Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Путешествие на «Снарке»

Путешествие на «Снарке»
Путешествие на «Снарке» Джек Лондон 100 великих романов «Путешествие на „Снарке“» – автобиографическое произведение, в котором автор описывает свое путешествие по южной части Тихого океана на кече «Снарк». Джек Лондон со свойственной ему иронией писал, что «посмотреть целый мир – это немножко больше, чем посмотреть собственный городок или долину», и отправился в рискованное и полное опасностей плавание вместе с молодой супругой… В книгу вошли также известные рассказы «Зуб кашалота» и «Перья солнца». Джек Лондон Путешествие на «Снарке» © ООО «Издательство «Вече», 2020 © ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020 Сайт издательства www.veche.ru Джек Лондон  Путешествие на «Снарке» Посвящается ЧАРМИАН – помощнице капитана «Снарка», становившейся к штурвалу и ночью и днем, на подходах к портам и при выходе из них, при следовании узкими проливами, при любой опасности – и заплакавшей после двух лет плавания, когда путешествие было прервано. Глава I. Вступление Началось все в купальнях Глен-Эллен. Поплавав немного, мы ложились обыкновенно на песке, чтобы дать коже подышать теплым воздухом и напитаться солнечным светом. Роско был яхтсменом. Я тоже побороздил в своей жизни моря. Поэтому рано или поздно разговор неизбежно должен был коснуться различного типа судов. Мы заговорили о яхтах и вообще о судах небольшого размера и об их мореходных качествах. Вспомнили капитана Слокума и его трехлетнее путешествие вокруг света на суденышке «Спрэй». Мы утверждали, что совсем не страшно отправиться вокруг света на маленьком судне, ну, скажем, футов в сорок длиной… Более того, мы утверждали, что это даже доставило бы нам удовольствие. И договорились в конце концов до того, будто нам больше всего на свете хочется совершить такое плавание. – За чем же дело стало? Поплыли! – сказали мы… в шутку. Потом, когда мы остались одни, я спросил Чармиан, нет ли у нее и в самом деле такого желания, а она сказала, что это было бы так чудесно, что просто не верится. В ближайший же день, когда мы опять проветривали кожу на песке у купальни, я сказал Роско: – Давайте отправимся! Я говорил совершенно серьезно, и он так меня и понял, потому что спросил: – А когда? Мне нужно было построить дом на своем ранчо, разбить фруктовый сад, виноградник, посадить вокруг ранчо живую изгородь – вообще переделать кучу различных дел. Мы решили, что отправимся лет этак через пять. Но соблазн приключений одолевал нас. Почему не отправиться теперь же? Никто из нас не станет моложе через пять лет. Пусть сад, виноградник и живые изгороди разрастутся за время нашего отсутствия. Когда мы вернемся, они будут к нашим услугам. И мы тогда отлично проживем в сторожке, пока не будет выстроен дом. Таким образом, вопрос был решен, и постройка «Снарка» началась. Мы назвали его «Снарком» просто потому, что никакое другое сочетание звуков нам не нравилось, – говорю для тех, кто будет искать в этом названии какой-то скрытый смысл. Друзья никак не могут понять, зачем нам понадобилась эта поездка. Они беспокоятся, ахают и всплескивают руками. Никакие доводы не могут заставить их понять, что мы просто пошли по линии наименьшего сопротивления; что отправиться по морю в маленькой яхте для нас легче и удобнее, чем остаться на суше, – совершенно так же, как для них гораздо легче и удобнее остаться дома, на суше, чем отправиться по морю в маленькой яхте. Все это происходит от преувеличенной оценки своего «я». Они не могут уйти от себя. Они не могут даже временно отрешиться от себя, чтобы увидеть: то, что для них есть линия наименьшего сопротивления, вовсе не обязательно есть линия наименьшего сопротивления для других. Из собственных желаний, вкусов и предрассудков они делают аршин, которым меряют желания, вкусы и предрассудки всех других живых существ. Это очень нехорошо. Я так и говорю им. Но они не могут отрешиться от своих несчастных «я» даже настолько, чтобы выслушать меня. Они думают, что я сумасшедший. Я их понимаю. И со мной такое бывало. Мы все склонны предполагать, что если человек с нами не соглашается, значит, у него в голове что-то не в порядке. А все потому, что сильнейший из побудителей на свете – это тот, который выражается словами: так мне хочется. Он лежит за пределами философствования: он вплетен в самое сердце жизни. Пусть, например, разум, опираясь на философию, в течение целого месяца упорно убеждает некоего индивида, что он должен делать то-то и то-то. Индивид в последнюю минуту может сказать «я так хочу» и сделает что-нибудь совсем не то, чего добивалась философия, и философия оказывается посрамлена. Я так хочу – это причина, почему пьяница пьет, а подвижник носит власяницу; одного она делает кутилой, а другого анахоретом; одного заставляет добиваться славы, другого – денег, третьего – любви, четвертого – искать Бога. А философию человек пускает в ход по большей части только для того, чтобы объяснить свое «хочу». Так вот, если вернуться к «Снарку» и к вопросу, почему я захотел совершить на нем путешествие вокруг света, я скажу так. Мои «хочу» и «мне нравится» составляют для меня всю ценность жизни. А больше всего я хочу разных личных достижений – не для того, понятно, чтобы кто-то мне аплодировал, а просто для себя, для собственного удовольствия. Это все то же старое: «Это я сделал! Я! Собственными руками я сделал это!» Но мои подвиги должны быть непременно материального, даже физического свойства. Для меня гораздо интереснее побить рекорд в плавании или удержаться в седле, когда лошадь хочет меня сбросить, чем написать прекрасный роман. Всякому свое. А другому, вероятно, приятнее написать прекрасный роман, чем победить в плавании или обуздать непослушную лошадь. Подвиг, которым я, кажется, больше всего горжусь, подвиг, давший мне невероятно острое ощущение жизни, я совершил, когда мне было семнадцать лет. Я служил тогда на трехмачтовой шхуне, плававшей у японского побережья. Мы попали в тайфун. Команда провела на палубе почти всю ночь. Меня разбудили в семь утра и поставили к штурвалу. Паруса были убраны до последнего лоскутка. Мы шли под голым рангоутом, однако шхуна неслась ходко. Высокие волны катились редко, на расстоянии в одну восьмую мили друг от друга, а ветер срывал их пенящиеся верхушки, и воздух до того был насыщен водяной пылью, что дальше второй волны ничего не было видно. Шхуна, собственно, почти не слушалась руля. Она то и дело принимала воду то правым, то левым бортом, беспорядочно тыкалась носом то вверх, то вниз, рыская по всем румбам от юго-запада до юго-востока, и каждый раз, когда налетающая волна поднимала ее корму, грозила развернуться бортом к ветру. А это означало верную гибель и для судна и для всей команды. Я стал к штурвалу. Капитан несколько минут наблюдал за мною. Он, очевидно, боялся, что я слишком молод и что у меня не хватит ни силы, ни упорства. Но после того, как я несколько раз удачно выровнял шхуну, он спустился вниз завтракать. Весь экипаж находился внизу, так что если бы шхуна перевернулась, никто не успел бы выскочить на палубу. В продолжение сорока минут я стоял у штурвала один, держа в руках бешено скачущую шхуну и двадцать две человеческих жизни. Один раз нас залило с кормы. Я видал, как волна налетает, и, почти захлебываясь под многими тоннами обрушившейся на меня воды, я все-таки не дал шхуне лечь на бок и не бросил штурвала. Через час меня сменили – я был весь в поту и совершенно без сил. Но все-таки я выполнил свое дело. Своими собственными руками я удержал шхуну на правильном курсе и провел сотню тонн дерева и железа через несколько миллионов тонн воды и ветра. Я был счастлив потому, что мне это удалось, а вовсе не потому, что двадцать два человека знали об этом. Через год половина из них умерла или разбрелась по белу свету, но моя гордость не уменьшилась от этого. Впрочем, я должен сознаться, что небольшую аудиторию я все-таки иметь не прочь. Только она должна быть совсем-совсем небольшая и состоять из людей, которые любят меня и которых я тоже люблю. Если мне удается совершить перед ними что-нибудь выдающееся, я чувствую, что оправдываю этим их любовь ко мне. Но тут уже нечто совсем другое, чем удовольствие от самого свершения. Это удовольствие принадлежит мне одному безраздельно и совершенно не зависит от присутствия или отсутствия свидетелей. Удача приводит меня в восторг. Я весь загораюсь. Я чувствую в себе особенную гордость, которая принадлежит мне и только мне. Это что-то физическое. Все фибры моего существа радостно трепещут от гордости. И это, конечно, вполне естественно. Человек испытывает глубочайшее удовлетворение оттого, что ему удалось так хорошо приспособиться к среде. Удачное приспособление к среде – вот что такое успех. Жизнь живая – это жизнь успеха; успех – биение ее сердца. Преодоление большой трудности – это всегда удачное приспособление к суровой, требовательной среде. Чем больше препятствия, тем больше удовольствие от их преодоления. Возьмите, например, человека, который прыгает с трамплина в воду: он делает в воздухе полуоборот всем телом и попадает в воду всегда головой вперед. Как только он оттолкнется от трамплина, он попадает в непривычную, суровую среду, и столь же сурова будет расплата, если он не справится с задачей и упадет на воду плашмя. Разумеется, ничто, собственно, не заставляет его подвергать себя риску такой расплаты. Он может спокойно остаться на берегу в безмятежном и сладостном окружении летнего воздуха, солнечного света и устойчивой неподвижности. Но что поделаешь, человек создан иначе! В короткие мгновения полета он живет так, как никогда не жил бы, оставаясь на месте. Я, во всяком случае, предпочитаю быть на месте этого прыгуна, чем на месте субъектов, которые сидят на берегу и наблюдают за ним. Вот почему я строю «Снарк». Что поделаешь, так уж я создан. Хочу так – и все тут. Поездка вокруг света сулит мне богатые, полноценные мгновения жизни. Согласитесь со мной на одну минуту и посмотрите на все с моей точки зрения. Вот перед вами я, маленькое животное, называемое человеком, комочек живой материи, сто шестьдесят пять фунтов мяса, крови, нервов, жил, костей и мозга, – и все это мягко, нежно, хрупко и чувствительно к боли. Если я ударю тыльной стороной руки, совсем не сильно, по морде непослушной лошади, я рискую сломать себе руку. Если опущу голову на пять минут под воду, то я уже не выплыву, – я захлебнусь. Если упаду с высоты двадцати футов – разобьюсь насмерть. Мало того, я существую только при определенной температуре. Несколькими градусами ниже – и мои пальцы и уши чернеют и отваливаются. Несколькими градусами выше – и моя кожа покрывается пузырями и лопается, обнажая больное, кровоточащее мясо. Еще несколько градусов ниже или выше – и свет и жизнь внутри меня гаснут. Одна капля яду от укуса змеи – и я не двигаюсь и никогда больше не буду двигаться. Кусочек свинца из винтовки попадает мне в голову – и я погружаюсь в вечную тьму. Хрупкий, беспомощный комочек пульсирующей протоплазмы – вот что такое я. Со всех сторон меня окружают стихии природы, грандиозные опасности, титаны разрушения – чудища, чуждые сострадания, которым до меня дела не больше, чем мне до той песчинки, которую я топчу ногами. Им вовсе нет до меня дела. Они не ведают о моем существовании. Это силы неразумные, беспощадные, не разбирающие добра и зла. Циклоны и самумы, молнии, водовороты, трясины, приливы и отливы, землетрясения, грохочущие прибои, что налетают на каменные утесы, волны, что заливают палубы самых больших кораблей, слизывая с них людей и лодки. И все эти бесчувственные чудища знать ничего не знают о слабеньком, чувствительном создании, сотканном из нервов и недостатков, которое люди называют Джеком Лондоном и которое о себе довольно высокого мнения и даже считает себя существом высшего порядка. И вот в хаосе столкновений всех этих грандиозных и опасных титанов я должен прокладывать себе дорогу. Комочек жизни, называемый «я», хочет восторжествовать над ними всеми. И всякий раз, когда комочек жизни, называемый «я», ухитряется провести их или обуздать и заставить работать на себя, он склонен считать себя богоравным. Это ведь совсем не плохо – оседлать бурю и чувствовать себя богом. Я осмелюсь утверждать даже, что когда комочек живой протоплазмы чувствует себя Богом, это выходит гораздо более гордо, чем когда такое чувство испытывает Бог. Вот море, ветер и волны. Вот моря, ветры и волны всего мира. Вот она, самая жестокая, свирепая среда. И приспособиться к ней трудно, но приспособиться к ней – наслаждение для комочка трепещущего тщеславия, называемого «я». Я хочу! Я так создан. Это моя специфическая форма тщеславия – вот и все. Впрочем, в путешествии на «Снарке» есть еще и другая сторона. Поскольку я живу, постольку я хочу смотреть и видеть, а увидеть целый мир – это немножко больше, чем видеть собственный городок или долину. Мы не слишком много думали о нашем маршруте. Решено было только одно: наша первая остановка будет в Гонолулу. А куда мы направимся после Гавайских островов, мы в точности не знали. Это должно было решиться уже на месте. В общем, мы знали только, что обойдем все Южные моря, заглянем на Самоа, в Новую Зеландию, Тасманию, Австралию, Новую Гвинею, на Борнео и на Суматру, затем отправимся на север, в Японию, через Филиппинские острова. Потом очередь будет за Кореей, Китаем, Индией, а оттуда в Красное море и в Средиземное. Затем предположения становились уже окончательно расплывчатыми, хотя много отдельных деталей было установлено совершенно точно – между прочим, и то, что в каждой из европейских стран мы проведем от одного до трех месяцев. «Снарк» будет парусником. На нем установят бензиновый двигатель, но мы будем пользоваться им только в самых крайних случаях, как, например, среди рифов, где штиль в соединении с быстрыми течениями делает всякое парусное судно совершенно беспомощным. По оснастке «Снарк» задуман так называемым «кечем». Оснастка кеча – это нечто среднее между оснасткой пола и шхуны. За последние годы признано, что оснастка пола наиболее удобна для дальних плаваний в одиночку. Кеч сохраняет все преимущества пола и в то же время приобретает некоторые выгодные качества шхуны. Впрочем, все предыдущее следует принимать пока не совсем всерьез. Это только теории. Я еще ни разу не плавал на кече и даже не видал ни одного кеча. Теоретически это все для меня неоспоримо. Однако вот погодите: выйду в открытое море и тогда смогу рассказать подробнее о всех свойствах и преимуществах кеча. Первоначально предполагалось, что «Снарк» будет иметь сорок футов длины по ватерлинии. Но обнаружилось, что не хватит места для ванны, и поэтому мы увеличили длину до сорока пяти футов. Наибольшая ширина его – пятнадцать футов, ни трюма, ни рубки нет. Каютная надстройка, расположенная в носовой части, занимает шесть футов, а палуба совершенно пустая – только два сходных трапа и люк. Благодаря тому что палуба не отягощена надстройками, мы будем в большей безопасности, когда многие тонны воды начнут обрушиваться на нас через борт. Широкий, вместительный утопленный в палубу кокпит с высоким ограждением и самоотливающейся системой труб должен был сделать возможно более комфортабельными наши ночи и дни в дурную погоду. Команды у нас не будет. Вернее, командой будет Чар- миан, Роско и я. Мы все будем делать сами. Мы обойдем земной шар своими силами. Проплывем ли благополучно или потопим наше суденышко – во всяком случае, это все мы сделаем собственными руками. Разумеется, у нас будут повар и мальчик для услуг. Зачем нам, в самом деле, торчать у плиты, мыть посуду и накрывать на стол? Это мы могли бы делать с успехом и дома. Да, наконец, у нас достанет дела управляться с судном. Мне же, кроме того, придется заниматься и своим обычным ремеслом – писать книги, чтобы прокормить всю компанию и иметь возможность покупать новые паруса и снасти для «Снарка» и вообще поддерживать его в полном порядке. А потом у меня есть еще и ферма, и я должен заботиться о том, чтобы виноградник, огород и изгородь процветали в мое отсутствие. Когда мы увеличили длину «Снарка», чтобы выиграть место для ванной, то оказалось, что у нас еще остается немного свободного пространства – можно поставить более крупный двигатель. У нас будет мотор в семьдесят лошадиных сил, и так как предполагается, что он даст нам девять узлов ходу, то, значит, на всем свете не существует реки, с течением которой мы не могли бы справиться. Мы собираемся, видите ли, провести много времени внутри материков. Небольшие размеры «Снарка» делают это вполне возможным. При входе в реку паруса и мачты убирают и пускают в ход машину. Заранее намечены каналы Китая и река Янцзы. Мы проведем на них целые месяцы, если только получим разрешение от правительства. Эти разрешения от правительств, конечно, будут служить постоянным препятствием для внутриматериковых экскурсий. Но зато, если мы их получим, мы сможем увидеть очень многое. Когда мы доберемся до Египта, мы отлично можем подняться вверх по Нилу. По Дунаю мы поднимемся до Вены, по Темзе до Лондона, по Сене до Парижа, а там станем на якоре против Латинского квартала, носом на Нотр-Дам, кормой к моргу. Из Средиземного моря мы поднимемся по Роне до Лиона, пройдем в Сону, из Соны в Марну Бургундским каналом, из Марны опять в Сону и потом опять в море мимо Гавра. А когда переплывем Атлантический океан к Соединенным Штатам, можем подняться вверх по Гудзону, пройти каналом Эри в Большие Озера, выйти из Мичигана у Чикаго, через реку Иллинойс и соединительный канал попасть в Миссисипи и вниз по Миссисипи до Мексиканского залива. А потом еще предстоят большие реки Южной Америки. Одним словом, когда мы вернемся обратно в Калифорнию, мы уже будем знать кое-что из географии. Люди, строящие себе дома, очень часто приходят в отчаяние от всех хлопот, связанных с этим; но если есть между ними такие, кому нравится напряжение стройки, я посоветовал бы им лучше построить такое судно, как «Снарк». Представьте себе на мгновение, сколько разных вещей держат нас в постоянном напряжении. Возьмем, например, мотор. Какой лучше взять? Двухтактный? Трехтактный? Четырехтактный? Мои губы совершенно измучены и исковерканы невероятным жаргоном, а мой мозг исковеркан еще более странными и непривычными для него понятиями и совершенно отбил себе ноги в этих новых, скалистых областях мысли. Теперь зажигание: какое лучше – батарейное с прерывателем или магнето? И дальше: что лучше – сухие батареи или аккумуляторы? Как будто аккумуляторы, но для них нужно динамо; если динамо, то какой мощности? Но раз уж у нас будет динамо и аккумуляторы, то смешно было бы не осветить судно электричеством. Тогда выдвигается вопрос: сколько лампочек и во сколько свечей? Идея сама по себе великолепна. Однако для электрического освещения понадобятся более емкие аккумуляторы, которые, в свою очередь, потребуют более мощной динамомашины. Но если уж на то пошло, почему бы не завести и прожектор? Он был бы нам чрезвычайно полезен. Но прожектор поглощает так много электрической энергии, что, когда он будет в действии, всякий другой свет придется выключать. Опять то же затруднение: нужны аккумуляторы и динамо большего размера. И когда все как будто выясняется, вдруг кто-то спрашивает: «А что, если мотор вдруг перестанет работать?» Мы пропали! Ведь у нас бортовые огни, якорный огонь и компас, который должен быть всегда освещен! Это вопрос жизни и смерти. Выходим из затруднения: наряду с электричеством у нас будут простые керосиновые лампы. Однако с мотором так легко не разделаешься. Машина сильна. А мы слабы: нас всего двое не очень крупных мужчин и одна маленькая женщина. Мы надорвем себе все жилы, мы надорвем свое здоровье, если будем выбирать якорь вручную. Пусть лучше поработает за нас машина. Тогда возникает вопрос о передаче энергии от двигателя к брашпилю. Когда все это окончательно решено, мы начинаем распределять пространство между машинным отделением, камбузом, ванной, кают-компанией и отдельными каютами, и сказка про белого бычка начинается сызнова. Наконец, когда вопрос с мотором выяснен окончательно, я посылаю в Нью-Йорк по телеграфу следующую тарабарщину: «Шарнирную передачу оставить поместите соответственно упорный подшипник расстоянии десяти футов шести дюймов передней части маховика ближе корме». Увлечение, хлопоты – хорошая вещь, но попробуйте-ка потанцевать около вопроса, какая система рулевого привода будет лучше, или решить, как обтягивать такелаж: по-старому – талями – или по-новому – винтовыми талрепами. Как поместить компас: ровно посередине, против штурвала, или несколько в стороне от него? У заправских моряков по поводу всех этих тонкостей имеются целые библиотеки. Потом выдвигается вопрос о хранении бензина, которого будет тысяча пятьсот галлонов; вопрос о лучшей системе огнетушителей на случай его воспламенения. Затем маленькая тонкая проблема спасательной шлюпки. Когда, наконец, и с этим покончено, вылезает кок с мальчиком для услуг и со всеми прочими кошмарными подробностями. Наше судно очень невелико, и мы будем в нем очень плотно упакованы. Вот почему все сложности, связанные с подысканием прислуги на суше, совершенно бледнеют в сравнении с нашими. Мы нашли одного боя, и у нас гора с плеч свалилась, но он вдруг влюбился и отказался ехать. Где же тут найти время проштудировать навигацию, если разрываешься между всеми этими неотложными вопросами и необходимостью заработать деньги, чтобы иметь право ставить себе эти вопросы! Ни Роско, ни я, собственно, навигации не знали, а лето уже прошло, скоро мы двинемся; вопросов все больше и больше, сокровищница же наших знаний по-прежнему наполнена благими намерениями. Ну да ладно, чтобы стать моряком, нужны годы, а мы с Роско как-никак моряки! Если мы не найдем времени сейчас, мы захватим с собой книги и инструменты в достаточном количестве и будем изучать навигацию в открытом море, между Сан-Франциско и Гавайскими островами. Есть еще одна сторона нашего путешествия на «Снарке» – чрезвычайно печальная и даже опасная. Роско является последователем некоего Сайруса Р. Тида, а этот Сайрус Р. Тид придерживается космографии, несколько отличающейся от общепринятой. Роско полагает вместе с ним, что поверхность Земли вогнутая и что мы живем на внутренней стороне полой сферы. Таким образом, хотя мы с ним будем плыть на одном и том же судне – на «Снарке», но Роско будет путешествовать вокруг света по внутренней стороне сферы, а я – по внешней. Но к этому я еще вернусь впоследствии. Возможно, что к концу плавания мы договоримся до чего-нибудь. Я лично надеюсь, что мне удастся уговорить его закончить путешествие на внешней стороне, но беда в том, что он, в свою очередь, надеется, что еще до возвращения в Сан-Франциско я окажусь внутри Земли. Как он умудрится протащить меня сквозь земную кору, я не знаю, но только Роско – очень способный человек. P. S. Кстати, о моторе. Если уж у нас будут мотор, и динамо, и аккумуляторы, то почему бы не завести машины для приготовления искусственного льда? Лед в тропиках! Да ведь это будет полезнее для нас, чем хлеб! Да будет лед!.. Теперь я погружаюсь в химию: и опять болят мои губы, и опять болят мои мозги, и опять неизвестно, где взять время на изучение навигации… Глава II. Непостижимое и чудовищное – Не жалейте денег, – сказал я Роско. – Пусть на «Снарке» все будет самое лучшее. О внешнем виде не очень заботьтесь. На мой взгляд, нет ничего лучше обшивки из простых сосновых досок. Все деньги вкладывайте в конструкцию. «Снарк» должен быть крепким и остойчивым, как ни одно судно в мире. Все равно, чего бы это ни стоило! Вы только смотрите, чтобы оно было крепким и остойчивым, а я буду писать и писать и достану денег, чтобы оплатить все. И я доставал… доставал, сколько мог, ибо «Снарк» пожирал деньги быстрее, чем я их зарабатывал. В самом непродолжительном времени мне пришлось брать в долг, в дополнение к моему заработку. Иногда я занимал тысячу долларов, иногда две, а иногда и пять. И ежедневно я продолжал зарабатывать и тратить на «Снарк» все заработанное. Я работал и в воскресенья, никаких праздников у меня не было. Но дело стоило того. Всякий раз, когда я вспоминал о «Снарке», я думал: для него стоит поработать, стоит! Милейший читатель, вы должны познакомиться с главными достоинствами «Снарка». Длина его – сорок пять футов по ватерлинии. Обшивка днища – в три дюйма толщиной. Бортовая обшивка – два с половиной дюйма. Палубный настил – в два дюйма. Ни в одной доске нет ни одного сучка – это я знаю наверное, потому что они специально заказаны в Пюджет-Саунде. В корпусе «Снарка» четыре отсека, непроницаемые для воды, – иначе говоря, он разделен поперек тремя водонепроницаемыми переборками. Таким образом, если бы даже «Снарк» получил основательную течь, только один отсек будет залит водой, а три других будут поддерживать его на поверхности и дадут нам возможность заделать пробоину. Эти переборки имеют еще одно важное преимущество. В последнем отсеке помещается шесть баков, а в них – тысяча галлонов бензина. Бензин, как известно, – вещь очень опасная на маленьком судне в открытом море. Но если шесть баков, которые, конечно, не текут, поставлены в отдельном помещении, герметически изолированном, то опасность, как видите, невелика. «Снарк» – парусник. Он так и строился, чтобы ходить под парусами. Но, между прочим, в качестве дополнения на нем был установлен двигатель в семьдесят лошадиных сил. Двигатель хорош. Я это знаю. И не могу не знать, так как заплатил за его доставку из Нью-Йорка. На палубе над машинным отделением помещается брашпиль. Это чудеснейшая штука. Она весит несколько сот фунтов и занимает немало места. Вы понимаете, смешно выбирать якорь вручную, когда у нас на судне машина в семьдесят лошадиных сил. Мы установили соединенный с мотором привод, который был специально заказан на чугунолитейном заводе в Сан-Франциско. «Снарк» решено было сделать комфортабельным, и денег на это не жалели. Например, ванная. Правда, она невелика, но зато в ней все удобства любой ванной комнаты на суше. Это не ванная, а мечта, пленительный сон о насосах, рычагах, клапанах, кранах и прочих остроумных изобретениях. Ну, зато я лежал ночи напролет с открытыми глазами, обдумывая эту ванную. Но ванная – это еще не все, у нас есть спасательная шлюпка и моторная лодка. Они помещаются на палубе и отнимают там последнее свободное место. Но ведь это своего рода страхование жизни, и всякий осторожный человек, даже если ему и удастся построить такое крепкое и стройное судно, как «Снарк», непременно захочет иметь в придачу спасательную лодку. А у нас хорошая шлюпка. Прямо игрушка, а не шлюпка. По смете она должна была стоить сто пятьдесят долларов, а когда дошло дело до платежа, мне пришлось выложить триста девяносто пять. По этому можно, конечно, судить, насколько она хороша. Я мог бы очень долго перечислять все разнообразные достоинства и преимущества «Снарка», но я воздерживаюсь. Я и так хвастался достаточно и сделал это с определенной целью, как станет видно еще до конца настоящей главы: будьте любезны вспомнить ее заголовок – «Непостижимое и чудовищное». Решено было, что «Снарк» отплывает 1 октября 1906 года. Что он не отплыл, было непостижимо и чудовищно. И, главное, не было никаких разумных оснований для этого, разве вот только, что он не был готов. Но почему он не был готов, на это опять-таки не было никаких разумных оснований. Окончание постройки было обещано к 1 ноября, потом к 15-му, потом к 1 декабря, но «Снарк» не был готов и к этому сроку. Первого декабря мы с Чармиан покинули нашу милую, тихую Сономскую Долину и переехали в душный, зловонный город – ненадолго, конечно, о нет, всего каких-нибудь недели на две: 15 декабря мы должны были выйти в плавание. В этом не могло быть никаких сомнений, потому что так сказал Роско, это был его совет – переехать в город за две недели до отплытия. Увы, прошло две недели, прошло четыре недели, прошло шесть недель, прошло восемь