Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Вуаль темнее ночи Ольга Баскова Свидание с детективом В местном театре прямо во время спектакля произошло убийство – погиб известный актер, любимец женщин Роман Бучумов. По сути, убил Романа его коллега – актер Валерий Руденко, именно он вонзил кинжал в его сердце. Но оперативники, расследующие это дело, ищут злоумышленника, который подложил настоящее оружие взамен бутафорского. А вскоре выясняется: в театре видели странную женщину в длинном черном пальто и закрывающей лицо черной шляпе с вуалью… Ольга Баскова Вуаль темнее ночи Глава 1 Дмитрий Новиков проснулся поздно ночью от какого-то шума в квартире. Он свернулся калачиком на постели и прислушался. Казалось, кто-то ходил по детской, где сейчас никого не было: жена с двумя дочерьми гостила у матери в Залесске. Дмитрий слышал, что пустые квартиры и дома всегда полны разных звуков, и постарался снова погрузиться в сон. Однако это ему не удалось. В детской явно кто-то был, и этот кто-то, кажется, даже пытался сдвинуть с места кроватку младшей девочки. Мужчине стало страшно. – Этого не может быть! – попытался он успокоить себя. – Здесь никого нет. Тем не менее он сжался под одеялом. И явственно услышал, как скрипнула дверь. Кто-то вышел из комнаты дочерей и направлялся по коридору в спальню, где на кровати свернулся калачиком хозяин, дрожавший от страха. – Но сюда никто не мог войти, – от этих слов ему не полегчало. И сам ночной гость делал все, чтобы хозяин его услышал. Новиков накрылся с головой и принялся шептать молитвы, ругая себя за то, что не слушал жену и не часто посещал церковь. В памяти воскресла только «Отче наш», и Дмитрий принялся читать. Однако это не помогло. Теперь скрипнула дверь в спальню, и сквозь щель он увидел в дверном проеме высокую фигуру в черной шляпе и длинном черном пальто. Свет от фонаря падал на ее лицо, закрытое вуалью. – Этого не может быть, – снова произнес Дмитрий и затаил дыхание. Фигура в черном немного постояла у входа и повернулась спиной. Тяжелые шаги возвещали о том, что незнакомка (он не сомневался, что это была женщина) направилась к входной двери. И действительно, вскоре он услышал, как входная дверь захлопнулась. Новиков еще немного полежал, прислушиваясь к стуку собственного сердца, потом вскочил с постели и побежал в коридор. Если это все ему померещилось, хотя он сегодня не употреблял алкоголь или какое-нибудь лекарство, способное вызвать галлюцинации, то дверь будет заперта. У них не английский замок, это во-первых. Во-вторых, без ключей в квартиру не проникнуть. Зажмурив глаза, Дмитрий потянул на себя тяжелую дверь. Она поддалась легко. И он убедился: все, что ему довелось видеть сегодня, – не сон. Стиснув зубы, Новиков запер дверь и набрал номер полиции. Дежурный отозвался бодро, и мужчине стало легче. – Ко мне проникли в квартиру, – прошептал он и не узнал собственного голоса. На том конце равнодушно поинтересовались: – Воры? – Я не знаю, – пролепетал Новиков. Полицейского такой ответ не обрадовал: – Как это не знаете? У вас в квартире посторонние? Или я чего-то не понимаю? – Она уже ушла, – Дмитрий взял трубку городского телефона и прошел в детскую. Все стояло на своих местах. Впрочем, это было не совсем так. Кровать младшей дочери все же немного сдвинута. – Она передвинула кровать дочери, – сказал Новиков. Дежурный раздраженно дышал в трубку: – Кто она? – Та, которая приходила ко мне сейчас, – пояснил хозяин, сам удивляясь, до чего по-идиотски звучит каждое его слово. – У вас что-нибудь украли? – спросил дежурный. Новиков достал шкатулку, где находились драгоценности жены и деньги, и пересчитал купюры. Все было на месте. – Ничего не украли, – проговорил он. – Понимаете, она неизвестно как проникла в мою квартиру, немного сдвинула кровать дочери, появилась у меня в спальне и потом ушла. Я не знаю, откуда у нее ключи. Полицейский уже не скрывал своего раздражения: – Так кто это был? – Женщина, – попытался объяснить Дмитрий. – Вся в черном. В шляпе с вуалью и длинном пальто. На том конце хихикнули: – Ты пьяный? Какого черта сюда звонишь? Иди протрезвей. – Но я не пьяный и не наркоман. – Новиков еще надеялся, что его поймут. – Я проснулся и увидел в своей квартире эту женщину. – А чертей ты случайно не видел? – снова усмехнулся дежурный и потом сурово сказал: – В общем, так: чтобы ты сюда больше не звонил. Возможно, сейчас кого-то грабят или убивают, а я валяю дурку с тобой. Пошел к черту. В трубке раздались короткие гудки. Дмитрий положил ее и сел на кровать. Он понял: его рассказу, возможно, не поверит даже жена. * * * Лидия Алексеевна Мирбах полусидела на подушке в кровати, погруженная в тревожные раздумья. Несмотря на позднее время – за полночь, спать не хотелось. Женщина думала о своей дальнейшей жизни и о судьбе дочери и внука. Вот уже несколько лет, как она узнала о своем диагнозе – остеопорозе, который прогрессировал с каждым годом. Боли в ногах постепенно приковывали к постели. Она давно уже не выходила на улицу и просила молодую соседку купить ей необходимые продукты. Дочь появлялась редко, только по выходным, но Лидия Алексеевна на нее не обижалась. Ее девочка сама воспитывала ребенка, оставшись без мужа, и хотела, чтобы у лишенного отцовской заботы парня было все. Мирбах подумала о нелегкой жизни подростков, родители которых не зарабатывают большие деньги. Кругом столько соблазнов, их сверстники ходят с дорогими мобилками, облаченные в дорогие шмотки, разъезжают на дорогих машинах. А что остается им? Смотреть и завидовать? Если бы только так. Но ведь самые бедные становятся всеобщим посмешищем, изгоями. Вот дочь и пахала на нескольких работах, пытаясь одеть и обуть сына. Нет, Машу она не осуждала. Зато Андрюшку, внучка, осуждала по полной. С одной стороны, соблазнов действительно много, и не у каждого родителя есть деньги, чтобы удовлетворить все запросы отпрыска. Но, с другой стороны, и заработать самому сейчас тоже можно. В конце концов, устройся продавцом в палатку на лето, раздавай рекламные проспекты… Она видела на улицах бойких девушек и юношей, что-то усердно предлагавших проходившим мимо людям. А ведь они ничем не хуже Андрея. Однако внук категорически не желал пошевелить и пальцем, зато целыми днями просиживал за компьютером и ее не навещал. Однажды она попыталась воздействовать на него другим методом. – Знаешь, Андрей, – сказала ему Лидия Алексеевна по телефону, – у меня совсем отказали ноги. Ты мог бы мне очень помочь, если бы после школы сбегал на рынок или в магазин. А я бы подкинула тебе денег из своей пенсии. Парень фыркнул в трубку: – Бегать за твои копейки? Что я на них куплю? Билет на автобус? Отвяжись, бабка. Но однажды он сам возник на пороге – растерянный, какой-то растрепанный и, задыхаясь, проговорил: – Давай я сбегаю в магазин или на рынок. Куда тебе нужно? Она дала ему список продуктов и деньги. Парень явился довольно быстро, впрочем, выполнив ее поручение. Она к тому времени кое-как поднялась с кровати и приготовила чай с оладьями. Андрей пил, угрюмо поглядывая на бабушку. – У тебя какие-то проблемы? – поинтересовалась Лидия Алексеевна. Он мрачно кивнул: – Хуже некуда. Только ты можешь помочь. Старушка вздрогнула: – Какие проблемы? Он опустил глаза: – Я всегда мечтал иметь мотоцикл, ну, ты же знаешь, с детства просил у матери мопед, но у вас вечно не было денег. И тогда я занял у приятеля и купил мотоцикл. Мать о нем ничего не знала. Она бы заставила меня вернуть его в магазин. – Сколько? – спросила женщина. – Возможно, я подкину тебе из своих гробовых. Он рассмеялся: – Да твоих гробовых и на колеса не хватит. Я был дураком и занял под большие проценты, так хотелось его иметь. Это огромные бабки, бабуля. Лидия Алексеевна дернулась на стуле: – Если это огромные деньги и мы с матерью ничем не можем помочь, верни мотоцикл в магазин. Андрей усмехнулся: – Я бы так и сделал, только нечего возвращать. Позавчера я попал в аварию и расколотил его вдребезги. Женщина охнула: – Ты не пострадал? – Пара царапин, – он махнул рукой. – Сдается, это была подстава. – Как подстава? – Мирбах не разбиралась в жаргоне. Андрей побледнел: – Ну, понимаешь, тот парень, который одолжил мне деньги… Он давно требует вернуть сумму назад, а я все кормил его завтраками. Я не вернул бы такую сумму никогда, разве что если бы произошло чудо. – Зачем же тогда брал? – удивилась бабушка. В его серых глазах вспыхнула злость: – Я сказал: мне давно хотелось. У одних есть все, а у меня нет ничего. Я тоже хочу хоть что-нибудь. – Но у тебя есть хороший мобильный, компьютер последней модели, мне говорила мама. И одет ты неплохо, – возразила бабушка. – А я решил иметь мотоцикл, – упрямо твердил он. – Но ты меня не дослушала. Я не нарушал правила. Эта машина вдруг выскочила из переулка. Только этот гад знал, что в это время я езжу на свидание к Светке по улице Гоголя. Я врезался в джип и разбил мотоцикл. Он уже не подлежит ремонту. Однако с меня требуют еще и за джип. В общем, я влетел по полной. У Лидии Алексеевны закололо сердце. – Что же делать? – спросила она. – Они дали мне неделю сроку, – признался Андрей. – Я вижу только один выход и сейчас его озвучу. Только прошу: не ори на меня, сначала хорошо подумай. Женщина развела руками: – Я не собираюсь на тебя орать. Говори. – Ты продаешь эту квартиру и переезжаешь к нам, – выпалил внук. – Ведь все равно я ее наследник. Это заявление ошарашило старушку. Нет слов, она завещала бы квартиру дочери и внуку, но тут выходило, что внук будто ждал ее смерти. Ее охватило чувство протеста. – Никогда! – заявила она. – Эту квартиру дали твоему деду. Она дорога мне. Вот когда я умру, можешь делать с ней что хочешь. Но пока я жива, ты ее не продашь. Я хочу умереть здесь. Андрей, не стесняясь, сплюнул на пол: – Так и знал, что ты старая эгоистка. Еще раз объясняю тебе более понятным языком: я могу не дожить до оглашения твоего завещания. Получается, ты своим упрямством желаешь именно этого. Если я не верну долг в назначенный срок, они меня убьют. Она молчала. Внук решил сменить тактику. Он встал со стула, подошел к бабушке и опустился на колени: – Ну, прошу тебя. Ты допустишь, чтобы меня убили? – Обратись в полицию, – посоветовала Мирбах. – Мы можем что-нибудь продать. А на оставшийся долг проси отсрочку. Андрей рассмеялся: – Отсрочку? Да они скорее прикончат меня, чем согласятся ждать. Понимаешь, – вдруг откровенно сказал он, – они уже собирались убить меня. Но я купил себе жизнь, пообещав твою квартиру. Она оцепенела и уставилась на него, как на незнакомого человека. Парень дотронулся до ее руки: – Я буду ухаживать за тобой, как самая профессиональная сиделка, если ты поможешь мне. Когда Лидия Алексеевна обрела дар речи, она приосанилась и произнесла: – Пошел вон. Иди поработай хоть раз в жизни. Теперь оцепенел Андрей. Он привык видеть бабушку сюсюкающей с ним и всегда исполняющей его желания. А тут перед ним сидела незнакомая женщина. – Что? – изумился он. – Пошел вон, – повторила Лидия Алексеевна. Он задрожал и опрокинул чашку с чаем. – Чтоб ты сдохла, старая, – пожелал он ей на прощанье. Лидия Алексеевна откинулась на спинку стула и заплакала. Весь день она не находила себе места. Если ситуация такова, как обрисовал ее Андрей, у них действительно единственный выход. А если он просто лжет и пытается выманить у нее деньги? А ведь квартира была дорога ей в самом деле. В девяностые годы ее муж, начальник отдела в городской администрации, получил ее, и они переехали сюда. Квартира была шикарная, трехкомнатная, в центре Приреченска. Такая не светила бы им даже при хорошей должности супруга, но с бывшей ее хозяйкой случилась неприятность, и таким образом они оказались ее владельцами. Думая об Андрее, женщина уже была готова уступить ему, позвонить дочери, однако разум подсказывал: нужно все хорошо выяснить. А если Андрей лжет? Если деньги понадобились ему вовсе не на покрытие долгов за мотоцикл, а, скажем, на азартные игры или наркотики? Нет, необходимо