу. В кабинет вошли вместе. Бойцов сел на свое место, которое занимал во время проведения бюро, и не дождавшись, когда разденется Чистов, заговорил: – Вчера после обеда приезжал Кукушкин из обкома партии. Теняев не предложил ему даже пообедать. – Я знаю об этом, – ответил Чистов. – А ты где был? Ты бы мог встретить, а не ехать пьянствовать к Стачеву. – Я ездил по делу, – ответил Бойцов. – Ладно, пререкаться не будем, – дружелюбно сказал Чистов и подумал: «Теши кол на голове, а он все свое». – С выбором кандидатуры Теняева мы очень ошиблись, – сказал Бойцов. – Я считаю, ошибки никакой нет, – поправил Чистов. – Я Теняева давно знаю. Работать он может. Человек скромный, хороший специалист, а то, что гостей принимать не может, чуждается, мы это поручим тебе, Иван Нестерович. Бойцов принял слова Чистова за шутку и сказал: – Не только в наше время, это было и будет во веки веков, не подмажешь оси и ступицы телеги – не поедешь. Начальство надо встречать, угощать, а кое для кого надо устраивать банкеты. Не угостишь – помощи от них не жди. Да и вообще ездить в наш район не будут. При встречах будут смотреть отчужденно, неучтиво. Тогда уж как ни старайся работать, все равно будешь не мил и у всех на виду как белый волк. Про тебя будут внушать высшему начальству области, что ты никчемный, никудышный человек, глуп и неперспективен. Все это ложится темным пятном на руководство района. Теняева мы не перевоспитаем, у него это в крови. – Что верно, то верно, Нестерович, – смеясь, сказал Чистов. – Тут ты, несомненно, прав. Над этим вопросом нам надо подумать. – Да что там думать, – вспылил Бойцов. – Мне кажется, пока не поздно, вопрос надо решать немедленно. Вместо Теняева подобрать другую кандидатуру. – А кого? – серьезно спросил Чистов. – Предлагай, кого? Бойцов молчал, он людей района еще мало знал, поэтому уже тихо ответил: – Я бы предложил Тихомирову. Лицо Чистова покраснело, и он со злостью сказал: – Ты долго думал? Тихомирова пока единственный в районе директор, у которого рентабельный совхоз, и ты хочешь его обезглавить. Нет, дорогой мой, я с тобой не согласен. Пока правильно произведена расстановка кадров, а там время покажет. Поживем – увидим, может быть, и Теняев поймет, что к чему. Только ему надо подсказать, какими источниками пользоваться для встречи гостей. Зарплата его меньше нашей. Чистов молча смотрел на Бойцова и думал: «При первом впечатлении ты вроде отличный мужик. Как можно ошибаться в людях. Хотя мы с тобой и однокашники, товарищ Бойцов, я в тебе тоже ошибся. Я не знал, что ты недалекий, неэрудированный человек да вдобавок пьяница и крохобор. Но сейчас уже поздно раскаиваться, дело сделано. Тронь тебя, в области поймут по-своему – не сработались. В таких случаях выгоняют обоих. Поэтому придется набраться терпения на долгие годы». В кабинет вошла делопроизводитель приемной и сказала: – Анатолий Алексеевич, просит принять прокурор Алимов. Он пришел с Сенаторовым. В это время в кабинет зашел второй секретарь Бородин. – Пусть входят, – ответил Чистов. Бородин сел к окну и внимательно разглядывал что-то на улице. Маленький, юркий Алимов важно вошел в кабинет, за ним, как тень, следовал Сенаторов. После короткого приветствия Чистов спросил: – Как дела, товарищи блюстители правопорядка? – Отлично, Анатолий Алексеевич, – ответил Алимов. – Вместе с начальником ОБХСС Сенаторовым начинаем раскрывать преступление за преступлением среди должностных лиц. Чистов знал, что Алимов с Сенаторовым ведут предварительное расследование для возбуждения уголовных дел в отношении председателей колхозов Попова, Трифонова и Зимина, только что утвержденного директором ММС. Сфабриковали анонимную жалобу и на директора Елизаровского завода замочного производства Горшкова. Председателя Рожковского колхоза они уважают. Он им с первого знакомства понравился, напоил их досыта водкой. Директор Сосновского совхоза Андрианов не отказывает им, выписывает по совхозной цене мясо, этого тоже обижать нельзя. До Козлова и Тихомировой они еще не добрались. Алимов смутился, на него в упор грозно смотрел из-под мохнатых бровей Бородин. Он почувствовал что-то недоброе и не находил, с чего начать. После минутной паузы, которая показалась ему вечностью, глухо заговорил: – Мы пришли, Анатолий Алексеевич, согласовать с вами вопрос об аресте Зимина, директора ММС. – За что? – улыбаясь, спросил Чистов. – Уж не врагом ли народа оказался. – Не враг народа, – ответил Алимов, – но близок к нему. В ноябре прошлого года продал три кубометра теса. Деньги в сумме двести рублей не оприходовал, присвоил. Это нами уже доказано. Тес возил продавать шофер Галочкин. Он это подтвердил. – Это не тот ли Галочкин, которого Зимин уволил? – спросил Бородин. – Да, тот, – ответил Алимов. – Да-а-а, – протянул Бородин, – ну и дела. Этот подтвердит сейчас не только продажу теса. Он с успехом может сказать, что в Рожке сгорели два дома – якобы поджег Зимин. Он на Зимина может повесить все, что угодно, вплоть до убийства. Я знаю его, он был у меня с жалобой на Зимина. Лил на него грязь целыми ушатами. Все улыбались, улыбался и Алимов. Только Сенаторов был серьезен, сосредоточен. – Кто ведет следствие? – спросил Чистов. – Я! – ответил Сенаторов. – Расскажите, что вы установили, – спросил Чистов. – На основании свидетельских показаний установлено, – ответил Сенаторов, – что Зимин продал тес. Имеются и другие сигналы – о выписке фиктивных документов и присвоении денег. Мы все это постараемся установить. – Дорогие товарищи юристы, – сказал Чистов, – напрашивается вопрос. При ком Галочкин передавал Зимину деньги? – Без свидетелей, – ответил Сенаторов. – Тогда откуда вы знаете, отдал Галочкин Зимину деньги или нет, – продолжал Чистов. – Вами пока ничего не установлено, а вы пришли просить согласия на арест. Мне кажется, не слишком ли вы торопитесь. Сначала установите все его злоупотребления и приходите ко мне. Только тогда будем решать. – Вы очень правильно сказали, – подтвердил Алимов. – Все от нас зависящее мы сделаем. Зимина как преступника скрутим. Все его махинации разоблачим. – Товарищи Алимов и Сенаторов, – очень резко заговорил Бородин. – Не слишком ли вы горячо беретесь за порученное вам дело? Вы почему-то с самого начала работы делаете ставку на руководителей колхозов и организаций. Вам надо рассматривать жалобы на них и о результатах сразу докладывать нам в райком. Они коммунисты, и в первую очередь разбираться с ними будем мы. Сначала мы их будем наказывать, потом передавать вам для привлечения к уголовной ответственности. Мне говорил начальник милиции Козлов, что вчера вы допустили большую ошибку: полностью парализовали работу ММС, вызвав на допрос более тридцати человек свидетелей. Даже товарищ Сенаторов во всеуслышание заявил, что арестует Зимина и оттуда больше не выпустит до решения суда. Этим вы скомпрометировали руководителя районного масштаба, даже больше. Лесуновская ММС, которой руководит Зимин, обслуживает два района – Сосновский и Вачский. Вы говорите, Зимин продал три кубометра теса. Но ведь тес-то продавал не Зимин, а Галочкин. Кто из свидетелей может подтвердить, что тес продал Зимин? – Лосев и Тоскин, рабочие пилорамы, – ответил Сенаторов. – Все они лесуновские, близкие родственники. Откуда могли знать Лосев с Тоскиным, куда Галочкин повез тес? На завод по наряду или продавать? – Им говорил Галочкин, – вставил Сенаторов, – что он возил тес продавать. – Все ясно, – сказал Бородин. – Завтра Галочкин то же самое может сказать и про вас. – А Зимин вам признался, что получил деньги от Галочкина? – Нет, – сказал Сенаторов. – Допускаю, Зимин и взял деньги у Галочкина, и в этом случае вы ничего не докажете. Потому что Галочкин с пилорамы возил тес почти каждый день заводу «Металлист» и Павловскому инструментальному. Сколько он продал теста и с кем делил деньги, об этом знает один Галочкин. На это дело вы уже потратили много времени и собираетесь еще продолжать. Не лучше ли вам взяться за ваши прямые обязанности. По району очень много нарушений. В совхозах воруют сено прямо с лугов, целыми стогами. В лесной части района во всех деревнях гонят самогон. Много хулиганских поступков. Вот это вы не хотите расследовать. Уклоняетесь, ищете причины. Вы только начинаете работать, а на вас уже масса жалоб о недостойном поведении, пьянка в рабочее время. Нам тоже скоро придется разбираться с вами. Чистов, улыбаясь одними глазами, смотрел на Сенаторова и Алимова и думал: «Вряд ли из них будет толк», – и спросил: – Я слышал, вы заводите дела на Попова и Трифонова? – Да! – подтвердил Алимов. – Дела более сложные. Там продана не одна автомашина теса, а сотни автомашин дров и тесу. Поэтому для следствия потребуется много времени. – Все ясно, товарищи, аудиенция окончена, – сказал Чистов. – Вопросы ко мне есть? – Нет! – ответил Алимов. – Все ясно. Алимов с Сенаторовым вышли из кабинета. – Ну и кадры мы подобрали, – сказал Бородин. – Как на подбор. Один хлеще другого. Про Сенаторова в промкомбинате, где он работал мастером, рассказывают такое, что уши вянут. Без воровства он не мог жить ни одного дня. Сколько раз его ловили с украденным. Об этом спросите Зыкова, зампредседателя райисполкома, он расскажет. Сенаторову давно бы сидеть в тюрьме, но почему-то ему все прощали. Я был очень удивлен, когда узнал, что он начальник ОБХСС. Да и в промкомбинате народ смеется над нами. Не могли лучше подобрать. Чистов покраснел, насупился и зло сказал: – Ты бы чем критиковать лучше подсказал кого взять. – А меня не спрашивали, – ответил Бородин. – Алимов тоже не прокурор. Он напоминает мне несерьезного мальчишку, да и притом пьяница. – Надо признаться, – сказал Чистов, – я его не знал. Цаплин, новый директор промкомбината, Сенаторова рекомендовал, хвалил его. Бородин строго посмотрел на Бойцова, хотел сказать что-то острое, но, улыбаясь, произнес: – У Алимова жена, Кира Павловна, женщина хорошая, работает врачом на здравпункте завода «Металлист». Жаловалась мне на мужа. Домой приходит каждый день пьяный и устраивает скандалы. Она просила поговорить с ним, но ни в коем случае на нее не ссылаться. На днях к концу работы я зашел к дежурному по отделению милиции. Алимов с двумя незнакомыми мне парнями распивал водку. Увидев меня, Алимов недопитую бутылку спрятал в карман, пока я с дежурным разговаривал, он ушел. После выяснилось, что и начальник милиции Козлов принимал участие. За одну минуту до меня ушел в кабинет. – Козлов ведет себя вызывающе, – сказал Чистов. – Каждый день мне звонит по телефону, приходит на прием и все по одному и тому же вопросу. Не просит, а требует предоставить квартиру. Я его терпеливо уговариваю. Скоро будет выстроен двенадцатиквартирный дом, и он первый получит в нем квартиру. – Он работать у нас не собирается, – сказал Бородин. – Уже просит перевода на работу по месту жительства жены. Я разговаривал с Усановым, мы же с ним большие друзья. Вместе учились в партийной школе. Усанов говорит, что подбирает кандидатуру вместо Козлова. – Скатертью дорога, – сказал Чистов. – Начальника милиции из него не получилось и не получится. – Тебе, Михаил Яковлевич, все не нравятся, – глухо заговорил Бойцов. – Козлов не хорош, Алимов пьет, Сенаторов пьяница и вор, Прокофьеву давно не место в милиции. Лешу Гурина не надо было брать участковым. Подскажите, пожалуйста, где нам найти хороших людей? – Если надо, Иван Нестерович, я еще раз повторю и перечислю каждого в отдельности, кто чего стоит. Это пока не кадры, а заполнение свободных мест. Сегодня рекомендуем на работу, а завтра будем просить, чтобы освободили или выгнали. Пока мы все делаем курам на смех. Бойцов покраснел, нервной дрожью забил пальцами по столу, собирался грубо ответить. Чистов опередил его: – Вчера разговаривал с заместителем начальника областного управления сельского хозяйства Росляковым Спиридоном Ивановичем. Это хороший друг нашему району. Благодаря ему получили многое. Он напрашивался приехать к нам на охоту вместе с Семеновым. Я ответил: «Милости просим. Вашему приезду с Василием Ивановичем мы будем очень рады». Надо подумать куда повезем. – Надо посоветоваться с Зиминым, – предложил Бородин. – Он организует. – Я не возражаю против Зимина, – ответил Чистов, – но он под следствием. Впрочем, я сегодня поеду в Николаевку, заеду к нему. Чистов снял трубку и попросил ММС. Ответил Зимин. – Ульян Александрович, чем занимаешься? – спросил Чистов. – Помогаю составлять квартальный отчет, – кричал в трубку Зимин. – Пишу объяснительную записку. – Сегодня я у вас буду, – сказал Чистов. – Примерно в шесть или семь часов вечера, – и повесил трубку. – Если Зимин замешан в продаже трех кубометров теса, – сказал Бородин, – то Трифонов в сто раз больше. Я Зимина отлично знаю, мужик он неглупый. Погорячился, выгнал шофера, и тот на него пишет во все концы. Сенаторов и этот шофер Галочкин, оказывается, большие друзья, да и родственники по женам. Вот поэтому Сенаторов горячо и взялся за Зимина. Но, я уверен, за Зиминым он ничего не найдет. Жаль только, что компрометирует. – Следствие есть следствие, запретить проводить его мы не можем, – сказал Бойцов. – Пусть люди работают, за это деньги получают. Зимин, Трифонов и Попов пусть оправдываются. От следствия они не поглупеют, а будут умнее. В кабинет без стука вошел Теняев. – Мы сегодня не виделись, но по телефону я со всеми разговаривал, – Теняев по очереди всех поприветствовал. – Василий Георгиевич! – сказал, улыбаясь, Чистов. – Для вас сегодня большой сюрприз. К нам на днях приедет Росляков. Вы отлично знаете его симпатию к нам. Кстати, вы с ним еще и коллеги, оба зоотехники. Одних комбикормов он дал нам сверх установленного лимита больше ста тонн. На эти комбикорма мы закупаем у населения молоко, чем увеличиваем надои коров в совхозах и колхозах, кроме того, поднимаемся ввысь среди областных показателей. Как ты думаешь его встретить? Теняев смутился, на его бледном лице появились красные пятна. Он смотрел на Чистова немигающим взглядом и пытался улыбнуться. Вместо улыбки он судорожно скривил губы, тихо ответил: – Что вы имеете в виду, Анатолий Алексеевич? – Что, что! – сказал Чистов. – Надо организовать обед и ночлег. Бородин, улыбаясь, добавил: – И хорошую бабу. – Ночлег организуем в гостинице, лучше ничего не придумаешь, – ответил Теняев. – Обед закажу в столовой Сосновского совхоза. В отношении бабы надо подумать. Все захохотали. Теняев все принял как должное. Он думал: «Если надо, то надо искать. На крайний случай привезу из Бараново». Там он знал женщин-любительниц острых ощущений. – Как с деньгами будешь решать вопрос? – спросил Чистов в приступе смеха. – Вот этого я не знаю, Анатолий Алексеевич, у меня лично денег нет, – ответил Теняев. – Рад бы в рай, да грехи мешают. Зарплату жена забрала и дает только на обеды. – Ладно, что-нибудь придумаем, встретим, – сказал Чистов, – а сейчас к делу. Поговорим, с какими показателями мы должны прийти к концу года. Василий Георгиевич пророчит, что от одной земельной перетасовки мы должны получить прибавку минимум три центнера зерновых с гектара. Надои молока мы уже значительно увеличили. Планы по поставке мяса государству выполняем и будем выполнять. У Василия Георгиевича есть разумные советы. При уборке урожая мы ими воспользуемся. Все в наших руках. В районе мы хозяева, и только мы. Раздался телефонный звонок. У телефона был Миша Попов. Он жаловался Чистову на прокурора, который начал сжимать ему горло. – На завтра вызывают двенадцать человек свидетелей. По поводу продажи дров, теса и поросят. Он компрометирует меня как руководителя. – Он совсем рехнулся?! – ответил Чистов. – Не волнуйся и не переживай, я с ним поговорю, – и повесил трубку. – Прокурор маленький, а Миша Попов большой, – сказал Бородин, – а берет его прямо за горло. Сейчас Миша, во-видимому, забыл учительницу из Красненькой. Мне с большими подробностями рассказывал Сафронов. Позавчера после обеда он приехал в Венец. В правлении колхоза спросил бухгалтера Ваганова: «Где Попов?» Ваганов сказал: «Только что уехал в Залесье». «Но почему он мне не встретился на дороге?» Ваганов ответил: «Вот этого я не знаю». Когда Сафронов вышел из конторы, его поджидал бригадир из Вилейской бригады Пронин Михаил. Он сказал, что Миша верхом уехал в Красненькую к учительнице. Сафронов приехал в Красненькую, нашел дом учительницы, начал стучать. Никто не отвечал. Тогда он подошел к окнам и сквозь редкую занавеску увидел, как Миша спешно надевал брюки. Она стояла у кровати в чем мать родила, голенькая. – Чем кончилось? – спросил Чистов. – Ясно чем, – ответил Бородин. – Сафронов снова уехал в Венец, а Миша так и остался у нее ночевать. – Ну и сластник, – сказал, смеясь, Чистов. – Не пора ли нам, братцы, сходить пообедать? После обеда всем в путь. Михаил Яковлевич у нас домосед, пусть остается на месте, решает все вопросы. После обеда Чистов не поехал в Николаевку. Из приемной обкома партии сообщили, что с ним будет говорить первый секретарь. Он сидел в кабинете один, терпеливо ждал телефонного звонка. Звонки раздавались часто. Звонили директора совхозов и районных организаций. Одни жаловались, другие просили. Директора совхозов жаловались, что им на весенний сев многие организации и заводы не высылают трактора и автомашины, то есть не выполняют объединенное решение бюро райкома и исполкома районного совета. Руководители организаций и заводов жаловались на неправильность решения, тяжелое положение и так далее. Звонили Трифонов и Зимин, спрашивали, не передумал ли Анатолий Алексеевич приехать. Они ждали, каждый по-своему готовился к встрече. Рабочий день кончился. Работники райкома уходили домой. Все по очереди заходили в приемную, спрашивали: «Чистов еще здесь?» Получали утвердительный ответ, глубоко вздыхали, как бы о чем-то сожалея. Уходили, спешили каждый по своему делу, кто домой, кто в магазин, библиотеку и так далее. Во всех кабинетах наступила тишина. В приемную вместо девушки-машинистки пришел сторож. Он сел за стол, свернул из газеты козью ножку. Насыпал махорки на грубую мозолистую ладонь. Не спеша набил папиросу махоркой и закурил. Голубой с зеленым оттенком дым стал заполнять небольшую комнату приемной, отравляя воздух едкими запахами. Раскурив огромную козью ножку, сторож подошел к двери кабинета Бородина. Убедился, что закрыто, затем заглянул в кабинет Чистова. Удостоверился, что секретарь на месте, пошел с проверкой по всем кабинетам. Проверив, что все в порядке и все закрыто, он снова сел за стол, натянул на глаза большие очки в розовой оправе. Раскрыл изрядно потрепанную книгу и углубился в чтение. Чистов позвонил в приемную первого секретаря обкома. Женский голос ответил, что секретаря обкома нет, и вряд ли он будет. После разговора с обкомом Чистов вызвал к телефону Трифонова: – Михаил Иванович! Извини, приехать сегодня не могу, дела. К встрече охотников готовься. Трифонов ответил: – Все готово, приезду буду очень рад. Чистов сидел в кабинете до семи