недель, а мы были дальше от этого долгожданного момента, чем когда-либо. Вы ждете объяснений? От кого? От меня? Я не могу их дать. Это единственная вещь в моей жизни, от объяснения которой я просто увернулся. Да и нет никаких объяснений, а то я бы, конечно, дал их. Я работник слова, и я признаю свою полную неспособность объяснить словами, почему «Снарк» не был готов. Я уже сказал и должен повторить еще раз: это было непостижимо и чудовищно. Восемь недель превратились в шестнадцать, и тогда в один прекрасный день Роско порадовал нас словами: – Если мы не выйдем в море к первому апреля, отдаю вам свою голову, и можете сделать из нее футбольный мяч. А через две недели он сказал: – Боюсь, что мне пора пустить голову на футбольные тренировки. – Ну, не беда! – говорили мы с Чармиан друг другу. – Зато какое это будет удивительное судно, когда оно будет готово! И тогда, для обоюдного ободрения, мы принимались перечислять все многочисленные и разнообразные достоинства «Снарка». А я опять занимал деньги и опять сидел за письменным столом, писал еще настойчивее и героически отказывался от воскресений и от прогулок за город с друзьями. Я строил судно – и, клянусь вечностью, оно должно быть настоящим судном, с большой буквы – Судно, чего бы это мне ни стоило. О, я забыл еще одно удивительное качество «Снарка», которым я должен похвастать, – это конфигурация его носа! Ни одна волна не могла бы залить такой нос. Ему не страшны никакие волны. Он смеется над ними. Он бросает океану вызов. И при всем том он красив: его линии – это целая сказка. Вряд ли есть еще судно на свете, благословенное таким же красивым и в то же время практичным носом. Он создан для того, чтобы побеждать ураганы. Один взгляд на него убеждал, что ради такого носа все затраты – ничто. И всякий раз, когда наше плавание откладывалось или приходилось делать дополнительные расходы, мы вспоминали об изумительном носе и успокаивались. «Снарк» – небольшое судно. Когда я прикинул, что оно обойдется мне в семь тысяч долларов, мой подсчет был трезв и щедр. Мне приходилось строить амбары и дома, и я знаю, что стоимость постройки всегда имеет склонность выйти далеко за пределы первоначальной сметы. Это я знал, я это учел, когда исчислял предположительную стоимость «Снарка» в семь тысяч долларов. Но он обошелся мне в тридцать тысяч. И, пожалуйста, не задавайте мне вопросов! Это истинная правда. Я сам подписывал чеки и добывал деньги. Разумеется, объяснить это невозможно. Это непостижимо и чудовищно, как вы, конечно, со мной согласитесь, когда дочитаете мой рассказ. Потом началась история со сроками. Я имел дело с представителями сорока семи артелей и со ста пятнадцатью различными фирмами. И ни один рабочий, ни одна фирма не сдали мне работы в заранее установленный срок – вовремя они являлись только за деньгами и счетами. Все клялись мне бессмертием своей души, что исполнят работу в такой-то срок, и, как правило, после такой клятвы больше чем на три месяца не опаздывали. Так шло время, и мы с Чармиан утешали друг друга разговорами о том, какое чудесное судно «Снарк» – остойчивое и крепкое; мы садились в маленькую лодочку, объезжали вокруг «Снарка» и восхищались его необыкновенным, чудесным носом. – Представь себе, – говорил я Чармиан, – шторм у берегов Китая, «Снарк» лежит в дрейфе, и его изумительный нос направлен наперерез волнам. Ни одна капля воды не перекатится через него. Он будет сух, как перышко, а мы, пока бушует буря, будем внизу, в каюте, играть в вист. И Чармиан восторженно сжимала мою руку и восклицала: – Он стоит всего этого – просрочек, расходов, усталости и всего прочего! В самом деле, что за чудесное судно! Когда я глядел на нос «Снарка» или думал о его водонепроницаемых переборках, я ощущал прилив бодрости. Но на остальных это не действовало. Мои друзья начали каждый раз заключать с нами пари, что мы не снимемся в назначенный срок. Первым выиграл пари мистер Виджет, которому мы поручили следить за нашей усадьбой в Сономе. Он выиграл это пари в день нового, тысяча девятьсот седьмого года. Вслед за тем пари на нас так и посыпались. Мои друзья набросились на меня, подобно толпе гарпий, держа пари против любого срока отплытия, который я назначал. Я был безрассуден и упрям. Я заключал одно пари за другим, и мне приходилось платить. Жены моих добрых друзей осмелели настолько, что даже те, которые никогда до сих пор не бились об заклад, заключали пари со мною. И им я тоже платил мои проигрыши. – Это ровно ничего не значит, – сказала мне Чар- миан. – Подумай только, какой у «Снарка» нос и как мы будем лежать в дрейфе в Китайском море! – Видите ли, – сказал я моим друзьям, рассчитываясь за последнюю партию проигранных пари, – мы не жалеем ни трудов, ни денег, лишь бы «Снарк» был самым лучшим судном, какое когда-либо выходило под парусами через Золотые Ворота. Вот и задерживаемся немного. Между тем издатели, с которыми у меня были заключены договоры, осаждали меня и требовали объяснений. Но что же я мог объяснить им, когда я и себе-то объяснить ничего не мог и когда никто, даже Роско, ничего не понимал? Газеты стали подсмеиваться надо мной и помещать юмористические куплеты на отплытие «Снарка» с припевами вроде: «Скоро, скоро, только не сегодня!» Но Чармиан снова подбадривала меня, напоминая мне о носе, и я шел к банкиру и брал еще пять тысяч долларов под векселя. Однако нет худа без добра, и наша задержка тоже сослужила мне службу. Один из моих приятелей, считающий себя критиком, написал статью, где разделал меня в пух и прах, и не только за то, что я уже создал, но и за все то, что я когда-либо в своей жизни еще создам; он рассчитывал, что статья выйдет, когда я буду уже в океане. Но она вышла, а я все еще сидел на берегу, и ему пришлось изворачиваться, придумывая объяснения. А время шло. С каждым днем становилось очевидным только одно, а именно, что в Сан-Франциско постройку «Снарка» закончить не удастся. Он так долго строился, что начал разваливаться и изнашиваться, и это изнашивание шло скорее, чем могла идти починка. Он стал некоей притчей во языцех. Никто не относился к нему всерьез, а меньше всего те, кто на нем работал. Тогда я сказал, что пущу его таким, как он есть, и закончу постройку в Гонолулу. После этого он дал течь, которую, конечно, надо было заделать до отплытия. Пришлось ввести его в док. Но во время этой операции его здорово стиснуло между двумя баржами и помяло ему бока. В доке мы поставили его на катки, но когда мы стали его вытаскивать, катки разъехались, и корма увязла в иле. Теперь он перешел из рук судостроителей в руки спасателей поврежденных судов. В сутки бывает два прилива, и во время каждого прилива, днем и ночью, целую неделю напролет, два буксирных парохода тащили «Снарк». А он, искалеченный и разбитый, сидел кормой в иле. Тогда, чтобы выбраться из этого плачевного положения, мы решили пустить в дело изготовленный в местной литейной мастерской цепной привод, который должен был передавать вращение от нашего двигателя на брашпиль. Мы в первый раз прибегали к этому приспособлению. Но цепь оказалась с изъяном: звенья ее распались, и брашпиль остался без привода. Вслед за тем вышел из строя семидесятисильный двигатель. Двигатель этот был заказан в Нью-Йорке; так значилось на дощечке, прикрепленной к его основанию; но основание тоже оказалось с изъяном, и семидесятисильная машина отломилась от треснувшего основания, подскочила в воздух, сокрушая все болты и крепления, и повалилась на бок. А «Снарк» продолжал сидеть в иле, и два буксирных парохода продолжали безуспешно тащить его. – Ничего, – сказала Чармиан, – зато подумай только, какой он крепкий и остойчивый! – Да, – сказал я, – и какой у него изумительный нос! Итак, мы собрались с духом и продолжали начатое. Поломанный двигатель мы привязали к его негодному основанию; разлетевшуюся передачу мы сняли и спрятали отдельно, – все это мы сделали, чтобы после, в Гонолулу, произвести необходимые починки и заказать новые звенья для передачи. Когда-то, в туманной дали времен, «Снарк» покрыли белым грунтом, по которому собирались красить его дальше. При внимательном исследовании и теперь еще видны были следы окраски. Но внутри «Снарк» так и не удалось покрасить. Внутри он был покрыт жирным слоем грязи и табачного сока, который оставили все многочисленные рабочие, перебывавшие на нем. Но мы относились к этому спокойно; сор и грязь нетрудно счистить, а позже, когда мы доберемся до Гонолулу, можно будет покрасить «Снарк» при его ремонте. С большим трудом нам удалось стащить «Снарк» с того места, где он застрял, и поставить его у Оклэндской пристани. Мы привезли на телегах из дому всякую утварь, и книги, и одеяла, и багаж наш, и наших служащих. Одновременно с этим лавиной посыпалось и все остальное: дрова и уголь, вода и резервуары для воды, овощи, провизия, керосин, спасательная шлюпка, моторная лодка, все наши знакомые, все знакомые наших знакомых и все те, кто утверждал, будто они знакомые наши, да к тому же еще кое-какие знакомые тех, кто был знаком со знакомыми кое-кого из членов нашей команды. Были здесь также репортеры, и фотографы, и совсем посторонние люди, и над всем этим носились облака угольной пыли с пристани. Было решено, что мы снимемся в воскресенье, в одиннадцать утра. Наступил вечер субботы. И толпа и угольная пыль были особенно густы в этот день. В одном кармане у меня была чековая книжка, вечное перо и промокательная бумага; в другом кармане около двух тысяч долларов золотом и банковыми билетами. Я готов был встретить кредиторов: мелких – наличными, солидных – чеками – и ждал только Роско, который должен был привезти счета ста пятнадцати фирм, задержавших меня здесь столько месяцев. И вдруг еще раз совершилось непостижимое и чудовищное. Раньше чем успел приехать Роско, приехал другой. Этот другой был судебным приставом Соединенных Штатов. Он укрепил бумажку на гордой мачте «Снарка», и все на пристани могли прочесть, что на «Снарк» наложен арест за неуплату долгов. Затем судебный пристав оставил «Снарк» на попечение маленького старичка, а сам удалился. Теперь я уже не имел власти над «Снарком» и над его изумительным носом. Теперь его господином и повелителем был маленький старичок, который любезно разъяснил мне, что начиная с этого дня я буду выплачивать ему три доллара ежедневно за то, что он будет господином и повелителем «Снарка». От него я узнал также имя человека, наложившего на «Снарк» арест. Это был некто Селлерс, а долг был в двести тридцать два доллара, – долг был не больше, чем можно было ждать от носителя такой фамилии. Селлерс![1 - Sellers (англ.) – торгаш, купец.] Праведные боги! Селлерс! Но кто был этот Селлерс, черт возьми? Я заглянул в чековую книжку и нашел, что две недели тому назад уплатил ему пятьсот долларов. Из рассмотрения других чековых книжек обнаружилось, что в течение длительной постройки «Снарка» я выплатил ему несколько тысяч долларов. Так почему, скажите, хотя бы просто из приличия он не представил своего жалкого счета, вместо того чтобы накладывать арест на «Снарк»? Я засунул руки в карманы и нащупал в одном чековую книжку и перо, а в другом – золото и бумажки. Там было достаточно денег, чтобы несколько раз оплатить его грошовый счет… Но тогда зачем? Почему? Объяснений не было: просто это было непостижимо и чудовищно. Хуже всего оказалось то, что «Снарк» был опечатан в субботу вечером; я хотя и немедленно отправил адвокатов и различных агентов по всему Оклэнду и Сан-Франциско, никого найти не удалось – ни судью, ни судебного пристава, ни мистера Селлерса, ни адвоката мистера Селлерса. Все, решительно все уехали на воскресенье из города. Вот почему «Снарк» не снялся с якоря в воскресенье, в одиннадцать утра. Маленький старичок был на своем посту и сказал: «Нет». А мы с Чармиан прогуливались напротив «Снарка» по пристани и восхищались его изумительным носом, воображая, как он будет пронзать все штормы и тайфуны. – Глупая буржуазная выходка! – говорил я Чармиан, имея в виду Селлерса и наложенный им арест. – Поступок перетрусившего мелкого торгаша. Но это не беда. Как только мы выйдем в открытое море, все неприятности кончатся. И мы, действительно, наконец отплыли – во вторник, 13 апреля 1907 года. Отплыли, надо сознаться, без всякого шика. Якорь нам пришлось выбирать вручную, потому что передаточный привод был разбит вдребезги. Обломки двигателя в семьдесят лошадиных сил тоже пришлось сложить в трюм в качестве балласта. Но это же пустяки в конце концов. Все это можно было наладить в Гонолулу. Зато в остальном наш корабль великолепен. Правда, двигатель на моторной лодке отказался действовать, а спасательная шлюпка текла, как решето, но в конце концов это все были приложения к «Снарку», а не сам «Снарк». «Снарк» – это водонепроницаемые переборки, солидная обшивка, без единого сучка, все приспособления ванной комнаты – вот что такое «Снарк». Но выше всего был, конечно, благородно-пронзительный нос «Снарка», который победно пронзит все ветры и волны. Мы прошли через Золотые Ворота и повернули на юг, рассчитывая попасть в полосу северо-восточных пассатов. Не успели мы двинуться, как начались приключения. Я сообразил заранее, что для такого путешествия, как наше, молодость важнее всего, а потому взял с собой целых три молодости: молодость повара, молодость мою и молодость мальчика для услуг. Оказалось, что я ошибся только на две трети. Я забыл, что молодость часто подвержена морской болезни. В двух случаях из трех именно это и произошло. Как только мы вышли в открытое море, кок и бой забрались на свои койки и больше от их молодости целую неделю не было никакого прока. Из вышеизложенного ясно, что мы были лишены горячей пищи и должной чистоты и порядка в каютах и на палубе. Но это нас не слишком огорчило, ибо мы вскоре обнаружили, что ящик с апельсинами где-то и когда-то промерз; что яблоки заплесневели и загнили; что корзина капусты была доставлена уже в гнилом виде и подлежала немедленному удалению за борт; что в морковь попал керосин, брюква