обо всем поговорить с дочерью и попытаться каким-то образом решить проблему. Возможно, не так страшен черт, как его малюют. Эта мысль как-то успокоила женщину, и она даже задремала, однако потом проснулась и уже больше не смогла заснуть. Картины одна страшнее другой рисовались ее воображением. А вдруг Андрея уже убивают? Но нет, не может быть, Маша бы позвонила ей, что он не явился вовремя домой. Находясь в горестных и тревожных раздумьях, женщина услышала, как скрипнула входная дверь. «Неужели Андрей вернулся?» – подумала она. У внука были ключи от этой квартиры. Если это Андрей, сейчас включится свет в прихожей, и он начнет искать тапочки. Однако свет не загорелся, но послышались чьи-то тяжелые шаги. Лидии Алексеевне стало по-настоящему страшно. Почему-то вспомнились слова внука: «Чтоб ты сдохла». Вдруг он пришел ее убить? Такое случается сплошь и рядом, если верить криминальным сериалам. – Андрей? – Ей хотелось крикнуть, но голос прозвучал хрипло и надрывно. Из темноты никто не отозвался. – Ты пришел свести счеты с бабкой, я знаю, – проговорила она. – Что ж, я к этому готова. Если тебе позволит совесть… Мирбах ожидала появления внука на пороге своей комнаты, но вместо него возникло странное существо. Это была высокая женщина, одетая в длинное черное пальто и шляпу с черной вуалью. – Что вам нужно? – пролепетала Мирбах. Дама не ответила. Она немного постояла на пороге, прошла в другую комнату, потом направилась к выходу, и вскоре ее шаги стихли на лестнице. Лидия Алексеевна лежала ни жива ни мертва. Кто эта женщина? Что ей было нужно в ее квартире? И как она вообще сюда попала? Ведь дверь была заперта… Впрочем, в последнем она усомнилась. Последним, кто выходил из ее квартиры, был Андрей, а вот запер ли он за собой дверь, она не помнила. Даже если и запер, то вполне мог дать ключи какой-то даме, чтобы она явилась ночью к бабушке и напугала ее до смерти. Да, скорее всего, так и есть. Вот паршивец, негодяй, молодой бездельник! Теперь уж он точно ничего от нее не получит. И разговаривать она больше с ним не будет, просто не пустит в квартиру. Мирбах усилием воли заставила себя встать и подошла к двери. Она заперла ее на все замки, повесила цепочку. Вот теперь его друзья сюда не войдут, как и он сам. А завтра она позвонит Маше и устроит ей. Хорошего же человека они с ней воспитали! * * * Эдик Васин, молодой журналист из журнала «Промоушен-тайм», созданного недавно женой одного предпринимателя, единственного в городе журнала с глянцевой обложкой, освещавшего жизнь Приреченска и его обитателей, которые вызывали интерес горожан, вернулся с затянувшегося корпоратива. Голова раскалывалась. Видно, водка, принесенная его коллегой, оказалась невысокого качества. – Ну, Рюмшин, гад ты ползучий, – пробормотал парень. Дело было в том, что они скинулись на выпивку и закуску и поручили его приятелю, фотографу Петьке Рюмшину, сбегать в гастроном и купить продукты хорошего качества. Рюмшин пообещал, однако вместо сервелата купил вареную колбасу, вместо шампанского – одну водяру, но утверждал, что она очень дорогая и он потратил на нее почти все деньги. Тогда ему все же поверили, однако теперь Эдик в этом сомневался. От хорошей водки не мутнеет голова и не тошнит. Скорее всего, друг сэкономил, чтобы присвоить деньги. Конечно, это не лезло ни в какие ворота. Гнев вызвал новый приступ тошноты. Промучившись таким образом, Эдик собрался встать с постели, глотнуть воды и очистить желудок, и уже привстал, как вдруг услышал, что входная дверь открылась и в коридоре послышались чьи-то шаги. «Это еще что такое?» – подумал он. Васин был не робкого десятка, к тому же водка придала ему храбрости. Надев тапочки, он вышел в коридор, припоминая, запер ли дверь. В коридоре возле вешалки стояла высокая женщина. Длинное черное пальто скрывало фигуру, а старомодная шляпа с вуалью – лицо. Минуту они молча смотрели друг на друга. – Как вы сюда попали? – поинтересовался Васин. – И что вам здесь нужно? Сейчас уже позднее время, и я не принимаю. Она пошатнулась, подалась вперед, и его окатило волной страха. Он хотел сказать, чтобы она убиралась ко всем чертям, однако язык прилип к гортани. Дама постояла еще минуту, направилась к двери и вышла в коридор. Эдик словно застыл в прихожей, потом опомнился, запер дверь и пошел в ванную. Там он подставил голову под струю холодной воды, вдоволь напился и побежал в туалет. После этой процедуры стало намного легче, и Эдик задумался о непрошеной гостье. Кто она такая? Как тут появилась? Неужели Рюмшин подмешал в водку какой-нибудь галлюциноген? Скорее всего, так и есть, потому что Эдик не уверен, реальная ли дама стояла перед ним. Надо было хотя бы дотронуться до нее. Завтра он покажет этому Рюмшину. Будет у него бледный вид! От этой мысли Эдику стало легче. Он отправился спать и заснул, как только коснулся головой подушки. Глава 2 Первые весенние дни в Приреченске выдались довольно холодными, хотя в воздухе уже чувствовалась весна. Снег все еще лежал сугробами вдоль дорог и местами ослепительно блестел на солнце, но снежные покровы все больше захватывала влажная корка, все более хрупкими становились затянутые по утрам тонким льдом лужи, оттаивающие к полудню под воздействием солнечных лучей. Воздух еще по-прежнему холодил лицо и руки, временами случались снежные метели. Но какими бы сильными они ни были, непогода быстро уходила, и вновь прорезали небо яркие, теплые лучики солнышка. Ведущий артист приреченского театра Роман Бучумов, тридцатилетний белокурый голубоглазый красавец, «пришвартовал» свой сверкающий чистотой джип «Чероки» возле здания и, взглянув на часы, вылез из салона и закрыл переднюю дверцу. До спектакля оставалось еще довольно времени, чтобы привести себя в порядок. Он вдохнул полной грудью, ловя восхищенные взгляды проходивших мимо женщин, и уже сделал было шаг к ступенькам театра, как вдруг неизвестно откуда вынырнувший парень, с грязными слипшимися волосами, неряшливо и бедно одетый, в «дутой» куртке с заплаткой на спине схватил его за руку. Роман гневно посмотрел на него: – Слушай, что тебе нужно? – недружелюбно поинтересовался артист, пытаясь освободить руку. – Не путайся под ногами, у меня скоро спектакль. Незнакомец осклабился: – А мне по фигу твой спектакль. Я брат Зины. Бучумов наморщил лоб, всем своим видом показывая, что не припоминает никакой Зины. Это разъярило парня. – Ты спал с моей сестрой и обещал жениться, – констатировал он. – И не строй из себя невинную овцу. Тебе даже не идет. – А я никого и не строю, – Роман начал озираться по сторонам. На его счастье, возле театра никого не было, еще не хватало, чтобы их разговор услышали. Парень замахнулся. Кулаки у него были дай боже. – Значит, не помнишь мою сестричку? Бучумов понял: он не сможет долго отрицать то, что было на самом деле. В любом случае следовало признаться. – Да. Я ее вспомнил. Перед его глазами действительно появилась легкая фигурка рыжеволосой веснушчатой девушки, довольно хорошенькой, даже если учесть тот факт, что веснушчатых он не любил. – Допустим, я ее вспомнил. Что дальше? У нас все было по согласию. Спроси ее, если мне не веришь. Незнакомец оскалил зубы. Они были длинные и неровные. От него пахло перегаром. – Правильно, по согласию. Только вспомни еще одну штуку. Ты обещал ей жениться, иначе она не позволила бы тебе к себе прикоснуться. Зина ведь говорила тебе, что она девушка? Яркие лучи солнца слепили глаза. Роман закусил губу. Брат рыженькой Зины действительно не обманывал. Вернее, его не обманывала Зина. Она предупреждала его, что девственница, а он, разгоряченный вином, наверное, пообещал ей жениться. Парень внимательно наблюдал за изменениями выражения его лица и удовлетворенно кивнул: – Вот так-то, Том Круз ты наш… я даю тебе неделю, чтобы решить вопрос с моей сестрой. Если на данный момент у тебя другие планы, меня они не интересуют. Ты женишься, или, клянусь, я плесну когда-нибудь из-за угла тебе в морду кислотой. Тогда со своей актерской карьерой можешь распрощаться. Да и с ролью городского героя-любовника тоже. Все бабы станут шарахаться от тебя. Ну, ты понял? Роман побелел. Этот парень явно уголовного типа не шутил. – Я не слышу – да или нет? Бучумов мог сказать «да», только чтобы оттянуть время, однако он счел благоразумным этого не делать. Такой тип потом достанет его из-под земли. Молчание артиста не понравилось брату Зины. – Значит, ты так… Огромный кулак снова был занесен над его головой, и Роман трусливо зажмурился, думая, как неприглядно он сейчас смотрится. Ведь его поклонницы привыкли видеть кумира эдаким мачо. Внезапно железная хватка незнакомца ослабла. – Что тут происходит? – услышал Роман знакомый голос и открыл глаза. Сильную руку брата Зины перехватила еще более сильная, его коллеги Валерия Руденко. – Что тут происходит? – повторил Руденко. Брат Зины смерил его недобрым взглядом. – Кто этот урод? Твой друг? Только он тебя не спасет. – Вызвать охрану? – поинтересовался Валерий. Парень сплюнул: – Пошли вы оба к черту. А тебя, красавчик, я предупредил. Если за неделю не сделаешь по-моему, готовься стать таким же уродом, как твой приятель, даже еще страшнее. Ни один театр не возьмет тебя даже на роль Бабы-яги, – он дернул плечом, круто развернулся и зашагал по улице. – Неприятности? – спросил Руденко. Роман потер болевшее место на плече. – Один ненормальный. Понимаешь, у меня была интрижка с его сестрой. Просто интрижка – и ничего более. Все произошло по взаимному согласию. Я не обещал повести ее под венец. А теперь он требует именно этого. – Бучумов нажал кнопку брелока, поставил машину на сигнализацию. – Но не думай об этом. Я сам решу свои проблемы. Он, негодяй, и тебя оскорбил. Тебе неприятно? Валерий усмехнулся: – Представь себе, нет. Я привык. Правда, моя внешность сломала мне жизнь. Ведь, согласись, я талантливее многих наших актеров. Роман кивнул, причем вполне искренне. Он действительно считал Валерия прекрасным актером, которому не давали роли из-за его внешности. – А что у тебя с лицом? – поинтересовался Роман. Руденко махнул рукой: – Глупо, но все произошло из-за любви моей мамы ко мне. В двенадцать лет одолели огромные прыщи, и мать повела меня к косметологу. Раньше было не то что сейчас. Хорошие специалисты попадались редко. Лучше бы эти прыщи не трогали. А косметолог за плату, разумеется, попыталась меня от них избавить. Вот и получил я благодаря ей лицо, изъеденное оспой. Они медленно поднимались по ступенькам в здание театра, считавшегося одним из самых красивых зданий города, возведенных по проекту французского архитектора. Это здание было исполнено в стиле барокко. Над фасадом водрузили скульптурную группу, изображавшую музу Мельпомену, сидевшую в колеснице, запряженной четырьмя пантерами. По фронту театра установили бюсты классиков литературы и музыки. А уж внутреннее убранство радовало глаз самого придирчивого зрителя. Зрительный зал украсили лепным орнаментом с тонкой позолотой. Купола, колонны, арки, скульптуры и подсвечники прекрасно гармонировали друг с другом. Сиденья и ложи обили бордовым бархатом. Зеркала оправили в позолоту. Подняв голову, зритель застывал от восторга при виде расписного потолка. И, как главная достопримечательность, зал освещала огромная хрустальная люстра, украшенная множеством ажурных деталей. – Все-таки наш театр – один из самых красивых, – Роман постепенно приходил в себя после неприятной сцены. Его щеки начинали розоветь. Валерий кивнул: – Да, очень красиво. Я всегда гордился тем, что здесь работаю, несмотря на роли, которые мне давали. – Привет, ребята, – к ним подскочила костюмер Лариса, юркая маленькая блондинка лет сорока со вздернутым носом. Поздоровавшись с обоими актерами, она едва посмотрела на Руденко и обратилась к Бучумову: – Ну, что, Роман, вы довольны костюмом? У вас нет жалоб или пожеланий? Красавчик расплылся в улыбке: – Разумеется, доволен, – ответил он. Она зарделась: – Очень приятно слышать. Знаете, похвала… – Да, знаю, – отмахнулся