часов вечера и ждал телефонного звонка. Разговор с секретарем обкома не состоялся. Без шофера выехал к Зимину. Тот ждал его в конторе у телефона. Ужин был приготовлен в столовой, но Чистов в столовую идти отказался. Зимин проводил его в свою комнату, где он часто ночевал. Отогнал автомашину к сторожевой будке. Из столовой принес приготовленный ужин. Думал: «Насколько осторожен наш секретарь, всего боится. От любопытных глаз народа ничего не скроешь». Чистов пил и ел с большим аппетитом. На покрасневшем лице выступили капли пота. Зимин пил не отставая от него, ел мало и думал: «Зачем Чистов приехал? Только ужинать или по другим вопросам? Главное, ничем не интересуется. Ужинать не отказался, значит дружеский визит. Спрашивать неприлично, но и неудобно». Чистов, утолив голод, внимательно посмотрел на Зимина и спросил: – Как народ у тебя, не кляузный? – Всего понемногу, – ответил Зимин, – но в основном хороший, трудолюбивый. – На охоту ходишь? – Да, – ответил Зимин. – Хожу в основном на тетеревиные тока и на тягу вальдшнепа. Редко за утками на Сережу. – Это хорошо, что ты охотник. Зимин хотел возразить, но Чистов бросил на него взгляд. – Своди завтра меня. – Можно, – ответил Зимин, – но куда и за чем? На ток за тетеревами или на Сережу за утками? На тягу за вальдшнепами мы опоздали. Надо было идти вечером. Они летят или, как называют охотники, тянут на последних отблесках зари. – Я не охотник, – сказал Чистов, – поэтому на твое усмотрение. У меня нет ни ружья, ни боеприпасов. – Тогда пойдем на ток, – сказал Зимин. – Главное, здесь близко. Шалаши есть готовые. Надо только сходить к ребятам и предупредить, чтобы никто завтра не ходил на охоту. Шалаш я вам свой отдам, а ружье принесу от завхоза, у него, хвалится, хорошее. Зимин вышел и вернулся через пятнадцать минут. Сказал: – Все в порядке. Анатолий Алексеевич, вот вам ружье. Чистов взял в руки видавшее виды двуствольное курковое ружье, заглянул в его стволы. Они походили на дымовую трубу и, по-видимому, никогда не чистились, но ничего об этом не сказал, вспомнив пословицу: «Дареному коню в зубы не смотрят». Зимин наблюдал за Чистовым, понял его волнение, предупредил: – Ружье нечищеное и несмазанное, но бьет очень хорошо. Если оно вам не нравится, берите мое. Он вытащил из чехла разобранное ружье. Не спеша сложил его и отдал Чистову. Вороненые стволы блестели от тусклого света электролампочки. Чистов заглянул в стволы. В обоих отражалось блеском никеля. – Вот это ружье, – восхищенно сказал Чистов. – Где вы его купили? – У меня дядя генерал-майор, – ответил Зимин. – Когда его провожали на пенсию, ему сам маршал Говоров подарил это ружье. Кто производитель не знаю, но, судя по номеру и латинским буквам, не отечественное. Вот и берите его. Бьет оно далеко и отлично. Я же возьму эту старушку. Она тоже была моей, но послушал совет жены и продал, а сейчас жалею. Вот вам десять штук патронов с дробью номер три. Чистов взял пачку патронов, хотел отказаться от предложенного ружья, но чистота и блеск покоряют человека. Поэтому предложение Зимина принял. Чистов с Зиминым был немногословен. Зимина он знал мало, но слышал о нем много. Одни говорили хорошее, другие наоборот. Поэтому держался с ним отчужденно. О себе ничего не рассказывал. Перед сном вместе с Зиминым прошли по поселку, слили воду с автомашины. Наказали сторожу разбудить в три часа ночи. Ровно в три часа раздался стук по оконной раме. Чистов быстро оделся. Зимин одевался медленно и предлагал Чистову обуться в его валенки с калошами и надеть полушубок. Чистов отказался, сказал, что в ботинках бегать легко. Зимин просил надеть свитер и фуфайку, но все было тщетно. Сам с толстыми шерстяными носками обулся в валенки, натянул на себя свитер, пиджак и надел длинное шубное пальто. – Ты что, Ульян Александрович, на северный полюс собрался? – с иронией спросил Чистов. Зимин вместо ответа предложил Чистову выпить для тепла водки. От водки Чистов не отказался. Он выпил полстакана, запил холодным чаем. Выключили свет и вышли на улицу. Холодным воздухом обдало лицо. Дышать стало легко. На чистом весеннем небе с оттенками голубизны тускло блестели звезды. Горизонт по всей длине выглядел темным, загадочным. Несколько электрических лампочек освещали поселок. Тусклый серый свет проникал недалеко и терялся в воздушной бесконечности. Почуяв идущих людей, залаяла собака. Ее лай подхватила еще одна, и, как цепная реакция, он разлетелся по всему поселку. Собачий лай раздавался везде. Собаки лаяли разными голосами. Одни басом, другие – тенором, третьи задыхались от злости, хрипели, выли и заливались звонкой трелью. – Сколько же в поселке собак? – спросил Чистов. – Не знаю, – ответил Зимин, – не считал. Однако мы растревожили все собачье царство. Долго они будут соревноваться, кто кого перелает. До шалашей дошли быстро. Зимин показал Чистову шалаш, сказал: – Сиди тихо, с рассветом обязательно должны прилететь. Чистов обошел шалаш кругом, раздвинув ветки, влез внутрь и сел на постланное сено. Зимин ушел в другой шалаш. Первые полчаса Чистов сидел спокойно. Холод тонкими струйками просачивался сквозь одежду и впивался в тело. Сильно зябли руки и ноги. Он пытался заняться физкультурой, шевеля всеми частями тела, которые поддавались движению. Ничего не помогало. Казалось, пальцы рук и ног теряли чувствительность. Сидеть становилось невыносимо тяжело, но и выходить из шалаша было неудобно. Недалеко, хрюкая, пролетел вальдшнеп, за ним еще два. Медленно надвигалось утро. На горизонте северо-восточной части неба появилась белесая полоса. Она постепенно увеличивалась, распространялась все выше и выше. Звезды в ней меркли и исчезали. Недалеко от шалаша черным комом плюхнулся тетерев. Чистов забыл про озябшее тело, стал внимательно разглядывать, где же он. Раздвигая ветки шалаша, просунул ствол ружья в направлении приземлившейся птицы. На черной торфяной земле разглядеть тетерева было трудно, так как все сливалось в единый черный цвет. Да и тетерев не дремал, он тут же убежал в неизвестном направлении. Чистов злился на Зимина, думал: «В своем одеянии он два часа и больше может выдержать сорокаградусный мороз. Напрасно отказался от предлагаемой одежды. Сейчас бы сидел и в ус не дул. Он, по-видимому, закутался в воротник и спит. Мне, пожалуй, не выдержать, придется позорно бежать. Даже челюсти стали непослушны. Зубы стучат, как у голодного волка. Но ничего, впредь наука. Теперь буду знать, что к чему». Где-то далеко запел бесконечную песню самец-тетерев. Ему откликнулись несколько. Через две-три минуты по всему болоту зажурчала тетеревиная песня. Веером по безоблачному небу проносились с блеянием бекасы. Недалеко в бору, как в переливную трубу, затрубил самец-вяхирь, дикий голубь. Лес и болото проснулись. Со всех сторон раздавались голоса тетерок. В их брачной песне слышалось что-то куриное, «ко-ко-ко». Щебетали мелкие птахи. По небу плавно пролетали с карканьем вороны. Чистов думал: «Как все устроено в природе. Не только человек, но и все живое стремится сохранить и продлить свой род, невзирая ни на какие трудности». Утренний птичий хор усиливался и разрастался с каждой минутой. Раздались два выстрела, рядом кто-то стрелял дуплетом. На полминуты наступила тишина. Снова все ожило, казалось, что еще сильней все запело и заиграло. Пел лес, пели торфяные поля. Чистов внимательно разглядывал торфяное поле вокруг шалаша, но тетеревов не было. Временами кидал свой взгляд на предполагаемый шалаш Зимина. Ему казалось, что шалаш был пуст, Зимина давно и след простыл. Если стрелял Зимин, то впустую. Уже собирался выйти наружу. В это время рядом с шалашом, как черной ком, плюхнулся тетерев. Встал он в настороженную позу, озираясь по сторонам. Не обнаружив опасности, из-под черного наряда показались белые перья. Хвост распустился веером. Красные брови округлились, увеличились и яхонтом заблестели в лучах восходящего солнца. Раздались чувыкание и шипение. Тетерев затанцевал, заходил кругами, призывая подругу. Чистов впервые в жизни увидел так близко тетерева в брачном наряде. На вызов тетерева, который слышен был на всю округу, прилетели еще два. Между ними завязалась драка, а затем свалка. Кто кого бил и за что, они и сами не знали. Над шалашом раздалось «ко-ко-ко». На шалаш села тетерка, затем она перелетела ближе к тетеревам. «Вот это зрелище», – думал Чистов. Он держал ружье озябшими руками, но стрелять не думал. Инстинкт охотника в нем не просыпался. В это время до слуха донеслись звуки чьих-то шагов. Из леса вышел человек, державший наготове ружье. Чистов, не понимая своего поступка, быстро вылез из шалаша и крикнул: «Не стреляй!» Тетерева с шумом оторвались от земли и черными комьями пронеслись над торфяным полем, скрылись за деревьями. Зимин, ругаясь отборными словами, тоже вылез из шалаша, в адрес пришельца кричал и грозил: – Вот негодяй, ты же вечером обещал мне не приходить. Я тебе покажу, где раки зимуют. Пришелец круто повернулся и скрылся в лесу. – Все, Анатолий Алексеевич, – кричал Зимин, – пошли в поселок, больше не прилетят. Чистов сожалел, что не стрелял. Он думал, наверняка одного можно было убить. Убитая птица пригодилась бы для угощения высоких гостей из области. Было бы чем похвастаться перед ними. Он стоял на месте. Замерзшие руки и ноги не подчинялись рассудку. Зимин подошел к нему и спросил: – Анатолий Алексеевич, почему не стреляли? Чистов ответил не сразу. Он внимательно разглядывал стоявшего рядом Зимина, который в одной руке держал двух убитых тетеревов. Ему хотелось ответить правду, что загляделся на такое впервые видимое зрелище, забыл про ружье, а сказал: – Ждал, думал, еще прилетят. Однако по лицу его было видно глубокое разочарование, что ни разу не выстрелил. Зимин прочитал его мысли и предложил: – Пока возьмите мои охотничьи трофеи, а в следующий раз не будете зевать, сами убьете. Надо же вам и перед Антонидой Васильевной отчитаться. Наверняка спросит, где был и ночевал. – Что верно, то верно, – ответил Чистов. – Но твоих птиц я не возьму. Ты убил, тебе они и принадлежат. – Берите, Анатолий Алексеевич, – возразил Зимин. – У меня ни жена, ни дочери одного их вида не переносят, не говоря о еде. Жена отказывается их варить. Если не возьмете, я отдам их повару в столовую, пусть приготовит на завтрак. – Завтрака ждать не буду, – сказал Чистов. – Мне ровно в восемь надо быть на работе, причем обязательно. Тетерева токовали одиночками и небольшими группами по всему болоту. Их булькающие песни наполняли все пространство, глуша остальные звуки. Солнце поднялось высоко над горизонтом. Чистов и Зимин шли медленно с думами об охоте, временами перебрасывались редкими фразами. От завтрака Чистов отказался. Зимин положил ему обоих тетеревов в автомашину на заднее сиденье. Залил в радиатор горячей воды. Мотор завелся легко и быстро. Чистов уехал в хорошем настроении и с отличным впечатлением о Зимине. Он думал: «Из Зимина будет хороший друг и товарищ. Он человек откровенный, простой, эрудированный. С ним интересно говорить на любую тему. Охотник тоже неплохой. Бородин его давно знает, причем хорошего мнения о нем. Такого же мнения многие руководящие товарищи района. Только один Бойцов говорит, что с выводами спешить не надо. Надо сначала присмотреться. Большую ошибку допустил, рекомендовал тебя, товарищ Бойцов, председателем райисполкома. Если Семенов с Росляковым не раздумают приехать на охоту, возьму в компанию и тебя, Зимин. Для встречи и угощения товарищей с области ты будешь полезен мне и в целом району». С такими думами он доехал до Сосновского. Глава шестая За глаза все звали Михаила Федоровича просто Миша Попов. Имя Миша ему привилось в райкоме комсомола, где он работал инструктором, и закрепилось пожизненно. В двадцать пять лет он был принят в партию и тут же изъявил желание работать в райкоме партии. Заручился рекомендательным письмом и отличной характеристикой секретаря райкома комсомола, и мечта его осуществилась: он был принят инструктором райкома партии. Секретари поручали ему в основном грязные дела, разбор и проверку жалоб. В последнем Миша проявил себя талантливейшим следователем. Он мог из пустяка создать персональное дело и, наоборот, серьезные дела, связанные со злоупотреблением служебным положением, свести на нет, собрав необходимые доказательства. Такое удавалось не всем инструкторам. Родился Миша в Крыму, в селе недалеко от Ялты, в семье крестьянина, мать и отец – болгары. В период оккупации полуострова немцами отец его, Федор Попов, был старостой, оказывал активную помощь немцам. Немало русских парней было выдано оккупантам отцом Миши. После освобождения Крыма вместе с крымскими татарами Федор Попов со всей семьей был выселен и сослан в Северный Казахстан. Русский народ не злопамятен, быстро забывает все причиненные обиды. Миша был реабилитирован от репатриации и приехал в Сосновский район Горьковской области. Почему он выбрал Сосновский район – это его тайна. Вскоре был разрешен выезд его отцу с семьей. Отец его переехал в пригород Одессы, но Миша по каким-то причинам не направился к нему. По-видимому, за Мишей был большой грех. Он боялся встречи с людьми, среди которых провел свое детство и отрочество. Боялся быть опознанным, так как Одесса и Ялта расположены не так далеко друг от друга. Только поэтому Миша решил искать свое счастье в сердце России. В этом он не ошибся. Счастье ждало его в Сосновском. Он избрал правильный путь комсомольского, а затем партийного работника. Женился на девушке из хорошей семьи, с высшим образованием, она окончила агрономический факультет сельхозинститута. Под влиянием жены Миша поступил учиться в седьмой класс Сосновской вечерней школы и только благодаря помощи и настойчивости супруги с большим трудом получил аттестат зрелости. Работники райкома партии при подборе руководящих кадров узрели в Мише Попове что-то лидерское и удовлетворили его давнишнюю просьбу – выдвинули председателем колхоза. Здесь Миша воспользовался не только материальными благами колхоза, но и решил учиться, зная, что без специальности рано или поздно ждет физический труд. С третьего захода он сдал на заочный агрономический факультет Горьковского сельхозинститута. Принят был в качестве исключения, поскольку был председателем колхоза. Венецкий колхоз при умелом руководителе мог быть перспективным хозяйством. До коллективизации мужики большого села Венец в пятьсот дворов хорошо удобряли землю навозом, и она им щедро платила за труды. С проведенными реформами на селе вместо кулаков разоряли умных тружеников-крестьян. С организацией колхоза еще до войны отдельные поля запустели. Навоз вывозили на ближние участки, большая часть земли затощала. В период войны и в первые послевоенные годы почти все мужицкие лесные и полевые сенокосы заросли лесом и кустарником. Посевные площади резко сократились. Из земли тянули последние соки, но ее, кормилицу, не кормили. Урожаи зерновых стали низкими, в отдельные годы не собирали высеянных семян. Колхозники на трудодни не получали ничего. Народ сознательно стал избегать работать в колхозе. Мужики занимались отходничеством, устраивались в лесозаготовительные предприятия. Часть народа из села уезжала навсегда. Молодежь тоже не держалась, шла учиться и в село не возвращалась. Да ко всему этому частая смена председателей колхоза привела животноводство и полеводство в полный упадок. Чтобы удержать народ на селе (чрезвычайные сталинские законы не помогали), было дано директивное правительственное указание: заниматься подсобными промыслами, организовывать промышленные колхозы. В селе Венец выстроили большой деревообрабатывающий цех. Установили в нем примитивное оборудование: ножные токарные станки, деревянные верстаки для столяров. Закупили большую партию ручных рубанков, фуганков, шершебок и так далее. Установили две пилорамы. Линии электропередач в залесной части района еще не было, поэтому к пилорамам и циркулярным пилам устанавливали дизельные тракторные моторы или пилили при помощи тракторов. Народ потянулся в цех, так как платили не трудоднями, а деньгами. Работники готовили тарные ящики и токарные изделия: ручки, отвертки, стамески и ножи для заводов Сосновского и Павлово. От побочного пользования колхоз стал получать большие доходы, но недолго. Секретарем райкома был избран директор Барановской МТС Сулимов. В этом ему помогло протеже тестя, работавшего в то время заведующим сельхозотделом обкома партии. Человек недалекий, с небольшим кругозором, с первого дня работы стал настаивать на ликвидации цехов и побочных пользований в деревнях. Основой послужили частые выступления секретаря ЦК Хрущева Никиты Сергеевича о ликвидации частного скота, садов и приусадебных участков не только рабочих и служащих, но и колхозников. Цеха стали закрываться, а затем уничтожаться. Народ разбежался, частично уехал из деревни, но пока многие держались за собственный дом, сад и корову. Каждый руководитель райкома, не думая о последствиях, вносил свою лепту вопреки директивным указаниям обкома партии. В течение почти тридцати лет колхозы были мелкими, что ни деревня, то колхоз. Народ к этому привык. Колхозы обслуживали машинно-тракторные станции, поэтому за ними осуществлялся двойной контроль – со стороны МТС и района. Председатель колхоза был наподобие робота. Работал только по установленной программе райкома партии и МТС. С реорганизацией МТС районное руководство стало слабо осуществлять контроль за мелкими хозяйствами. Каждому колхозу надо было давать трактора, комбайны и всю необходимую сельскохозяйственную технику, обеспечивать кадрами инженерно-технический персонал, что привело к раздробленности и разбросанности. Поэтому было принято решение ЦК КПСС и совета министров СССР об укрупнении колхозов. Снова все это отразилось на экономике колхозов и благосостоянии колхозников. Каждая реформа, по-научному прогресс, при перестройке хозяйства или производства приносит большой ущерб на первых порах, а в сельском хозяйстве – на долгие годы. Укрупнили и колхоз «Венецкий». Влились в него, как в озеро, еще два колхоза – «Вилейский» и «Залесский». Во главе укрупненного колхоза поставили коммуниста, партийного работника, заместителя секретаря парткома Павловского автобусного завода Молокина. Рекомендовали его как хорошего организатора, всю сознательную жизнь проработавшего на комсомольской и партийной работе. Во время Отечественной войны Молокин возглавлял политотдел какой-то флотилии. Говорить он мог на собраниях красноречиво и подолгу, но сельскохозяйственного производства не знал. Вырос в городе, сельскохозяйственного образования не имел, а раз взялся за гуж, то будь дюж. Трудно сказать, как он решал вопросы и давал распоряжения. Однако за три года работы колхоз не двинулся ни шагу вперед. Ничего не построил, поголовье скота уменьшилось, посевные площади сократились. Районное начальство любило, но и побаивалось языка Молокина. Его смелости и нахальству мог позавидовать любой генерал. Он