была, как дерево, а свекла испорчена; что растопка трухлявая и гореть не будет; что уголь, доставленный в дырявых мешках из-под картофеля, рассыпается по палубе и его смывает водой. Но в конце концов это тоже пустяки – детали, подробности, не больше. Все дело в самом судне, а оно, как вы знаете, было прекрасно… Я прошелся по палубе и меньше чем в минуту насчитал четырнадцать сучков в ее великолепном настиле, заказанном специально в Пюджет-Саунде с той целью, чтобы сучков в ней не было. К тому же палуба протекала, здорово протекала. Роско принужден был покинуть свою койку, инструменты в машинном отделении заржавели, не говоря уже о провизии в камбузе, испорченной от соленой воды. Протекали также борта «Снарка», протекало и днище, и мы должны были выкачивать воду каждый день, чтобы не пойти ко дну. Пол камбуза у нас на два фута возвышается над внутренней обшивкой днища, но когда я забрался в камбуз, чтобы поискать чего-нибудь съедобного, то промочил ноги до колен, и это через четыре часа после того, как вся вода была старательно выкачана! А наши пресловутые водонепроницаемые переборки, на которые было ухлопано столько времени и денег, оказались, увы, вполне проницаемыми. Вода свободно, точно воздух, проходила из отделения в отделение; мало того: от нее заметно несло бензином, и это позволило мне заключить, что некоторые из герметически запертых в кормовом отсеке бензиновых баков, очевидно, текут. Итак, баки текли и не были герметически изолированы от остального судна. Наконец, если уж говорить о ванной и всех ее приспособлениях, то придется констатировать, что все ее усовершенствованные краны и насосы пришли в негодность в первые же двадцать часов путешествия. Мощные железные насосы сломались у нас под рукой при первой же попытке накачать воду. Наша ванная вышла на судне из строя раньше всего остального. И все металлические части «Снарка», откуда бы они ни были доставлены, никуда не годились. Основание двигателя, например, было из Нью-Йорка, и оно никуда не годилось; цепь для привода у брашпиля была из Сан-Франциско, и она тоже никуда не годилась. Наконец, железные поковки, входившие в такелаж, разлетелись по всем направлениям при первом напоре ветра. Представьте себе – кованое железо, а оно полопалось, как лапша! Вертлюг с грота-гафеля сломался сразу же. Мы заменили его вертлюгом с гафеля штормового грота, и второй вертлюг сломался, не прослужив и четверти часа, а его – подумайте только! – мы взяли с гафеля штормового грота, от крепости которого зависела наша жизнь в случае шторма. Сейчас грот «Снарка» болтается, как сломанное крыло, оттого что вертлюг гафеля мы заменили простой веревкой. Попытаемся добыть доброкачественное железо в Гонолулу. Люди обманули нас и отправили по морю в решете, но Господь Бог, очевидно, нас возлюбил, ибо погода стояла все время тихая и прекрасная, и мы на досуге могли убедиться в том, что, во-первых, воду надо откачивать каждый день, если не хотим потонуть, и в том, во-вторых, что скорее можно положиться на прочность деревянной зубочистки, чем на крепость самой массивной металлической части нашего судна. И вот по мере того, как на наших глазах развеивался миф о прочности и остойчивости «Снарка», мы с Чармиан все больше упования возлагали на его дивный нос. Ничего другого нам и не оставалось, очевидно. Все остальное было непостижимо и чудовищно, это мы знали, но, по крайней мере, нос был определенной реальностью. И вот однажды вечером мы решили лечь в дрейф, развернувшись носом к волне. Как рассказать мне об этом? Прежде всего в интересах профанов позвольте мне разъяснить, что значит на языке моряков «лечь в дрейф». Это значит уменьшить площадь парусов до последней возможности и так их расположить, чтобы судно все время держалось носом против ветра и волны. Если ветер слишком силен или волны слишком высоки, то для судна таких размеров, как «Снарк», лечь в дрейф – самый спокойный и самый легкий маневр, и тогда на палубе нечего делать. Можно даже снять рулевого и вахтенного. Все могут идти вниз и лечь спать или играть в вист. Так вот однажды, когда ветер переходил в небольшой шторм, я сказал Роско, что мы ляжем в дрейф. Наступил вечер. Я стоял на руле почти целый день, вахта на палубе (то есть Роско, Берт и Чармиан) устала, а вахта внизу лежала по обыкновению со своей морской болезнью. Мы еще раньше убавили паруса. Теперь убрали и бизань. Я начал перекладывать штурвал, чтобы лечь в дрейф. «Снарк» в это время попал в «корыто», то есть находился между двумя волнами, боком к ним. Он так и остался. Я повернул штурвал еще и еще. Но «Снарк» даже не двинулся. Такое положение, милый читатель, – самое опасное из всех положений судна. Я налег на штурвал что было силы, но «Снарк» продолжал стоять по-своему. Роско и Берт, ухватившись за снасти, возились с гротом. Но «Снарк» по-прежнему стоял боком к волне, черпая воду то одним бортом, то другим. Непостижимое и чудовищное опять высунуло свою отвратительную морду. Это было в конце концов просто комично и нелепо. Я положительно не верил своим глазам. Судно с зарифленными парусами отказывалось развернуться носом к ветру поперек волны. Мы натягивали паруса и распускали – безрезультатно. Подняли штормовой трисель, убрали грот, но «Снарк» по-прежнему стоял боком. Этот его знаменитый нос не желал становиться против ветра. Наконец убрали вовсе зарифленный стаксель, оставили только штормовой трисель на бизани. Уж теперь-то «Снарк» должен был развернуться носом на ветер. Боюсь, что вы мне не поверите, но говорю вам: этого не случилось. Я видел своими глазами. Я сам не верю, но это так. Это невероятно, но я рассказываю вам не о том, во что я верю или не верю, я рассказываю вам о том, что я видел. Ну, любезный читатель, что стали бы вы делать, очутившись на небольшом судне, которое болтается между волнами, с триселем на корме, не способным повернуть это судно к ветру? Вы стали бы на штормовой якорь. Мы так и сделали. У нас был патентованный штормовой якорь, который нам продали с гарантией, что он не утонет. Представьте себе стальной обруч, который держит открытым отверстие большого, комической формы холщового мешка, и вы поймете, что такое штормовой якорь. Итак, мы прикрепили канат одним концом к якорю, а другим к носу «Снарка» и бросили якорь в воду. Он тут же затонул. Мы вытащили его обратно, привязали к нему толстое бревно в качестве поплавка и снова бросили его в воду. На этот раз он остался на поверхности. Трисель стремился развернуть нос «Снарка» против ветра, но «Снарк» продолжал качаться боком к волне, волоча якорь за собой. Мы убрали штормовой трисель, подняли и натянули бизань, но «Снарк» по-прежнему болтался между двумя волнами и тащил за собой якорь. Можете не верить мне. Я сам не верю этому. Я только рассказываю вам, что видел. Теперь предоставляю все на ваш суд. Слыхали вы когда-нибудь о паруснике, который не хочет развернуться поперек волны: не хочет даже, когда отдан штормовой якорь! Я по крайней мере никогда не слыхал. Я стоял на палубе и смотрел прямо в глаза непостижимому и чудовищному, то есть «Снарку», который не ложился в дрейф. Наступила бурная ночь. Луна светила в разрывах между бегущими тучами. Воздух был полон водяной пыли, с наветренной стороны надвигался дождь. А мы по-прежнему болтались между двумя волнами, в холодных, безжалостных провалах, освещенных лунным светом, в которых «Снарк» переваливался с боку на бок с очевидной приятностью для себя. Тогда мы убрали бизань, вытащили штормовой якорь, подняли зарифленный стаксель, повернули «Снарк» по ветру и спустились вниз – но не к столу, на котором нас должен был бы ждать горячий ужин, – скользя по чему-то липкому и скверному на полу каюты, где трупами лежали повар и бой, мы прошли и легли, не раздеваясь, на койки и слушали, как переливается в камбузе вода. В Сан-Франциско имеется Богемский клуб, а в нем бывает много заправских моряков. Я это знаю точно, потому что слышал, как они обсуждали «Снарк» во время постройки. Они находили в нем только один существенный недостаток – и в этом они все были согласны между собой, – они говорили, что он не пойдет точно по ветру. Судно хорошее и в целом и в деталях, говорили они, только не пойдет. «Такая уж линия! – объясняли они загадочно. – Все дело в линии. Просто не пойдет, только и всего». Ладно, очень бы я хотел, чтобы эти заправские моряки из Богемского клуба были у меня на «Снарке» в эту ночь. Чтобы они собственными глазами убедились, как их решительное, принципиальное, единогласно принятое мнение полетело вверх тормашками. Не пойдет по ветру? Да это единственное, кажется, что «Снарк» делает в совершенстве. Не пойдет? Да он летит, несмотря на отданный штормовой якорь и убранные паруса. Не пойдет? Вот в ту самую минуту, когда я пишу эти строки, мы мчимся со скоростью шести узлов. На руле никого, и колесо штурвала даже не закреплено… Ветер, строго говоря, северо-восточный, бизань у «Снарка» убрана, передние паруса выбраны втугую, курс юго-юго-запад. И, однако, находятся люди, плававшие по морям десятки лет, которые утверждают, что ни одно судно не может идти прямо по ветру без помощи руля. Когда они прочтут эти строки, они, конечно, назовут меня лгуном; лгуном называли они и капитана Слокума, который рассказывал то же самое о своем судне «Спрэй». Что касается будущности «Снарка», я теряюсь, я сейчас ничего не знаю. Будь у меня деньги или кредит, я построил бы другой «Снарк», который все-таки ложился бы в дрейф. Но мои средства на исходе. Мне приходится принимать нынешний «Снарк», каков он есть, или все бросить, а я не могу бросить. Видимо, мне следует научиться разворачивать «Снарк» против ветра кормой вперед. Подожду следующего шторма, посмотрю, что из этого выйдет. Я думаю, что это осуществимо. Все зависит от того, как будет корма принимать волны. И кто знает, быть может, в одно прекрасное штормовое утро в Китайском море какой-нибудь седобородый шкипер вдруг примется в изумлении протирать себе глаза при виде маленького суденышка, сильно смахивающего на наш «Снарк», которое будет разрезать волны кормой, подставленной навстречу ветру. P.S. Вернувшись по окончании нашего плавания в Калифорнию, я узнал, что длина «Снарка» по ватерлинии равнялась не сорока пяти, а сорока трем футам. Его строители, по-видимому, не в ладах с рулеткой или с двухфутовой рейкой. Глава III. Жажда приключений Нет, жажда приключений еще жила назло паровым двигателям и конторе Кука и К°. Когда появилась в печати заметка о моем предполагаемом путешествии на «Снарке», то молодых людей со склонностью к бродячей жизни оказалось чуть не легион, а также и молодых женщин – не говоря уже о мужчинах и женщинах более пожилого возраста, предлагавших себя мне в спутники. Да что говорить, даже между моими личными друзьями нашлось около полдюжины очень сожалевших о недавно состоявшихся или предстоящих в скором времени браках. А один из таких браков – это я знаю наверное – чуть было не расстроился, и все из-за «Снарка». С каждой почтой я получал груды писем от избранных натур, задыхающихся в «копоти и вони городов», и мне скоро стало очевидно, что Одиссею двадцатого столетия, прежде чем ставить паруса, нужен целый штат стенографисток, чтобы разобраться с корреспонденцией. Нет, жажда приключений, конечно, не умерла, раз вы можете получать письма, начинающиеся, например, так: «Несомненно, что когда вы прочтете этот крик души незнакомой вам жительницы Нью-Йорка», – а дальше вы узнаете из этого письма, что эта незнакомка весит только девяносто фунтов, хочет быть мальчиком для услуг и жаждет посмотреть белый свет и поплавать по морям. У одного из претендентов оказалась «страстная любовь к географии»; другой писал: «Надо мной тяготеет проклятие вечной тоски по вечному движению – отсюда и письмо к вам». Но всех превзошел один парень, который хотел ехать, потому что у него «очень уж зачесались ноги». Некоторые писали анонимно, выставляя кандидатами своих друзей и давая этим так называемым друзьям самые лестные характеристики, но мне в таких письмах мерещилось всегда что-то подозрительное, и я их обычно до конца не дочитывал. За исключением двоих или троих, все сотни моих волонтеров были вполне искренни. Очень многие присылали фотографические карточки. Девяносто процентов соглашались на любую работу, девяносто девять предлагали работать без вознаграждения. «Только присутствовать при вашем путешествии на “Снарке”, – писал, например, один, – только сопровождать вас, невзирая ни на какие опасности и исполняя любую работу, – было бы кульминационным пунктом моих честолюбивых мечтаний». Это мне напоминает еще одного юношу, который уведомлял меня, что ему семнадцать лет от роду и что он «крайне честолюбив», а в конце письма очень серьезно просил, чтобы все это осталось между нами и не было помещено ни в газетах, ни в журналах. Были письма и в другом стиле, например: «Буду работать как черт, а платы не нужно». Почти все просили меня сообщить о моем согласии по телеграфу, за их счет, и многие предлагали внести залог, гарантирующий их своевременное появление на «Снарке». Некоторые довольно своеобразно представляли себе работу на «Снарке»; так, например: «Я взял на себя смелость написать вам, чтобы выяснить, не представится ли какой-нибудь возможности поступить в команду вашего судна для изготовления эскизов и иллюстраций». Другие, не имея, очевидно, ни малейшего представления о миниатюрных размерах «Снарка» и его потребностях, предлагали себя, как выразился один из них, «чтобы оказывать помощь по сбору материалов для ваших романов и повестей». Вот что значит быть плодовитым писателем! «Позвольте мне самому дать себе характеристику, – пишет один. – Я сирота и живу с дядей, ярым революционером и социалистом, который утверждает, что человек, в жилах которого нет любви к приключениям, просто тряпка». Другой пишет: «Я умею плавать, хотя и незнаком со специальными приемами плавания. Но вода – моя стихия, а это самое важное». «Если бы меня посадили одного в парусную лодку, я смог бы отправиться