Бучумов. – Нам нужно в гримерку. – Да, конечно, – кивнула женщина. – А потом мы начнем с вами работу. – Несомненно. Глядя на них, Валерий усмехнулся. – Ты знаешь, что ты первый, перед кем она так распинается. Обычно к ней на кривой козе не подъедешь. Роман пожал плечами: – Ну и черт с ней. Кстати, это ее работа, и не моя вина, что до меня вы не ставили ее на место. Они зашли в небольшую гримерную, и гример, женщина неопределенного возраста, сама очень искусно загримированная, принялась колдовать над ними. Когда она закончила, принеслась костюмерша Лариса и придирчиво осмотрела актеров, разумеется, больше сосредоточившись на Романе: – По-моему, все отлично. – По-нашему, тоже, – Бучумов посмотрел на огромные настенные часы. – Кажется, нам скоро выходить на сцену. – Если вам не трудно, Лариса, оставьте нас с приятелем наедине. Нам нужно сосредоточиться перед выходом. Ларису бесцеремонно выпроваживали, однако она не обиделась: – Ладно, раз так, я вас оставлю. Успеха, ребята. Когда она ушла, Валерий повернулся к Бучумову и произнес: – Я еще раз хочу сказать тебе спасибо. – Опять? – изумился тот. – Сколько можно? – Я готов повторять тебе это снова и снова. – Руденко уставился на свое отражение в большом зеркале. – Благодаря тебе я наконец-то получил нормальную роль. Хотя ты и сам говорил: мол, я талантливее некоторых ведущих актеров нашего театра, а ведь мне даже театрального образования не удалось получить. И все из-за проклятого лица. Учась в десятом классе, я посещал театральную школу, и педагог, известная актриса Пономарева, ну, которую потом убили, все время твердила мне: «Вы очень талантливый мальчик. Правда, внешность может сыграть с вами неприятную штуку, но вы все равно идите к цели». И я шел, однако все бесполезно. Ни в одно театральное училище меня не приняли. Роман уставился на коллегу: – Как же ты попал в театр? – У моей матери здесь работала подруга художником-декоратором. Она и устроила меня сюда, – он горько хмыкнул. – Представляешь, какие мне давали роли? Ну, какие у нас называют «кушать подано». Ох, это было большое унижение. И только ты первый раз за всю мою жизнь пробил мне нормальную роль. Почти главную. И я не устану благодарить тебя. Бучумов пожал плечами: – Не за что. Я обещаю, что пробью тебе еще не одну хорошую роль. Знаешь, я сказал нашему режиссеру: либо я играю с Руденко, либо ищите другого на главную роль, я на сцену не выйду. Ну, а он дорожит моей популярностью. Но это во-вторых. А во-первых, он знает: ты прекрасно справишься. После первого спектакля режиссер мне сам это сказал. Глаза Руденко загорелись: – Что, так и сказал? – Вот именно. – Здорово. В общем, я навек твой должник, – заметил он. В дверь постучали, и ворвалась молодая актриса, игравшая роль Лауры и донны Анны, Таня Ратушная. Валерию всегда казалось, что Бучумов к ней неравнодушен. Впрочем, и она проявляла к нему интерес, несмотря на мужа, работавшего в театре помощником режиссера. – Ну, мои дорогие, – произнесла она, как и костюмер, обращаясь больше к Роману. – Мне сказали: зал будет полон. Билеты все распроданы. Весь город так и прет на тебя, Ромочка. Ты готов, как всегда, продемонстрировать великое театральное искусство? – Только ради тебя, – он послал ей воздушный поцелуй. – А твоему муженьку нравится? Она пожала плечами: – В общем, да. А как вам его идея? Это он предложил нашему главрежу некоторые новшества в трагедии «Каменный гость», где мы с вами главные исполнители. – Финт с кинжалом в конце? – догадался Руденко. – Ведь у Пушкина статуя Командора убивает дона Гуана по-другому. Девушка кивнула: – Совершенно верно, только неизвестно как. Володя считает, что они равны по силе и что Дон Гуан мог победить Командора каким-нибудь вероломным способом. Поэтому когда Командор обращается к тебе с просьбой дать руку, он неожиданно вытаскивает кинжал и убивает Дона Гуана. Как по-вашему? Бучумов пожал плечами – Вообще, если честно, не очень. Классиков нельзя переделывать. На то они и классики. И откуда у статуи кинжал? Я всегда считал: Дон Гуан умер от испуга. У него разорвалось сердце. Таня смутилась: – Я не согласна. Во-первых, каждый понимает произведение по-своему. Поэтому и существуют Гамлет Высоцкого и Гамлет Смоктуновского. Валерий, а вы как считаете? – Наверное, каждый из вас прав, – задумчиво проговорил Руденко и постарался сменить тему. – Ребята, нам скоро на сцену. Лучше скажите, что нужно делать, чтобы хорошо сыграть? Знаете, Танечка? Татьяна задумалась. – И тут все зависит от актера. Я вот недавно записи Аллы Демидовой читала. Она тоже так думает. А все потому, что существуют разные актеры. Ну, как люди. Один за сутки до спектакля уже никого не принимает, отключает телефон и целиком погружается в предстоящую работу. Другой может за три минуты до выхода на сцену курить, рассказывать анекдоты… А еще она говорит: многое зависит от роли. Когда Демидова готовится к «Гамлету», она сидит дома и к телефону не подходит, потому что Шекспир требует полного растворения в своей драматургии, аскетичности, подготовленности. Даже чисто физиологически. И надо входить в эту роль чистой. А для других ролей, наоборот, Демидова советует больше уставать. И для многих ее коллег все зависит от роли. Астангов перед ответственным монологом опускал руки в горячую воду; Щукин, когда играл Егора Булычева, перед выходом на сцену прослушивал Шаляпина: «Уймитесь, волнения, страсти…» Руденко улыбнулся: – Интересно. А еще я слышал, что у каждого актера имеются свои привычки. – Да, – продолжала Таня. – Смоктуновский рассказывал, что он перед «Идиотом» заливал кипяченое молоко в термос и брал с собой на спектакль. Когда его спрашивали: «Зачем?» – он отвечал: «Вкусно!»… А я делаю, как Алла Демидова – перед самым выходом на сцену очень сильно тру ладошку о ладошку и потом разогретые энергетически руки прижимаю к горлу. – Правда? – удивился Роман. – Тогда буду брать с тебя пример. Ты же все-таки жена режиссера. Твой Володя тебе нет-нет да что-то хорошее посоветует. – Бери, кто тебе мешает? – Она бросила взгляд на часы. – Ой, ребята, айда на сцену. Скоро начало. Они вскочили со стульев и помчались на сцену. Режиссер Олег Ходынский, высокий тощий мужчина лет пятидесяти, с длинными волосами, давал последние напутствия. Олег Ходынский был популярен в Приреченске не менее Бучумова. С его приходом в приреченском театре произошли перемены к лучшему, хотя горожане относились к его деятельности, мягко говоря, неоднозначно. Оценить масштаб его режиссерского дарования смогли по нашумевшим премьерам «Светит, да не греет» Островского и чеховским «Трем сестрам». Последняя постановка, мягко говоря, шокировала воспитанную в традициях достаточно консервативной театральной школы публику, расколов поклонников Мельпомены на два лагеря: одни восхищались новым прочтением классики и смелостью режиссерского почерка Ходынского, другие (не последние, прямо скажем, люди в театральной среде города) заявили: «Чтобы на нашей сцене такого не было!» Однако черный пиар тоже есть пиар, и подобные закулисные разговоры ему ничуть не повредили. Многие подумали: значит, творчество этого художника не оставляет зрителя равнодушным, ибо ничего нет страшнее для театра, чем равнодушие, и толпой повалили на постановки. Ходынский от удовольствия причмокивал. Он дал себе слово создать сильную труппу и всячески держал его. Бездарные и блатные покинули театр, их место заняли настоящие таланты. Главреж заботился о них, никому не давал в обиду. Перед началом каждого спектакля он, как и Роман Виктюк, стремился передать актерам огромный энергетический заряд. Однако это получалось не всегда, и все потому, что режиссер не умел себя сдерживать. – В прошлый раз я все же остался недоволен твоей игрой, Рома, – посмел сказать он Бучумову, но тот спокойно смотрел на него, скрестив руки на груди. – Ты чуть не запорол финальную сцену. У тебя на лице не было написано никакого страха, и зрители, должно быть, тебе не поверили. А это очень плохо, когда актеру не верят. Ну, не мне вас учить, вы все с образованием, – он искоса посмотрел на Валерия. – А еще все опытные. И ты, Таня, извини, но подкачала. Донна Анна у тебя даже на могиле мужа выглядит не скорбящей, а какой-то ветреной. Татьяна тряхнула головой, и белокурый локон выбился из ее аккуратной прически. – А разве это не так? – поинтересовалась она. – Не будь эта особа женщиной легкого поведения, она бы продолжала оплакивать мужа, а не привела бы к себе в дом другого мужчину. По мне, так я делаю все правильно. Главреж не стал с ней спорить: – Мне все с тобой ясно. Лучше всех выглядел… – он осекся, посмотрев на Руденко, и Валерий все понял. Ходынский побоялся хвалить его. Эта похвала предполагала новые роли в будущем, а будут ли они – Ходынский не имел понятия. – А в общем, – поправился главреж, – всем надо играть лучше. Ну, с Богом. Уже прозвенел последний звонок, в зале выключили свет, и занавес дернулся. Артисты быстро заняли свои места. Они играли превосходно и словно слились со зрительным залом. Ходынский удовлетворенно качал головой. В зале стояла полная тишина. Никто не решался заговорить по телефону, никто не шептался с соседом. Обезображенное лицо Валерия Руденко, искусно загримированное умелыми руками, казалось прекрасным. «Черт возьми, если бы не его рожа и недостаток образования, он играл бы у меня главные роли», – подумал Ходынский. Бучумов тоже превзошел сам себя. Он учел все замечания, и зрители ловили каждое его слово. Действие летело на одном дыхании. Близилась финальная сцена. Дон Гуан целовал на прощанье руки Донне Анне и страстно прощался: – Прощай же, до свиданья, друг мой милый. Сказав это, Бучумов выбежал со сцены и вернулся назад с криком: – А! Татьяна натурально изобразила удивление: – Что с тобой?.. Когда Руденко вошел в костюме статуи Командора, зал напряженно замер. Татьяна вскрикнула и упала. «Молодец!» – подумал Ходынский и с улыбкой взглянул на ее мужа. Тот понимающе кивнул в ответ. Громкий угрожающий голос Руденко бросал в дрожь: – Я на зов явился. Бучумов очень натурально побелел. – О боже! Донна Анна! – Брось ее, – ответствовал Валерий. – Все кончено. Дрожишь ты, Дон Гуан. Роман осекся, однако совладал с собой. На него подействовала прекрасная игра Руденко. – Я? Нет. Я звал тебя и рад, что вижу. Руденко был торжественен и спокоен. – Дай руку. Голос Бучумова звучал глухо и обреченно: – Вот она… О, тяжело пожатье каменной его десницы! Зрители напряженно следили за действием. Теперь негодяй и развратник Дон Гуан и благородный Командор снова сошлись лицом к лицу. – Оставь меня, пусти – пусти мне руку, – при этих словах Командор вытащил кинжал. Его лезвие блеснуло в свете ламп. – Я гибну, кончено, о Донна Анна! – прошептал Роман, и Командор ударил его. Роман рухнул как подкошенный. Зрители разразились аплодисментами. Тяжелый бархатный занавес упал, скрыв Татьяну и Валерия, переглянувшихся с облегчением на лицах. В зале послышался топот. Толпа направилась в буфет. На сцену выскочил Ходынский. – Ребята, все было прекрасно. Сегодня вы играли как никогда. Но давайте быстренько расходиться. Сейчас выйдут Моцарт и Сальери. Нужно еще поменять декорации. Татьяна и Валерий последовали его просьбе. Лишь Роман так же неподвижно лежал на холодном полу. – Бучумов, поднимайся, заигрался, – Ходынский присел и потряс его за плечо, но тут же отпрянул. Артист не пошевелился, под ним растекалась лужа крови. Кинжал так и остался торчать в животе, а на камзоле расплылось темное пятно. Олег не верил своим глазам: – Что за черт! Идите сюда. Нет, вызовите врача. Кажется, он мертв. Как это могло произойти? Татьяна сжала кулаки: – Он что, умер? Но этого просто не может быть. – Он мертв, – лицо главрежа было белее снега. – Во всяком случае, мне так кажется. Да вызовет ли кто-нибудь эту чертову «Скорую», и вообще, нужно что-нибудь объяснить зрителям. Мы не можем дальше продолжать спектакль. – Но этого не может быть, – женщина вот-вот готова была сорваться. – Это бутафорский кинжал. Роман