без стука в дверь заходил к секретарю обкома и председателю облисполкома, обходя в приемной всех сослуживцев. Один раз Молокин поспорил с секретарем райкома партии Сулимовым о том, что, если райком разрешит ему съездить в Москву к министру сельского хозяйства Мацкевичу, колхоз получит новый комбайн и бортовую автомашину. Поспорили они на приличную сумму. Сулимов говорил: – Мацкевич тебя не примет. Молокин утверждал: – Если Мацкевич будет в министерстве, то в день приезда попаду на прием. На командировку попросил только трое суток. Как он сумел в день приезда быть на приеме у Мацкевича, один он знает, однако все подтвердил документами и личными подписями Мацкевича. В течение одного месяца прямо из фондов министерства были получены трактор «ДТ-54», автомашина «ГАЗ-51» и комбайн «СК-4». Молокин говорил, что Мацкевич принял его вначале чуть ли не в штыки, но после короткого объяснения, а за словами он в карман не лез и мог нарисовать словесно любую картину будущего колхоза, беседовал с ним два часа. Когда вышел из кабинета, только тогда в приемной объяснился, что он – председатель колхоза имени Горького Сосновского района, имеющий свободный доступ к министру. Сулимов проспорил, но Молокин ему об этом ни разу не напомнил, хотя он был частым гостем не только в будни, но и в праздники и воскресенья. Молокин на деньги колхоза был гостеприимен, не только руководство района, но и всех районных работников угощал обязательно с водкой, потому что сам без нее жить не мог ни одного дня. Даже на районные пленумы, сессии, активы, исполкомы и бюро он приходил обязательно с бутылкой водки и через каждые полчаса почти у всех на виду пил по сто грамм. Время сталинских чрезвычайных законов шагнуло далеко назад. Народ почувствовал свободу и безнаказанность. Дисциплина в колхозе резко упала. Бесплатно работать никто не хотел. Колхозники стали требовать оплаты труда гарантийным трудоднем. Платить было нечем, колхоз оказался большим должником перед государством, так как срок всех ссуд истек. Молокин своими глазами увидел полный крах, да вдобавок жена начала жаловаться районному начальству на него как на алкоголика. Решил раз и навсегда бросить аграрное производство, как он называл колхоз. Прикинулся психбольным, потому что почувствовал недоброе, колхозники стали прямо в глаза говорить, что он пропил весь колхоз. Не пришлось бы отвечать за разруху и разгром аграрного производства. Лег в психбольницу, откуда заручился справками, и в колхоз больше не вернулся. Снова устроился работать на автобусный завод. После ухода Молокина восстановить колхоз и попробовать свои силы решил Кочетков, секретарь парторганизации колхоза. Предшественника он ругал на чем свет стоит. Секретарем партийной организации подобрал Аверина, председателя сельского совета, ранее работавшего лесотехником в лесничестве. Первым наставником и советчиком был Сулимов. Он, выступая на пленуме райкома, заявил: – Колхоз «Венецкий» Кочетков через два года сделает образцовым, самым передовым хозяйством района, а мы ему в этом поможем. Сулимов обещал помочь сеном, соломой и комбикормами. В связи с реорганизацией областного управления сельского хозяйства по замыслам Никиты Сергеевича Хрущева были организованы производственные управления сельского хозяйства, одно на несколько районов. Как перспективный руководитель Сулимов был назначен начальником управления. Если не повезет, то, говорят, одно несчастье сменяется другим. В это время академик Трофим Денисович Лысенко решил пересмотреть всю биологическую науку, создаваемую тысячелетиями. Теорию Вильямса, которую мужики знали за столетия до рождения академика, признали халтурой. Не только клевер, но и все сеяные травы по указанию самого Хрущева перепахали. К этому прибавилось другое несчастье: 1962 год выдался неурожайным. Грубыми кормами колхоз обеспечился только на 60 процентов, не говоря о зерне. Всему виной стала последняя хрущевская реформа. Сосновский район реорганизовали, вместе с ним еще четыре, и организовали один объединенный сельскохозяйственный Богородский. Райкомы и обкомы разделились на сельскохозяйственные и промышленные. К этому не хватало еще анархистов, монархистов и социал-демократов. Они бы приумножили неразбериху и внесли свою лепту в разорение государства. Отсюда с Кочеткова и Аверина никто ничего не спрашивал. Им была предоставлена полная свобода, кроме директивных указаний сколько посеять кукурузы, свеклы, они считались главными культурами, ну и так далее. Молодые руководители колхоза решили отличиться, показать себя. Лучшие земли засеяли кукурузой, план посева значительно перевыполнили. Вопреки их ожиданиям злак не вырос. Отдельные чахлые всходы зарастали сорняками. Кочетков был упрям, все кидал на кукурузу, ее пололи вручную, поливали из бочек. Затратили много сил, а показать было нечего. С кукурузой упустили и лесные сенокосы, не выкосили, еще одно несчастье. Но Кочетков с Авериным все-таки не унывали, новому начальству докладывали, что все хорошо. Руководство укрупненного района к ним не приезжало. Мелкие бывали часто, от них отделывались обедами и водкой. Они, в свою очередь, докладывали то же – все хорошо. Наступила осень, и снова несчастье: в середине октября выпал снег и не хотел таять. Весь скот пришлось поставить в стойла. Стойловый период удлинился. Специалисты-зоотехники управления сельского хозяйства прислали нормы, что, сколько и как надо скармливать скоту. Эти нормы Кочетков признал за директиву, то есть за основу, и, не думая о последствиях, стали кормить скот. Надеялись на помощь из Богородска, а может быть и с неба. Бухгалтер колхоза Вагин душой болел о животных и знал, что им придется туго. Предупреждал Кочеткова, выступал на каждом правлении колхоза, но Кочетков был упрям, не хотел на голодном пайке, рассчитанном Вагиным, держать скот. Хотел сохранить надои, упитанность и увеличить стадо. В начале марта бригадиры и заведующие фермами заявили, что кормов больше нет. Начали собирать у колхозников. Кто сколько мог, столько и дал. Взяли все излишки у лесничества, но это была капля в море. Начали собирать на полях смерзшиеся кучи гнилой соломы. Снимали солому с крыш. Готовили в лесу ветки сосны, ели и березы. Начался падеж скота, и от фермы крупного рогатого скота и овец остались рожки да ножки. Свиноферму свели к нулю еще осенью по приказу управления сельского хозяйства. Скрыть такую разруху было невозможно. Партком управления сельского хозяйства послал в колхоз комиссию во главе с заместителем начальника Дуженковым. Дуженков был мужик принципиальный, разобрался в делах колхоза и доложил на бюро парткома истинное положение. Бюро приняло решение снять Кочеткова с работы и передать дело в следственные органы. Наказать его должен был народный суд, а от суда пощады не жди. Аверина освободили от должности секретаря парторганизации колхоза. По желанию он ушел на работу лесотехника в лесничество. Секретарь парткома Хоменко, мужик незлопамятный, поразмыслив головой делового человека, решение положил в сейф, следственным органам не передал. Может быть, он пожалел Кочеткова, или в то время уже распространялись слухи о новой реформе в управлении сельского хозяйства и промышленности, поэтому решил оставить Кочеткова для будущего. Ведь кому-то надо руководить. Кочетков отделался легким испугом и сразу же стал исполнять обязанности секретаря парторганизации колхоза. Миша Попов в это время работал зональным инструктором парткома. При каждом удобном случае он просился на руководящую работу. Найти хорошего человека на доведенное до ручки хозяйство было трудно, поэтому партком удовлетворил его просьбу. Когда за Мишей закрылась дверь кабинета Хомченко, он сказал: – Попов колхоза не поднимет, но и добивать-то там, кажется, нечего. Животноводство почти уничтожено, с трудом собирают высеянные семена. Пусть парень тренируется, может чего и получится. Но Миша знал с чего надо начинать. Он больше всего на свете любил деньги и женщин. Работая инструктором, получал сто рублей, на которые не разгуляешься. – На бедного человека и женщины с отвращением смотрят, – часто говаривал Миша. В колхозе было две бортовые автомашины, три трактора «ДТ-54», исправная пилорама «Р-65». С первого дня работы нового председателя застучала пилорама. Трактора хлыстами таскали из леса древесину. Автомашины ежедневно грузились дровами или тесом и везли продавать в город Павлово или безлесный Вачский район. Деньги, вырученные от продажи теса и дров, брал себе, говорил шоферам, что обязательно будут сданы в кассу, а в какую – молчал. От уцелевших чудом двенадцати свиноматок потекли на рынок поросята, а они были дороги – 50-60 рублей каждый. У Попова деньги появились, и много, нашлись и женщины. Вначале он по старому знакомству ездил ночевать в Лесуново к Тоскиной Клавдии, которую за распутство звали районной, но без денег она никого не принимала. За деньги к ней мог приходить любой старик и даже урод. Один раз с сильного похмелья Миша ехал из Лесуново от Тоскиной. По пути посадил в кабину девушку. Она без стеснения спросила: – Вы сегодня ночевали у Тоскиной? – Нет! – смутившись, промычал Миша. – Как нет! – улыбаясь, сказала девушка. – Ваша автомашина всю ночь стояла у нее под окном. Вы вроде порядочный человек, а на кого размениваетесь. Миша не находил слов для ответа. Сначала он злился на девушку, хотел сказать: «А твое какое дело», но, посмотрев на ее красивое лицо, опрятность, промолчал. Девушка, улыбаясь, показывая белые ровные зубы, продолжала: – Сколько же в вашем колхозе красивых молодых одиноких женщин, – тяжело вздохнула и замолчала. – Вы откуда? – спросил Миша. – Я не здешняя, третий год работаю учительницей в Красненской начальной школе. Живу одна в предоставленном мне колхозом доме. – Вы замужем? – снова спросил Миша, как отличный товар разглядывая блестящими черными глазами ее высоко приподнятую грудь и талию, бросая беглый взгляд на ноги. – Нет! – ответила девушка. – Выходила три года назад за одного парня, друга детства, но не повезло, не сошлись характерами. Миша понял, женщина сама напрашивается. Остановил автомашину, попытался обнять и поцеловать. Она отстранила его руки и сказала: – После Тоскиной до меня не дотрагивайся. – А приехать к вам можно? – спросил Миша. – Заезжайте в любое время. – Я сегодня же к вам приеду, – обрадованно сказал Миша. – После Тоскиной помойтесь в бане, – улыбаясь, ответила она, – буду ждать не ранее чем через четыре дня. – Почему через четыре? – Так надо. Миша довез ее до дома, знакомство состоялось. Тоскина была забыта надолго. Жизнь Миши с каждым днем налаживалась. В каждом доме он был свой гость. Деньги ручьем текли в его карман. Но сколько веревочка не тянется, а конец всегда бывает. Бухгалтер колхоза Вагин однажды встал на колени перед Поповым, как перед Богом. – Михаил Федорович, – взмолился он. – Работать с вами я больше не могу, прошу Богом, уволь. Если не уволишь, покончу самоубийством. Скоро нас с тобой обоих посадят в тюрьму. Тебе-то ладно, есть за что и посидеть, все деньги от продажи теса и дров ты берешь себе. Уволь меня, пожалей моих детей, а у меня их шестеро. А меня-то за что будут судить? Какой позор! Если только за то, что каждый день пьем вместе. Как мне отчитываться? Куда я что буду списывать в отчетах? Шофера возят тес и дрова продавать, сжигают горючее, выписывают и заполняют путевые листы. К оплате я их принимать не могу. У шоферов таких путевок накопилось не по одной сотне. – Отнять их и уничтожить! – вспылил Миша. – За это завтра же арестуют. Путевые листы все зарегистрированы, – ответил Вагин. – Лесорубы готовят пиловочник и дрова, работает пилорама, надо всем платить зарплату. Чтобы платить зарплату, надо все приходовать. А на кого записать? Если только на вас. – Ни в коем случае! – почти крикнул Миша. – Подскажи тогда, как быть. – На то ты и бухгалтер, – невнятно буркнул Миша. – Надо меньше языком болтать, а больше делать. А то, как ворон, накаркаете беду. Вагин покраснел, его бледное с синевой почти цыганское лицо сделалось багровым, но хватило мужества потушить в себе нахлынувшую злобу. После минутного молчания, пытаясь улыбнуться, сказал: – Да я сказал-то только между нами. – То-то, так и надо, – мягко, с акцентом заговорил Миша. – Такие разговоры должны быть только между нами. Ввиду частой замены председателей колхоза вы лучше моего знаете, в каком положении находится хозяйство! Народ нам не верит, трезвые молчат, а напьются пьяными – в глаза все высказывают. Надо правду сказать, деловых мужиков среди председателей не было. Упреки народа в адрес нашего брата отчасти справедливы. Все ели и пили за счет колхоза. Вагин смотрел на Попова немигающими темно-серыми глазами и думал: «Я бухгалтер колхоза почти с самой его организации. Колхоз появился в 1931 году, и меня сразу же послали на шестимесячные курсы бухгалтеров. После окончания стал бессменным бухгалтером. Только Отечественная война прервала колхозный стаж на четыре года. Председателей сменилось много, были хорошие и плохие, но бестолковее тебя как руководителя не было. Набиваешь ты свои карманы деньгами, больше ни о чем не беспокоишься. Деньги, вырученные от продажи теса и дров, смело, как свои, берешь у шоферов, а концы все снаружи, не умеешь прятать. Вот я смотрю на тебя и никак не пойму, или ты идиот, или глупец. Чем все это кончится?» Попов продолжал: – Народ в колхозе совсем испортился. Только и смотрят, где что близко лежит, нельзя ли утащить. Вор на воре и вором погоняет. Да вдобавок еще кляузный, так и следят за каждым шагом председателя. Увидят муху, а раздуют слона. С лесорубами, рабочими пилорамы и шоферами я сам рассчитываюсь. – Как вы рассчитываетесь? – сдерживая улыбку, спросил Вагин. – Очень просто, – ответил Попов. – Нагрузили автомашину теса три кубометра, из вырученных денег от продажи шоферу, пилорамщикам, лесорубам и трактористу даю по десять рублей. Ко мне пока претензий нет, мне кажется, все довольны. Волки сыты и овцы целы. Вагин подумал: «Сколько же ты себе в карман кладешь, об этом молчишь», – и тяжело вздохнул. – Да разве вы всем угодите, Михаил Федорович. Ко мне много раз приходили лесорубы и рабочие пилорамы и требовали оплаты за заготовку и распиловку. У них все записано, сколько и когда увезено. Вчера вечером разбирался с шоферами и трактористами, на них на всех числятся тонны горючего. Они просят списать, сами подумайте, куда я спишу. У них на руках путевки и наряды, подписанные мастером пилорамы, я их не принимаю к оплате, продукции-то нет. – Ты не переживай, что-нибудь придумаем, – улыбаясь, сказал Попов. – Все горючее, бензин и солярку спишем на другие виды работ. Все в наших руках. – Опоздали, Михаил Федорович, списывать. Надо было раньше об этом думать. Шофера высоко головы подняли, ушли недовольные и с угрозами, и это неслучайно. Попов гневно посмотрел на Вагина, глухо, с акцентом сказал: – Я их завтра же обоих сниму с автомашин и пошлю навоз грузить. – Не спеши, Михаил Федорович, – поглядывая на дверь, тихо сказал Вагин. – Сегодня звонил прокурор Алимов, интересовался, сколько и когда оприходовано денег от продажи поросят, дров и теса. Смуглое лицо Попова побледнело. – Начинается, – сказал он. – Не поспели организовать район, вместо деловой работы райком партии и райисполком только и занимаются разбором кляуз. Понабрали плутов и пьяниц со всей области. Прокурор и начальник милиции вместо работы занимаются шантажом и пьянкой и компрометируют руководителей. – Михаил Федорович, я забыл вам сказать, звонил Чистов. Спрашивал, как дела с севом. – А меня тоже спрашивал? – перебил Попов. – Спрашивал, – ответил Вагин. – Я сказал, что вы в вилейской бригаде. Вас в конторе три дня не было, поэтому я не знал, что и говорить. Велел вам позвонить. – Все-таки ты молодец, – похвалил Вагина Попов. – Никогда ни в чем еще не подводил. Попова сев не интересовал. Он знал, что будь на месте или не будь, сеять все равно будут. Севом руководят агроном колхоза Аверин и бригадиры полеводческих и тракторных бригад. Животноводством – заведующие фермами и зоотехник. Все сведения о проделанных работах ежедневно собирает Вагин и передает в район. Так заведено уже тридцать лет. Попов в конторе находился мало, непосредственно на производстве почти не бывал. Занимался больше личными делами. Вместо того чтобы использовать автомашины на севе, а работы им там непочатый край, он решил по-своему, загрузил обе тесом с пилорамы, да снял еще трактор с сева почти на день для сопровождения автомашин по плохой дороге. Груженые автомашины без приключений добрались до села Арефино, где продали тес. Ночью не поехали, ночевали. На следующий день дождались открытия магазина, изрядно похмелились, поехали в Сосновское. Автомашины Попов передал заводу «Металлист» для работы за наличный расчет, сам он строил личный дом. Только через три дня приехал в Венец. Шоферам строго наказал: «Если спросят, говорите, что застряли в грязи и сидели». Сам он ни перед кем не отчитывался. – Как у нас идут дела с посевной? – спросил Попов Вагина. Тот смотрел на него темно-серыми немигающими и ничего не выражающими глазами. На щеках у него образовались две глубокие длинные морщины. Молча достал из стола толстую тетрадь, раскрыл и начал перечислять что и сколько сделано и чего не хватает в каждой бригаде. – Бульдозер пришел с ММС? – спросил Попов. – Да! – ответил Вагин. – Разве вы не видели, он грузит навоз у скотных дворов. Да беда, возить не на чем. Шофера приехали пьяные и, не просыхая, продолжают пить, – хотел сказать «вместе с председателем» и замолчал. – Хорошо, очень хорошо, – сказал Попов. – Не посчитай за труд, вызови мне Зимина, надо с ним поговорить. Технику посылает, горючего не завозит, сам нигде не бывает. Вся работа у него пущена на самотек. Чистов человек умный, а в людях плохо разбирается. Попов не поспел высказаться до конца, как в контору вошел Кочетков, поздоровался и, улыбаясь, сказал: – Давно вас, Михаил Федорович, не видно. Попов ответил: – Неотложные дела, – а какие Кочетков должен сам догадаться. Кочетков отлично знал, что за дела. Он, улыбаясь одними глазами, в упор смотрел на Попова. Попов не выдержал взгляда, отвернулся. Кочетков подумал: «А правильная все-таки присказка «На воре и шапка горит». Вагин в это время крутил ручку телефона, вызывал Лесуново и Сосновское, затем крикнул: – Зимин у телефона! Попов прошел в кабинет, Кочетков ушел за ним. – Здравствуй, милый, – крикнул в трубку Попов. – Я давно тебя не видал, соскучился. Может быть, ты завтра приедешь ко мне, надо поговорить. Спасибо за трактора, за бульдозер. Большую ты нам помощь оказываешь, я этого век не забуду. Вагин держал у уха трубку параллельно присоединенного телефона. Слушал фальшивый голос Попова и думал: «Какой же ты мелкий, фальшивый человек. В глаза говоришь одно, а за глаза другое. На такое способны не все, только подхалимы и люди со слабой душонкой, короче говоря, предатели. От тебя, Михаил Федорович, можно