куда угодно», – писал о себе третий, – и рекомендация эта была много лучше нижеследующей: «Я видел также, как разгружались рыбачьи суда». Но высшей награды достоин, вероятно, тот, который тонко подчеркнул глубокое знание мира и жизни, написав: «Мой возраст, считая только годы, – двадцать два года». Были также простые, неприкрашенные, искренние письма мальчиков, которые, «правда, не умеют красно выражаться, но очень хотят путешествовать». Отклонять эти просьбы было труднее всего, и всякий раз, когда приходилось делать это, мне казалось, что я даю пощечину юности. Они были так искренни, эти мальчики, и так ужасно хотели отправиться в плавание. «Мне шестнадцать, но я широк в плечах», – писал один юноша. «Мне семнадцать, но я крепкий и здоровый», – писал другой. «Я, во всяком случае, не менее силен, чем средний мальчик моего роста», – писал, очевидно, слабенький мальчик. «Не боюсь никакой работы», – говорили многие, а один, рассчитывая, очевидно, соблазнить меня экономией, предлагал оплатить свой проезд через Тихий океан, что «очевидно, будет для вас удобно». «Объехать вокруг света – одно-единственное мое желание», – говорил один, не подозревая, что это было «одним-единственным» желанием еще нескольких сотен мальчиков. «Никому на свете нет дела до того, уеду я или останусь», – грустно сообщил какой-то мальчуган. Один прислал фотографию, говоря по поводу нее следующее: «Я не больно хорош собой, но ведь тут не в красоте дело». «Мне девятнадцать лет, и я невысок, а следовательно, не займу много места, но я вынослив, как дьявол», – писал еще один, и я уверен, что этот оказался бы вполне пригодным. И, наконец, был один претендент тринадцати лет, в которого мы оба с Чармиан совершенно влюбились, и наши сердца чуть не разорвались от горя, когда надо было послать ему отказ. Но не подумайте, что большая часть моих добровольцев были мальчики: наоборот, мальчики составляли только небольшую толику. Мне писали мужчины и женщины всех возрастов и положений. Ко мне обращалось с предложениями множество врачей, хирургов, дантистов, и, как все, они согласны были работать даром и даже готовы были заплатить за счастье служить на «Снарке». Наборщикам и репортерам, желавшим ехать, не было конца, не говоря уже об опытных слугах, дворецких и экономах. Гражданские инженеры пылали желанием поехать; дамы-компаньонки так и осаждали Чармиан, а меня осыпали предложениями лица, желавшие быть моими личными секретарями. Многие студенты высших учебных заведений мечтали к нам присоединиться, и я не знаю такой профессии, представителей которой не было бы в числе желавших отправиться с нами; особенно много было машинистов, электромехаников. Меня поразило количество конторских служащих, которые из своих затхлых канцелярий услышали призыв к приключениям, и меня еще больше удивило количество отставных и состарившихся морских офицеров, до сих пор очарованных морем. Многие молодые люди, ожидавшие получения миллионных наследств, пылали страстью к приключениям точно так же, как многие провинциальные школьные учителя. Отцы хотели путешествовать с сыновьями, мужья с женами, и стенографы с пишущими машинками. Одна юная стенографистка писала: «Пишите немедленно, если я вам нужна. Приеду с машинкой первым же поездом». Но лучше всего, кажется, было следующее письмо (обратите внимание, как деликатно он устраивал на «Снарк» свою жену): «Мне показалось, что очень правильно будет черкнуть вам несколько слов, чтобы осведомиться, нельзя ли поехать с вами; мне двадцать четыре года, я женат, средств не имею, и такая поездка очень подошла бы нам в настоящую минуту». Действительно, если подумать, среднему человеку в высшей степени трудно написать о себе самом честное рекомендательное письмо. Один из моих корреспондентов был до того смущен предстоящей ему задачей, что начал письмо словами: «Трудная это задача – писать о самом себе», – и после нескольких неудачных попыток закончил письмо: «Нет, трудно писать о себе». Однако нашелся человек, который написал очень пылкую и пространную свою собственную характеристику и в конце признал, что получил от этого большое удовольствие. Вот отрывок из его письма: «Подумайте только: юнга, который может смотреть за двигателем, может исправить его, когда он испортится, может выполнять всякую плотничью работу или работу механика. Сильный, здоровый, работящий. Неужели вы не предпочтете его младенцу, который заболеет морской болезнью и способен только на то, чтобы мыть тарелки?» На такие письма очень трудно было отвечать отказом. Автор этого письма самоучкой научился по-английски, только два года жил в Соединенных Штатах, и он писал, что хочет отправиться с нами не для того, чтобы зарабатывать хлеб насущный, а чтобы учиться и видеть. В то время он был чертежником на одном крупном заводе; прежде плавал на море и всю свою жизнь имел дело с небольшими судами. «У меня хорошая служба, но это не имеет для меня никакого значения, я предпочитаю путешествовать, – писал другой. – Что касается вознаграждения, взгляните на меня, и если я достоин доллара или двух – прекрасно, а если нет – нечего говорить об этом. Что до моей репутации, я с удовольствием свел бы вас с моими хозяевами. Не пью, не курю, но, правду сказать, хотел бы, набравшись немного опыта, написать что-нибудь». «Могу заверить вас, что я вполне порядочный человек, но нахожу скучными порядочных людей». Написавший эти строки заставил меня призадуматься, и я до сих пор не знаю, что он, черт возьми, хотел сказать: что ему со мной будет скучно или же что-то совсем другое? Но у того, кто написал нижеследующее, готовность к самопожертвованию была так велика, что я не мог на нее согласиться: «У меня есть отец, мать, братья и сестры, друзья и хорошая служба, но я готов пожертвовать всем этим, чтобы стать членом вашей судовой команды». Другой претендент, принять которого я тоже никак не мог решиться, был очень разборчивый молодой человек; чтобы доказать мне, что я должен его взять с собой, он говорил в своем письме: «Плаванье на обыкновенном судне, будь то шхуна или пароход, мне не подходит, так как там мне пришлось бы иметь дело с обыкновенными моряками, а они живут не очень чисто». Был там еще молодой человек двадцати шести лет, который «прошел через всю гамму человеческих чувств» и «побывал всем, от повара до слушателя Стэнфордского университета», и который в то время, как он писал эго письмо, был «пастухом на ранчо площадью в пятьдесят пять тысяч акров». Не в пример ему другой был чрезвычайно скромен и писал: «Не знаю за собой каких-либо особых качеств, которые могли бы привлечь ваше внимание. Но если вы заинтересуетесь мною, не откажите потратить несколько минут на ответ. Иначе мне придется продолжать работать на заводе. Не ожидая ничего, а только надеюсь, остаюсь и пр.». Но я долго сжимал обеими руками голову, стараясь представить себе, какое духовное сродство существовало между мною и тем, кто писал мне: «Задолго до того, как я услыхал про вас, я смешал политическую экономию и историю и сделал на практике те же выводы, что и вы». А вот одно из лучших писем по краткости: «Если кто-нибудь из команды, подписавший с вами условие, струсит и даст задний ход и вам понадобится еще кто-нибудь, знающий мореплавание, моторы и пр., буду рад, если вы обратитесь и т. д.». Вот еще одно краткое письмо: «Бью в центр – хочу быть мальчиком для услуг или вообще чем-нибудь в вашей кругосветной поездке. Американец, девятнадцати лет, весу сто сорок фунтов». Вот письмо от человека «чуть-чуть повыше пяти футов»: «Когда я прочел о вашем мужественном решении обойти вокруг света на небольшом судне вместе с миссис Лондон, я до того обрадовался, что мне показалось даже, будто это я сам выдумал такое путешествие, и вот я решил написать вам относительно должности для меня самого, повара или слуги. По некоторым причинам я этого не сделал, а поехал из Оклэнда в Денвер войти компаньоном в дело моего друга – это в прошлый месяц, то есть, – но у него дело идет все хуже и хуже, и вообще не везет. Но, к счастью, вы отложили отъезд по случаю Великого землетрясения, и я в конце концов решился предложить вам свои услуги на какую-нибудь должность. Я не очень силен, так как ростом я чуть-чуть повыше пяти футов, но все же я хорошего здоровья и таких же способностей». «Полагаю, что мог бы сделать к оборудованию вашего судна полезное добавление в виде изобретенного мною приспособления для полной утилизации силы ветра, – писал один доброжелатель. – Приспособление это не мешает при обычном маневрировании в легкий ветер и в то же время дает вам возможность использовать полностью силы самых бешеных шквалов, так что даже в тех случаях, когда обычно приходится убирать все паруса до последнего клочка, вы сможете благодаря моему приспособлению не убирать их вовсе. Кроме того, это полезное добавление не дает судну перевернуться». Предыдущее письмо было написано в Сан-Франциско и помечено 16 апреля 1906 года. Через два дня произошло большое землетрясение. Оно заставило, очевидно, бежать моего корреспондента, и мне не пришлось с ним встретиться. Многие из моих братьев-социалистов возражали против моего желания отправиться в плавание, и особенно типично следующее возражение: «Идея социализма и миллионы угнетенных жертв капитализма имеют право на вашу жизнь и работу и требуют, чтобы вы посвятили себя им. Если тем не менее вы будете упорствовать, вспомните, когда вы, утопая, будете глотать последний в вашей жизни глоток соленой воды, что мы протестовали против вашего поступка». Один, немало побродивший по свету человек, который «мог бы при случае описать много необычных сцен и событий», потратил несколько листов бумаги, изо всех сил стараясь добраться до цели своего письма и, наконец, изрек следующее: «До сих пор я ничего не сказал о цели моего письма. Скажу прямо: я прочел, будто вы и еще одно или два лица намерены совершить кругосветное плавание на небольшом паруснике, длиной футов в пятьдесят или шестьдесят. Не могу поверить, чтобы человек вашего ума и опыта мог решиться на поступок, который есть не что иное, как особый вид самоубийства. И даже если бы вы случайно уцелели, – и вы сами и ваши спутники, – вы будете совсем разбиты непрекращающейся качкой судна столь малых размеров, даже если бы оно было обито изнутри войлоком, что вовсе не принято на море». Спасибо, добрый друг, спасибо за эту оговорку: «не принято на море». И он не профан в морском деле. Он сам говорит о себе: «Я не какая-нибудь сухопутная крыса, я плавал по всем морям и океанам». Заканчивает он следующими словами: «Не желая обидеть вас, скажу, что безумием было бы выйти из залива в открытое море на подобном судне, имея на борту женщину». И тем не менее сейчас, когда я пишу это, Чармиан сидит в своей каюте за пишущей машинкой, Мартин готовит обед, Точиги накрывает на стол, Роско и Берт конопатят палубу, и «Снарк» идет со скоростью пяти узлов при порядочном волнении, а между тем «Снарк» войлоком не обит. «Прочитав в газетах о вашем предполагающемся путешествии, мы хотели бы узнать, не нужна ли вам хорошая команда; нас здесь шестеро парней, хороших моряков, с хорошими рекомендациями с военных и торговых судов; все мы настоящие американцы в возрасте от двадцати до двадцати двух лет, работаем в настоящее время на заводе металлических изделий в качестве мастеров по такелажу и очень хотели бы отправиться в плавание с вами». Подобные письма заставляли меня жалеть, что мое судно так мало. А вот письмо от женщины, единственной в мире женщины, исключая, очевидно, Чармиан, которая с одобрением отнеслась к нашей затее: «Если вам не удалось еще заполучить повара, мне было бы очень приятно совершить с вами путешествие в этой должности. Мне пятьдесят лет, я женщина здоровая и вполне могу справиться со стряпней на такую небольшую компанию, как команда вашего “Снарка”. Я отличный повар и такой же отличный моряк. Что же касается продолжительности плаванья, то десять лет для меня приятнее, чем один год. Рекомендации мои и т. д.». Когда-нибудь, если мне удастся заработать кучу денег, я построю большой корабль вместимостью на тысячу добровольцев, чтобы обойти вокруг света. Им придется самим исполнять «всякую работу безразлично», – как они, впрочем, и желают, – или оставаться дома. И я нисколько не сомневаюсь, что они поедут, ибо жажда приключений жива, это мне доподлинно известно, потому что я сам состоял с ней в длительной и интимной переписке. Глава IV. Ощупью в океане – Но, послушайте, – протестовали друзья, – как же вы, однако, решаетесь пуститься по морю, не имея на борту ни одного опытного моряка? Вы же не учились штурманскому делу? Мне пришлось признаваться, что я действительно навигации не знаю, что за всю жизнь я ни разу не брал в руки секстана и что, пожалуй, даже не отличу его от морского альманаха. А когда они спрашивали, знает ли навигацию Роско, я покачивал головой. Роско обижался. Он посмотрел «Краткое руководство», купленное для путешествия, умел пользоваться логарифмическими таблицами, несколько раз видел секстан и на основании всего этого, а также на основании того, что в роду у него были когда-то моряки, он считал себя опытным мореходом. Но Роско ошибался, уверяю вас. Когда он был еще мальчиком, он с атлантического побережья через Панамский перешеек приехал в Калифорнию. И это был единственный раз в его жизни, когда земля скрылась из его глаз. Он никогда не был в морском училище и никогда не сдавал экзамена по навигации. Никогда также не приходилось ему плавать в открытом море, а следовательно, он ничему не мог выучиться у других опытных моряков. Он был членом яхт-клуба в заливе Сан-Франциско, где нельзя удалиться от берега больше чем на несколько миль и где искусство навигации не может быть применено в полной мере. Итак, «Снарк» пустился в путь без опытного моряка. Мы прошли Золотые Ворота 23 апреля и направились на Гавайские острова, лежащие на расстоянии двух тысяч ста морских миль по прямому направлению. Результат был нашим лучшим оправданием. Мы приплыли к Гавайским островам, и