не мог умереть. – Но он не дышит! – Ходынского трясло, как в лихорадке. Он поднял ладонь, испачканную в чем-то красном, и показал ей. – А это кровь. – Он умер? – Незнакомый голос срывался на фальцет. Все обернулись. На негнувшихся ногах к телу шел Валерий. Его лицо под слоем грима было страшно. – Я убил его? Главреж развел руками: – Я ничего не понимаю. Каким-то образом ты заколол его кинжалом. Губы Руденко посинели: – Я убил его… – прошептал он и упал на пол рядом с бездыханным трупом. Ходынский бросился к нему: – Черт возьми, у него больное сердце. Мне не хватало здесь еще одного трупа. Да где эта проклятая «Скорая»? Испуганный охранник вел людей в белых халатах. Пожилой мужчина в очках, с клинообразной бородкой пощупал пульс у Бучумова. – Этот готов, – сказал он как-то равнодушно и подошел к Руденко. Повозившись возле него, врач вздохнул с облегчением. – А тут сердечный приступ. Мы успеем его спасти, – он бросил взгляд на двух парней, и те торопливо разложили носилки и аккуратно опустили на них Валерия. – Несите скорее в машину. – Доктор повернулся к Ходынскому, кусавшему губы: – Вам следует пригласить полицию. Тут, – он кивнул на Бучумова, – я уже ничем не могу помочь. Мне нужно спасать второго. – Да, – растерянно ответил главреж. – Делайте свое дело. Когда врач и два медбрата удалились, Ходынский побежал в свой кабинет и принялся звонить в полицию. Глава 3 Катя и Костя уже давно ждали воскресенья, и вот наконец оно приблизилось. Они собрались выехать на природу вместе с приятелями Киселевыми и дочерью Полиной и с субботнего вечера, даже правильнее сказать, обеда, начали приготовления. Семейные пары давно облюбовали одно красивое местечко на природе – возле реки. Киселевы и Скворцовы вообще любили гулять по лесу ранней весной. Они считали, что бродить по нему – настоящее удовольствие. Местами лежал снег – ведь все же март месяц на дворе, да и температура еще не совсем высокая, и движения скованы теплой одеждой, но все уже дышало настоящим, весенним воздухом. Такая особая атмосфера бывает только в первый месяц весны – все пропитывается солнцем и теплом, даже если они балуют редко. Им хотелось вдохнуть всеми легкими этот воздух, полный запахов трав и деревьев, распускающихся почек и первых лесных цветов. Они знали: совсем скоро в этом лесу все станет зеленым, а пока листья только начинают появляться на веточках деревьев-великанов, достойно переживших эту зиму. Они шли по тропинке, тихо переговариваясь, и выходили на опушку, где из-под снега уже начинали пробиваться цветы – и это зрелище стоило того, чтобы пройти через весь лес. Киселевы и Скворцовы обязательно делали шашлыки на полянке, даже если там было по колено мокрого снега. Знакомые удивлялись этой привычке молодых пар, но удивлялись только потому, что не понимали, какая это прелесть – свежий весенний воздух и ароматный шашлык. Катя замариновала мясо по рецепту начальника отдела полковника Кравченко, умудрившегося подцепить грипп, когда город давно объявил об окончании эпидемии, и лежавшего дома с высокой температурой. – Жалко, Алексей Степанович и его жена не могут составить нам компанию, – сетовала Зорина. – А мне просто необходимо узнать, правильно ли я замариновала мясо в горчице. В этом ведь специалист только Кравченко. Скворцов пожимал плечами: – Ну, дорогая, тут я помочь тебе ничем не могу, – майор размешал ложкой суп – ужин для дочери Полины, мирно игравшей в своей комнате. – В следующий раз он предлагает собраться у него на даче. Я уже заранее дал согласие за нас двоих. Журналистка кивнула. – Ты, как всегда, сделал правильно. Когда зачирикал одиноко лежавший на подоконнике мобильный, Катя вздрогнула. Неприятный холодок пробежал по спине. Судя по музыке Моцарта, это звонил Павел Киселев. Разумеется, он вполне мог позвонить по поводу предстоящего выезда в лес, однако Зорина доверяла своей интуиции. И как только Скворцов поднес аппарат к уху, она обреченно вздохнула. Теперь наверняка придется думать, что делать с полной кастрюлей маринованного мяса. – Привет, – откликнулся супруг, и его лицо перекосило, словно от зубной боли. – Ты не шутишь? Труп прямо на сцене театра? Его закололи кинжалом? Хорошо, сейчас буду, – он бросил телефон на стол и покосился на жену. – Чертовщина какая-то. Представляешь, во время спектакля произошло убийство. Убили Романа Бучумова. Зорина недоуменно уставилась на него: – Это ведущего актера нашего театра? Но как его могли убить во время спектакля? Ты, наверное, неправильно выразился. Это несчастный случай, Костя? Скворцов покачал головой: – Именно убийство. По сценарию, в него воткнули кинжал, и тот сразил его наповал. Длинные ресницы журналистки трепетали, как крылья бабочки. – Но, насколько я знаю, кинжалы в театрах бутафорские. Такими нельзя убить. – Как видишь, можно, – майор с сожалением посмотрел на кастрюлю с мясом и проговорил: – Не переживай. Я слышал, из этого можно сварганить очень вкусное жаркое. – Спасибо, успокоил, – улыбнулась Катя. – Ладно, ничего не поделаешь. Я уже к этому привыкла. Думаю, и Настена не особенно была уверена, что нам наконец удастся куда-то выбраться. Скворцов натянул куртку и чмокнул жену в щеку: – До свиданья, дорогая. Позвоню при первом же удобном случае. Зорина обняла его и послала воздушный поцелуй: – Возвращайся скорее. * * * Эксперт Станислав Михайлович Заболотный, маленький полный мужчина, прекрасно знавший свое дело и считавшийся лучшим в городе, удивленно рассматривал кинжал. – Несмотря на то, что убийца – вольный или невольный – артист, попал он точнехонько в сердце, – констатировал Заболотный. – Смерть наступила мгновенно. Но я не понимаю одного, – он взглянул на главрежа, уже пришедшего в себя. – Скажите, Руденко давно работает в театре? Сколько раз мы с женой ходили на ваши спектакли, не помню, чтобы видели его на сцене. Олег Борисович кивнул: – Верно. Видите ли, Руденко действительно давно работает в театре, только в спектаклях практически не играл. Вернее, играл, если можно так выразиться. У нас такие роли называют «кушать подано». Ему не давали даже второстепенных ролей. Внимательно слушавший их Киселев наморщил лоб: – Почему? Плохой актер? Что-то не верится, что вы держали бы его столько времени. На вас непохоже. По слухам, которые до меня доходили, вы подобрали сильную труппу. Ходынский развел длинными руками: – Это правда. И я никак не могу назвать Валерия плохим актером. Ему просто не повезло в жизни. Вы видели его лицо? Внешность испортила человеку судьбу. Его не приняли ни в один театральный вуз, хотя он обладает несомненным дарованием и талантливее многих дипломированых артистов. Руденко попал сюда благодаря знакомствам своей матери и, к сожалению, играл мелкие роли. Я подумывал доверить ему роль второго плана, и это обязательно бы произошло. Но меня опередил Бучумов. Он пожалел Валерия и уговорил меня взять его на главную роль. В принципе я не возражал. Как Командору, ему нет равных в нашей труппе. Павел кивнул: – Понятно. И мне ясно, почему мой коллега задал вам вопрос об опытности Руденко. Насколько мне известно, бутафорские кинжалы отличаются от настоящих. – Разумеется, – подтвердил Ходынский. – Бутафория есть бутафория. Практически вся она изготавливается из картона, поролона или папье-маше. Внешне не отличишь, однако на вес значительно легче. Конечно, он должен был почувствовать, что кинжал тяжелее. – А из чего делают конкретно бутафорское холодное оружие? – поинтересовался Скворцов. – Из дерева, мягкого металла или пластика, – пояснил главреж. – Но этим тоже можно если не убить, то поранить, – заметил Костя. Ходынский снисходительно улыбнулся. Он всегда считал полицейских людьми, далекими от театра и от искусства вообще, и искренне думал, что они ничего не читают, кроме детективов. – Видите ли, – его голос уже раздражал Павла. – Каждый артист это понимает и поэтому целится противнику, в которого должен вонзить холодное оружие, под мышку. Однако иногда актеры стоят очень близко к публике, и тогда мы пользуемся другими кинжалами. Когда ты вонзаешь его в сердце, лезвие убирается автоматически. Михалыч окончил осмотр и взглянул на Киселева: – Можно уносить тело. – Пусть уносят, – распорядился майор и дотронулся до локтя главрежа. – Мы не могли бы с вами поговорить без свидетелей в вашем кабинете? Ходынский развел руками: – Отчего же нет? Разумеется, могли бы. – Тогда, если не возражаете, давайте пройдем к вам, а мои коллеги побеседуют с артистами. – Не возражаю. Они пошли по коридору. Навстречу спешили какие-то люди, вероятно, работники театра, с бледными лицами. Одни прошмыгивали мимо Ходынского, а другие хватали его за серый свитер с ромбиками и взволнованно спрашивали: – Это правда? Главреж не отвечал. Подойдя к двери, обитой черным дерматином, он вставил ключ в замочную скважину и, распахнув дверь, кивнул Павлу и Константину: – Проходите и располагайтесь. Оперативники последовали его совету и отметили про себя, что кабинет главрежа выглядит довольно шикарно. Ходынский сделал совершенно правильно, когда серьезно подошел к интерьеру своей комнаты. Это только для зрителей театр начинается с вешалки. Внутри самого театра законы совсем иные. Здесь каждый знает, как много важных, подчас судьбоносных решений принимается в святая святых – кабинете главного режиссера. Это пространство, по мнению последнего, должно было сочетать в себе непосредственность и изящество храма искусства, аристократизм дипломатической миссии и серьезность генерального штаба. Наверняка Ходынский пригласил известного дизайнера, вдохновленного интерьерами Зимнего дворца, дух которого как нельзя лучше соответствовал поставленной задаче. Кабинет был выдержан в синих и голубых тонах. Потолок украшала тяжелая хрустальная люстра со множеством подвесок. На окнах висели синие бархатные гардины. Оперативники примостились на мягкий диван, а Ходынский сел напротив в кресло с резной полозолоченной спинкой. – Я предполагаю, какие вопросы вы можете мне задать, – начал он, – и уже готов на них ответить. – Правда? – удивился Киселев. – Это интересно. Мы вас слушаем. – Вас наверняка интересует, не было ли мотива у Руденко убивать Бучумова. – Ходынский потер переносицу и нервно дернулся. – Я овечу однозначно: нет. Уж не знаю, почему Валерий не заметил, что кинжал подменен. Однако этому есть объяснение, и я уверен, что он его даст, как только придет в себя. Руденко накануне спектаклей – а их по «Маленьким трагедиям» уже прошло два – не уставал повторять, как он благодарен Роману. Я уже говорил: именно Роман заставил меня дать Валерию главную роль в спектакле. А вообще, у них было мало точек соприкосновения. – Понятно, – кивнул Киселев. – Тогда, возможно, у вас самого есть предположения, кто мог подменить бутафорский кинжал на настоящий. – В комнату с реквизитом вход совершенно свободный для работников нашего театра, – продолжал Олег, – практически это мог сделать любой. Но если вы хотите знать, на кого конкретно думаю я… Это вопрос сложный. Не знаю, что и ответить. Он закусил губу, как бы размышляя про себя, но выражение его лица говорило: у Ходынского действительно имеется подозреваемый. – Вы сказали «а», – вставил Костя, – говорите и «б». И, ради бога, не считайте, что вы подставляете невиновного человека. По этому делу будет проведено серьезное расследование. Мы все тщательно проверим. Ходынский наклонил голову: – Ну, хорошо. Я выскажу свое мнение. Видите ли, – вставил он свое любимое словечко, – актерская среда очень специфична. Все видят актеров в их лучшие часы, переполненных вдохновением и творческим восторгом. На сцене актер – воплощение светлого служения искусству, он дарит зрителям радость. А между тем в самой театральной среде часто процветают такие зависть и ненависть, что не дай бог. Знаете, еще в восемнадцатом – девятнадцатом веках в кареты преуспевающих актрис кидали камни нанятые соперницами оборванцы, а для того, чтобы «зашикать», заглушить свистом и шипением любимца публики, в Англии существовали специальные