ожидать любую пакость. Купишь человека и тут же продашь. Откуда у тебя все это взялось. Кто тебя этому научил». С трудом все укладывалось в голове Вагина. Зимин ответил: – Обязательно, Михаил Федорович, приеду. – На автомашине не проехать, – предупредил Попов. – Спасибо за предупреждение, – раздался голос в трубке, – до завтра, до встречи. Попов крикнул Вагину: – Заходи, поговорим. Вагин зашел в кабинет и сел рядом с Кочетковым. Попов сидел на председательском месте, улыбка не сходила с его лица. – Пусть хромой черт прокостыляет от Лесуново восемь километров, – сказал Попов. – Трактора ММС работают по всему району, а он из конторы не вылазит. Сидит, о стул штаны протирает да на талии конторских баб смотрит. Кочетков снова встретил взгляд Попова, нахмурившись, сказал: – Я Зимина близко не знаю, что он за человек. Но вы что-то неравнодушны к нему, и ваши мнения неправильны. Зимина в кабинете можно застать только утром или вечером. Остальное время он на торфяных полях, то есть на добыче торфа, или в совхозах. Зимин человек трезвый и неглупый, дисциплина у него – нам с вами можно позавидовать. Вы прислушайтесь к коллективу рабочих и служащих, как о нем отзываются. Редко кто скажет плохое. Лицо Попова стало серьезным, он кинул гневный взгляд на Кочеткова, ехидно сказал: – Что народ, – но тут же спохватился. – Не хвали, Николай Васильевич, я его давно знаю. Это плут и жулик, таких редко матери родят. – Давай не будем за глаза судить о человеке. Завтра приедет – поговорим, – улыбаясь, заключил Кочетков. – Нам с тобой надо поговорить наедине. Вагин поднялся и собрался уходить. Попов его остановил: – Сиди, от тебя у нас секретов нет и не будет. Здесь мы все свои. Кочетков заулыбался и заговорил: – Тем лучше, что нет. Я вчера ездил в Сосновское, встретил прокурора с начальником милиции. Они попросили меня зайти в кабинет начальника милиции. Никакие мои ссылки на некогда и протесты не помогли. Прокурор пригрозил: «Если добровольно не пойдете, то будем вынуждены задержать». Я подумал, уж не за колхоз ли меня начинают трясти. От Хоменко можно ожидать всего. Кочетков внимательно смотрел в лицо Попова. Вначале оно стало бледным, затем покраснело, на лбу выступили капли пота. – Ну, что он тебе сказал? – спросил Попов. – Говорить? – ответил Кочетков, взглядом показывая на Вагина. Попов в растерянности молчал. Вагин поднял голову от просматриваемых им бумаг, внимательно стал разглядывать Попова. Попов встретился взглядом с Вагиным, сказал: – Говори, что как кота за хвост тянешь. – Я думал, по моему делу будут допрашивать, а когда сказали, что дело создается на тебя, у меня на душе стало легче, – как бы оправдываясь выпалил Кочетков. Попов быстрыми и твердыми шагами прошел по конторе, заскрипели доски пола. Подумал: «Каждый за себя в ответе. Чужая беда не беда». Чуть заикаясь, со специфическим славянским акцентом начал: – Прежде чем создать на меня уголовное дело, прокурору следовало бы язык не распускать и не компрометировать. Сначала надо доказать степень моей виновности. Какой он несерьезный человек, мальчишка. Насобирал Чистов в район всякой швали. Ни одного порядочного человека в район не приехало извне. Я вам перечислю всех по пальцам. Бойцов пьяница и глуп, как турецкий барабан. Сафронов пьяница и бабник, Каташин тоже и болтун. Прокурор с начальником милиции – взяточники, пьяницы и воры. Кочетков с Вагиным хохотали. – Что вы смеетесь? – почти крикнул Попов. – Назовите мне хотя бы одного порядочного человека. Вся эта шваль от нечего делать с первого дня занимается только кляузами, своднями и так далее, не тем, чем следует заняться. Мы еще посмотрим, товарищ Алимов, кто кого. – Чего там смотреть, – задыхаясь от приступа смеха, сказал Кочетков. – Он уже завел на вас уголовное дело и поставил номер. Вызывал на допрос шоферов и тракториста. Рабочих пилорамы, лесорубов, зоотехника и бригадиров вызовет на днях. Повестки получили около пятидесяти человек. Он мне хвалился, что у него за весь период работы первое такое уголовное дело. Шофера подтвердили продажу тридцати автомашин теса и пятидесяти автомашин дров. Всего на сумму около семи тысяч рублей. Да плюс к этому продажа колхозного мотоцикла и поросят. Всего набирается кругленькая сумма. Голова у Попова работала лихорадочно, во рту сохло. «Надо что-то предпринимать, – думал он, – а то запутаешься в паутину, как муха, и больше не выберешься». Кочетков говорил медленно, его слова, как молот, били Попова. – Алимов написал на имя Чистова представление на вас. Просит освободить вас от работы, обсудить на партийном собрании колхоза и бюро райкома партии. Вот по этому вопросу они меня и приглашали. Я им сказал, что эти вопросы надо решать только с Чистовым. Без его ведома ничего не сделаю и делать не буду. Я пошел к Чистову. Чистов принял меня как старого товарища и друга. В непринужденной беседе рассказал ему, что знал. Он вызвал Алимова с Козловым и попросил на период весеннего сева приостановить следствие, без его разрешения из колхоза пока никого не вызывать. Попов облегченно вздохнул, лицо его приняло нормальный вид. Он думал, раз Чистов встал на защиту, значит все в порядке, в обиду не даст. – Почему пока? – спросил Попов. – Откуда я знаю, – ответил Кочетков. – Мне кажется, он тоже не может сказать, чтобы прекратили дело, так как сам только начинает работать. По закону прокурор в вопросах следствия независим от властей. Чистов говорил с ними очень деликатно. Они тоже не высказали ни одного возражения. Когда они ушли, Чистов сказал мне: «Передай Мише, пусть свои грехи заметает и замаливает, пока не поздно». – Все ясно, – сказал Попов, вытащил из кармана две десятирублевые бумажки и положил на стол Вагину. – Сходи, Степанович, в магазин, надо отмыть всю грязь. Вагин ушел, Кочетков с Поповым остались в конторе. Попов в раздумье два раза промерял шагами контору. Встал напротив сидевшего Кочеткова, спросил: – Посоветуй, Николай Васильевич, что делать? – Не знаю, Михаил Федорович, – ответил Кочетков. – Мне кажется, но только ты правильно меня пойми, надо тебе уходить из колхоза, чем скорей, тем лучше. Раз начали колхозники на тебя писать, а за тобой грехи есть, то не остановятся ни перед чем. Да и прокурор в тебя вцепился хваткой щуки, скоро он пасть не раскроет, будет держать тебя на прицеле. Надо сказать, положение твое не из легких. Ты молодой, здоровый и грамотный, будешь думать, и выход из положения будет найден. – Я его уже нашел, – улыбаясь, сказал Попов. – Но пока и тебе не скажу – это единственный верный выход. Под окном крикнул Вагин: – Приходите ко мне, все готово. Попов проснулся рано утром, смотрел на незнакомые стены, потолок и вспоминал, где он. Он хорошо помнил, что пили в доме у Вагина. Кочеткова домой увела жена, она его сильно ругала и кидала враждебный взгляд на него как на виновника пьянки. Болела голова, во рту было сухо и неприятно. Попов встал, оправил складки измятых брюк и рубашки, так как спал не раздевшись. Надел пиджак, рукой пригладил черные цыганские волосы и вышел из комнаты. Вагин сидел за столом, ел горячую картошку с солеными огурцами. – Садись, Михаил Федорович, завтракать, – сказал Вагин. – С похмелья лучшее лекарство – огуречный рассол. – Что верно, то верно, – ответил Попов и вспомнил неприятный случай из своей жизни. В первый год работы инструктором райкома партии ему поручили подготовить к приему в кандидаты партии председателя колхоза деревни Пуп Куприянова. Попов дал ему программу и устав партии, велел все заучить. Не знал, что председатель кроме заголовков и кто с кем развелся в газетах больше ничего не читает. Да, собственно, ему и читать-то было некогда. Он сам говорил, как избрали его председателем колхоза. После отчетно-выборного собрания его досыта напоили водкой и с тех пор до переизбрания уже не пил, а только каждый день похмелялся. Вызвали Куприянова на бюро райкома для приема в кандидаты в члены партии. Он отвечал на все вопросы об уставе и программе партии. Секретарь райкома Шубин вдруг спросил: – Что мы завозим из Китая? Куприянов стал перечислять: – Шелка, ткани, хлопок. – Ну, еще что? – спрашивал Шубин. – Ты самого главного не говоришь. Скажи, что ты утром пьешь, – допытывался Шубин. – Да неужели из Китая мы завозим огуречный рассол? – выпалил Куприянов. Все захохотали. За этот огуречный рассол здорово досталось Попову от Шубина, он его на всю жизнь запомнил. От упоминаний Вагиным об огуречном рассоле у Попова все тело передернуло, и он сказал: – Лучше налей мне сто грамм, если есть. – Как не быть, – ответил Вагин, встал, подошел к шкафу, налил стакан водки и протянул Попову. Попов почти одним глотком осушил стакан. – Сейчас можно и огурчиками закусить, – не умываясь сел за стол завтракать. Пришел Кочетков, поздоровался, осведомился о здоровье. – Вы уже завтракаете, а мне некогда. Пока разделался только с животноводством, а печь еще не топил. Кажется, мы вчера здорово набрались, неплохо бы и похмелиться. – Садись, – сказал Вагин, – найду немного. Кочетков выпил полстакана, заел огурцом. – Я побежал, некогда, – глухо сказал он. – Обожди минуточку, – задержал его Попов. – Я сейчас поеду в Залесье, возможно, меня не будет целый день. – Все ясно, – сказал Кочетков, – вы же с Зиминым договаривались, что он приедет. – Пусть ждет меня, ему все равно сидеть – что на болоте, что у нас. Попов пришел на стоянку автомашин и тракторов. С видом делового человека осмотрел все машины. Взял у шофера новой автомашины ключ зажигания, ему самому предложил отдохнуть. Сел в кабину и уехал. – Куда он поехал? – говорили шофера и трактористы. – Его не интересуют дела колхоза, он преследует только личные интересы. Но не все коту масленица. С севом дела идут плохо. Не хватает тракторов, транспорта, а он поехал пьянствовать. Из поселка ММС Зимин выехал на тракторе «МТЗ-2» в семь часов утра. Попова встретил в деревне Залесье. Попов ехал на новой, еще без номеров автомашине «ГАЗ-51» один, без шофера. – Михаил Федорович, я к вам, – кричал Зимин при шуме работавших моторов трактора и автомашины. – Я пригнал к вам еще один трактор для вывозки удобрений. Попов, не выходя из кабины автомашины, крикнул: – Спасибо, поезжай в Венец, жди в правлении колхоза, я скоро вернусь. Зимин неловко влез в кабину трактора, уехал. В правлении колхоза никого не было. Он нашел агронома Аверина, отдал в его распоряжение трактор. Вместе с Авериным обошли работавшие трактора, побывали на севе. Аверин пригласил его пообедать. Затем звал его на озеро, где у него были поставлены сети и морды, говорил: – Попова ты вряд ли дождешься. Уехал он в Залесье, а оттуда, по обыкновению, направится в Красненькую к учительнице учиться и вернется завтра утром. Зимин не верил Аверину. Он думал: «Просто ты наговариваешь на своего председателя. Не может же он в такой ответственный момент всю работу пустить на самотек». Зимин ответил: – Буду ждать Михаила Федоровича. Ушел под окно конторы правления колхоза и сел на скамейку. Вагин в конторе щелкал костяшками на счетах. Улицы большого села были пусты. Все население, старые и малые, трудилось на своих усадах. Вагин открыл окно и подал Зимину пачку газет. Улыбаясь, заговорил: – Читайте газеты, новости узнаете, и время скорее пройдет. У нас в селе наступила тишина. Не увидишь ни одного пьяного. Все тунеядцы трудятся на себя. Весенний день год кормит. Зима всех спрашивает, что летом делал. Он высказал более десятка пословиц, закрыл окно и снова застучал костяшками. Зимин, уткнувшись в газету, читал заголовки и думал: «Пожалуй, прав Аверин. Попова сегодня не дождешься. Вот уже кончили учебу в школе. Прошли ученики и учителя. Продавцы давно пришли с обеда и открыли сельмаг, а Попова нет. Какая безответственность, народ работает в поле, весенний сев в полном разгаре, а председатель колхоза уехал пьянствовать. По-видимому, правильно о нем говорит народ. У Вагина и Аверина тоже на душе неспокойно. По интонациям и коротким ответам все понятно. Попов – карьерист и пройдоха». Вагин ушел, контора опустела. Зимин читал все подряд. – Ульян Александрович, здравствуйте, – раздался звонкий голос. – Здравствуйте. Рядом с ним сел Кочетков. – Какими судьбами пожаловали к нам? – Вчера Попов просил приехать к вам и разобраться с работой тракторов, – ответил Зимин. – Я его встретил еще утром в Залесье. Сказал: «Скоро вернусь, жди». Вот, жду уже шесть часов. – По секрету скажу, – наклонившись, шепнул Кочетков, как будто их окружал народ. – Не жди, сегодня его не будет. – Мне уже говорили, он застрял в Залесье, а оттуда уедет в Красненькую. Как же так! – возмутился Зимин. – Забрал колхозную бортовую автомашину для того, чтобы прокатиться, ее место на севе. За день она могла вывезти до ста тонн навоза. – Не принимай близко к сердцу, – сказал Кочетков. – Я уже привык к нему и его проделкам. Жаловаться неудобно, сочтут кляузником. – Поэтому решил молчать, – с горечью сказал Зимин. – Пока да, – ответил Кочетков, – а тебе советую, не теряй напрасно время, не жди. Зимин поднялся, собираясь уйти. – Ты на чем приехал? – спросил Кочетков. – На своих двоих, – криво улыбнувшись, ответил Зимин и широкими шагами пошел в Залесье. Четыре километра он прошел быстро. Войдя в деревню, не поверил своим глазам, его лучшие трактористы Великанов и Болдин пахали усады жителей деревни. Тракторист Великанов издали увидел Зимина, остановил трактор и пошел навстречу. – Вы что делаете? – еще издали со злобой крикнул Зимин. Великанов, фамилия ему соответствовала, был высокого роста, около двух метров. Пропорционально сложен, обладатель большой физической силы. Подойдя к Зимину, он протянул большую мощную ладонь и, добродушно улыбаясь, ответил: – Пахать усады нас заставил Миша Попов. – Сейчас же немедленно прекратите! – со злобой сказал Зимин. – Позовите сюда Болдина. – Вон он идет, – Великанов показал пальцем в сторону деревни. Болдин подошел, спокойно поздоровался и, задыхаясь от подступившего смеха, заговорил: – Ульян Александрович, пахать усады я отказался. Попов мне сказал: «Уезжай немедленно в ММС и передай Зимину, что ты, негодяй и так далее, не выполняешь мои распоряжения». Что мне оставалось делать? Я знал, что вы здесь и сами разберетесь что к чему. Вокруг трактористов и Зимина начал собираться народ. Все просили не угонять трактора, пока не вспашут усады. Одна сгорбленная временем старушка подошла к Зимину и заголосила: – Миленький, разреши мне допахать усад. Я живу одна, муж и два сына погибли на войне. У меня нет сил копать лопатой, помоги. – Ладно бабушка, тебе допашут, – сказал Зимин, – и на этом конец. Где же Попов? Великанов расхохотался: – Мы с Вовкой пашем, а он бутылки с водкой собирал. Пил целый день, сейчас только уехал. – Куда? – спросил Зимин. – Известно куда, – ответили несколько голосов. – К своей зазнобе в Красненькую. – Где бригадир? – спросил Зимин. – Он уехал вместе с Поповым домой. Они вместе целый день пьянствовали. – Вот что, мужики, – обращаясь к трактористам, сказал Зимин. – Трактора пока поставьте под окна Великанову. Ты, Володя, заводи мотоцикл и езжай, вези агронома или Кочеткова. – Зачем сюда везти? – ответил Болдин. – Садись на заднее сиденье, мигом съездим и договоримся, что делать. В Венце Аверина не нашли, ушел на озеро. Кочеткова разыскали в поле. Он пас коров. Объяснил, что пастух сбежал, и приходится по очереди самим пасти. Зимин с возмущением заговорил: – Николай Васильевич, вам выделили трактора на весенний сев. Почему же вы используете не по назначению? Попов два трактора в Залесье поставил пахать частные усады. – От Попова можно всего ожидать, – равнодушно сказал Кочетков. – Вот выкинул действительно номер. – Я завтра же пойду к Чистову, – сказал Зимин, – и обо всем доложу. – Не советую, – сказал Кочетков. – Испортишь отношения с Поповым, а жизнь длинная, будете еще встречаться. Да, надо прямо сказать, и бесполезно. Трактора перегоняй в Венец, я их поставлю на пахоту. Завтра вместе с Поповым и агрономом разберемся. – Ясно, Николай Васильевич, – сказал Зимин, – будет исполнено, до свидания. Из Залесья до Лесуново Зимин шел пешком. В Лесуново встретил пьяного Бойцова, с ним доехал до Сосновского. Бойцов всю дорогу повторял слова: – Как дела? Зимин коротко отвечал: – Как сажа бела. Бойцов над этими словами всю дорогу хохотал. О безобразиях Попова Зимин не сказал ни слова. Он колебался, думал: «А может, Кочетков прав, все бесполезно». На следующий день в семь часов утра Зимин приехал в ММС. Навстречу ему из конторы выбежала уборщица и крикнула: – Вам звонят по телефону. Просит вас с Венца Попов. Зимин не спеша вошел в контору, взял трубку, крикнул: – Я вас слушаю. Миша кричал в трубку: – Почему не дождался меня, уехал? Гастролер ты, а не директор. Зимин слушал, не перебивал, потом спокойно ответил: – Михаил Федорович, дорогой, я за тебя отвечать не хочу даже перед своей совестью. Ты же докатился до низости. Трактористов ММС заставил пахать частные усады, сам лично ходил, с населения собирал водкой и яйцами. Сейчас я договорюсь с Чистовым, пусть он нас вызовет обоих, там мы с тобой разберемся, – и повесил трубку. Снова раздался звонок телефона. Вошедшему механику Карташеву Зимин сказал: – Возьми трубку, если спросит Попов, скажи, что вышел. Карташев снял трубку, в ней раздался голос Попова. Карташев ответил: – Зимина нет, ушел в механическую мастерскую. Попов кричал: – Передайте ему – пусть меня подождет, я выезжаю. Попов приехал быстро, долго они с Зиминым сидели на скамейке возле механической мастерской. Попов уехал довольный, значит, обо всем договорились. Глава седьмая Росляков Спиридон Иванович – страстный охотник. Родился он на берегу Иртыша, где несет свои быстрые воды Тобол, недалеко от тех мест, где пала грозная в боях дружина Ермака и погиб в пучине иртышских вод сам атаман. Спиридон Иванович прекрасно знал, что в Сосновском районе охотиться почти не на кого, здесь охотников больше, чем дичи. После бесплодной прогулки с ружьем по лесу всегда появляется прекрасный аппетит. Сосновцы давно приглашали приехать и, для него это ясно, не на охоту, а хорошо выпить и поесть, то есть по-мужицки отдохнуть. Он агитировал секретаря обкома по сельскому хозяйству Семенова. Василий Иванович вначале над ним смеялся: «Что там делать? Они всех ворон давно перебили», – и наконец согласился: «Давай проверим, посмотрим, что у них за охота». Семенов Рослякову нужен был как заступник. Росляков работал главным зоотехником областного управления сельского хозяйства, был первым заместителем начальника. Туго в своих руках он держал всю кормовую базу области. Комбикорма колхозам и совхозам распределял только он. Когда организовался Сосновский район, к нему с низким поклоном приехало районное руководство, Чистов и Бойцов, и чуть ли не вставая на колени просило помочь комбикормами, сеном или соломой. Первый раз Спиридон Иванович принял их натянуто, с пафосом, но, однако, не обидел, выделил 50 тонн комбикормов. Второй раз они приехали с небольшим