даже без неприятностей, как вы увидите, то есть без серьезных неприятностей. Управлять судном взялся Роско. С теорией он был знаком как нельзя лучше, но он впервые применял ее на деле, и это явствовало из странного поведения «Снарка». Нельзя сказать, чтобы «Снарк» шел ровным курсом; вензеля, которые он выписывал, отмечались на карте. Иной раз, когда дул легкий ветерок, он делал на карте такой скачок, который мог быть только при сильном шторме, а в другой раз, когда, казалось бы, он быстро рассекал воды, по карте наше местоположение почти не изменялось. Но если судно делает, согласно показаниям лага, в течение двадцати четырех часов по шесть узлов, это значит, что оно проходит сто сорок четыре морских мили в сутки. Море было в порядке, и патентованный лаг также, а что до скорости, всякий мог видеть ее своими глазами. Поэтому все дело было только за вычислениями, которые не хотели двигать «Снарк» вперед по карте. Это случалось не каждый день, но все же это случалось. И это было вполне естественно, и ничего другого нельзя было ожидать от первой попытки применить теорию на практике. Приобретение знаний в науке мореплавания имеет странное действие на людские умы. Моряк говорит об этой науке с глубоким почтением. Профану она кажется непостижимой и страшной тайной, поскольку он видит, с каким почтением относятся к ней сами моряки. Я знавал искренних и скромных молодых людей, которые, приступив к изучению мореплавания, вдруг ни с того ни с сего становились скрытными, подозрительными и самоуверенными, как будто бы они достигли бог весть каких высот человеческого духа. Самый средний моряк кажется профану пророком какого-то таинственного культа. Какой-нибудь любитель яхтсмен, затаив дыхание, приглашает знакомых взглянуть на свой хронометр. Поэтому-то наши друзья испытывали такой страх, когда мы отправились в путь без моряка-специалиста. Когда «Снарк» еще строился, мы с Роско заключили приблизительно такое условие. «Я поставляю книги и инструменты, – сказал я, – а вы изучаете навигацию. Мне сейчас совершенно некогда. А когда мы выйдем в открытое море, вы научите меня всему, что изучили». Роско был в восторге. Надо сказать, что в то время Роско был искренним и скромным, как те молодые люди, о которых я писал выше. Но когда мы вышли в открытое море и он стал проделывать манипуляции таинственного ритуала, на которые я смотрел, благоговейно затаив дыхание, едва уловимая, но в то же время вполне определенная перемена произошла в нем. Когда он в полдень измерял высоту солнца, на него как бы нисходил сияющий нимб подвига. Когда он, спустившись вниз и закончив вычисления, поднимался снова на палубу и объявлял нам широту и долготу, его голос звучал повелительно, к чему мы были совершенно непривычны. Но это было еще не самое худшее. Знания, наполнявшие его, оказались такого свойства, что их никак нельзя было передать кому бы то ни было. И по мере того, как он проникал в таинственные причины странных прыжков «Снарка» по карте, и по мере того, как эти прыжки выравнивались, знания его становились все более священными, таинственными и непередаваемыми. Мои ласковые намеки на то, что, пожалуй, время как раз подходящее, чтобы и мне чему-нибудь поучиться, отнюдь не встречали с его стороны сердечной и радостной готовности помочь мне. Ни малейшего желания выполнить уговор у него не замечалось. Роско, собственно, не был виноват: что он мог сделать? С ним просто произошло то же, что и со всеми другими людьми, которые до него когда-либо изучали навигацию. Благодаря вполне естественной и простительной переоценке ценностей плюс неумению ориентироваться в новой научной дисциплине он был раздавлен воображаемой естественностью и чувствовал себя обладателем чуть ли не божественного откровения. Всю жизнь Роско провел на земле или в виду земли. Благодаря этому вокруг него всегда было достаточно всяких знаков, чтобы правильно – за редкими исключениями – передвигать свое тело по поверхности земли. Теперь он очутился в открытом море, в широко раскинувшемся море, ограниченном только вечным кольцом неба. Это кольцо неба было всегда одно и то же. Никаких вех и знаков кругом не было. Солнце поднималось с востока и опускалось на западе, а ночью звезды описывали тот же полукруг. И кто, казалось, мог бы, посмотрев на Солнце и на звезды, сказать: «Я нахожусь сейчас в трех четвертях мили к западу от бакалейной лавки Джонса на Смизерсвилле» – или: «Я отлично знаю, где я нахожусь сейчас, так как Малая Медведица говорит, мне, что Бостон отсюда лежит в трех милях, второй поворот направо». А Роско именно это и делал. Сказать, что он был ошеломлен своим могуществом – это еще слишком слабо. Он преклонялся перед самим собою; он творил чудо. Акт, посредством которого он находил свое положение на поверхности океана, стал для него священнодействием, и он считал себя по отношению ко всем нам, не участвующим в священнодействии, существом высшего порядка, тем более, что мы зависели от него, были его стадом, которое он пас на волнующемся, базграничном пространстве – на соленой дороге между двумя континентами, на которой не было никаких верстовых столбов. Управляясь с секстаном, он совершал жертвоприношение богу Солнца, затем рылся в древних фолиантах, разбирая кабалистические знаки, бормотал заклинания на непонятном языке, вроде «индекэррорпараллаксрефракция», заносил на бумагу магические знаки, что-то складывал и умножал и, наконец, ставил палец на подозрительное пустое место священной карты и заявлял: «Мы здесь». Когда мы смотрели на подозрительное пустое место и спрашивали: «А где это, собственно?» – он отвечал на цифровом жаргоне высших священнослужителей: «31-15-47 северной, 133-5-30 западной». И тогда мы говорили: «О-о» – и чувствовали себя совсем ничтожными. Повторяю, Роско не был виноват. Он и правда был почти богом, потому что нес всех нас в собственной своей горсти через пустые пространства карты. Я питал к Роско необыкновенное почтение: оно было столь глубоко, что если бы ему вздумалось приказать: «Пади ниц и поклонись мне!» – я, наверное, немедленно шлепнулся бы на палубу и заплакал. Но однажды маленькая мысль шевельнулась у меня в голове: «Ведь это не бог; это просто Роско, такой же человек, как и я сам. И что может сделать он, то могу и я. Кто учил его? Он сам учился. Поступи так же – будь и ты своим собственным учителем». И Роско слетел с пьедестала и перестал быть верховным жрецом «Снарка». Я вломился в святилище и потребовал старинные фолианты и магические таблицы, а также и жертвенник, то есть секстан. А теперь я расскажу вам простыми словами, как я сам себя научил навигации. Один раз я провел все время от обеда до ужина у штурвала, правя одной рукой, а другой делая вычисления по таблице логарифмов. Другие два вечера – по два часа каждый вечер – я изучал общую теорию навигации и, в частности, процесс определения меридианальной высоты. Потом я взял секстан, определил поправку индекса и измерил высоту Солнца. Дальнейшие вычисления были просто детской игрой. В «Кратком руководстве» и в «Альманахе» оказались готовые таблицы, составленные математиками и астрономами. Пользоваться ими было так же легко, как таблицей процентов или электрическим счетчиком. Тайна перестала быть тайной. Я ткнул пальцем в карту и объявил, что мы находимся здесь. Я оказался прав, то есть, во всяком случае, 'не менее прав, чем Роско, который указал на карте точку на четверть мили в сторону от моей. Он даже соглашался уступить мне половину этой разницы. Я раскрыл тайну, но таково уж было волшебство ее, что я незамедлительно почувствовал в себе какую-то необыкновенную силу и гордость. И когда Мартин спрашивал меня – так же смиренно и почтительно, как некогда я спрашивал Роско, – где мы находимся в настоящее время, я отвечал ему вдохновенно и внушительно на цифровом жаргоне высших священнослужителей и слышал от него такое же подобострастное «О-о!». А что касается Чармиан, то я почувствовал, что приобретаю новые права на нее и что она очень счастливая женщина, если у нее такой муж, как я. Я ничего не мог поделать. Говорю это в оправдание Роско и всех предшествовавших мореплавателей. Яд власти подействовал на меня. Я уже не был обыкновенным человеком: я знал что-то, чего они не знали, я знал тайну неба, указывающую мне дорогу над пучинами моря. Долгими часами я стоял на руле, правя одной рукой и держа в другой ключ к изучаемым тайнам. К концу недели такого самообучения я был уже способен на многое. Например, я определял высоту Полярной звезды – конечно, ночью; я вводил нужные поправки, вычислял и находил нашу широту. И эта широта совпадала с широтой, определенной в полдень, с прибавкой тех изменений, которые должны были произойти за день. Мог ли я не гордиться? Но еще более возгордился я после следующего чуда. Обычно я уходил к себе в девять вечера. Я занимался самообучением и поставил себе задачей определить, какая звезда должна пройти через наш меридиан около половины девятого. Такой звездой оказалась Alfa Crusis. Я никогда не слыхал об этой звезде. Я разыскал ее на карте звездного неба. Оказалось, что это одна из звезд в созвездии Южного Креста. «Как! – подумал я. – Вот уж сколько ночей мы плывем при свете Южного Креста и ничего об этом не знаем. Идиоты! Дураки и кроты!» Я не поверил себе и еще раз проделал все вычисления. В этот вечер с восьми до десяти на руле стояла Чармиан. Я просил ее смотреть очень внимательно на южную сторону горизонта: не покажется ли в самом деле Южный Крест. И когда небо вызвездилось, действительно невысоко над горизонтом стоял Южный Крест. Гордился я? Ни один врач и ни один жрец никогда не был так горд, как я. Мало того, с помощью священного секстана я определил высоту Альфы Креста и по ней вычислил нашу широту. Мало того, я определил высоту Полярной звезды, и все, что я узнал от нее, в точности совпало с тем, что мне сообщил Южный Крест. Гордился ли я? Да, ведь я, значит, понимаю язык звезд и слышу, как они указывают мне путь над пучиной! Гордился ли я? Я был чудотворец. Я позабыл, как легко я приобрел мои познания со страниц книг. Я позабыл, что вся работа (о, это была трудная работа!) была проделана до меня великими умами, астрономами и математиками, которые открыли и разобрали всю науку мореплавания и составили таблицы в «Кратком руководстве». Я только помнил чудо: я умел понимать язык звезд, и они указывали мне то место на море, где я нахожусь. Чармиан не знала этого; Мартин не знал этого; Точиги, юнга, не знал этого. Но я сказал им. Я был вестником небес! Я стоял между ними и вечностью. Я переводил небесные речи на удобопонятный язык. Небо управляло нами, и я был тем, кто умел читать небесные знамения! Я! Я!.. Теперь, когда восторг мой стал более умеренным, я спешу разъяснить полную простоту всего этого, разболтать тайну Роско и всех сведущих в мореплавании людей и прочих священнослужителей. Открываю я тайну из страха, что уподоблюсь им, сделавшись скрытным, бесстыдным и самоупоенным. Выскажу теперь все: любой юноша с нормальным серым веществом мозга, нормальным воспитанием и обыкновеннейшими способностями может добыть книги, карты, инструменты и научиться навигации. Не поймите меня превратно. Стать моряком – другое дело. Этому не научиться в один или два дня, на это нужно убить годы. Поэтому плавать с помощью одного лага можно только после длительной учебы и практики. Но плавать, ориентируясь по Солнцу, Луне и звездам, – это теперь благодаря усилиям астрономов и математиков детская игра. Любой юноша может научиться ей в неделю. Еще раз прошу, не поймите меня превратно. Я не хочу сказать, что по истечении недели такой юноша сможет взять на себя управление пароходом водоизмещением в пятьдесят тысяч тонн, который идет со скоростью двадцати узлов в открытом море, мчась от одного материка к другому и в хорошую погоду и в шторм, при ясном и при облачном небе, при помощи компаса с фантастической точностью прокладывая путь к земле. Я хочу сказать только, что юноша, о котором я говорил, может сесть на надежное парусное судно и отправиться в плавание по океану, совсем не будучи знаком с навигацией, и по прошествии недели он настолько ознакомится с нею, что в состоянии будет определять то место, где он находится. Он сможет вполне точно измерить меридиональную высоту, и, узнав ее, он через десять минут, произведя необходимые вычисления, найдет координаты места. У него на борту нет ни груза, ни пассажиров, ничто не заставляет его торопиться до цели, он может спокойно плыть, а если он усомнится в своем искусстве мореплавания и испугается, как бы не наскочить на землю, он может лечь в дрейф на всю ночь и только с наступлением дня пускаться в дальнейший путь. Джошуа Слокум несколько лет тому назад совершил кругосветное плавание на паруснике длиной в тридцать семь футов и один управлял им. Я никогда не забуду того места в его рассказе об этом путешествии, где он восторженно приветствует тех молодых людей, которые захотят на таких же небольших суднах совершить подобные же путешествия. Меня захватила эта мысль, захватила до такой степени, что я взял с собою в путешествие мою жену. Экскурсия бюро Кука покажется рядом с таким путешествием совершенной чепухой. А сколько удовольствия оно доставит! И в довершение всего послужит молодому человеку хорошей наукой: он узнает многое о внешнем мире, увидит неведомые страны, людей и природу, но он познает также и мир внутренний, изучит и поймет самого себя, познает свою душу. А какая это школа для выдержки, характера! Юноша познает здесь пределы своих возможностей, а затем неминуемо будет стараться расширить эти пределы. И вернется из такого плавания и лучшим и более значительным человеком. А что касается спорта, то лучше нет спорта, чем обойти кругом света, выполняя всю работу собственными руками, завися только от одного себя, и, вернувшись наконец туда, откуда отправился, мысленно представить себе стремительно мчащуюся в мировых пространствах нашу планету, вокруг которой вы совершили свое путешествие, и сказать: «Я сделал