группы… В нашем театре после моего прихода долгое время все шло довольно хорошо, хотя, конечно, подводных течений избежать нельзя. Были и зависть, и интриги, но все как-то в разумных пределах. А впрочем, как их определить, эти разумные пределы? Начну с того, что мы любим оплевывать, дискредитировать, унижать тех, кого сами же возвеличили. Если же талантливый человек займет высокий пост или чем-нибудь возвысится над общим уровнем, мы все общими усилиями стараемся ударить его по макушке, приговаривая при этом: «Не смей возвышаться, не лезь вперед, выскочка. Оставайся такой же серостью, как и мы». Сколько талантливых и нужных нам людей погибло таким образом. Немногие наперекор всему достигали всеобщего признания и поклонения. Но зато нахалам, которым удается забрать нас в руки, – лафа. Мы будем ворчать про себя и терпеть, так как трудно нам создать единодушие, трудно и боязно свергнуть того, кто нас запугивает. В театрах, за исключением единичных случаев, такое явление проявляется особенно ярко. Борьба за первенство актеров, актрис, режиссеров, ревность к успехам товарищей, деление людей по жалованью и амплуа очень сильно развиты в нашем деле и являются в нем большим злом. Мы прикрываем свое самолюбие, зависть, интриги всевозможными красивыми словами вроде «благородное соревнование». Но сквозь них все время просачиваются ядовитые испарения дурной закулисной актерской зависти и интриги, которые отравляют атмосферу театра. Боясь конкуренции или из мелкой зависти, актерская среда принимает в штыки всех вновь вступающих в их театральную семью. Если они выдерживают испытание – их счастье. Но сколько таких, которые пугаются, теряют веру в себя и гибнут в театрах. В этих случаях актеры уподобляются гимназистам, которые также пропускают сквозь строй каждого новичка, вступающего в школу. Как эта психология близка к звериной! – он говорил взволнованно, однако Киселеву и Скворцову казалось, что Ходынский, как и его подопечные, разыгрывает перед ними очередную роль. – В общем, тут процветал один актер, Виктор Лавровский. Плохого о нем как о специалисте сказать ничего не могу – действительно талантливый. Потом явился Бучумов и перехватил у него пальму первенства. На мой взгляд, главная причина, по которой это случилось, – возраст Лавровского. Когда-то театр ломился от цветов, принесенных поклонницами, готовыми на все ради своего кумира. Но годы шли, кумир старел, но и не думал покидать сцену. Специфика театра связана с танцами и пением, которые все хуже удавались Лавровскому. Иногда он просто бывал смешон и жалок, старенький, седенький, морщины даже гримом уже не замажешь, играющий двадцатилетних героев-любовников и выделывающий антраша плохо повинующимися ногами. Напрасно мы намекали старичку, что пора перейти к другим ролям – он ничего не хотел слышать и страшно сердился. Кроме того, у Лавровского появилась молоденькая любовница, которая увела его от стареющей жены. Актер был готов на любые траты ради предмета своей любви. Мне кажется, ему была не столько нужна сама любовница, сколько хотелось найти лекарство от старости и блистать на сцене, чтобы по-прежнему чувствовать себя молодым и сильным… Разумеется, характер у актера был сложным, – он сделал паузу, – но почему я говорю – был? Он ведь до сих пор работает у нас. Впрочем, это и понятно. За годы поклонения Виктор Петрович сильно избаловался и распустился. Он мог нецензурно обругать молодого коллегу, швырнуть книгой или стаканом в гримера, устроить безобразный скандал режиссеру… С годами все эти неприятные черты обострялись, осложнялись и отношения актера с коллективом. И тут появляется Бучумов. И почти сразу становится звездой. Разумеется, Лавровскому это не понравилось. – Вы намекаете, что тот актер может иметь какое-то отношение к смерти Бучумова? – поинтересовался Скворцов. Ходынский пожал плечами: – Вы меня спросили, и я высказал свои предположения. Недаром я сделал такое большое вступление, рассказав о зависти в театральной среде. Если это не несчастный случай, то зависть. Есть, правда, еще кое-что, позволяющее мне думать на Лавровского, но об этом позже. Итак, первый завистник Романа – это Лавровский, – главреж удобнее устроился на стуле. – Я уже сказал: с годами его неприятные черты обострялись. Однажды он устроил просто невозможный скандал, требовал всякую ерунду: чтобы все артисты нашего театра написали грязные пасквили на меня, директора и Бучумова. Разумеется, они отказались. Вот тогда наш коллектив впервые поставил его на место как следует. – И что же? – встрял Павел. Ходынский ухмыльнулся: – Знаете, как написано в Библии? Если ты сделал замечание мудрому человеку, то приобретешь еще одного друга, а если глупцу – еще одного врага. Короче, наш коллектив приобрел злейшего врага. Лавровский начал выкрикивать какие-то туманные угрозы типа: «Вы еще пожалеете! Я вам всем покажу! Вас вынесут отсюда вперед ногами!» Один из коллег пристыдил распоясавшуюся звезду: «Успокойтесь! Вы ведете себя, как истеричная баба!» Старик злобно поглядел на оппонента и замолчал. То, что происходило потом, похоже на страшную сказку. Актер, который сделал замечание невыносимому старику, заболел и умер совсем еще молодым. Труппа похоронила коллегу, поплакали, повспоминали, поставили памятник и, как водится, забыли… Однако через короткое время умер еще один актер, который вечно ссорился со стариком. Он тоже был далеко не старым, и я давал ему и его жене главные роли, именно его жене, а не молодой любовнице Лавровского, потому что она была явно талантливей. Два сердечных приступа один за другим. Многовато, согласитесь. Потом погиб мой помощник, затем – заболела раком гример, а после нее еще два человека слегли с непонятным диагнозом и вскоре умерли. Ужас объял труппу. Многие подали заявление на увольнение, однако найти хорошую работу актеру непросто, не так уж много у нас престижных театров… Один только престарелый герой был здоров и весел. Он даже будто бы помолодел и посвежел. Однако вскоре снова произошел неприятный инцидент. Вы знаете, что Бучумов играл роль Дона Гуана, а ее уже давно исполнял Лавровский. Накануне, после утверждения Бучумова на эту роль, Лавровский подошел к нему и потребовал, чтобы тот отказался. Ну, Роман, ясное дело, не воспринял это всерьез и сначала вежливо попросил Лавровского не нервничать. Мол, его популярность и так зашкаливает, он в свое время успел не только прославиться в театральных постановках, но и сняться в кино, кроме того, зрители уже смеются, если видят его в ролях молодых людей. Лавровский зловеще прошипел, глядя в глаза коллеге: «Ну, берегись! Решил перейти мне дорогу – не выйдет!» Молодому актеру стало как-то не по себе от злобного шипения старика, но он промолчал. И видите, чем это закончилось? Константин и Павел переглянулись: – Где сейчас этот Лавровский? – Сегодня у него нет спектакля, и после репетиции он уехал в загородный дом, где наслаждается молодым телом, – Ходынский усмехнулся. – Этот так он отзывается о своей пассии. А она крутит шашни … – он осекся и замолчал. – Давайте, продолжайте, – напутствовал его Киселев. Главреж кивнул: – Да, в общем, с кем она только их не крутит. Лилия даже пыталась приставать ко мне, однако я люблю свою жену и дорожу семьей. Естественно, она лезла и к моему помощнику, однако он обожает свою Танечку. Есть пара ведущих актеров, не таких, как Бучумов, которые ответили на ее зазывания. – А к Бучумовау она не лезла? – удивился Скворцов. – Ей было бы выгодно сменить Лавровского на новую восходящую звезду. Главреж развел руками: – Ну, разумеется, лезла с этой целью. Однако Бучумов, который никогда не пропускал ни одной юбки, на нее не среагировал. Позже Роман признался, что просто побрезговал: мол, она спит с таким противным старикашкой, и становиться ему родней у него нет никакого желания. – Понятно, – Павел сделал несколько набросков в блокноте. – А вот насчет тех ваших коллег, которые скончались вдруг ни с того ни с сего… Вы никуда не заявляли? Как, например, погиб ваш помощник? – Да здесь несчастный случай, я так думаю, – Ходынский почесал затылок. – Ну, возвращался ночью домой, а крышка люка оказалась открытой. Как потом выяснилось, ее забыли закрыть работяги, которые что-то там чинили. – А те, которые скончались, как вы сказали, от каких-то страшных диагнозов? – вставил Константин. – Я сказал – непонятных, – поправил его главреж. – Жена одного работника сцены рассказывала мне: врачи не могли прийти к единому мнению, от чего лечить ее мужа. Остановились на запущенном воспалении легких. Вроде бы у второго, тоже ведущего актера, были аналогичные симптомы, и, как я думаю, он очень поздно обратился в больницу. Его смерть оказалась интересна только нам, потому что его бывшая жена давно не общалась с ним. Он крепко зашибал, хотя был чертовски талантливым. Правда, одно другому не мешает. – Но тогда почему ваш коллектив испугался Лавровского? – удивился Павел. – Да потому что наша новая гример Лариса после одного из коллективных сабантуев подошла ко мне и сказала: вроде бы Лавровский что-то клал или подсыпал в бокал одного из тех, кто потом скончался. Но поскольку, кроме нее, не было свидетелей, а она не заявила, что уверена на все сто, то мы не ходили к вашим коллегам. – Продиктуйте нам адрес загородного дома этого актера, – попросил Костя. Главреж открыл блокнот и с готовностью отозвался: – Пишите. Если вы наконец избавите нас от него, всем станет легче. Глава 4 Петя Прохоров, старший лейтенант, считавшийся в отделе очень перспективным офицером, рыжеволосый и веснушчатый, с курносым носом, впрочем, довольно симпатичный, осматривал гримерку Бучумова. Театр, как известно, начинается с вешалки, а жизнь актера – с гримерки. Это Петя понял сразу, как только вошел в небольшую комнату. Он сделал это даже с некоторым благоговением. Ведь сколько всего сокрыто в гримерке, сколько тайн она хранит, чего только не видели ее стены! Прохоров любил помечтать, и сейчас его воображение рисовало красочные картины. Артист отправляется в гримерку, садится за свой столик, включает лампы над зеркалом, достает грим и либо сам начинает творить, либо ему помогают ловкие руки гримера. И вот гадкий утенок прекращается в лебедя, а красавец – в чудовище. Образ готов, лампы одобряюще подмигивают в ответ: актеру пора на сцену. Свет софитов, тысячи глаз, смотрящие из темноты, его выход, он на сцене… Вот премьера прошла на ура, все довольны. Какими громкими, наверное, кажутся аплодисменты, какими красивыми – цветы, какими искренними – улыбки! Артисты идут в гримерку, там вкусно пахнет цветами и духами, гримом, все видится в легком тумане от поднятой пыли, звучит смех, актеры поздравляют друг друга, обнимаются и кричат: «Браво, Васян, ты был великолепен! Катюша, Катю-ю-юша! Эта роль для тебя и только для тебя!» Хлопок пробки, и они, счастливые, пьют шампанское и понимают, что роднее этих стен для них ничего нет, что только здесь они по-настоящему счастливы, что театр – их дом. И очень странно в таком храме искусства, как театр, выглядит смерть. Прохоров выдвинул ящик одного из столов, и первое, что ему бросилось в глаза, была фотография Бучумова. Актер был запечатлен на фоне большого фонтана, находившегося недалеко от театра. Видимо, кто-то щелкнул его перед спектаклем. Роман улыбался, однако глаза его… а вот глаз у актера как раз и не было. Чья-то безжалостная рука проткнула их циркулем. Петя вздрогнул. Эта находка могла многое значить. Но как узнать, кто таким образом выразил свою ненависть? Сначала старший лейтенант подумал, что это будет сложно, однако потом начал рассуждать логически. В гримерку к актеру могут проникнуть только работники театра, а значит, и искать этого человека нужно среди работников этого заведения. Один способ сразу пришел Пете в голову и показался простым и результативным. Он набрал номер Олега Кошелева, своего коллеги и кинолога, собака которого, немецкая овчарка Тиль, которую в шутку называли Уленшпигель, порой творила чудеса. Олег долго не брал