подарочком. Привезли два экспортных набора слесарно-монтажных инструментов, каждый стоимостью 50 рублей, и набор из трех бутылок коньяка и пяти бутылок сухого вина. Спиридон Иванович на сей раз понял. Сосновские аграрники мужики хорошие, дружить с ними можно, не подведут. Он им частенько стал помогать комбикормом и сеном из резерва. Боялся Росляков председателя облисполкома Чугунова. Чугунов мужик был справедливый и любил справедливость. Он выступал против организации Сосновского района и неприязненно относился к его руководству. Не раз говаривал про Чистова и Бойцова, так как выпрашивать ходили они вдвоем: – Из этих двух болтунов-аграрников толку не будет. Сельское хозяйство района они не поднимут. Не только рука, но и слово Чугунова были тверды. Он по два раза никому не повторял. Недаром его за глаза называли Иваном Грозным. Спиридон Иванович часто думал: «Не дай бог, если о моих махинациях узнает Чугунов. С навозом смешает. Осталось год с небольшим до пенсии. Не даст доработать». Росляков искал верного защитника в лице Семенова. Человек грамотный, волевой, в обиду ни себя, ни друга не даст. В одном они походили друг на друга – оба страстные охотники. От Семенова зависела и дальнейшая судьба Рослякова. Бывшему начальнику управления Трапезникову, вышедшему на пенсию, при прямом участии Семенова тут же подобрали работу директором агрогорода. «У человека сохраняется пенсия, получает и будет получать до самой дряхлости приличную зарплату. Василий Иванович и для меня что-нибудь придумает», – размышлял Спиридон Иванович. Росляков связался по телефону с Чистовым, сказал: – Приедем с Семеновым на охоту, надеюсь, что все подготовите. Будем у вас завтра, то есть в пятницу, примерно в девятнадцать часов. Короткий разговор для Рослякова как для гостя был приятный. Для Чистова и приятный, едет Семенов, состоится близкое знакомство, которое, как правило, переходит в дружбу, и неприятный, хлопотливый. Надо все организовать: ужин по приезду, ночлег, на следующий день охоту со всеми дополнениями, завтрак, обед и ужин в лесу. На все это нужны деньги, и большие. Он сомневался в Трифонове Михаиле Ивановиче. Вчерашний тракторист, мужик не шибко грамотный – семь классов и двухгодичная партийная школа. Гостей привезешь, а он руки разведет в стороны и скажет: «Извини, Анатолий Алексеевич, не подготовился». Тогда незачем будет ходить ни к Семенову, ни к Рослякову. Вместо друзей наживешь врагов. Долго сидел и думал Чистов. Мысли в голову лезли разные, хорошие и плохие. Наконец пришла решающая: «Дай-ка я в помощь Трифонову подключу еще кого-нибудь. Двое не подведут». А кого? Перебирал по порядку директоров совхозов, заводов. Все кандидатуры были неподходящие. Остановился на Зимине. Мужик он рисковый, во всех отношениях нравится. Надо его срочно пригласить. Вызвал из приемной делопроизводителя. – Найдите Зимина, пусть позвонит мне по телефону. Через три минуты в кабинете Чистова раздался телефонный звонок. У телефона был Зимин. – Здравствуйте, Анатолий Алексеевич, вы меня вызывали? – Да! Ульян Александрович, ты откуда говоришь? – спросил Чистов. – Из Сосновского совхоза, – раздалось в трубке. – Поскорее зайди ко мне, – сказал Чистов. – Спешу, – раздалось в трубке. Через десять минут Зимин стоял в пустой приемной Чистова и не решался войти в кабинет. На помощь ему пришел сам Чистов, он открыл дверь, с удивлением спросил: – Ты уже здесь? Заходи. – Ульян Александрович, – тихо заговорил Чистов. – Я вас пригласил по одному очень важному вопросу. К нам едут гости с области. Надо будет помочь Трифонову Михаилу Ивановичу организовать встречу. Ты сейчас же, не теряя времени поезжай в Николаевку, найди Трифонова. Договорись с ним обо всем. Для этого нужны будут деньги. – Знаю, Анатолий Алексеевич, – сказал Зимин. Чистов продолжал: – Закупите все необходимое, подготовьте хорошую избу для ночлега, найдите шесть или семь комплектов чистого спального белья. Одеяла, матрацы, кровати и так далее. Сам знаешь. – Знаю, Анатолий Алексеевич, – повторил Зимин. – Тогда действуй, скатертью дорога, ни пуха ни пера, – пожелал Чистов. – О результатах звони на квартиру, буду ждать. У тебя транспорта здесь нет. Скажи Володе Дегтеву, чтобы он свозил тебя до Николаевки. Зимин нашел Дегтева в гараже. Передал распоряжение Чистова. Дегтев сказал: – Верю, но не знаю, сумеем ли мы проехать до Николаевки. – Сумеем, – заверил Зимин, – поедем через Рамешки. В Николаевку проехали без приключений, нигде не буксовали. Трифонова нашли в поле, он следил за севом и подготовкой почвы. Увидел автомашину Чистова, пошел навстречу. Зимин вышел из салона, поздоровался и сказал: – По поручению Анатолия Алексеевича. Завтра вечером жди гостей. Все приготовил? – Почти все, – ответил Трифонов. – В Николаевку мы их не повезем. Повезем в Рамешки, там я договорился с лесником, дом у него хороший. Хозяева ночуют у соседей. – С постельными принадлежностями как? – спросил Зимин. – Об этом я не подумал. Думал, будут ночевать по-охотничьи, по-деревенски. На сеновале, на сене или соломе. Зимин сказал: – Я семь комплектов постельного привез. Куда свалить? – Тогда поедем в Рамешки, там все проверим. Новый пятистенный дом с гладко выструганными белыми стенами, таким же потолком и полом Трифоновым был найден удачно. В комнатах, как и в лесу, пахло смолистой древесиной и эфирными маслами. В доме стояла скромная деревенская мебель: стол, покрытый клеенкой, старый самодельный буфет, откуда выглядывала чайная посуда, стаканы и рюмки. Маленький самодельный столик, на котором возвышался громоздкий радиоприемник неизвестной марки, по-видимому, завезенный из Германии. В углу над столом стояли большие иконы, перед ними висела медная начищенная лампадка. Трифонов показал на иконы и предложил хозяину временно убрать. Зимин запротестовал: – Не трогайте, пусть все останется на своих местах. Так будет лучше. Постельные принадлежности занесли в дом, а кровать-то была одна. – Я посоветуюсь с Чистовым, надо ли завозить кровати, – сказал Зимин. – Гостей мы уложим на хозяйскую кровать, а сами поспим на полу. Если мы поставим еще шесть кроватей, то будет похоже на общежитие. Трифонов купил десять бутылок коньяка и ящик водки. Завтра обещался послать в Павлово автомашину за свежими лещами. – Мясо будет парное, – сказал Трифонов, – баранина и свинина. Остальное найдем в Рамешках. – Расходы пополам? – спросил Зимин. Трифонов ответил: – Ничего не надо, потом рассчитаемся. Дашь на один день бортовую автомашину и будем квиты. – Хорошо, – согласился Зимин. – Я поехал, заеду к Чистову, доложу о готовности. В девять часов вечера Зимин пришел на квартиру Чистова, подтвердил готовность к приезду гостей. – Завтра вместе с Михаилом Ивановичем, – сказал Чистов, – готовьте ужин и ждите нас в Рамешках. Приедем вместе с шоферами, восемь человек. Никаких телефонных звонков и указаний больше не будет. В два часа дня Зимин с Трифоновым взялись за приготовление ужина. Помогали им три женщины, жена лесника и две ее подруги. К шести часам вечера был сервирован стол на двенадцать персон. На столе стояли холодные закуски: соленые грибы, капуста, огурцы и помидоры, заливная щука, холодец, селедка и так далее. Зимин ходил возле стола и хвалил женщин: – Какие вы молодцы, такое ни в одном ресторане не найдешь. Какие вы умелицы, вас надо направить на кулинарную выставку в Москву. Трифонов тоже был на седьмом небе, его щеки покраснели от удовольствия, глаза горели алмазами. Наступил вечер, давно обещанные семь часов вечера прошли, а гости не появлялись. Уже небесное светило отправилось на сон грядущий, на небе появились звезды. Кругом стояла необъятная тишина. В окнах домов погас свет. Жители деревни спали. Тишину нарушал заунывный лай и вой собак. Зимин с Трифоновым сидели на скамье под окном и прислушивались к каждому звуку. В одиннадцать часов в лесу послышался слабый звук работы моторов. – Едут, – сказал Зимин, – слышишь, машины гудят. – Слышу, – ответил Трифонов, – но никак не пойму, похоже и на гул моторов тракторов. Через пять минут автомашины выскочили на поле, разрезая фарами светлую мглу майской ночи. Зимин с Трифоновым пошли навстречу и встретили их на краю деревни. Две автомашины были полностью укомплектованы охотниками. Для встречи гостей изба осветилась ярким электрическим светом. Под тяжелыми телами в сенях заскрипели ступеньки лестницы и белые начищенные половицы. Чистов вошел в избу первым, как бы показывая дорогу. Следом – Семенов и Росляков, замыкал шествие Зимин. Все стояли на ногах, разглядывали, как в музее, стены, полы, потолки и скромную крестьянскую мебель. Временами кидали мимолетные взгляды на стол. – Прошу, товарищи, – громко сказал Трифонов. – Садитесь, пожалуйста, за стол. – Надо вначале руки помыть, – возразил Росляков. – Как выехали из города, ни за что не держались, но руки все равно надо мыть. – Вот этого мы не учли, – сказал Зимину Трифонов. – Умывальника-то нет. Зимин нашел на кухне ведро, ковш, мыло и полотенце, скомандовал: – За мной мыть руки у колодца. Колодец хорошо был освещен из окон. Все с шутками и смехом подходили к Зимину, подставляли ладони. Он, не жалея, лил из ковша чистую холодную колодезную воду. Мыли руки, освежали запыленные лица. После умывания сели за стол. Ужин начался. Пили коньяк по потребности, запивали холодным брусничным соком. Закусывали кому что нравилось. Женщины и хозяева не дождались гостей, ушли спать. Зимин с Трифоновым в роли поваров и официантов подавали горячие блюда. Баранину, свинину отварную и жареную. Гарнир – картофель жареный и кашу гречневую. На посошок принесли диких жареных уток и рябчиков. Чистов чем-то был недоволен, искоса бросал свои жгучие взгляды на Зимина. Зимин заметил его недовольство и попросил выйти на кухню. – Анатолий Алексеевич, надо посоветоваться с вами по одному вопросу. Чистов этого момента ждал и пришел на кухню. – Ты что это, дорогой товарищ, – начал тихо Чистов, сверля взглядом Зимина. – Почему запретил Трифонову убрать иконы? Почему не поставили кровати? Где будем спать? Зимин не поспел раскрыть рта для оправдания, как позвал Семенов: – Анатолий Алексеевич, идите сюда. Чистов вышел из завешанной полотняной занавеской кухни. Семенов встал, улыбаясь, заговорил: – Товарищи, давайте поблагодарим гостеприимных хозяев. Я очень доволен ужином. Впервые в жизни я вижу на столе такое разнообразие закусок, и так искусно приготовленных. Вечер вместе с вами я провел словно в раю. В этой новой деревянной избе я с большой радостью и наслаждением вдыхаю чистый воздух, перенасыщенный кислородом, и все ароматы свежего дерева. Спасибо вам, друзья, за такой приятный ужин. Семенов посмотрел на висевшие в углу иконы. Чистов, нахмурившись, поглядел на Зимина. Зимин подумал: «Ну и влип я с этими иконами». Чистов грубо повторил: – Почему иконы не убрали? За Зимина ответил Семенов: – Анатолий Алексеевич, у советских граждан личная собственность охраняется законом. Поэтому в чужом доме хозяйничать не надо. Я родился в деревне, вырос в деревянной избе, только наполовину меньше этой. Отец и мать были религиозны, а особенно бабушка. При виде икон вспоминается далекое безмятежное детство. Анатолий Алексеевич, зажгите лампадку, – за Чистова зажег Трифонов. – Сейчас выключите свет и обратите внимание, какое значение имеет тусклый свет этой маленькой лампадки. Когда выключили свет, при свете лампадки лики святых словно ожили. – Смотрите, какая торжественность, – продолжал Семенов. – Веры мы не должны отнимать у старых людей. Они с верой в Бога родились, с ней и умрут. С молодежью другой разговор, здесь мы должны прививать им другую веру, веру в коммунистическую партию, веру в наш народ. Времени, товарищи, уже час ночи, не пора ли хотя бы часик вздремнуть? Где тут, товарищи, у вас сеновал? – Что вы, Василий Иванович, – запротестовал Чистов. – Ложитесь на кровать, белье чистое. – Анатолий Алексеевич! Какой же я охотник, если спать буду в гостинице, в люксе. Он подозвал Зимина и сказал: – Веди на сеновал. – Василий Иванович, – заговорил Чистов, – по стаканчику чая с медом? – Спасибо, – ответил Семенов и вышел из избы. Чистов с Бойцовым, как тени, последовали за ним. Сена у лесника было много, Семенов, не раздеваясь, зарылся в нем. – Подъем в три часа, – объявил Зимин. Послышался глухой ответ: – Хорошо. Росляков налил полный стакан коньяка, выпил, запил брусничным рассолом с медом, сказал: – Сейчас старым костям пора отдохнуть. Я люблю тепло и мягкую постель, – разделся и лег на кровать. Остальные охотники разостлали матрацы на полу и легли. Встали в три часа ночи. Зимин с Трифоновым никак не ожидали, что они будут организаторами охоты. Чистов строго сказал: – Везите туда, где есть дичь. Какая дичь, на кого охотиться – этого он сам не знал. Зимин предложил: – Поедем в Королевку на Сережу, там все должно быть: глухари, тетерева и утки. Так и решили Трифонов с Зиминым. До Королевки добрались с большим трудом. На востоке уже появилась заря. Вот-вот должно было выползти из-за горизонта солнце. Первая автомашина застряла, как говорят, влезла по уши. – Пошли, товарищи, – сказал Росляков, – пока мы будем возиться с автомашинами, взойдет солнце и охоте конец. Все ринулись в разные стороны, как тетеревята при объявлении матерью опасности. Чистов предупредил Зимина: – Под твою личную ответственность оставляем автомашины. Далеко от них не уходи. Зимин постоял возле застрявшей автомашины. Обошел кругом другую. Подумал: «Кому они нужны». Принял решение: «Пройду километр туда – десять минут. Километр обратно – еще десять. Это уже охота». Издалека доносились выстрелы. «Они бьют дичь! – подумал Зимин. – Ясно, они, браконьеры, не оставят ничего для развода». Ему пришла счастливая мысль: «Я, возможно, окажусь счастливее их». Он крался по просеке, которая почти примкнула к автомашинам. Ружье зарядил, в один ствол вогнал картонный патрон с дробью номер три, в другой – нулевку. Ружье нес наготове, со взведенными курками. Взоры его беспокойно бродили направо и налево. Вокруг было чистое безоблачное небо да необозримые лесные дебри, разбуженные птичьим гомоном. Недалеко с задором закуковала кукушка. Просека вывела на бор. В редком бору, словно в переливные трубы, гудели дикие голуби вяхири, местное название – горлинки. Зимин не обращал на них внимания. Он мечтал о крупной дичи. Пройдя бор, он уперся в Сережу. В непролазных кустах над небольшой рекой предутренние рулады щедро рассыпал серый соловей. Зимин свернул с просеки, прошел по небольшому лугу и направился к автомашинам. Вышел снова на луга. Вдруг он остановился. Сердце его забилось, страсть охотника воспламенилась. Под кустом раскидистой козьей ивы в зарослях малины что-то виднелось. Пряталось что-то голубое с красным околышем и смотрело на него красным переливающимся малахитовым глазом. «Наверное, глухарь», – подумал Зимин. Затаив дыхание, он осторожно приближался. Наконец, когда очутился на расстоянии пятнадцати метров, поставил правое колено на землю для лучшего упора. Зажмурил левый глаз. Правым прицелился, совместил прорезь с мушкой и нажал на спусковой крючок. Раздался выстрел. – Попал! – закричал вне себя от радости. Увидел, как что-то упало на землю, полетели перья или что-то вроде них. Побежал к кусту. Рядом со сгнившим пнем лежала милицейская фуражка с кокардой. В это время распростертое на траве длинное тело поднялось. Зимин с ужасом узнал в нем капитана милиции. По счастливой случайности его выстрел только разбудил, а не убил человека. – Зачем вы стреляли в мою фуражку? – спросил капитан. Зимин невнятно забормотал: – Я думал, это глухарь, я готов заплатить. – Но это дорого тебе будет стоить, – сказал капитан. – Предъявите ваш охотничий билет. Зимин побледнел. Вся его кровь прихлынула к сердцу. Охотничьего билета у него не было. – Билет. Вы знаете, что такое билет? – Конечно, – сказал Зимин, – у меня его с собой нет, оставил дома. Недоверчивая улыбка появилась на лице капитана. – Ну что, придется составить на вас акт и изъять ружье. Вы прекрасно знаете, что срок охоты закончен 25 апреля. – Что вы, товарищ капитан, – взмолился Зимин. – Будьте добры, отпустите меня. Меня там ждут товарищи, слышишь, кричат и стреляют. – Ваша фамилия, – спросил капитан. Зимин ответил: – Чистов. – Где и кем работаете? Зимин улыбнулся, серьезно посмотрел на капитана: – Секретарем Сосновского райкома партии. А вы кто такой и откуда появились на территории нашего района? Капитан что-то невнятно пробормотал. Поднял лежащее на земле трехствольное ружье. – Я сейчас вернусь, – и был таков. Зимин ждал его минут пять, он не вернулся. Зимин снова вышел на просеку и добрался до автомашины. Часть охотников вернулась, разливали вторую бутылку водки и врали, кто что видел. Зимин молчал. Трифонов его ждал. – Ты где пропадаешь? – спросил Трифонов. – Я тебя искал, кричал и стрелял. – Ходил по просеке на Сережу посмотреть, – ответил Зимин. – Ну и что ты там высмотрел? – Капитана милиции, – ответил Зимин, – откуда он, смелости не хватило спросить. – Я его тоже видел, – сказал Трифонов, – это с Арзамаса, они вчера приехали с Наумовки и пьянствовали в Королевке. Сегодня решили поохотиться. Узнали, что мы приехали, собирались уехать. – Он тебе фуражку показывал? – спросил Зимин. – Нет, – ответил Трифонов, – он был без фуражки. Давай будем готовить завтрак, шефы скоро придут, запросят есть. Завтрак варили в двух ведрах, в одном баранину, в другом – кур. Когда куры сварились, на курином бульоне сварили двух полуторакилограммовых судаков. По чистому лесному воздуху распространялся приятный запах вареного мяса и рыбы. Охотники подходили к автомашинам, пришел Семенов вместе с Чистовым и Бойцовым. Они ходили за ним как тени, но на почтительном расстоянии. Все пришли с пустыми ягдташами. Все в кого-то стреляли и объясняли каждый по-своему, по-охотничьи, с присказками. Завтрак был готов, не вернулись с охоты Росляков и Черепков. С нетерпением их ждали все. Черепков вскоре пришел, принес убитого глухаря. Все восхищались красивой большой птицей и не жалели комплиментов в адрес охотника. Чистов спросил Зимина: – Ты, Ульян Александрович, как поохотился? – Отлично, Анатолий Алексеевич, – ответил Зимин. – По вашему указанию я остался охранять автомашины, ну и все прочее, – показал на подготовленный завтрак. – Кругом стреляли, мне было очень жаль, что мне ничего не оставят и все перебьют. Думаю, пройду-ка я по просеке, – махнул в ее сторону. – Иду, внимательно смотрю – в кустах что-то затрепыхало. Мелькнуло что-то красное на темно-синем фоне. Я вскинул ружье и почти не целясь выстрелил. Быстро бегу к жертве, думаю, убил что-то большое и все с завистью будут смотреть на меня, как вы сейчас смотрите на Черепкова. Навстречу мне из кустов выходит человек в милицейской форме и держит в руках фуражку. «Вы что, – говорит он, – наделали. Ведь чуть меня не убили. Посмотрите на мою фуражку». Подает мне фуражку. Я взял ее, она походила на решето, в шестидесяти двух местах была