это; собственными руками сделал я это. Я обошел вокруг вращающегося шара. Я могу путешествовать один, без приставленного ко мне в качестве няньки капитана, который направлял бы мой путь по морям. Я не могу полететь на другие звезды, но на этой звезде я хозяин!» Когда я дописываю эти строки, я поднимаю глаза и смотрю на море. Я нахожусь в заливе Вайкики, на острове Оаху. Далеко по бледно-голубому небу тянутся облака над зеленоватой бирюзой океана. Ближе к берегу вода переходит в изумрудный и оливковый цвета. Около коралловых рифов она становится дымчато-лиловой, с кроваво-красными пятнами. Затем чередуются ярко-зеленые и рябиново-красные полосы, указывая места песчаных и коралловых отмелей. Через все эти изумительные краски и над ними и из них бьет и грохочет великолепный прибой. Как я уже сказал, я поднимаю глаза – и вдруг на белом гребне налетающей волны я вижу прямую темную фигуру не то сирены, не то морского божества; оно стоит в дымящейся пене, гребень каждое мгновение вздымается и падает, брызги окутывают его по пояс, и волна кипит, вынося его к берегу одним могучим разбегом. Это канака на своей доске. И я знаю, что как только я закончу эти строки, я тоже окажусь в этой вакханалии красок и кипящего прибоя и буду пробовать тоже кататься на гребнях, как он, и буду падать, – как он, разумеется, никогда не падает, – но зато буду жить так остро, как немногие из людей. И картина этого моря, горящего разноцветными огнями, и образ летящего в волнах морского божества, конечно, достаточное основание для молодых людей плыть на запад и еще дальше на запад, до тех пор все на запад и на запад, пока они не окажутся опять на родине. Но вернемся к навигации. Пожалуйста, не подумайте, что я уже изучил ее вдоль и поперек. Я знаю только основы навигации, и мне еще многое осталось выучить. На «Снарке» имеется масса увлекательных книг по навигации, которые до сих пор ждут меня. Имеются, например, угол опасности Лекки – очень интересный угол – и линия Сомнера, которая определит вам безошибочно – когда вы уже окончательно собьетесь с дороги – не только то место, где вы находитесь, но и те места, где вас нет. Существуют дюжины дюжин различных способов определения положения судна, и нужно посвятить изучению целые годы, чтобы овладеть всеми тонкостями. Но даже в том немногом, чему мы научились, были пробелы, чем и объяснялось странное поведение «Снарка». Так, например, в четверг, 16 мая, пассат совсем стих. В течение двадцати четырех часов, до самого полудня пятницы, мы, согласно показаниям лага, не прошли и двадцати миль. Вот, однако, наше положение на море в четверг и в пятницу, согласно нашим полуденным астрономическим наблюдениям: Расстояние между этими двумя точками на карте равнялось приблизительно восьмидесяти милям. А мы прекрасно знали, что не прошли и двадцати миль. Вычисления наши были безукоризненно правильны. Мы несколько раз проверяли их; ошибка была сделана во время наблюдений. Правильное наблюдение требует практики и ловкости, особенно на таком небольшом судне, как «Снарк». Непрерывная качка судна и близость глаза наблюдателя к поверхности воды очень мешают. Большая волна, поднимающаяся где-нибудь за милю от вас, в состоянии совсем закрыть горизонт. Четверг………… 20°57? 9» ………… 152°40?30». Пятница………… 21°15?33». ………… 154°12? — Но в данном случае действовал другой мешавший нам фактор. Солнце, совершая свой годичный путь по небу к северу, увеличивало свое склонение. На девятнадцатой параллели северной широты Солнце в половине мая стоит почти над головой. Высота его в полдень равна восьмидесяти восьми или восьмидесяти девяти градусам. Если бы она равнялась девяноста градусам, Солнце находилось бы совсем в зените. Только назавтра узнали мы кое-что о том, как ловить Солнце, когда оно почти перпендикулярно над головой. Роско приготовился ловить Солнце на востоке и настаивал на своем, хотя оно явно намеревалось пройти меридиан на юге. Со своей стороны я решил ловить его на юго-востоке, но постепенно уклонился на юго-запад. Как видите, мы еще продолжали учиться. Наконец, когда судовые часы показывали двадцать пять минут первого, я провозгласил полдень по Солнцу. Это значило, что наше местоположение на поверхности земли изменилось на двадцать пять минут, что равняется приблизительно шести градусам долготы, или тремстам пятидесяти милям. А это доказывало, что «Снарк» шел со скоростью пятнадцати узлов в течение двадцати четырех часов, – а мы и не заметили! Вышло смешно и нелепо… Но Роско, продолжая смотреть на восток, утверждал, что полдень еще не наступил. Он намерен был уверить нас, что мы идем со скоростью двадцати узлов. Тут мы начали быстро поворачивать наши секстаны по горизонту, и куда бы мы ни глядели, всюду мы видели Солнце до странности низко над горизонтом, а иногда и ниже его. В одном направлении Солнце говорило нам, что еще раннее утро, а в другом – что полдень давно миновал. Но Солнце показывало время правильно – значит, ошибались мы. И до самого ужина мы просидели в каюте, стараясь разобрать этот вопрос с помощью книг и найти, в чем же состояла наша ошибка. Мы напутали в наших наблюдениях на этот раз, но мы не путали в следующий раз. Мы научились. И мы хорошо научились, лучше даже, чем сами предполагали. Как-то раз в начале второй вечерней вахты мы с Чармиан на баке играли в карты. Вдруг я увидел впереди какие-то горы, окутанные облаками. Мы, конечно, обрадовались земле, но я был очень огорчен нашими познаниями в навигации. Я полагал, что мы научились кое-чему, а согласно нашим наблюдениям в полдень, даже если прибавить то расстояние, которое мы прошли с тех пор, земля должна была находиться не ближе ста миль. Но это была земля, таявшая на наших глазах в лучах заката. Спорить было не о чем. Значит, наши вычисления неправильны. Но нет, они были правильны. Просто показалась вершина горы Халеакала, Обители Солнца, величайшего потухшего вулкана на всем земном шаре. Он поднимается на десять тысяч футов над уровнем моря, и его видно на расстоянии ста миль. Мы шли к нему всю ночь со скоростью семи узлов, а наутро Обитель Солнца по-прежнему стояла на горизонте, и потребовалось еще много часов, чтобы добраться до нее. – Это остров Мауи, – решили мы после исследования карты. – Следующий остров, намечающийся на горизонте, – Молокаи, где находится колония прокаженных. А еще следующий – Оаху. Вон гора Макапуу. Завтра мы будем в Гонолулу. Выходит, что наши познания в навигации совсем уж не так плохи. Глава V. Первая остановка в пути – На море совсем не будет скучно, – обещал я своим товарищам перед отправлением. – Море полно жизни. Оно так населено живыми существами, что мы каждый день будем встречать что-нибудь новое. Как только мы пройдем Золотые Ворота и повернем к югу, мы увидим летучих рыб. Будем поджаривать их на завтрак. Будем также бить макрелей и дельфинов острогой с бушприта. И потом акулы. Акул будет без конца. Мы прошли Золотые Ворота и повернули к югу. Горы Калифорнии исчезли мало-помалу с горизонта, а солнце с каждым днем становилось жарче. Но летучих рыб не было; макрелей и дельфинов тоже не было. Океан был совершенно лишен жизни. Никогда раньше я не плавал по такому пустынному океану. Прежде в этих самых широтах я всегда встречал летучих рыб. – Ничего, – говорил я. – Подождите, пока мы поравняемся с берегом Южной Калифорнии. Там мы увидим летучих рыб. Мы поравнялись с Южной Калифорнией, мы прошли вдоль всей Калифорнии, мы шли вдоль мексиканского побережья, а летучих рыб не было. И ничего другого не было. Никакой жизни. Дни шли, и это отсутствие жизни становилось удручающим. – Не беда, – говорю я. – Как только мы встретим летающих рыб, мы встретим и все остальное. Летучие рыбы это вроде авангарда океана. Как только увидим летучих рыб, сразу явится и все остальное. Чтобы попасть на Гавайские острова, мне нужно было бы держать на юго-запад, а я все держал на юг. Мне непременно хотелось отыскать этих летучих рыб. Наконец, настало время повернуть прямо на запад, если я хотел попасть в Гонолулу. Но я все продолжал идти на юг. На девятнадцатом градусе широты мы увидели первую летучую рыбу. Она казалась очень одинокой. Я заметил это. Пять пар внимательных глаз обшаривали море целый день, но не заметили больше ни одной. А в следующие дни они попадались так скупо, что прошла целая неделя, пока все мои спутники заметили каждый по одной летучей рыбе. А что касается до дельфинов, макрелей и прочих морских созданий, то их совсем не было. Ни одна акула ни разу не разрезала водной поверхности своими темными зловещими плавниками. Берт ежедневно купался в море, держась за ватер-штаг под бушпритом. И ежедневно говорил нам, как он отпустит наконец штаг и будет купаться по-настоящему. Я всячески уговаривал его не делать этого. Но он перестал считать меня авторитетом по части моря. – Если акулы здесь есть, – говорил он, – то почему же они не показываются? Я уверял его, что они сейчас же покажутся, как только он отпустит штаг и поплывет в море. Собственно, я запугивал его нарочно. Я сам в это не верил. Два дня мне удавалось удерживать его. А на третий день ветер упал, и стало очень жарко. «Снарк» двигался со скоростью одного узла. Берт спрыгнул в воду с бушприта и поплыл. И вот странная превратность судьбы! Мы проделали более двух тысяч миль по океану и не видали акул. А тут через пять минут после того, как Берт взобрался на судно, черный плавник акулы резал воду, кружась около «Снарка». Что-то с этой акулой было не так. Ее появление смутило меня. С какой стати она очутилась посреди пустынного океана? Чем больше я об этом думал, тем это становилось непонятнее. Но через два часа мы заметили землю – и тайна объяснилась. Акула явилась к нам от берега, а не из необитаемых глубин океана. Она была вестником земли. Через двадцать семь дней по выходе из Сан-Франциско мы подходили к острову Оаху, принадлежащему к группе Гавайских островов. Рано утром мы обогнули Алмазную Вершину и очутились против Гонолулу. И тут океан внезапно закипел жизнью. Сверкающие эскадроны летающих рыб пронизывали воздух. За пять минут мы их насчитали больше, чем за все предыдущее путешествие. И еще какие-то другие толстые рыбы выпрыгивали из воды. Жизнь была всюду: и на море и на берегу. Мы видели мачты и пароходные трубы в гавани, гостиницы и купальни по всей бухте Вайкики, и уютные дымки домов по вулканическим склонам Пуншевой Чаши и Тантала. Таможенный катер летел к нам на всех парах, а большая стая дельфинов проделывала у носа «Снарка» самые уморительные прыжки. К борту подошла шлюпка портового врача, а большая морская черепаха выставила из воды спину и голову и с любопытством посмотрела на нас. Ни разу еще на море не было вокруг нас такого водоворота жизни. Какие-то незнакомые лица появились на палубе, кричали незнакомые странные голоса, и перед глазами замелькали настоящие сегодняшние газеты с телеграммами из всех частей света. Из них мы узнали, между прочим, что «Снарк» со всем экипажем погиб в море и что это было совершенно никудышное судно. Однако, пока мы читали это печальное сообщение, радиотелеграф на вершине Халеакала получил известие о благополучном прибытии «Снарка» в Гонолулу. Это была первая остановка «Снарка» – и какая остановка! Двадцать семь дней мы пробыли в пустынях океана, и нам довольно трудно было принять в себя столько жизни. Главное – сразу. Мы были ошеломлены, как пробудившиеся Рипы Ван-Винкли, и нам казалось, что все это во сне. С одной стороны «Снарка» светло-голубое небо скатывалось в светло-голубое море. С другой – море вздымалось огромными изумрудными волнами, разбивавшимися снежной пеной о коралловые рифы бухты. А выше, на берегу, мягкими зелеными уступами поднимались плантации сахарного тростника, взбираясь на крутые склоны, которые затем переходили в зубчатые вулканические хребты, окутанные туманами тропических ливней и огромными шапками принесенных пассатом облаков. Если это был сон, то чудесный сон. «Снарк» развернулся и пошел в изумрудный прибой, который вздымался и грохотал по обеим его сторонам, и совсем близко от нас рифы скалили свои длинные, бледно-зеленые угрожающие зубы. Внезапно сам берег двинулся на нас и охватил «Снарк» хаосом своих зеленых рук. Не было уже опасного прохода между рифами, не было изумрудного прибоя и бледно-голубого океана – ничего не было, кроме мягкой, теплой земли, застывшей лагуны и купающихся в ней темнокожих ребят. Океана больше не было. Якорь «Снарка» загрохотал цепью – и мы стали. Все было так красиво и странно, что мы никак не могли поверить в реальность окружающего нас великолепия. По карте это место называется Жемчужной бухтой, но мы его назвали Бухтой Снов. К нам подошла шлюпка: это члены местного яхт-клуба явились поздравить нас с приездом и сделали это с истинно гавайским гостеприимством. Это были, конечно, самые обыкновенные люди из плоти, крови и всего прочего, но появление их не нарушило очарования сна. Последние наши воспоминания о людях были связаны с появлением судебных приставов и маленьких перепуганных коммерсантов с потертыми долларами вместо душ. Эти людишки в смрадной атмосфере угля и копоти вцепились в «Снарк» грязными цепкими руками, не отпуская его в мир приключений и снов. Но люди, встретившие нас здесь, были чистыми и прекрасными. На щеках их лежал здоровый загар, а глаза были ясными – они не потускнели и не загородились линзами очков от блеска вечно пересчитываемых долларов. Нет, эти люди только еще больше убедили нас, что мы видим прекрасный сон. Мы вышли вслед за этими чудесными людьми на волшебный зеленый берег. Мы высадились на миниатюрной пристани, и сон стал еще чудеснее. Не забудьте, что в продолжение двадцати семи дней мы качались по океану на маленьком «Снарке». В течение двадцати семи дней не было ни одной минуты без этого качающегося движения. Оно вошло уже в нашу плоть и кровь. И тела и души наши так долго качало и подкидывало, что когда мы вышли на миниатюрную пристань, мы все еще продолжали качаться. Мы, естественно, приписывали это самой