трубку, а когда отозвался, Прохоров услышал собачий лай. – Мы тут с Тилем прогуливаемся, – пояснил Кошелев, – поэтому сразу тебя не услышал. Что случилось, Петя? Старший лейтенант вкратце обрисовал ему ситуацию. – Думаю, Тиль нас не подведет, – закончил он. Коллега рассмеялся: – Думаю, тоже. Сейчас мы с Тилем садимся в машину и едем к вам. – Давай, жду. Кошелев не заставил себя ждать, и вскоре худенький высокий парнишка в черной кожаной куртке и кепке, с огромной немецкой овчаркой чепрачного окраса, точь-в-точь Мухтар из сериала, входил в театр. Увидев Прохорова, он улыбнулся: – Наверное, в другое время с моим четвероногим другом сюда бы не пустили. – Ты хочешь сказать, что таким образом можешь приучить его к культурной жизни? – Петя посмотрел на Тиля. – Верно, Тиль? Пес понюхал воздух и гавкнул. – Неужто уже что-то почуял? – поинтересовался старший лейтенант. – Пока только поздоровался с тобой. – Олег вдруг посерьезнел. – Где эта фотография? Давай начнем прямо с фойе. Петя достал из борсетки изуродованный снимок, и овчарка тщательно его обнюхала. Затем Тиль рыкнул и направился к лестнице. – Значит, я не ошибся, – сказал Петя. – Недруг потерпевшего находится здесь. – Кажется, Тиль тоже так считает, – кивнул Кошелев. Пес бежал довольно уверенно и вскоре привел коллег к двери с надписью «Бутафорский цех». Петя толкнул дверь, она сразу распахнулась, и Тиль бросился к маленькой тоненькой девушке в очках, с волосами мышиного цвета и оглушительно залаял. Девушка вскрикнула и прижалась к стене. Рослая пожилая женщина с высокой прической замахнулась на Тиля. – А ну уберите собаку! – прогремела она. Ее голос неприятно резал уши. – Мы уберем ее только в одном случае, – пояснил Петя и обратился к девушке: – Будьте добры пройти с нами. Она съежилась. – Но почему я должна это сделать? Кто вы? Прохоров вытащил удостоверение. – Полиция. Девушка бросила испуганный взгляд на женщину, словно ища у нее поддержки. Та сразу смекнула, в чем дело. – Из-за Ромки, – вставила она. – Только зря вы Верочку пугаете. Моя девочка ему плохого не сделала. А если хотите найти убийцу, так опрашивайте всех. Вряд ли вы найдете хоть одного, кому этот хлюст нравился. – Правда? – удивился Петя. – И чем же он не угодил вам, например? Дама поправила прическу, которая совсем не шла к ее широкому красному лицу. – Мне-то конкретно он ничего плохого не делал, только смотреть, как Ромка над нашими девчонками издевался, сил не было. Поматросит и бросит – так, кажется, говорят. А матросил он со многими. Только я не сплетница какая и никого не выдам. Вы полиция, вы и ищите. По мне, так поделом ему. – Если вы считали, что Бучумов нарушал уголовный кодекс, то были обязаны сообщить нам, – вставил Кошелев. – Но расправляться с ним так, чтобы восстановить справедливость, – это противозаконно. Женщина поджала губы и отвернулась. – А, что с вами говорить… короче, ищите. А ты, Верочка, иди с ними и все расскажи. Они убедятся, что ты ни при чем, и тебя отпустят. – Мы могли бы поговорить здесь. – Прохоров огляделся по сторонам. Сегодня старший лейтенант впервые побывал в двух священных местах театра – гримерке и бутафорском цехе. И все вызывало в нем интерес. Раньше он кое-что слышал о профессии бутафора. Подруга его матери Людмила Алексеевна работала в театре. Она многое и рассказывала о своем необычном труде. Представителям этой профессии приходилось иметь дело с самыми разными материалами: бумагой, картоном, тканью, веревкой, деревом, пластмассой… Всевозможные клеи и краски – не исключение. Именно поэтому работа бутафоров считалась опасной для здоровья, и им полагалось молоко за вредность – по пол-литра в день, которые выдавали в магазине неподалеку от театра. Правда, норму можно было получать и другими молочными продуктами: йогуртами, сливочным маслом, сыром, глазированными сырками – кому что по душе. Как и в любой профессии, у бутафоров были свои маленькие секреты. Например, изготовление бутафорского золота являлось целым технологическим процессом. Создавая золотую цепь для короля из «Принца и нищего», Людмила Алексеевна использовала вьетнамские занавески из соломки. Каждое кольцо, выражаясь бутафорским языком, она «запоталила»: наложила поверх звеньев цепи золотистую типографскую фольгу, прежде прогрунтовав ее клеем ПВА, после этого «новорожденное» золото слегка затонировала коричневым спреем для придания ему «старины». Увидев раскиданные по комнате разнообразные предметы, Петя не удивлялся такому беспорядку. Он знал: при изготовлении бутафорского реквизита в ход идет все, что угодно: старые куски ткани, обоев, обрезки меха, проволоки, поролона – всего не перечислишь. Весь этот «мусор» можно превратить в абсолютно любую вещь – насколько хватит фантазии. Если распустить большую малярную кисть, то из щетины получатся отличные борода и волосы, много кистей – наберешь и ворох сена, а покрасишь щетину зеленой краской – получится сочная трава. – Ваша профессия называется бутафор? – обратился он к девушке. – Бутафоры мы, верно, – отозвалась ее коллега, стоя на пороге. – Пятнадцати минут вам хватит? Я пойду что-нибудь в буфете перекушу. Но еще раз повторяю: вы Верочку не трогайте. Она прекрасная девочка. Когда за дамой захлопнулась дверь, Петя повернулся к Олегу: – Ну, спасибо тебе. Думаю, помощь Тиля пока не нужна. Это ведь вы сделали? – он поднес фотографию к ее побледневшему лицу. Бедняжка развела руками: – Но вы об этом уже знаете. Раз здесь… – Теперь мне действительно тут нечего делать, – Олег потянул пса за поводок. – Пошли, Тиль. Собака вильнула хвостом на прощанье, и кинолог со своим четвероногим другом тихо удалились. Вера попыталась улыбнуться: – Какая умная… Это она меня нашла? – Она, – подтвердил старший лейтенант и уселся на стул. – Вернее, он, Тиль. Значит, вы признаете, что испортили фотографию Романа Бучумова и подкинули ему в гримерку? Вера закусила губу: – Да, признаю. Но я его не убивала. Прохоров вздохнул: – Вы понимаете, что вы – первая подозреваемая? Она часто заморгала: – Но почему? – Бучумова убили кинжалом, вовсе не бутафорским, а настоящим, – пояснил Прохоров. – Вы вполне могли это сделать. Ведь именно вы изготавливали оружие для спектакля? Вера кивнула: – Я этого и не отрицаю, но я ничего не подменяла. Клянусь вам, если вы поверите моей клятве. Я была способна только выколоть ему глаза циркулем, но подменить кинжалы… – Почему вы испортили снимок? – спросил Петя. Вера, неподвижно стоявшая у стола с материалом, который до прихода полиции она собиралась превратить в вещи, опустилась на табурет. – Я его ненавидела, – прошептала она и заплакала. Старший лейтенант не выносил женские слезы. Странно, но они делали его беззащитным, обезоруживали, он терялся и не знал, как поступать дальше. И вот сейчас, собрав все мужество, он, не изменив выражения лица, повернулся к девушке: – Рассказывайте все по порядку. Впрочем, Прохоров уже знал, что услышит. Вера была неприметной серой мышкой, на которую мужчины на улицах не оборачивались. Такие страдают от недостатка мужского внимания, однако втайне мечтают о прекрасных принцах. Когда Вера начала рассказывать свою историю, Петя понял: он не ошибся. Веру воспитывала одна мама, папа оставил их, когда дочери едва исполнилось два года. Мама Веры была в этом мире одна как перст. Ее родители умерли рано, и всю любовь она перенесла сначала на мужа, который этого не оценил, а потом на единственного ребенка. Вера всегда была некрасивой девочкой, и с годами гадкий утенок так и не превратился в лебедя. Девочка смотрела на себя в зеркало и плакала. Она не находила в себе ни одной привлекательной черты. Тонкий нос был слишком длинным, глаза слишком маленькими, ресницы – короткими и белесыми, волосы – редкими и бесцветными, губы – тонкими и блеклыми. Бедняжка бежала к матери, и женщина, обнимая ее, говорила: – Ты просто слишком критически к себе относишься. Ты у меня самая красивая. Вера качала головой: – Если бы это было так, мама, со мной дружили бы мальчики нашего класса. Почему же ни один не только не хочет со мной играть, но и вообще не обращает на меня внимания? Мама улыбалась: – Ты просто слишком скромная. Присмотрись к тем девочкам, которых ты считаешь красавицами. Они бойкие и умеют обратить на себя это внимание одноклассников. Ты же подобного не умеешь. – Не умею, – соглашалась Вера. – Но если я этому так и не научусь, то никогда не встречу своего парня. – Встретишь, вот увидишь, – пообещала мама. – Давай почитаем с тобой одну сказку. И ты поймешь, как важно в жизни надеяться на лучшее. Она достала потрепанную книгу в серой твердой обложке и протянула дочери: – Вот, почитай. – «Алые паруса», – прочитала Вера. – О чем это, мама? – Об одной сбывшейся мечте, – подсказала женщина. – Потом мы поговорим с тобой об этой книге. И Вера взялась за чтение. Книга захватила ее. Девочка читала день и ночь и одолела произведение за сутки. Позже она много раз возвращалась к повести – сказке Грина, шепотом повторяя полюбившиеся эпизоды. «Только в Каперне расцветет одна сказка, памятная надолго. Ты будешь большой, Ассоль. Однажды утром в морской дали под солнцем сверкнет алый парус. Сияющая громада алых парусов белого корабля двинется, рассекая волны, прямо к тебе. Тихо будет плыть этот чудесный корабль, без криков и выстрелов; на берегу много соберется народу, удивляясь и ахая: и ты будешь стоять там. Корабль подойдет величественно к самому берегу под звуки прекрасной музыки; нарядная, в коврах, в золоте и цветах, поплывет от него быстрая лодка. «Зачем вы приехали? Кого вы ищете?» – спросят люди на берегу. Тогда ты увидишь храброго красивого принца; он будет стоять и протягивать к тебе руки. «Здравствуй, Ассоль! – скажет он. – Далеко-далеко отсюда я увидел тебя во сне и приехал, чтобы увезти тебя навсегда в свое царство. Ты будешь там жить со мной в розовой глубокой долине. У тебя будет все, чего только ты пожелаешь; жить с тобой мы станем так дружно и весело, что никогда твоя душа не узнает слез и печали». Он посадит тебя в лодку, привезет на корабль, и ты уедешь навсегда в блистательную страну, где всходит солнце и где звезды спустятся с неба, чтобы поздравить тебя с приездом». Вере казалось, что именно в тот момент жизни в ней пробудилось желание рисовать, прежде всего, изобразить на бумаге тот парусник и одиноко стоявшую на берегу девочку, что она и сделала. Худенькая девочка с волосами мышиного цвета стояла на желтоватом песке и с тоской смотрела вдаль. Видела ли она корабль с алыми парусами, который уже показался на горизонте? Первым человеком, который восхитился картиной, стала мама. Она обняла дочь и сказала: – У тебя талант. Мы обязательно запишемся в художественную школу. И Вера последовала совету близкого человека. Художественная школа в Приреченске была всего одна, и детей туда набирали немного. Преподаватели, чтобы как-то ограничить прием желающих, устраивали экзамены по рисованию. Вера прошла их с блеском. Впрочем, один из учителей накануне экзамена шепнул ее маме: – Насчет вашей девочки можете не беспокоиться. Я видел ее работы. Мы бы взяли ее без экзаменов, но правила одинаковы для всех. И так Вера стала посещать художественную школу. Ее работы хвалили, ей предсказывали будущее, а она ничего не слышала, находясь под влиянием сказки. Ну где же тот парень, который однажды протянет ей руку? Однако быстро летели школьные годы, а принц на корабле с алыми парусами не появлялся. – Ты хочешь, чтобы твоя мечта сбылась слишком быстро, – сетовала мама. – Так не бывает. Ассоль, между прочим, ждала много лет. Вера соглашалась, чтобы не огорчать любимого человека, но по ночам украдкой плакала в подушку. Когда девушка окончила школу, встал вопрос о выборе профессии. Она, конечно, решила поступать в художественное училище, однако не поступила. Таланта у нее хватало на нескольких, зато денег и связей не было. Возможно, это явилось бы для девочки очередным ударом, если бы не мудрая мама. Она где-то откопала справочник учебных заведений города, и ей