перебита дробью. Посмотрел на его голову, ни одной дробинки в ней не нашел. Капитан спрашивает: «Предъяви охотничий билет». Я говорю: «У меня его с собой нет». Еще кое-что я ему сказал, и он от меня убежал. – Врешь ты как бывалый охотник, – сказал Чистов. – Зачем врать, Анатолий Алексеевич, – возразил Зимин. – Если хотите, я вам докажу фуражкой. Зимин подумал, если Трифонов видел капитана без фуражки, значит, он фуражку бросил. Бросил именно там, где лежал или спал. Все смеялись, считали, что Зимин сочиняет. – Ну, докажи, – сказал Чистов. Зимин взял стоявшее ружье, зарядил и ушел по просеке. Изорванную дробью фуражку он нашел, где и предполагал. Когда возвращался обратно, через него полетел кем-то вспугнутый глухарь. Зимин выстрелил, тяжелая птица упала в пяти метрах от него и побежала. Зимин с большим трудом догнал глухаря и живым, с подбитым крылом принес к охотникам. Все от изумления раскрыли рты. Чистов взял глухаря и хотел живым привезти в Сосновское, но птица с силой долбанула его по большому мясистому носу, он не удержал ее в руках, бросил. Она снова пыталась сбежать. Ее поймали и безжалостно, как браконьеры, добили. Милицейская фуражка переходила из рук в руки. Все восхищались точным попаданием и верили, что во время выстрела она была на голове человека. Пришел Росляков, он принес двух уток и рябчика. Застрявшую автомашину вытащили. Завтракали на берегу большого омута. Похмелялись водкой. Семенову предложили выпить коньяка, он отказался. Сказал: – Что все пьете, то и я. Завтрак соединился с обедом. Три раза подогревали уху и баранину. Пили, ели, играли в домино. Стреляли по пустым бутылкам, состязались в стрельбе. Каждый хвалил свое ружье. Но с одного выстрела за двадцать шагов в бутылку никто не попадал. Расстреливали бутылки на лету. День прошел, остались одни воспоминания. Вечером вышли на тягу за вальдшнепами. Вальдшнепы тянули хорошо, охотники стреляли еще лучше, убил двоих только Росляков. Ночевать шефы не стали, уехали в Сосновское, захватили с собой и Зимина. Из-за милицейской фуражки его целый день разыгрывали, смеялись. Зимин молчал. Дорогой подвыпивший Чистов просил Семенова и Рослякова не забывать их, бывать в Сосновском районе. Прорезая светом фар ночной серый воздух, по лесной с глубокими колеями дороге медленно шли автомашины с подключенными передними мостами. Пассажирам казалось, что автомашина стояла на месте, а мимо нее пробегали деревья и кустарники. Сидели молча, каждый думал о своем. Росляков думал, отдадут или нет сосновцы охотничьи трофеи им, гостям. Чистову хотелось поговорить с Семеновым, на ум лезли хорошие вопросы, через час-два он их забыл бы и надолго, а может быть никогда не вспомнил бы, но говорить в присутствии посторонних не мог. Что подумает шеф? Поэтому, уставив свой нос в одну точку, тоже молчал. Автомашина остановилась и, как больная малярией, затряслась. Мотор выл, работая на больших оборотах в разнос. – Кажется, сели, – сказал Чистов. – Главное – не буксуй, – предупредил Семенов. – Выйдем из автомашины, посмотрим и решим, что делать. Колеса автомашины зарылись в мягкую торфяную землю по ступицы. Автомашина стояла не на колесах, а висела на осях и дне кузова. – Кажется, немного перестарался, Анатолий Алексеевич, – улыбаясь, сказал Семенов. Подошедшая вторая автомашина остановилась. Из нее все вышли. Бойцов окинул застрявшую автомашину оценивающим взглядом, сказал: – Пустяки, сейчас выскочит, как пробка из бутылки. Он открыл багажник своей автомашины, вытащил трос, отдал его Черепкову, велел подцепить застрявшую автомашину за задний крючок. Шоферы Бойцова и Чистова сели за руль. Взвыли моторы. Рывок, трос натянулся, застрявшая автомашина задрожала, но осталась на месте. – Крепко села, – сказал Бойцов. Он по-хозяйски достал из багажника топорище, измазанное маслом и грязью. Не спеша протер его тряпкой. Топор подал Черепкову. – Сергей Петрович, руби вагу, будем вываживать. Черепков скрылся в мраке майской ночи. Раздался стук топора. Через несколько минут он появился, таща длинный ствол березы с отрубленными сучками, сделал из него пятиметровую вагу. При помощи нее зад автомашины был поднят и обоими колесами стоял на подложенных в колею чурках. Снова взревели моторы, оглашая ночной лес на километры. Застрявшая автомашина выскочила и легонько ударилась задом в свою спасительницу. Бойцов выбежал с руганью. Черепков оправдывался, говорил, что не мог сдержать, что ножной тормоз слабо держит. Семенов стоял и безучастно наблюдал. О чем он думал? Скорее всего, слушал весеннюю песню ночного леса. От слабого ветра шелестели кроны березы и осины молодыми, только что появившимися листьями. – Какая прекрасная ночь, – сказал Семенов. – Спать хочется, но и проспать такую красоту грешно. Редко такое видишь и ощущаешь. В детстве я любил такие ночи проводить у костра, печь в золе картошку, а редко яйца. Какие они вкусные и ароматные! – Мы организуем, Василий Иванович, – сказал Чистов. – Что вы, Анатолий Алексеевич, – возразил Семенов. – Я сыт и ничего не хочу. Вспомнилось мне далекое тяжелое, но счастливое детство деревенского мальчишки. Чистов Семенова не слушал. Он думал: «Почему Трифонов всего не приготовил? Почему остался в Рамешках? Не поехал с нами домой». Зимин стоял в трех метрах от него. Чистов подошел к нему и отвел в сторону, спросил: – Ульян! Сколько бутылок водки прихватил с собой? – Ни одной, Анатолий Алексеевич, – ответил Зимин. – Почему? – повысил голос Чистов. – Все выпили, не осталось ни одной бутылки, – тихо ответил Зимин. Чистов приложил ладонь левой руки к своему лбу, казалось, измерял температуру своего тела. Тихо заговорил: – Как вы с Трифоновым меня подвели. Любой ценой надо достать бутылок десять водки и полсотни штук яиц. – Достанем, Анатолий Алексеевич, – заверил Зимин. – Если в деревне Рожок не сумею, то в Лесуново обязательно. – Надеюсь на тебя, Ульян, – сказал Чистов. – Надо бы здесь отметить задержку. – У Бойцова есть две бутылки, – сказал Зимин. – Я видел, он вместе с колбасой положил в бардачок. – Ну этот Иван! Что этим хотел сказать Чистов, Зимин не понял. Похвалить или упрекнуть Бойцова? – Анатолий Алексеевич, поехали, – громко сказал Семенов и полез в автомашину. – Минуточку, Василий Иванович, – ответил Чистов и подошел к автомашине Бойцова. – Иван Нестерович! У тебя есть что-то в заначке, надо по чарочке подать. – Откуда ты знаешь? – улыбаясь, ответил Бойцов. – Знаю, что есть, поэтому и подошел к тебе. – Купил я позавчера две бутылки – думаю, отложу на черный день, пригодится, – ухмыляясь, заговорил Бойцов. Чистов крикнул: – Братцы-охотники, выпьем по чарочке за упокой нашей дичи. Бойцов шел за Чистовым, держал в руках по бутылке водки. Запылал костер. При свете костра, окруженного со всех сторон охотниками, Бойцов наливал водку в стакан, по очереди протягивал. Зимин на закуску предлагал колбасу и хлеб. Бойцов увел Зимина к своей автомашине. Озираясь кругом, негромко сказал: – Ульян Александрович, надо где-то приобрести водки и закуски. Трифонову было бы проще, он дома, но схитрил, не поехал с нами. – Все будет, Иван Нестерович, – ответил Зимин и подумал: «Какой вы неблагодарный народ. Человек угощал вас, не жалея ни денег, ни времени, и не угодил. Полным ходом идет посевная, его место там». На востоке появилась белесая полоска, она постепенно расширялась, захватывая новые пространства на небесном куполе. Зимин подошел к костру. Чистов о чем-то рассказывал и громче всех смеялся, он перебил его: – Скоро рассвет, может быть, останемся, послушаем утреннюю тетеревиную песню. Бойцов поддержал: – Дело говорит Ульян. Через полчаса потянут вальдшнепы, а через час зашумят тетерева. Здесь недалеко на заброшенных полях деревни Груздовик их больше, чем галок в Сосновском. Раздались одобрительные голоса. – Тогда мы с Ульяном Александровичем покинем вас на полчасика. Вы выезжайте на поле, автомашину ставьте на опушку леса. Мы вас найдем. До деревенского поля отсюда около двух километров. Выехали на поле Груздовика. Вместо деревни стояли три полуразвалившихся не то сарая, не то конюшни, их очертания в предутренней ночной мгле были похожи на что-то сказочное. – Куда поедем? – спросил Бойцов. Зимин сразу не ответил. Голова у него со страшного похмелья и недосыпа работала туго, но все же работала. Подключала спящие мозговые шарики. – Поедем в Большую Пустынь, – ответил Зимин. – Магазин там есть, продавец, кажется, местный. Заедем к отцу моего главного бухгалтера Васильева. Он нам все и организует. – У тебя, Ульян Александрович, голова стоит целого районного дома советов, – похвалил его Бойцов. – Очень правильно придумал и решил. В деревню Рожок ехать на одной автомашине лесом да притом ночью опасно, где-нибудь ввалишься в глубокую колею и капитально сядешь. Что тогда скажет нам Чистов. Большая Пустынь здесь рядом, и дорога хорошая. Вон она, матушка-спасительница, уже видна. Вдали из-под света фар показались крайние дома деревни. Проехали по спящей деревне. Целая стая собак разного роста, разной окраски, с опущенными длинными и короткими стоячими ушами с визгом, воем и лаем неслась вдоль деревни за автомашиной. – Вот черти, разбудят всех жителей деревни, – сказал Зимин. – Остановись у этого крайнего нового дома. Бойцов свернул с наезженной песчаной дороги и поставил автомашину на лужайку под окна дома. Зимин постучал по стеклу. Окна дома осветились. Одно раскрылось, из него высунулась голова старика с аккуратно подстриженной посеребренной бородкой. – Кто там? – спросил старик. – Я, Иван Васильевич, – ответил Зимин. – Вы меня узнали? – Да, Ульян Александрович, – сказал старик. – Тогда выйдите, пожалуйста, на улицу, будет разговор. Старик быстро собрался и вышел, скрипя калиткой. Бойцов сидел в автомашине, решил не показываться. Зимин поприветствовал старика. Попросил его сходить к продавцу. – Вот тебе, Иван Васильевич, сорок рублей. Принеси двенадцать бутылок «Столичной». – А если нет? – спросил старик. – Покупай «Особую». Старик почти бегом убежал и через пятнадцать минут вернулся. Широко улыбаясь, доложил: – Все в порядке. – Иван Васильевич! – спросил Зимин. – Надо еще где-то купить пятьдесят штук яиц. – Я вас понял, Ульян Александрович. Это добро у нас свое есть. Он скрылся в дверях сеней и вынес наполовину наполненную яйцами корзину с оторванной ручкой, без перевесла. – Здесь очень много, – сказал Зимин. – Берите все, – ответил Васильев, – пересчитывать не будем. Довезете, на месте сосчитаете. Бойцов шептал из автомашины: – Зачем отказываешься, бери все, пригодятся. Зимин хотел ответить: «Я без тебя знаю, брать или не брать. Ты платить за них не будешь, а мне придется». Затем подумал: «А стоит ли отношения портить». Водку уложили на заднее сидение, каждую бутылку обернули тряпками и закрыли фуфайкой. Корзину с яйцами Зимин поставил себе на колени. Подъехали к одиноко стоявшей автомашине Чистова. Свою автомашину Бойцов поставил рядом и хотел вздремнуть. – Иван Нестерович, – сказал Зимин, – пойдем на охоту. Грешно такое утро проспать. Раздавалась тетеревиная песня. Она заглушала пение богатого пернатого мира. Где-то вдалеке глухо раздался ружейный выстрел. Бойцов с Зиминым шли по краю поля, зараставшего сосной. Тетерева токовали в двухстах и более метрах от леса. Токовали одиночками, разрозненно. Каждый принял вид воинственно настроенного рыцаря и своим чувыканием звал противника на смертный бой. – Кто-то уже разогнал ток, – сказал Зимин. – Давай срежем по елке и будем подходить. С большим трудом охотничьими ножами срезали по двухметровой елке и разошлись. Зимин видел, как Бойцов быстро шел, неся перед собой елку и уже на расстояние выстрела подходил к токовавшему тетереву. Птица, увлеченная своим воинственным достоинством, не обращала внимания на двигавшуюся елку. Зимин шел медленно, потому что его жертва почуяла что-то недоброе, веер хвоста сложила, высоко подняла голову и собиралась улетать. Пришлось остановиться и ждать. В это время Бойцов выстрелил и бросил елку, побежал к подбитому косачу. Со всего поля не только тетерева, но и все мелкие пташки поднялись и скрылись в лесу. Зимин ругал Бойцова на чем свет стоит. Он думал: «Напрасно научил Бойцова подходить к тетеревам с елкой». Охота была сорвана. Солнце медленно плыло над лесом, удаляясь выше от горизонта. К автомашинам один Бойцов принес убитого тетерева. Остальные охотники только ноги сбили, а дичь в головах осталась. Чистов с Семеновым подошли последними. Он подозвал Зимина, отойдя от Семенова на почтительное расстояние, спросил: – Ульян Александрович, как дела? – Все в порядке, Анатолий Алексеевич, – тоном уставшего человека ответил Зимин. – Привез двенадцать бутылок «Столичной» и сто штук яиц. Яйца Зимин не считал и надеялся, что Чистов не будет пересчитывать. – Надо бы сварить чего-нибудь горячего, – сказал Чистов. – Как думаешь, Ульян Александрович? – Неплохо бы, Анатолий Алексеевич, – ответил Зимин, – но я об этом не подумал. Голова отказывается думать. Две ночи не спали да похмелье. – А ты похмелись, – предложил Чистов. – Не могу, Анатолий Алексеевич, сердце не выдержит, а умирать рано, надо дочерей замуж отдать. К ним подошел Семенов и спросил: – Что вы тут шепчитесь? Не пора ли закругляться и по домам? – Рано, Василий Иванович, – преобразившись в веселого, угодливо ответил Чистов. – Надо отдохнуть, подышать чистым весенним лесным воздухом. Такое бывает не каждый день. – Верно, Анатолий Алексеевич, – сказал Семенов, – но и про работу забывать не надо. – Что верно, то верно, – расхохотался Чистов. – До работы еще больше суток, хватит времени выспаться и подумать. Костер уже давно горел. Бойцов угощал всех водкой и себя не забывал. Закусывали сырыми яйцами. Зимин предложил Чистову испечь в золе одного глухаря, но Чистов возразил: – Все трофеи гостям. От выпивки отказались Зимин и Семенов. Оба ссылались на болезнь печени и сердца. Семенов принимал активное участие в запекании яиц, пил горячую воду. Зимин спрятался в автомашину. Сладко посапывая, спал. До двенадцати часов разделались с водкой, яиц осталось десятка два. Чистов разбудил Зимина и сказал: – В Лесуново надо еще достать водки и что-то сварить. Посидим часика три на озере Родионово. Покажем гостям нашу природу. Зимин удивленно спросил: – Разве выпили всю водку? Не может быть. – Выпили, Ульян Александрович, – сердито сказал Чистов. Зимин никогда в жизни не похмелялся и утром водку никогда не пил. В свою очередь, он ненавидел пьяных людей утром, считал их алкоголиками, слабохарактерными людьми. Зимин от опохмеления и вообще выпивки утром каждый раз умно отказывался, ссылаясь на сердце или печень. От него легко отставали угощавшие. Только кидали пьяные взгляды и сожалеючи думали: «Какой же ты несчастный человек. Даже выпить тебе по-человечески нельзя», но говорили ему другое: «Какой ты молодец, умеешь держаться, а вот мы не можем». – Анатолий Алексеевич, – пожаловался Зимин. – У меня денег нет. Что было – все израсходовал. – Найди! – грубо оборвал Чистов. – Не мне тебя учить. На этом разговор окончился. В Лесуново Зимин зашел в магазин. Продавщица его сразу провела на склад, где он взял десять бутылок «Столичной», набил полную сумку мясными и рыбными консервами. В столовой прихватил полведра чищеной картошки и кусок свинины. Бойцов удивленно говорил своим спутникам и подошедшему к автомашине Чистову: – Ульяну все везде доступно. Приятно на него смотреть. Он словно хозяин в магазине и столовой. Чистов уклончиво ответил: – Верят – это очень хорошо. Но веру надо чем-то заслужить. Приехали на берег озера Родионово со стороны узкоколейки. В бору с корявыми столетними соснами с сомкнутыми на большой высоте от земли кронами оставили автомашины. Все съестные припасы перенесли на песчаный берег озера, развели костер. Варили мясо с картошкой, подогревали консервы. Снова пили, ели, рассказывали кто что знал. От только что освободившегося ото льда озера тянуло прохладой. Семенов подошел к непьющему Зимину, положил руку на плечо, спросил: – Ульян Александрович, вы израсходовали очень много денег. Как будете перед женой отчитываться? Зимин не ожидал такого вопроса. Посмотрел в глаза Семенову: – Отчитаюсь, Василий Иванович, с помощью, – и показал рукой в направлении сидевших охотников. – Все ясно, – сказал Семенов, – с меня сколько причитается? – Что вы, Василий Иванович, – возмущенно ответил Зимин, – нисколько. Деньги Чистова, мы с ним рассчитаемся, – и подумал: «Правду нельзя говорить. Правдой оттолкнешь от себя всех. Как-нибудь при помощи Трифонова выкручусь или пожертвую месячной зарплатой». Изрядно перебравший Чистов потребовал внимания: – Братцы, расскажу я вам один военный эпизод. Все устремили пьяные взгляды на Чистова. Он машинально посмотрел на подошедшего Зимина с Семеновым. Ум его будоражили героические мысли. – Братцы, привезли нас в июне 1942 года в город Калач. Заняли мы оборону недалеко от города на левом берегу Дона. Пьяные немцы с песнями и криками ходили по высокому правому берегу. У них все делалось словно по расписанию. Авиация нас бомбила три раза в день в строго определенное время. Артподготовка – два раза в день. Снарядов и мин они не жалели. Как начнут пулять, ну, думаю, спасай, матушка – донская земля, и ложились на дно окопа. Воду мы и немцы брали из Дона. Первое время ночью под покровом темноты, с термосами за спиной, целым отделением крадучись набирали воды. Тоже самое делали и немцы. Не знаю как, по-видимому, само по себе, по какому-то неписаному закону установилось, что немцы и мы в одно и то же время брали в реке воду. Позднее немцы стали объявлять: «Русь, не стрелять, будем воду брать». Наступала тишина. Как я, братцы, натерпелся, сколько я перенес страха и горя! Семенов сидел рядом с Чистовым. Он знал, рассказ Чистова мог длиться часами, чтобы не слушать неприятные воспоминания и перевести разговор на другую тему, сказал: – Многое в то время перенес на своих плечах многострадальный русский народ. В тылу – голод и холод. Каждый день приходили похоронные. Ручьями лились слезы матерей, сестер и жен. На фронте и того хуже. Каждый солдат, просыпаясь в землянках переднего края, думал: «Проживу ли я сегодняшний день?» Что прошло – того уже не вернешь. Сейчас нам надо думать не о тяжелом прошлом, а о будущем. Наша задача – произвести изобилие продуктов питания. Приятно будет видеть, как продавцы продуктовых магазинов будут зазывать народ, предлагать в большом ассортименте мясо, колбасы, ветчину и так далее, не говоря о молочных продуктах. – Скоро, Василий Иванович, будет у нас изобилие продуктов, и скоро будет, – вмешался в разговор Чистов. – Наш Сосновский район, принимая такую безвозмездную большую помощь государства, через пять лет увеличит поголовье всех видов скота в два раза. Урожайность всех зерновых и овощных культур увеличим в два с половиной раза. – Ну, сейчас будет травить баланду, – сказал Бойцов, – никому слова не даст сказать. Чистов не слышал реплику Бойцова, продолжал: – Все совхозы