пристани. Своего рода психологический обман. Я заковылял вдоль пристани и чуть не слетел в воду. Взглянул на Чармиан – и ее походка меня опечалила. Пристань ни в чем не уступала палубе судна. Она поднималась, вздрагивала, качалась и стремительно летела вниз; а так как держаться было не за что, то мы с Чармиан должны были прилагать все усилия, чтобы не упасть в воду. Я никогда не видал такой каверзной пристани! Когда я смотрел на нее, она переставала качаться, но как только мое внимание отвлекалось чем-нибудь, она опять становилась «Снарком». Один раз я поймал ее все-таки, как раз, когда она встала отвесно; я посмотрел на ее противоположный конец с высоты около двухсот футов – и, честное слово, это была настоящая палуба настоящего судна, бросающегося вниз с гребня волны. Наконец, поддерживаемые нашими новыми друзьями, мы кое-как преодолели пристань и ступили на твердую сушу. Но и суша оказалась не лучше. Первое, что она вздумала сделать, – это быстро накрениться в сторону вместе со всеми горами и даже с облаками, и я далеко-далеко мог проследить ее крен. Нет, это не была устойчивая, твердая земля, иначе она не выкидывала бы таких номеров. Она была так же нереальна, как и весь этот берег. Того и гляди, рассеется, как облачко пара. Мне пришла в голову мысль, что это, может быть, моя вина: просто съел чего-нибудь и вот теперь кружится голова. Но я взглянул на Чармиан и ее неуверенную поступь: как раз в это мгновение она качнулась и толкнула шедшего рядом с ней яхтсмена. Я заговорил с ней, и она тотчас же пожаловалась мне на странное поведение земли. Мы шли через широкую волшебную лужайку, потом по аллее царственных пальм, и опять через лужайку, еще более волшебную, осененные благодатной тенью стройных деревьев. Воздух звенел птичьими голосами и был душным от роскошных теплых ароматов огромных лилий, пылающих хибискусов и других странных, опьяняющих тропических растений. Сон становился непереносимо прекрасным для нас, видевших перед собой так долго только соленую воду в беспрерывном движении. Чармиан протянула руку и уцепилась за меня. «Не может выдержать этой красоты», – подумал я. Но оказалось другое. Когда я расставил ноги, чтобы поддержать ее, я заметил, что лужайка и кусты качаются и кружатся. Это было совсем как землетрясение, только маленькое, оно скоро прошло и никому не причинило вреда. И главное – отчаянно трудно было поймать ее, то есть землю, на этих фокусах. Пока я следил за нею, ничего не происходило, но стоило мне только отвлечься чем-нибудь посторонним, все кругом начинало качаться и волноваться. Один раз мне удалось при быстром и внезапном повороте головы поймать красивое движение пальм, описывающих огромную дугу через все небо. Но как только я поймал это движение, оно прекратилось, и вокруг меня был прежний безмятежный сон. Наконец мы вошли в сказочный дом с широкой прохладной верандой – дом, где могли жить только сказочные существа, питающиеся лотосом. Окна и двери были широко распахнуты, и пение птиц и ароматы цветов приплывали и уплывали через них. Стены были затянуты плетеными циновками из кокосовых волокон. Небольшие диваны, покрытые ковриками из зеленой травы, заманчиво глядели отовсюду, и тут же стоял большой рояль, который должен был издавать, как мне казалось, только баюкающие звуки. Служанки-японки в национальных костюмах порхали вокруг бесшумно, как бабочки. Все было овеяно сверхъестественной свежестью. Ничего похожего на грубые нападения солнца и ветра в безбрежном море. Нет, положительно, все это было чересчур хорошо. Это не могло быть реальностью. Я понял это, потому что, быстро обернувшись, поймал рояль на каком-то подозрительном пируэте в углу комнаты. Я не сказал ничего: как раз в это время к нам подошла прелестная женщина, настоящая мадонна, одетая в белые разлетающиеся одежды, в сандалиях, поздоровалась с нами так, как будто она знала нас всю жизнь. Мы сели за стол на веранде, где вкушают лотос; нам прислуживали бабочки, и мы ели удивительные кушанья и пили нектар, который называют здесь пои. Но по временам сон грозил растаять. Он вздрагивал и туманился, как радужный мыльный пузырь, готовый лопнуть. Я взглянул на зеленую лужайку, на стройные деревья и цветы хибискуса и вдруг почувствовал, что стол двигается. Стол и мадонна против меня, и веранда, где вкушают лотос, и пылающие хибискусы, и лужайка, и деревья – все вдруг взметнулось кверху и затем тяжело полетело вниз, как с гребня чудовищной волны. Я судорожно ухватился за ручки кресла и удержался. У меня было такое чувство, что я держусь не только за стул, но и за самый сон и удерживаю его. Я нисколько не был бы удивлен, если бы вдруг кругом зашумело море, смыло бы всю эту волшебную страну и я очутился бы опять на «Снарке», опять на руле, с таблицами логарифмов в руке. Но сон не исчезал. Я украдкой взглянул на мадонну и ее супруга. Они не изменились. И блюда не сдвинулись со стола. И хибискусы, и деревья, и трава были на месте. Ничто не изменилось. Я выпил еще немного нектара, и сон стал реальнее, чем когда-либо. – Не хотите ли чаю со льдом? – спросила мадонна, и конец стола, где она сидела, осторожно наклонился, и я ответил «да» уже под углом в сорок пять градусов. – Вот вы говорили об акулах, – сказал ее муж. – Там, на Ниихау, был один человек… В это мгновение стол качнулся и стал подниматься на дыбы; я смотрел на говорившего снизу, под углом в сорок пять градусов. Так шел завтрак, и я был счастлив, что по крайней мере могу не видеть походки Чармиан и не огорчаться. Вдруг какое-то таинственное слово испуга сорвалось с губ небожителей. «Ну вот, – подумал я, – конец прекрасному сновидению». Я с отчаянием вцепился в стул, твердо решившись вернуться в реальность «Снарка», захватив с собою вещественное доказательство существования страны лотоса. Я чувствовал, как сон притаился и сейчас уйдет. Но вот опять прозвучало таинственное страшное слово. Оно звучало как-то вроде: «ре-пор-теры». Я взглянул и увидел, что три человека направляются к нам через лужайку. О милые, благословенные репортеры! Значит, все-таки этот сон был настоящей, неоспоримой реальностью! Я посмотрел вдаль, на сияющее море и увидел «Снарк», стоявший на якоре, и вспомнил, что я приплыл на нем от Сан-Франциско до Гавайских островов, и что вот это – Жемчужная бухта, и что сейчас меня с кем-то знакомят, и я уже отвечаю на первый вопрос: – О да, погода была чудесная всю дорогу! Глава VI. Спорт богов и героев Да, это действительно лучший спорт для прирожденных героев. Трава в бухте Вайкики растет у самой воды. Деревья тоже. И вот сидишь под их сенью и глядишь на величественный прибой, накатывающийся к самым твоим ногам. На расстоянии полумили, там, где рифы, из безмятежной бирюзовой глубины выскакивают вдруг косматые белогривые валы и мчатся к берегу. Они летят друг за другом, захватывая целую милю в ширину, с дымящимися хребтами – белые батальоны бесчисленной армии океана. А ты сидишь и слушаешь несмолкаемый гул, и смотришь на бесконечную их процессию, и чувствуешь себя маленьким, жалким перед бешеной силой, воплотившейся в их реве и ярости. Чувствуешь себя микроскопически крохотным, и одна мысль о том, что можно вступить в бой с этими волнами, заставляет содрогаться от страха. Эти волны, длиною в целую милю, эти зубастые чудовища весят добрую тысячу тонн и мчатся к берегу быстрее, чем может бежать человек. Можно ли отважиться на это? Нет, нельзя, – решает трепещущий разум; и ты сидишь, и глядишь, и думаешь: как хорошо нежиться на траве, в тени у берега!.. И вдруг там, где вздымается к небесам могучий седой вал из водоворота пены, взбитой как сливки, показывается морской бог. Сначала на головокружительно несущемся гребне, нарастающем, нависающем, обрушивающемся вниз, появляется его голова. Потом черные плечи, грудь, колени, ноги – все выступает на белом фоне, как яркое видение. Там, где за минуту до этого была лишь дикая стихия и непокорный рев воды, стоит теперь человек, стоит прямо, во весь рост, а не бьется судорожно из последних сил, не падает, не гибнет под ударами могучих чудовищ, нет, он возвышается над ними, спокойный, великолепный, стоит на самой вершине – и только ноги его захватывает кипящая пена, да соленые брызги взлетают до колен, а все его тело – в воздухе, в солнечном свете, и он летит в этом воздухе, летит вперед, летит так же быстро, как гребень, на котором он стоит. Это Меркурий, смуглый Меркурий. На ногах у него крылья, а в них вся сила и быстрота океана. Он выскочил из пучины, оседлав волну, он скачет на ней, а она ревет и мечется под ним и не может сбросить его. А он даже не борется с ней, даже не балансирует. Он стоит неподвижный, бесстрастный, как каменное изваяние, вознесенное каким-то чудом со дна океана. И он летит прямо на берег, стоя своими крылатыми ногами на белом гребне. И дико разбивается пенная волна и с протяжным, замирающим шумом растекается, обессилевшая, у ваших ног, и вот уже на берегу спокойно стоит канака, смуглый, золотой от тропического солнца. Несколько минут назад он был маленьким пятнышком за четверть мили от берега. Он взнуздал упрямое морское чудовище, он ехал на нем, и гордость победы чувствуется во всем его прекрасном теле, когда он как бы равнодушно взглядывает на вас, сидящего на берегу в тени. Он чувствует себя человеком, представителем той удивительной породы, которая покорила материю, подчинила себе всех прочих тварей земных, завладела всем миром. Все это прекрасно, когда сидишь и рассуждаешь здесь, в прохладной тени. Но, собственно говоря, вы такой же человек, из той же удивительной породы; и, значит, если канака может это делать, то и вы можете. Ступайте и пробуйте. Сбросьте одежду, которая только мешает здесь, в этом прекрасном климате. Ступайте и боритесь с океаном: окрылите свои ноги всей смелостью и силой, которыми вы наделены от природы; оседлайте дикие волны, покорите их и катайтесь на их спинах, как истинный повелитель вселенной. Вот как случилось, что я научился кататься на прибое. И теперь, когда я умею это делать, я опять повторяю с еще большей настойчивостью: это спорт богов и героев. Позвольте мне прежде всего объяснить механику этого дела. Волна – это передающееся движение. Вода, составляющая волну, сама по себе не движется. Если бы она двигалась, в том месте, где упал бы брошенный вами камень и откуда расходятся по воде круги, была бы все увеличивающаяся дыра. Нет, вода, составляющая тело волны, неподвижна. Глядя перед собой на поверхность океана, вы увидите, как та же самая вода тысячу раз будет вздыматься и падать от движения тысяч следующих одна за другой волн. Теперь представьте себе, что это движение направлено к берегу. У берега дно постепенно поднимается, и нижняя часть волны, соприкасаясь с ним, задерживается. Но вода текуча, и верхняя часть волны не столкнулась ни с каким препятствием, она продолжает мчаться вперед. А раз верхняя часть волны продолжает мчаться вперед, когда нижняя часть ее отстала, так просто это не проходит. Гребень накатывает вперед и падает вниз, клубясь и грохоча. От столкновения подножия волны с поднимающимся дном и возникает прибой. Но переход от плавного волнообразного движения к пенящимся волнам не внезапен, кроме тех случаев, когда дно моря повышается сразу. Если дно постепенно повышается на протяжении от одной четверти мили до мили, то и превращение волны протекает на таком же пространстве. Именно такое постепенно повышающееся дно у залива Вайкики, и прибой там восхитительно приспособлен к тому, чтобы кататься на нем. Вы забираетесь на хребет волны как раз тогда, когда она начинает расти, и стоите на ней все то время, пока она растет, устремляясь к берегу. А теперь перейдем к частному вопросу о технике катания на прибое. Возьмите гладкую доску в шесть футов длины и два фута ширины, с закругленными концами. Ложитесь на нее вдоль, как ложатся ребята на санки, и гребите руками, пока не доберетесь до такой глубины, где уже начинают образовываться волны. Там оставайтесь на своей доске совершенно спокойно. Волна за волной вздымается сзади, спереди, снизу, сверху, но они вас не сдвинут. Вам надо ждать волны с пенящимся гребнем. Такие волны выше и круче. Вообразите себя на доске, на переднем склоне такой высокой волны. Если бы волна стояла неподвижно, вы бы скатились с нее, как дети на салазках с горы, «Позвольте, – говорите вы, – волна ведь не стоит на месте». Верно, волна не стоит на месте, но вода, образующая ее, стоит на месте, и в этом весь секрет. Если вы установите доску на переднем склоне волны, то вы будете все время скользить по ней, никогда не достигая ее подножия. Пожалуйста, не смейтесь! Пусть склон волны будет всего-навсего шесть футов – вы все-таки будете соскальзывать с него на протяжении четверти мили или полмили и все-таки не достигнете подножия. Потому, что, видите ли, если волна – это только передача движения и если вода, образующая волну, все время меняется, то новая вода будет подыматься под вами по мере того, как передвигается волна. Вы соскальзываете по этой новой воде, но оказываетесь в прежнем положении на волне, все время скользя вниз по воде, которая с такой же скоростью подымается под вами, образуя вашу волну. Вы скользите со скоростью, равной быстроте движения волны. Если она движется со скоростью пятнадцати миль в час, вы тоже скользите со скоростью пятнадцати миль в час. Между вами и берегом лежит водное пространство в четверть мили. Волна катится, вода услужливо вздымается, остальное доделывает сила тяжести – и вы скользите, скользите вниз на протяжении всей четверти мили. Если же вы по-прежнему думаете, что вода движется вместе с вами, погрузите в нее руки и попробуйте грести, вы почувствуете при каждом ударе, что вода убегает у вас из-под ладоней с той же скоростью, с какой вы мчитесь вперед. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/dzhek-london/puteshestvie-na-snarke-62647632/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Sellers (англ.) – торгаш, купец.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 199.00 руб.