понравилась реклама театрально-художественного колледжа. Художественно-бутафорское отделение – это то, что нужно ее дочери! Кроме рисунков, Вера работала над различными поделками и даже получала за них призы. Девочка легко поступила на отделение, не рассчитывая, что ей там понравится. Но мама не ошиблась. Во-первых, преподаватели колледжа умели заинтересовывать студентов. Они внушали молодым людям: театральная бутафория – важная часть оформления спектакля. Бутафорские объекты – предметы сценической обстановки, имитирующие настоящую посуду, декоративные вазы, светильники, скульптуру, детали архитектуры и мебели, военные доспехи, оружие, деревья, кусты, цветы и растения, животных, птиц и другие разнообразные предметы, необходимые для оформления спектакля, отражают быт разных времен и народов, определенный художественный стиль и создают необходимую атмосферу спектакля. Театральная бутафория помогает актерам лучше передать смысл роли, а зрителям ярче представить время и место действия, происходящего на сцене. Она неотделима от содержания спектакля, это важнейшая часть его оформления наряду с декорациями, светом, костюмами, гримом, музыкой. Во-вторых, они убеждали: профессия художника-бутафора – одна из интереснейших. О таком специалисте можно смело сказать, что это мастер на все руки. Человек, владеющий секретами этой профессии, может сделать из самых обыкновенных материалов – газетной бумаги, клея, проволоки, ниток, дерева, фольги, оцинкованной жести, поролона – любой бутафорский объект материальной культуры, точно имитирующий тот или иной художественный стиль определенной исторической эпохи. Художник-бутафор – очень многогранная профессия, так как этот специалист должен владеть сразу несколькими ремеслами, например, ему требуются слесарные, плотницкие, столярные навыки. Вера с удовольствием начала осваивать эту необычную профессию. – Если захочешь, – говорила ей мама, – то окончи колледж с красным дипломом, немного поработай и поступай в художественное. Я уверена, тогда не понадобятся ни связи, ни деньги. И Вера поверила. Она овладевала навыками обработки дерева и металла на токарном и сверлильном станках, работой на ручном рубанке и электрорубанке, обтачивала детали на электроточиле, паяла детали из жести и проволоки, занималась тиснением по фольге или жести с помощью специальных инструментов для чеканки по металлу, изготавливала изделия из папье-маше, мастики и картона. В программе обучения значились задания по выполнению изделий, которые она раньше никогда не делала: декоративных растений, овощей и фруктов, птиц, рыб, зверей, карнавальных и ритуальных масок, посуды. В общем, программа колледжа оказалась довольно обширной. Художнику-бутафору также необходимо владеть живописью, рисунком и композицией для создания эскизов и технических чертежей бутафорских объектов и для имитации с помощью росписи на изделиях театральной бутафории из папье-маше, мастики, дерева различных фактур, таких, например, как позолоченная бронза, серебро, тисненая кожа, фарфор, поделочные цветные камни. Чтобы создавать даже не слишком сложные бутафорские объекты, требуется также владение скульптурными навыками лепки. На занятиях скульптурой студенты изучали основы, приобретали практические навыки в лепке и образном изображении объемной формы. Вера училась лепить отдельные части тела – от головы до ступни. На занятиях рисунком и живописью она совершенствовала технику графического изображения окружающей действительности на основе объемно-пространственного мышления, стала лучше писать акварелью и масляными красками. Вера узнала: часто бутафорское изделие приходится изготавливать одновременно из нескольких материалов, самостоятельно продумывать технологию, подбирать необходимые материалы. Например, пистолет XVIII века может быть сделан из металла и дерева. Это стало для нее открытием. Девушка считала: оружие на сцене и в кино – настоящее. А оказалось, все гораздо сложнее. Из металлической трубки выпиливался ствол, замковый механизм, спусковая скоба и спусковой крючок, из дерева – рукоятка и ложе ствола. С помощью орнаментальной резьбы и росписи воспроизводился определенный художественный стиль, имитировались дорогие породы древесины, инкрустация серебром. Самым сложным ей казалось изготовление кукол-марионеток. Движения куклы-марионетки наиболее уподоблены движениям человека. Не случайно театр марионеток часто имитирует театр драматический, а кукла-марионетка – живого актера. Собрать такую куклу, чтобы она правильно и гармонично двигалась, – целое искусство. Марионетка управляется нитями или штоками из проволоки, прикрепленными к рукам кукловода или деревянной ваге. У марионеток может быть большое количество нитей управления, чем больше нитей, тем натуральнее и совершеннее движения куклы. За интересными занятиями время бежало быстро. В колледже тоже не нашлось прекрасного принца, который обратил бы внимание на девушку. Впрочем, там вообще было мало юношей, и их не интересовало ничего, кроме изготовления бутафорских изделий. – Ничего, – снова утешала девушку мама. – Вот пойдешь работать в театр, а уж там он обязательно найдется. Я уже договорилась с тетей Ритой. У нее прекрасные отношения с директором. Они соседи по даче. Тетя Рита обещала тебя устроить. Вера не очень поверила, однако знакомая матери не обманула. Ее действительно взяли в театр и были ею довольны. Сначала девушка всех сторонилась, потом вспомнила о наставлениях мамы: именно в театре она должна встретить свое счастье. – Ты не прячься от людей, будь на виду, – напутствовала ее женщина. Однако Вера не выполняла ее наставления. Артисты и артистки были такие красивые, такие уверенные в себе, что она не решалась навязывать им свое общество. В бутафорском цехе она быстро сдружилась с женщинами, и они рассказывали ей много интересного. Вера узнала обо всех интригах, о театральной зависти, проникла в закулисные тайны. Когда появился Роман Бучумов, она, как и все, пошла на его первый спектакль и потом сказала себе: это он, тот прекрасный принц из ее грез, который увезет ее на корабле с алыми парусами. Бучумов не обращал на нее никакого внимания, когда они случайно сталкивались в театре, но однажды произошло чудо. Артист решил лично посмотреть оружие, которое изготавливалось специально для него в бутафорском цехе, и заглянул туда. Все работники, кроме Веры, ушли в буфет, а девушке не хотелось есть. Она сосредоточенно корпела над доспехами. Роман распахнул дверь и улыбнулся: – Здравствуйте. Он не разглядел маленького порожка и, споткнувшись, чуть не упал. Так получилось, что Вера находилась недалеко от двери, и артист повалился на нее. Они оба упали на пыльный пол цеха. Юбки Веры сбились, открыв колени. Роман покосился на ее красивые ноги. Вера тут же вскочила и поправила юбку. Ее лицо от стыда стало пунцовым. Это надо же было так опозориться! Возможно, Роман единственный раз случайно заглянул к ней – и вот тебе. Однако Бучумов смотрел на нее с симпатией. – Как вас зовут? – поинтересовался он. – Вера, – тихо ответила девушка. – А меня Роман, – он подошел к доспехам и взял их в руки. – По-моему, прекрасно. Вы настоящий гений. Вера зарделась. – Я говорю правду, – Бучумов положил доспехи на стол. – Кстати, а что вы делаете вечером? После репетиции я совершенно свободен. Девушка боялась дышать. Ей казалось: она видит прекрасный сон. Конечно, мечта мечтой, но возможно ли, чтобы и в ее жизни действительно появился прекрасный принц? Она помедлила с ответом, и Роман повторил: – Так вы свободны? Вера кивнула: – Да… Я свободна. – Тогда давайте встретимся возле театра в скверике, – ее не насторожило, почему он не мог зайти за ней в цех. – Я свожу вас в один прекрасный ресторан. – Да, я приду. – Когда Роман ушел, Вера еще долго стояла неподвижно, пока не пришли ее коллеги. Они заметили ее бледность и растерянность и спросили, что случилось, однако девушка им не рассказала. Сейчас ей никому не хотелось поведать о своей радости. Как только закончился рабочий день, Вера, как могла, привела себя в порядок возле маленького зеркала в цехе и рванула в сквер. Роман явился с опозданием на полчала. – Главреж задержал, – пояснил он и взял Веру под руку. – Пойдем к моей машине. Она припаркована за оградой. Они пошли по аллее, и Бучумов крепко прижал девушку к себе. Ее, никогда прежде не встречавшуюся с парнем, не насторожило такое поведение. Она считала: если он сразу полюбил ее, то почему бы им не обниматься и не целоваться? Пусть она некрасива, а его окружают блестящие женщины, но вдруг Роман, как Грей, понял: ему нужна именно она, Вера. Ее не смутило и то, что Бучумов постоянно оглядывался, словно кто-то следовал за ними по пятам. Потом он как-то слишком быстро толкнул ее в салон, закрыл дверь, прищемив край ее плаща, и повернул ключ в замке зажигания. До ресторана они доехали за двадцать минут. Вопреки представлениям Веры, это оказалась какая-то маленькая забегаловка. Роман торопливо открыл дверь и помог Вере выйти. Они направились к маленькому кафе в малолюдном районе города. – Я люблю это место, – пояснил артист. – Здесь не бывают мои знакомые, и никто нас не потревожит. В тот вечер их действительно никто не потревожил. Если бы Вера часто посещала рестораны, она бы отметила ужасную кухню, недосоленные и недожаренные бифштексы, подгорелую картошку и кислое вино. Роман был чрезвычайно мил. Он постоянно подливал ей в бокал, а потом вдруг резко поднялся и подозвал официанта: – Рассчитайте нас. Официант не замедлил исполнить его просьбу. И Бучумов повел девушку к машине. – Я с ума по тебе схожу, – шептал он ей в ухо. – Поехали к тебе. Она растерялась: – У меня дома мать. Она… Он все понял: – Тогда ко мне, я живу один. Вера наморщила лоб. Мать учила ее, что это нехорошо, однако она учила ее и другому: тому принцу, который придет за ней, не будет нужен никто другой. Тогда какая разница, когда это случится? Какая разница, если они все равно будут вместе? – Да. Поехали к вам, – кивнула девушка. Автомобиль помчался по темным улицам. Шел мелкий снег. Бучумов остановил машину возле новостройки и открыл дверцу: – Выходи. Он закрыл машину и потащил Веру наверх. Войдя в квартиру, Бучумов накинулся на девушку. Она почти не сопротивлялась. – Ты могла сказать, что девушка, – заметил он после всего. – Такие вещи не нужно скрывать. Надеюсь, у тебя не будет никаких претензий. Она побледнела: – Претензий? Но почему у меня должны быть претензии? Он сел на кровати: – Ты, наверное, понимаешь, что все, что между нами произошло, ничего не значит. Тебе было хорошо со мной, а мне – с тобой. И все. Вера дернулась на постели: – Как все? Бучумов усмехнулся: – А ты нафантазировала, что я женюсь на тебе? Но, милая моя, запомни на будущее: если мужчина планирует жениться на даме, он никогда не потащит ее в постель в первый же вечер. Давай я отвезу тебя домой, ложись спать и ни о чем не думай. Хорошо? Она закусила губу. Бучумов потрепал ее по плечу: – Ну, не дуйся, будь умницей. Может, мы еще встретимся. Тебе же понравилось, правда? Вера молчала. Из глаз катились слезы и падали на обнаженную грудь. Бучумов посмотрел на нее: – Эй, так дело не пойдет. Давай одевайся. Я хочу отдохнуть. У меня завтра спектакль. Вера хотела бросить ему в лицо обидные обвинения, но промолчала. Зачем? Чтобы он еще раз унизил ее? Роман довез ее до дома, даже не поцеловал на прощанье, а просто махнул рукой: – Бывай. На негнувшихся ногах девушка дошла до своей квартиры. Встревоженная мама открыла дверь. – Что случилось? Ты почему так поздно? Вера собиралась солгать, что задержалась после спектакля с артистами, но не смогла. Девушка упала на грудь родному человеку и зарыдала. – Ничего, – утешала ее женщина. – Мы все переживем. На следующий день Вера столкнулась с Романом в фойе, но он едва кивнул ей. И она поняла: теперь Бучумов будет всячески избегать ее. А если она выйдет на серьезный разговор, то артист, еще чего доброго, наговорит ей неприятные вещи. Нет, пусть все останется так, как