района превратятся в рентабельные высокопроизводительные хозяйства. О нас будет говорить не только областное радио и телевидение, но и центральное. Бойцов подошел сзади к Чистову, сказал: – И международное. Положил правую руку ему на плечо и попросил на пару слов по секрету. Чистов с трудом поднялся на ноги. Отошли на почтительное расстояние. – Анатолий Алексеевич, водки больше нет. Надо послать Зимина в Лесуново, чтобы кое-что привез. Чистов посмотрел на него рассеяно, взгляд его блуждал где-то в заоблачных далях. Пожевал пустым ртом. Ответил не сразу. – Мне кажется, пора кончать, Иван Нестерович. Попили, поели и хватит. Не пора ли нам спасибо сказать товарищам Трифонову и Зимину? Организовали на редкость хорошо. Гости очень довольны. Только что-то Василий Иванович компанию поддерживает, а почти ничего не пьет. Все куда-то спешит, а говорит: «Люблю природу». Он подошел к Семенову. – Василий Иванович, посмотрите. Разве это не природа? Чистов показал на озеро, на сосновый бор, на небольшое болотце на краю озера. Вид с бугра на озеро был поразителен. – Очень жаль, – продолжал Чистов, – наши отцы не пригласили в гости на это озеро знаменитых русских художников Репина или Васнецова. В мировом художественном фонде появилась бы неоценимая картина. Перед вашим взором среди бора-беломошника по крутым высоким холмам и в низинах разной конфигурации карстового происхождения растет столетний сосновый лес. В низинах стройный, высокий, с примесью березы. На буграх и их склонах – редкий, чахлый, корявый, с кронами, похожими на яблони. Среди всего земного и лесного нагромождения раскинулось, как мираж, большое озеро со светло-голубой водой, площадью более квадратного километра. Озеро в любой летний знойный день дышит прохладой. Его чистая прозрачная вода прогревается на глубину полтора-два метра. Хорошо просматривается дно на глубине до трех метров. Тянет оно к себе уставшего путника красотой, опрятностью, естественным песчаным пляжем. Оно похоже на сказочную русалку с распущенными золотистыми косами, смотрящую на вас большими голубыми глазами. Какое счастье сидеть на его берегу, дышать воздухом, наполненным специфическими запахами чистого соснового бора. В будни озеро пустынно. Редко встретишь человека на его берегах. В выходные и праздничные дни стали появляться рыбаки и отдыхающие. В грибной сезон лес вокруг озера наполняется грибниками. В бору растет много белых грибов с толстыми плотными шляпками и еще более массивными ножками. – Анатолий Алексеевич! – сказал Бойцов. – Это озеро Горьковский завод имени Фрунзе просит под турбазу, за что обещает быть шефом наших лесных колхозов. Я считаю, клиент подходящий, а главное – богатый. Они обещают за один год построить здесь полсотни домиков, столовую, клуб и прочее. Будет куда приехать в любое время года и привезти гостей. – Что верно, то верно, Нестерович, – ответил Чистов. – Будет место, где можно провести время, выпить и отдохнуть. Надо подумать трезвыми головами. Впрочем, я не возражаю. Для нас с тобой хуже не будет. Озер в нашем районе много. Создадим городским рабочим условия для отдыха. Пусть люди отдыхают. – Товарищи, – крикнул Зимин, – картошка со свининой готова, сварилась. Не пора ли пообедать? Все уселись вокруг ведра с картошкой. Зимин подошел к автомашине Бойцова, извлек упрятанные им пять бутылок водки. Снова наполнились и передавались из рук в руки стаканы. Водку разливал сам Чистов. Гостям говорил: – Выпейте, пожалуйста. Мы вас все очень просим. Своим подавал молча и следил кто сколько выпил. Пьяное время летит быстрее птицы. Чистов снова пытался навязать свой рассказ о том, как воевал. Семенов его перебил. – Анатолий Алексеевич, пора ехать. Вам проще, вы дома. Нам надо добраться до Горького. – Товарищи, поехали, – не задумываясь объявил Чистов. Зимин подобрал все на месте отдыха, закопал в землю все отходы, остатки костра залил водой. В Сосновском Семенова и Рослякова ждала автомашина. Шофер подошел к Семенову, без приветствия заговорил: – Слава богу, приехали. Я все передумал. Переживал, не случилось ли что. Всякое может быть, Василий Иванович. Семенов, улыбаясь, смотрел на шофера, как бы оправдываясь ответил: – Задержался не по своей вине, – и показал взглядом на Чистова. – Зайдем, Василий Иванович и Спиридон Иванович, – сказал Чистов. В кабинет Чистова зашли пять человек, Бойцов с закуской, Зимин с водкой. Чистов разлил одну бутылку. На посошок выпили все. Семенов с Росляковым на прощание поблагодарили за гостеприимство и охоту. – Василий Иванович, обождите прощаться, мы вас проводим, – сказал Чистов. Чистов сел в автомашину к Семенову. Бойцов с Зиминым поехали на автомашине Бойцова «ГАЗ-69А». Пьяный Бойцов автомашину вел уверенно, на предельной для нее скорости. Не отставал от «Волги», мчавшейся со скоростью 80 километров в час. От Сосновского отъехали на 7 километров. Свернули с дороги в сторону, в молодую березовую рощу. Семенов спешил и не захотел выходить, невзирая на уговоры Чистова и Рослякова. Чистов раскупорил бутылку водки, налил в стакан и протянул Семенову. – На посошок, Василий Иванович. Семенов приложил губы к стакану, пить не стал. Росляков опрокинул в рот водку, быстро заел хлебом. – Анатолий Алексеевич, Иван Нестерович, товарищ Зимин, – сказал Семенов, – мы вас очень благодарим за организацию охоты, за угощение и отдых. Нам пора, поехали. Чистов бросил в ноги шофера две бутылки водки: – Это вам на дорогу. «Волга» плавно выехала на дорогу и в одно мгновение скрылась за бугром. Через несколько минут она вышла из лощины на отдаленный бугор и исчезла за поворотом. Чистов, Бойцов и Зимин допили начатую бутылку водки и поехали по домам. Чистова подвезли до дома. Он, покачиваясь, нетвердой походкой ушел внутрь. Бойцов подвез Зимина. Зашел к нему в избу, выпил еще полный стакан водки. Он уже не узнавал ни Зимина, ни его жену Зою. Зою называл Надей, путал со своей женой, Зимина – Костей. Зимин проводил его до дома. В шесть часов утра Бойцов позвонил Зимину на квартиру. Сказал: – Зайди ко мне. Он жаловался Зимину на жену. – Ночевать не пустила, спал на полу в чулане. Но это все ерунда. Самое главное: наши шефы – наши друзья. Глава восьмая Весенний сев почти все хозяйства района закончили одновременно. Посадили картошку, посеяли гречиху и кукурузу. Май стоял сухой и жаркий. На полях появились дружные всходы. На глинистых и суглинистых почвах влаги пока хватало. Иначе дело обстояло на супесчаных и песчаных почвах, требовался дождь. Трифонов ежедневно объезжал поля, смотрел на небо. Черные тучи появлялись на горизонте, закрывали собой одну треть небосклона, вдали слышались раскаты грома. Казалось, вот-вот наплывут на жаждущие влаги посевы и обильно польют их. Пугавшие взор черные высокие куполообразные облака, сопровождавшие тучу, медленно смещались к западу и снова уходили куда-то во Владимирскую область. «Если дождя не будет еще две-три недели, – думал Трифонов, – все погибнет». Борьбу за урожай вели не только председатель колхоза, агрономы, рабочие полеводческих бригад. В нее включились старики и старухи. Помочь физически они уже не могли, зато организовали в деревнях Ольгино, Марфино и Николаевке моление о дожде. С иконами, с сохранившимися с незапамятных времен хоругвями, с пением молитв они гордо шествовали по широкой деревенской улице. За ними следовали дети разных возрастов. Длина колонны тянулась до ста метров. Трифонов со своим заместителем Мочаловым встретили молившихся на краю деревни Марфино. – Немедленно прекратите моление, – кричал Трифонов, – расходитесь по домам! Его крик терялся в старческом пении молитв и, по-видимому, не доходил до ушей отдельных верующих. Толпа певших с иконами шла не спеша, не обращая внимания на председателя. Только дети, покорно шествовавшие и замыкавшие колонну, вначале шарахнулись в сторону, но старцы навели порядок в их рядах. Мочалов смеялся, сопровождая взглядом уходивших дальше стариков. Трифонов со злостью ему сказал: – Что лыбишься, может быть и ты примешь участие в их молении? Бледное лицо Мочалова, казалось, посинело. Он покорно ответил: – Что, жалко вам? Пусть молятся. Запретить мы не имеем права. Трифонов злился на Мочалова, на старух, сам на себя. Думал: «Не дай бог кто-нибудь из районного руководства увидит это зрелище, высмеют. Конец моему авторитету, подведут дряхлые старики под монастырь. Снимут с поста председателя колхоза – снова садись в кабину трактора». С нехорошими мыслями он доехал до конторы колхоза. Мочалов ускакал на жеребце в конюшню, чтобы распрячь. В конторе никого не было. Бухгалтеры ушли обедать. Трифонов открыл кабинет, сел на председательское место, задумался. Колхозники стали его чуждаться, смотрели словно на чужака, еще хуже – как на жандарма. Все это произошло из-за какого-то доходного теленка. Теленок был привязан на краю деревни, каким-то образом отвязался и ушел в поле на посевы ржи. В это время ехал Трифонов с бригадиром. Не подумав о последствиях, подошел к теленку, который дружелюбно смотрел на него, и выстрелил из пистолета три раза. Трифонов нащупал пистолет в кармане, думал: «Зачем я его с собой таскаю? Ведь мне никто не угрожает». Теленок оказался Жидкова Василия Петровича, имевшего какое-то влияние на все население колхоза. Хозяин увез теленка домой, по-видимому, мясо съел. Удивительно, что никуда не жаловался. В Николаевке до самой Отечественной войны были свои законы. Друг друга били, убивали, но к властям за помощью не обращались. В суд не подавали. Кровными врагами считались Жидковы с Мигулевым и Егоровым. «Надо что-то предпринять, – думал Трифонов. – Старая пословица: «Трудом праведным не построишь палат каменных». Сегодня я председатель, а завтра переизберут. Пока в моих руках лес, трактора и автомашины, немедленно приступлю к строительству своего дома. Всю жизнь жил в большой бедности, в маленькой избе размером пять на пять метров. Четверть площади избы занимает русская печь. Ходят слухи, у нас будет организован совхоз. Директором совхоза меня, с семилетним образованием и двухгодичной партшколой, ясное дело, не поставят. Век красных корочек, партийного билета, достаточного для получения руководящей должности, начинает отживать. Нужен диплом хотя бы техника. Спеши, Михаил Иванович, пока не поздно. Из центра деревни Рожок уехали в город Павлово две семьи, дома продали на слом. Решено, на этих местах будем жить мы с братом Николаем. Построим два дома, главное – рядом, соседи». На усадах пустовавших домов появились первые 25-метровые хлысты сосны. Николай работал трактористом в Рожковском колхозе. Председатель колхоза Стачев утром в субботу уезжал домой и возвращался редко в понедельник, чаще – в среду. Без председателя все хозяева. За две недели из колхозной делянки Трифонова оба усада были покрыты хлыстами сосны. Старики-плотники утверждали, что из этого леса можно построить хороший дворец. Появилась бригада николаевских плотников. Завизжали пилы, застучали топоры. С каждым днем прибывали в росте два громадных пятистенных сруба размером девять на десять метров. Старые дома сломали. На их месте, как грибы, росли кирпичные фундаменты. На фундаменте Михаила Ивановича взгромоздился сруб, пахнувший сосновой серой и хвоей. У брата Николая Ивановича вырос купеческий фундамент для двухэтажного кирпичного дома. Первый этаж кирпичный, верх – деревянный. Михаил Иванович спешил, времени зря не терял. Каждый день одна, а то и две колхозные автомашины увозили на продажу тес, березовые дрова. Большую помощь ему оказывали трактора ММС, подвозили лес к пилораме. Сосну и ель – на тес, березу – на дрова. Шофер Галочкин Иван на автомашине ММС был частым гостем в Николаевке. Загружали тесом или дровами, снабжали колхозными накладными и путевыми листами. Продавал Иван в безлесных Павловском и Вачском районах. Как и колхозные шофера, деньги по совести отдавал Михаилу Ивановичу. Деньги тому были нужны. После приезда на охоту Семенова с Росляковым у Трифонова с Зиминым завязалась настоящая дружба. На всех районных совещаниях, сессиях, пленумах и активах садились они рядом и тихонько о чем-то шушукались. Чистов радовался их дружбе и говорил: – Настоящие друзья, водой не разольешь. Друг друга всегда выручают, перспективные товарищи. В Николаевку Зимин приехал через две недели после охоты. Трифонова нашел в конторе колхоза вместе с Сафроновым. Сафронов сидел у стола кассира Маруси и что-то тихо рассказывал ей. Она громко хохотала и смотрела на собеседника лукавыми серыми глазами. Трифонов сидел на месте бухгалтера и что-то писал, временами кидал грозный взгляд в сторону Маруси. Появлению Зимина он обрадовался. Широко улыбаясь, пригласил пройти в кабинет, закрыл дверь. – Иван все тебе отдал? – спросил Трифонов. – По-видимому, все, – уклончиво ответил Зимин. – За автомашину теса и две – дров. – Примерно триста рублей, – объявил Трифонов. – Двести двадцать, – поправил Зимин. – Отлично, с охотой расквитался. Еще помоги, на днях приедет Афраймович, надо угостить, и, по-видимому, у нас в ММС будет проводиться семинар. Лесорубам и пилорамщикам Иван отдаст. – Сколько? – спросил Трифонов. – Примерно столько же. В это время в кабинет вошел Сафронов. От него на три метра несло водкой, луком и чесноком. Он сел рядом с Зиминым и спросил: – Зачем пожаловал? Зимин, отворачиваясь от него, с улыбкой ответил: – Посмотреть, как работают трактора ММС. Не перенося больше запаха водочного перегара, встал и перешел на другую сторону кабинета. Трифонов понял его, посмотрел на Сафронова, криво улыбнулся и отвернулся к окну. Что-то разглядывал на скотном дворе. Тишину нарушил Зимин: – Вы, Михаил Иванович, поедете к тракторам? – Поеду, – ответил Трифонов. – Тогда поехали, – продолжал Зимин. – Заедем на болото. Еще раз посмотрим, можно ли начинать заготовку торфа и что для этого требуется. – Ты, Ульян Александрович, зря увез от нас экскаватор, – сказал Трифонов. – Он бы копал и копал. – Только и всего, если копал и шиш накопал. Это не выход из положения. Съездим посмотрим, что он накопал за два месяца. Целые горы льда и снега. Растаяло, ничего не осталось. Ты думаешь, государство все оплатит за счет операционных средств? Сколько веревочка не тянется, а конец покажется. – Ты прав, – подтвердил Трифонов, – торфа там почти не осталось, да его и не возьмешь без экскаватора. – Пошли, времени терять не будем, – спешил Зимин. – Пошли, – сказал Сафронов. – Надо посмотреть, что там сделано. Сколько, вы оформили, добыто торфа экскаватором? – Восемнадцать тысяч, – ответил Зимин. – Из них восемьдесят процентов было льда и снега. Трифонов думал, что Сафронов останется в конторе с кассиром Марусей. Его комплименты она принимала, поэтому он надеялся на ее взаимность и часами сидел около нее. Муж ее, лесник, почти не просыхал, пил запоем. Трифонову с Зиминым надо было поговорить наедине, решить личные финансовые вопросы. Зимин приехал на бортовой автомашине «ГАЗ-51», на которой работал Галочкин Иван. Сафронов его узнал, поздоровался за руку. – Может, съездим пообедаем? – предложил Сафронов. – Приглашала Зина, продавщица в Марфино. Захватим с собой Марусю, она не против. – Сначала дела, – ответил Зимин, – а потом будем обедать, Николай Михайлович. Все трое влезли в кузов автомашины. – Поехали на болото, – крикнул Трифонов Галочкину. Галочкин высунул голову из кабины, сказал: – Не знаю куда ехать. У вас кругом одни болота. Зимин показал рукой по направлению к Сереже, по улице, примкнувшей почти к самому лесу. Кучи торфа, накопанные экскаватором зимой, выглядели жалкими, маленькими. Выемки наполнились водой, образовались небольшие омуты. Болото оделось в зеленый наряд. Заросли серой ольхи и ивы стояли сплошной стеной, казались недоступными, непроходимыми. На посеревших от солнца заготовленных зимой кучах торфа пробивалась зеленая трава. Трифонов подошел к куче торфа, тяжело вздохнул, спросил: – Как по-вашему, сколько здесь будет торфа? Сафронов по-деловому окинул взглядом торф. – Полторы тысячи тонн, больше не возьмете. У меня глаз наметан, – говорил он. – За эти деньги, сколько мы вам перечислили, – сказал Трифонов, – можно такое количество торфа заготовить вручную и на лошадках вывезти на поля. Кругом сплошной обман, только говорить об этом нигде нельзя. – Но ведь вы еще на поля вывозили, – как бы оправдываясь сказал Зимин. – Никто тебя не обманывал. Ты сам не только просил, а выбивал через райком партии экскаватор. Сам обмерял заготовленный торф и сам платежные документы подписал. На кого же ты жалуешься? Сам у себя, дорогой мой, ищи правду, а не пеняй на кого-то. Вот если бы ты был частник и покупал этот торф на свою землю, как думаешь, допустил бы обман? Я уверен, ты семь раз обмерял бы его, да мерял бы не зимой, а сейчас. Так и говори, тебе наплевать на все. Земля-матушка все спишет. На душе у Трифонова скребли кошки. Он с видом генерала во время боя посмотрел на Зимина и Сафронова. Сафронов заметил его взгляд, поучительно сказал: – Докладывать об этом я никому не буду. Надо сказать, неприятный случай. Зимин прав, все это отразится на себестоимости продукции. «Сейчас заведет шарманку на два часа», – подумал Трифонов и со злостью сказал: – Куда ни кинь – всюду клин. Но Сафронов не унимался. – Зимин здорово тебя обтяпал. Летом торф ни на чем не вывезите, зимой замерзнет и превратится в сплошную массу болота. – При чем тут Зимин?! – закричал Ульян. – Я правильно говорил вам, когда экскаватор просили, что будете вместо торфа готовить снег, воду и воздух. Михаил Иванович еще требовал, чтобы от экскаватора возили прямо на поля на транспорте ММС. Интересно бы сейчас взвесить хотя бы одну тракторную тележку торфа, вывезенную зимой отсюда, и сравнить с вывезенным торфом с ММС, который обошелся колхозу дешевле. – Ты прав, – подтвердил Трифонов. – Только не кричи. – Ругаться с тобой я не собираюсь, – уже тише продолжал Зимин. – Заготовленный торф вывезем. В Рожковском колхозе работают два трактора ММС с болотными гусеничными самосвальными тележками и тракторный погрузчик. Сегодня же сниму и пошлю вам. Николай Михайлович, если будет жаловаться Стачев, скажите, что вопрос был согласован с вами. – Поддерживаю, – вставил Сафронов. – Весь этот торф вывезем на поля в течение недели, – продолжал Зимин. – Только одно условие – возить не далее одного километра на край ближнего поля. Болотная техника не любит дальних рейсов. На днях к нам обещался приехать управляющий трестом «Мелиоводстрой» Афраймович. Буду просить у него тракторы и тракторные тележки. – Ты позвони мне, как приедет Афраймович, – сказал Михаил Иванович. – Мне надо с ним поговорить. – Хорошо, – ответил Зимин. – Поехали, мужики, – сказал Сафронов. – Комары скоро до костей все мясо съедят. С разговорами они подошли к автомашине. Влезли в кузов. – Поехали, – крикнул Зимин. – Жми без остановки до колхозной конторы. На краю деревни Зимин постучал по кабине автомашины. Автомашина остановилась. Все трое легко выскочили из кузова. – Жди у колхозной конторы, – сказал Зимин шоферу. – Мы пройдем по деревне пешком. Кое-куда надо зайти. По деревне шли не спеша, важно. Сафронова жители деревни уважали, приглашали зайти. Обращались с просьбами, вопросами. Он терпеливо объяснял, куда и к кому надо обращаться по тому или другому вопросу. В каждом доме имелась самогонка. Приглашали на обед, в гости. Был гостеприимен народ лесных деревень Николаевка, Ольгино и Марфино. Для гостя на стол приносил последнее. Придерживались еще старого обычая, что для гостя на столе должен стоять кипящий самовар. Это знак большого уважения. Приглашали Сафронова и его спутников в каждый дом. Сафронов, прежде чем отказаться, смотрел на Трифонова. Трифонов говорил: «Пошли дальше». Сафронов за ним повторял: «Извините, некогда». Хозяин дома злым взглядом провожал Трифонова. Сафронов, отойдя на почтительное расстояние, оборачиваясь, громко говорил: «В следующий раз обязательно зайду», – и облизывал языком засохшие губы. Дошли до магазина. Из него неспешно вышел заведующий Батурин Федор Васильевич, смеясь, закричал: – Здравствуйте, дорогие товарищи, рад вас видеть! Михаил Иванович, Николай Михайлович, пойдемте ко мне обедать. – Иди, собирай на стол, – ответил Трифонов, – сейчас зайдем. Батурин, улыбаясь, вернулся в магазин. – Поехали, мужики, к Зинке в Марфино, она нас ждет. – Нечего таскаться по деревне по Зинкам и Машкам, – грубо сказал Трифонов. – Пойдем к Батурину. Он свой человек. Через полчаса все трое пришли в дом Батурина. На столе стояла закуска, соленые грузди, огурцы и помидоры. Батурин налил большое блюдо горячих щей. С кухни принес литр водки. Зимин от выпивки отказался, ссылаясь на то, что в конторе ММС его ждут специалисты треста. Трифонов выпил для аппетита полстакана. Выпить больше отказался, ссылаясь на намеченное на шесть часов бригадное собрание в деревне Ольгино. Сафронов с Батуриным пили. Зимин поблагодарил гостеприимного хозяина за хлеб-соль и вышел на улицу, следом за ним – Трифонов. Сафронов в открытое окно кричал: – Михаил Иванович, обождите меня! – Михаил Иванович, – сказал Зимин. – Надо загрузить автомашину дровами, чтобы не гонять порожняком. Трифонов, улыбаясь, ответил: – Пожалуйста. Сейчас дам команду. – В ММС есть все возможности торговать дровами и тесом, – говорил Зимин, – но нельзя. Следят за каждым шагом. У тебя здесь проще. – Тоже стало непросто, – ответил Трифонов. – Начинают открыто говорить и угрожать, что я торгую дровами и тесом, а деньги присваиваю. Гости каждый день. Чистов всех везет к тебе и ко мне. – Никуда не денешься, – ответил Зимин. – Чистова тоже надо понять. Мы с тобой чего-то можем сделать, в руках транспорт и лес. Он кроме как на свою зарплату не сумеет угостить. – Побольше поработает – научится, – возразил Трифонов. – Нас двоих доить тоже тяжело. – Что верно, то верно, – продолжил Зимин. – Помоги мне отделаться от Сафронова. Собирается со мной ехать в Сосновское. С дровами неудобно. – Ничего особенного, – возразил Трифонов. – Спросит, скажи: «Везу себе». – Мне надо заехать в деревню Бочково к Кузнецову, – сказал Зимин. – Думаю пригласить его на работу в ММС главным инженером. – Не советую, – сказал Трифонов. – Мужик он опытный и грамотный, справится, но как выпьет сто грамм водки, то две недели не работник. Потом душонка-то в нем продажная. Сегодня приласкает, а завтра продаст. Ухо с ним надо держать востро. Знаю я его хорошо. Он у нас в Рожке двенадцать лет работал председателем колхоза. Почти год я был у него заместителем. Единственное хорошее в нем – охотник, содержит до пяти взрослых собак. Его вся округа зовет Троекуровым. Если и брать его на работу, то только ради приезжающих с области на охоту. Ее он языком устроит. Разговор между нами, без передачи. Сафронов, что-то жуя, вышел на улицу. «Хороший ты мужик, Николай Михайлович, – думал Зимин, – а тоже как выпьешь сто грамм, и повело на целый день. Не специально ли спаивает тебя Трифонов? Этим ты набиваешь ему цену, хвалишь. Авторитет его растет среди районного руководства, а районное в гости возит и областное. Это только твоя заслуга, Николай Михайлович. Директора совхозов считают его трезвенником, он там держится, не пьет и пользуется среди них заслуженным авторитетом». Зимин тут же отбросил эти мысли: «Зря клевещу на Трифонова». – Ульян Александрович, – глухо сказал Сафронов, – надо съездить домой, пересчитать детишек. Я решил ехать с тобой. Зимин молчал, соображал, что ответить. Трифонов опередил: – Николай Михайлович! Мы с вами собирались вместе провести собрания в бригадах Марфино и Ольгино, а потом сходим в гости к Зине и пригласим Марусю. Сафронов не мигая смотрел на Трифонова и продолжал жевать. – Ульян Александрович меня подождет, – сказал Сафронов. – Николай Михайлович, – ответил Зимин, – ждать мне вас некогда. У меня дела, извини, пожалуйста. – Тогда до свидания, – сердито сказал Сафронов. – Я пошел к Батурину, до собрания немного отдохну. Снова не спеша, пьяной походкой направился к Батурину. Трифонов с Зиминым подошли к конторе колхоза. Шофера Ивана Галочкина послали на пилораму грузиться дровами. – Пойдем в контору, – предложил Михаил Иванович, – поговорим. – Пошли, – согласился Зимин. В кабинете председателя сели рядом. Трифонов спросил Зимина: – Ульян Александрович, мужик ты опытный, скажи, пожалуйста. Мы с тобой устраиваем банкеты, встречаем и провожаем гостей. Ты говоришь, у нас на это все возможности есть. Это верно, возможности есть. А если прищучат нас и заведут уголовное дело, тогда что? За свою доброту придется отвечать или за нас заступятся? – Никто, Михаил Иванович, не заступится, – ответил Зимин. – Надейся только сам на себя, на всякий случай суши сухари. В тюрьме все пригодится. – Да ну, – с удивлением произнес Трифонов. – Ты это зря говоришь. Чистов все может. – Дорогой мой, – произнес громко Зимин. – У Чистова своя рубашка ближе к телу, а твоей он не ощущает. Как-нибудь на досуге я расскажу тебе про одного хорошего умного делового товарища. Он любил готовить уху на берегу озера или реки. На ухе у него кто только не бывал, даже видные товарищи из Москвы, а как коснулось судебное дело – все отвернулись. Многие когда-то верные друзья, посещавшие его банкеты по два раза в неделю, заговорили во всеуслышание: «Его, жулика, надо посадить, засудить». Так, Михаил Иванович, жизнь устроена. До свидания, пошел, – Зимин протянул Трифонову руку. – Галочкин, по-видимому, уже нагрузился, догонит по дороге. Зимин вышел из деревни, не прошел и ста метров, как Иван его догнал. – Заедем в Бочково к Кузнецову, – сказал Зимин, – знаешь такого? – Как не знать, – ответил Иван. – Мужик он справедливый. В колхозе я у него недолго работал шофером на молоковозе. Куда дрова повезем? Подобрали очень хорошие. – Известно куда, – ответил Зимин, – продавать. – Все ясно, – сказал Иван. Приехали в Бочково. Кузнецов сидел в избе у окна. Когда Зимин вышел из автомашины, Кузнецов открыл окно и крикнул: – Заходи, Ульян Александрович! Зимин зашел в избу. Кузнецов давал распоряжения жене: – Катя, быстро ставь самовар. Катя, беги в магазин за водкой. Катя, принеси на закуску малосольных лещей. – Сейчас, Сережа, все будет, – улыбаясь черными, как спелые смородинки, глазами, отвечала Катя. – Сергей Васильевич, не беспокойтесь, – говорил Зимин. – Я сыт, ничего не надо, заехал по делу. – Дело можно на время отложить, – сказал Кузнецов. – Оно не волк, в лес не убежит. Всю жизнь все дела и дела, никогда всего не переделаешь. – Но надо стремиться к этому, – ответил Зимин. – Сергей Васильевич! Я хочу предложить тебе стать моим заместителем, то есть главным инженером ММС. Ты – агроном, опытный специалист. Поработаешь главным, а там видно будет. Может быть, меня заменишь. – Вот уже два года бездельничаю, – сказал Кузнецов. – Согласен, Ульян Александрович. Буду служить верой и правдой. Оформлен снабженцем на заводе «Металлист», но там только числюсь. Сижу дома и получаю зарплату. Без дела надоело. – Тогда договорились, – сказал Зимин. – Завтра утром приезжай ко мне в ММС с документами. Поедешь оформляться в Горький в трест «Мелиоводстрой». – Оформят меня? – спросил Кузнецов. – Обязательно оформят, – сказал Зимин. – Спасибо, Ульян Александрович, не забыл меня. Все районное руководство от меня отвернулось. Еще раз тебе спасибо. Всю жизнь не забуду и буду обязан. – Что вы, Сергей Васильевич, – возразил Зимин. – Никаких обязательств. Ты нужен ММС как хороший специалист. Работать одному без главного инженера очень трудно. Иногда приходится уезжать на целую неделю. Обязанности возлагаю на главного бухгалтера, а он слабохарактерный. Подчинятся ему никто не хочет. – Я знаю твоего Витьку, – сказал Кузнецов. – Ты с ним будь осторожен. Это человек хуже батьки Махно. За понюх табаку может продать, да притом при рождении Бог его обидел умом, но наградил ростом. Он бестолковый. – Я бы так не сказал, – ответил Зимин. – Виктор Иванович – хороший, опытный бухгалтер. Отличный семьянин и человек. Я с ним работаю уже больше трех лет. Знаю его только с хорошей стороны. Напрасно, Сергей Васильевич, так о нем отзываетесь. – Поживешь – увидишь, – ответил Кузнецов. Катя поставила на стол кипящий самовар, тарелку меда, вареное мясо и двух малосольных лещей. Кузнецов крикнул в окно шоферу Галочкину: – Иван! Ты что не заходишь? Зайди, выпей стаканчик чаю с медом. Галочкин отказывался: – Не хочу, Сергей Васильевич. – Заходи, Иван, – сказал Кузнецов. – Честное слово, даже мне за тебя неудобно, такой большой, а стеснительный. Иван нехотя вылез из кабины. Не спеша, походкой моряка зашел в избу и сел к столу. – Иван! Может, выпьешь водки? – предложил Кузнецов, раскупорил бутылку и налил две стограммовые рюмки. – Не пью, Сергей Васильевич, – сказал Иван. – За всю жизнь два раза пробовал только по одному глотку и оба раза что-то внутри болело. Пиво люблю. – Красное тоже не пьешь? – удивленно спросил Кузнецов. – Впервые в жизни встречаю здорового непьющего мужика. – Не пью никакое, Сергей Васильевич, – ответил Иван. – Катя! – крикнул Сергей Васильевич. – Выходи с кухни, выпей с Ульяном Александровичем. Катя вышла, стукнулась рюмкой с Зиминым. Одним глотком выпила не закусывая, снова ушла на кухню. Зимин поставил рюмку на стол. – Не могу, Сергей Васильевич, пить, – соврал Зимин. – У меня назначена встреча с Чистовым. Сам знаешь, пьяным в райкоме партии появляться неудобно. Зимин знал, что Кузнецову пить нельзя. Достаточно пятидесяти грамм, как целую неделю будет пить, ничем не остановишь, пока не начнутся сердечные приступы и не закричит: «Катя, умираю!» Тогда Катя бежит к его брату Сашке, колхозному кузнецу. Сашка идет на конный двор, запрягает лошадь и везет Кузнецова в деревню Рожок в больницу. Через неделю он приходит домой, держится, не пьет иногда три месяца и до полугода. За это его освободили от должности председателя колхоза. Зимин выпил три стакана чаю, поблагодарил хозяев и уехал. На следующий день еще до начала работы Кузнецов приехал на усадьбу ММС, Зимин написал направление и рекомендательное письмо на имя управляющего трестом Афраймовича. Выдал ему доверенность на получение материалов и запчастей с базы треста. На автомашине шофера Ивана Галочкина Кузнецов уехал в Горький с пожеланиями Зимина ни пуха ни пера. Зимина телефонограммой вызвали в райком партии к Чистову. В приемной Чистова и коридоре собрались все руководители заводов, колхозов, совхозов, предприятий и организаций. Ждали приглашения в кабинет. Зимина пригласили первым. Настроение у Чистова было приподнятое. Бородин рассказывал что-то смешное, Чистов, Бойцов и Теняев громко хохотали. – Ульян Александрович, – смеясь, сказал Чистов, – проходи. Зимин поздоровался со всеми за руку и сел на стул у стены. – Как дела, Ульян Александрович? – спросил Чистов. – Отлично, Анатолий Алексеевич, – ответил Зимин. – Я с вами не посоветовался, прошу извинить. Думаю, ругать вы меня не будете. Вчера подобрал себе кандидатуру на должность главного инженера ММС – Кузнецова Сергея Васильевича. Он дал согласие. Сегодня уехал в трест оформляться. Лицо Чистова сделалось серьезным и начало краснеть. Это был признак гнева. Он строго смотрел на Зимина, молчал. В голове его шла внутренняя борьба, но пересилил гнев, спокойно сказал: – Вообще-то надо было посоветоваться. Ты прекрасно знаешь, что Кузнецов – пьяница и развратник. Всю жизнь он ведет себя плохо. Почти в каждой деревне имеет любовниц. Секретарь партийной организации Рожковского колхоза Храмов больше десяти лет работал вместе с Кузнецовым, рассказывает про него невероятное. Рука у него нечиста. Это жулик, на котором негде пробу ставить. В Рожковском колхозе две пилорамы и три автомашины работали только на него. Набил карманы деньгами, ему можно до старости пить каждый день и не работать. Ты, товарищ Зимин, совершил очень большую ошибку. В это время в кабинет вошел директор завода «Металлист», член партийного бюро Шурочков. Чистов замолчал. Пока Шурочков здоровался за руку со всеми, Чистов снова сердито посмотрел на Зимина и продолжил: – Я хотел предложить тебе на должность главного инженера ММС хорошего, грамотного товарища, – но не сказал кого. Переключился на разговор с Шурочковым. Через несколько минут в кабинет были приглашены все руководители. Чистов заслушал доклады директоров совхозов и председателей колхозов о перспективах выполнения плана по сдаче государству мяса, молока и о развитии животноводства, готовности к сенокосу и уборке урожая. Докладывали по очереди о завершении весеннего сева, посадке овощей и картофеля. В заключение выступил Чистов. Он требовал увеличения поголовья всех видов скота путем закупки у населения телят и ягнят. Обложить каждое хозяйство в селах и деревнях сдачей молока государству в счет выполнения плана колхозов и совхозов. – Кто откажется сдавать молоко, не давать косить. Двести пятьдесят литров с коровы должен сдать каждый. Надо у населения закупать шерсть и яйца. – Анатолий Алексеевич, я вас, извините, перебью, – сказал директор Барановского совхоза Козлов. – Вы говорите, не давать косить тем, кто откажется сдавать молоко. Они нас и спрашивать не будут. Все лесные сенокосы в руках лесхоза. Лесхоз находится в Павлове. Директор лесхоза «кому хочу – тому и даю». Он для нас недосягаем. На партийном учете состоит в Павловском горкоме. Все с возмущением стали критиковать Павловский лесхоз. Чистов закричал: – Тише! Наступила тишина, он снова заговорил: – Лесхоз у нас скоро будет свой. Вопрос решается. Тогда мы наведем порядок в лесу. Но пока прав Козлов, у нас руки коротки. Чистов просил директоров промышленных предприятий оказывать помощь колхозам и совхозам автотранспортом и тракторами для вывоза компоста и навоза, внесения их в пары. Бойцов зачитал объединенное постановление бюро райкома партии и исполкома райсовета и разнарядку, кто, что и сколько выделяет в помощь сельскому хозяйству. Совещание закончилось после обеда. Зимин вместе с Трифоновым уехал в ММС. – Тебя Чистов здорово ругал? – спросил Трифонов. – За что? – сказал Зимин. – Как за что? – говорил Трифонов. – За Кузнецова. – Не поспел, – ответил Зимин. – Чистов Кузнецова невзлюбил. Верит болтунам Стачеву и Степану Храмову. Все их сплетни и наговоры принимает за чистую монету. – Рисковый ты мужик, Ульян Александрович. Я считаю, ты не ошибся, Кузнецов с народом умеет работать, неплохой тебе будет заместитель. Если зазнается и поведет себя неправильно, его из районного руководства никто не поддержит. У Кузнецова очень большие связи. К нему на охоту ездят большие люди из Павлова и Горького. Короче говоря, у него очень много влиятельных друзей. В наше время все это нам необходимо. – Поживем – увидим, – сказал Зимин и подумал: «Все-таки постоянства у тебя, Михаил Иванович, нет. Вчера ты говорил одно, а сегодня другое». Трифонов подвез Зимина до конторы ММС, лихо развернулся и уехал. Зимин целый день беспокоился, переживал за Кузнецова. Неприятные думы сверлили головной мозг. Он знал, Афраймович Кузнецову не откажет. Афраймович верил Зимину и немного знал Кузнецова. Если Чистов переговорил с Афраймовичем по телефону, все пропало. Афраймович рисковать не будет. Зимин заказал телефонный разговор с трестом. Через полчаса разговаривал с главным инженером Осьмушниковым. Кузнецов Осьмушникову понравился. Он поздравил Зимина с назначением Кузнецова главным инженером ММС. Выписку из приказа отдали Кузнецову на руки. Полчаса назад он выехал обратно. Настроение у Зимина поднялось. Ему, как пионеру, хотелось прыгать, бегать и кувыркаться. В кабинет вошел главбух Васильев. Всегда спокойный и довольный, сейчас же походил на разъяренного быка. Зимин знал, Васильев и Кузнецов – враги. Когда-то соседи, оба работали председателями колхоза. Друг друга презирали и ненавидели. Зимин спросил: – Виктор Иванович, что с вами? – Так, ничего, – ответил Васильев, попытался улыбнуться. Вместо улыбки широкое скуластое лицо приняло злое выражение. – Что-нибудь случилось? – спросил Зимин. – Говори, не тяни кота за хвост. На душе у Васильева скребли кошки. Он думал, или Зимин плохо знает Кузнецова, что он вор, проходимец и прохвост, или умышленно сам решил уволиться, вырваться из ММС и уехать (об этом Васильев не раз слышал из уст самого Зимина), рекомендовать Кузнецова вместо себя. Васильев впервые за три года работы не понимал Зимина. Раньше Зимин все вопросы согласовывал с ним, советовался. Друг к другу всегда относились с большим уважением. Жизнь кое-чему научила Васильева. Пятеро маленьких детей, их надо было одевать, обувать и учить. Поэтому открыто свою неприязнь против Кузнецова он высказывать боялся. Зимин может передать Кузнецову. Чем черт не шутит, когда Бог спит. Может быть, придется с этим жуликом работать под его руководством. Поэтому накипевшую на Кузнецова злобу не высказывал, хотя было нестерпимо тяжело держать ее в тайнике головного мозга. На вопрос Зимина, что с ним, он заговорил на другую тему: – Майский план мы выполнили на сто двадцать процентов. Часть работ по договоренности с трактористами умышленно задержали, не оформили. Оставили на июнь. Иначе выполнение подпрыгнет к ста пятидесяти процентам. Ожидается перерасход фонда заработной платы. Кроме того, с выплатой зарплаты дело будет обстоять еще хуже. До сих пор совхозам не открыто финансирование на мелиорацию. Зимин знал об этом, каждый день слышал из уст Васильева, но сейчас слушал его не перебивая, внимательно. Он читал его мысли и знал, почему он расстроен. Когда Васильев закончил, Зимин негромко заговорил: – В отношении перерасхода фонда зарплаты надо сначала подсчитать, то есть составить отчет и не паниковать. Мы производим очень много незапланированных работ. На днях должен приехать к нам Афраймович. Будем просить, чтобы включали в план все вспомогательные работы. Васильев его перебил и со злостью сказал: Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/ilya-aleksandrovich-zemcov/sosnovskie-agrarniki/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
СКАЧАТЬ БЕСПЛАТНО