есть. Она принялась за изготовление доспехов, при этом думая, как отомстить. – Но я не придумала ничего лучше, чем испортить его фотографию, – пояснила она Пете. – Ее я взяла с его столика, когда мы… – девушка зарделась. – Думала, снимок все время будет со мной. Но подменить оружие… Нет, я бы не смогла… Прохоров нахмурил рыжеватые брови: – Вера, – сказал он, – ну посудите сами, у вас был мотив, вы, впрочем, его и не отрицаете, и вы имели доступ к бутафории. Если наше начальство распорядится, я буду вынужден вас задержать. Она опустила голову: – Я понимаю. Прохоров встал: – Пройдемте со мной. Сейчас вы повторите то же самое моему начальнику. Вера не возражала. Глава 5 Леонид Сомов, молодой белокурый лейтенант, терпеливо сидел в коридоре кардиологического отделения и ждал, когда пожилой врач с длинным острым носом позволит задать Валерию Руденко несколько вопросов. Сначала доктор вообще не хотел исполнять его просьбу: – Вы понимаете, что пациент доставлен в тяжелом состоянии? – все время повторял он. Леонид пытался парировать: – А вы понимаете, что в театре произошло убийство? И ваш пациент может нам помочь. Наконец врач махнул рукой. – Вы ведь отсюда не уйдете, – констатировал он. – Ладно, когда Руденко придет в себя, я разрешу вам побыть с ним несколько минут. – У него сердечный приступ? – поинтересовался Сомов. В его вопросе врачу послышалось недоверие. – Представьте себе, самый настоящий, – презрительно бросил он. – Если вам неизвестно, что это такое, могу провести ликбез. У больного наблюдаются дискомфорт, давление, боль в груди, заложенность в ушах, потоотделение, тошнота, учащенное сердцебиение. Кардиограмма также не очень хорошая. Слава богу, нет инфаркта. Однако сердце этому человеку просто необходимо подлечить. – Верю, – кивнул Леонид. Доктор неожиданно смягчился: – Я обещаю, как только – так сразу. И врач не обманул. Правда, Сомову пришлось подождать около часа, однако симпатичная черноволосая медсестра, появившаяся из палаты Руденко, махнула ему рукой: – Заходите. Но только на пять минут. – Разумеется, – согласился лейтенант. Он вошел в палату и обрадовался, что Руденко находился там один. Больной лежал на кровати и тяжело дышал. Его синеватые губы чуть дрогнули при виде полицейского. Некрасивое лицо, словно изъеденное оспой, было бледно. – Доктор не хотел, чтобы я сегодня разговаривал с вами, – начал Руденко. – Но я не могу молчать. Если мои показания хоть чем-то помогут, я хоть умру спокойно. Вы не представляете, как у меня тяжело на душе. Как бы там ни было, я убил человека. Причем дорогого мне человека. Боже, как это страшно! Сомов наклонил голову: – Я представляю ваше состояние. Очень хорошо, что вы не отказались от разговора со мной. Возможно, кое-что действительно окажется полезным. Руденко нервно глотнул: – Спрашивайте. – Скажите, а вы не почувствовали, что кинжал не бутафорский? – поинтересовался Сомов. – Наверное, имеются видимые отличия. Валерий кивнул: – Скорее, ощутимые. Я почувствовал, что кинжал тяжелее, чем обычно, однако как-то не придал этому значения. Видите ли, наши девочки из бутафорского цеха постоянно твердят о новых технологиях, которые позволяют сделать бутафорию лучше, и решил: возможно, более тяжелый вес оружия – это нечто новое. Поймите, у меня и в мыслях не было… – он закашлялся. Леонид поспешил его успокоить: – Да, я понимаю. Вы не волнуйтесь. Губы больного скривились: – Легко сказать – не волнуйтесь. Я, пусть случайно, но все же убил своего друга. Вы это понимаете? Я уже двадцать лет работаю в этом театре, и ни один человек за все двадцать лет не удостоил меня даже ласковым взглядом. Причина проста: я урод. Но даже если я урод, то все равно человек, правда? Сомов кивнул. Он не перебивал больного. Однако его беспокоило, что врач в любой момент может прервать их беседу. – Бучумов очень красивый парень, к тому же талантливый и удачливый, – продолжал больной. – Тем не менее он не растопырил пальцы веером, а обратил внимание на меня, несчастного актеришку, именно актеришку, которому давали унижающие его роли. Они называются «кушать подано» – вы слышали о таких? – Да, – подтвердил Леонид. Валерий вздохнул: – Говорят, все артисты начинают с таких ролей. Это неправда. Не верьте. Некоторым достаются сразу главные. Это от многого зависит. Связи, деньги, покровительство начальства… У меня не было ничего. Только талант. Оказалось, в театре талант – это последнее дело. Мне многие говорили, что я талантлив. И чем это закончилось? Если бы не Роман, я бы никогда не сыграл ни одной нормальной роли. – То есть вы получили нормальную роль благодаря вмешательству Бучумова, – констатировал лейтенант. – Именно так, – согласился артист. – Однажды мы разговорились с Романом, он проникся ко мне, – Валерий сморщился, – не спрашивайте почему. Честно отвечу: не знаю. В общем, Бучумов предложил мне попробовать прочитать роль Командора, а потом отправился к начальству и заявил: «Либо Командора играет Руденко, либо я не играю Дона Гуана». И наш директор согласился. Так я сыграл первый раз в жизни. Нормально, – поправился он. – Теперь, без Романа, я снова превращусь в «кушать подано». А он обещал выбить мне еще несколько главных ролей, – он задышал сильнее и схватился за правый бок. – О, какая боль. Если вам не трудно, позовите врача. – Кто мог желать Роману смерти? – спросил Леонид, поднимаясь. Валерий покачал головой: – Его не любили слишком многие. Но чтобы так свести счеты… Нет, я затрудняюсь сказать… – Если вы что-то вспомните, – Леонид не успел договорить, в палату вошла медсестра. – Доктор сказал: разговор окончен, – она посмотрела на Валерия. – Вам плохо? Синеватые губы больного дрожали: – Да, пожалуйста, пусть ко мне подойдет врач. Девушка недовольно взглянула на лейтенанта: – Не думаю, чтобы врач разрешил вам общаться с нашим пациентом, пока он не выпишется из больницы. – Я вам сам позвоню, если что, – пообещал на прощанье Валерий. – Поправляйтесь, – улыбнулся ему Сомов. Он вышел в коридор и достал мобильный. – Товарищ майор? Я пообщался с Руденко. Ему действительно очень плохо. – Что он говорит? – поинтересовался Киселев. – Он говорит, что многим обязан этому человеку, – ответил Леонид. – Да, я знаю, – перебил его Павел. – Бучумов выбивал для него роли и обещал сделать еще много хорошего. На мой взгляд, Руденко действительно не виноват. Правда, непонятно, как он проморгал настоящий кинжал? – Утверждает, что девочки из бутафорского постоянно говорили о каких-то новых технологиях, – пояснил Сомов. – И Валерий, заметив, что кинжал тяжелее, чем обычно, подумал, что, если это новый вид бутафорского оружия? – Понятно, – отозвался Киселев. – Приезжай сюда. Для тебя найдется дело. – Слушаюсь, товарищ начальник, – ответил Сомов. Глава 6 Комкая в руках платок, Вера сидела на стуле перед Павлом. Лицо ее приняло синевато-бледный оттенок. – Я не убивала, – твердила она, – я не могла его убить. Если вы арестуете меня, это будет серьезной ошибкой. Майор поморщился: – Я не арестовываю вас, девушка, я вас задерживаю. До выяснения обстоятельств. – Но у меня больная мама, – проговорила задержанная. – Она будет нервничать, и ей станет плохо. – Вы сами позвоните вашей маме и скажете ей, что задерживают всех, – предложил Павел. – А наш эксперт потрудится над кинжалом и, возможно, найдет улики, говорящие в вашу пользу. Вера закрыла лицо руками и всхлипнула: – Не найдет. Вам ведь нужны отпечатки пальцев убийцы, а мои там будут наверняка. Если человек задался целью подставить меня, то он обязательно сделал так, что я держала в руках этот проклятый кинжал. – А кто-нибудь обращался к вам с такой просьбой? – поинтересовался Киселев. Она пожала плечами: – Вероятно, я не помню. Иногда я делаю все автоматически, а сама погружаюсь в свои мысли. Прохоров смотрел на нее с жалостью. Он подозревал, в какие именно мысли погружается Вера. Разумеется, о пресловутом корабле с алыми парусами. – Значит, мы постараемся помочь вам другим путем, – сказал Павел. – Ведь наша задача – доказать чью-то виновность, а не обвинить невиновного, – он повернулся к Пете. – Бери нашу машину и поезжай с девушкой в отдел. А мы тут еще немного поработаем. – Хорошо, – согласился Петя. – Если мы не вернемся, когда Михалыч закончит экспертизу, позвоните мне, – попросил майор. Прохоров кивнул и дотронулся до локтя Веры: – Пойдемте со мной. Она втянула голову в плечи и покорно двинулась за ним. Когда молодые люди ушли, Павел обратился к товарищу: – Что ты обо всем этом думаешь? Костя развел руками: – Скажу тебе только одно: у этого Бучумова имелись враги. Разумеется, самый веский мотив был у этой Веры. К тому же она работает в бутафорском цехе. Если бы девушка даже у всех на глазах копалась в реквизите, никто бы не обратил на это внимания. Я уверен, спроси мы ее коллег, они не скажут ничего вразумительного. Это так естественно, чтобы работник бутафорского цеха вертела в руках ею же изготовленное оружие. – Ты прав, – согласился Киселев. – Мое предложение – давай завтра с утречка отправимся к гримерше, которая видела, как старый актер что-то подсыпал в бокалы артистам, впоследствии неожиданно заболевшим и даже умершим. – Пойдем, – кивнул Костя. – А сейчас по домам? – Да, – подтвердил приятель. Несмотря на довольно позднее время, Катя не спала в ожидании мужа. – Ужинать будешь? – спросила она, когда Костя поцеловал ее в щеку. – Я подумала, ты захочешь чего-нибудь легкого. Например, вареников с творогом. Скворцов только сейчас вспомнил, что вечером не пил даже чаю. Однако усталость брала свое. – Спасибо, родная, – проговорил он. – Я приму ванну и пойду спать. Все остальное завтра. Катя понимала его с полуслова: – Хорошо. И расскажешь мне обо всем тоже утром. Надеюсь, завтрашний день будет более удачным. Однако утром разговора тоже не получилось. Полина всю ночь капризничала, наверное, резались зубы. Журналистка не давала мужу встать и сменить ее у постели ребенка: – Ты устал, а я могу позволить себе поспать и в обед. Поэтому, когда Костя отправился на работу, Катя еще спала и впервые за всю их семейную жизнь послушала мужа, осталась в постели, когда зазвонил будильник, и не разогрела ему завтрак. Скворцов пожевал подгоревший тост и отправился в отдел. Глава 7 Гримера Ларису они застали за работой. Когда Киселев и Скворцов представились женщине, она кивнула на двух девушек, сидевших в креслах: – Вы можете говорить при них, если хотите. А если не хотите, то придется немного подождать. У них утренний спектакль для детей. Сейчас ведь каникулы. – Мы подождем, – сказал Павел. Лариса улыбнулась: – Отлично. К сожалению, не могу предложить вам ни чаю, ни кофе. – Не обязательно, – успокоил ее Константин и принялся наблюдать за работой гримера. Чем больше он знакомился с театром, тем яснее понимал, что главные там не актеры и режиссеры, а те, кто, не жалея сил, работают в «театральном закулисье». Двум артисткам (уже с макияжем и в роскошных костюмах) Лариса делала прически в стиле XIX века. Киселев, как и Скворцов, поглядывал на часы, гадая, сколько же времени понадобится гримеру, чтобы закончить работу. Обе девушки были готовы через десять минут, полицейские никогда не думали, что такие красивые и сложные прически (одна с переплетением волос тонкими прядями крест-накрест поверх ракушки, а вторая с высоко поднятыми и уложенными волосами и завитыми по бокам локонами) можно сделать в рекордно короткие сроки. Костя почему-то вспомнил их с Катей свадьбу и подумал: интересно, почему же бедных невест и выпускниц мучают по два часа? И это при том, что в гримерку постоянно заглядывали другие артисты, они поправляли макияж, платья, шутили, смеялись и просто заходили поболтать, между прочим, отрывая людей от работы. Наконец, когда работа была полностью закончена, Лариса закрыла дверь и устало присела на стул: – Я вас слушаю. – Вопрос из чистого любопытства, – улыбнулся Костя. – Скажите, а вы всегда так быстро работаете? Сколько в среднем уходит времени на грим для одного артиста? Лариса пожала плечами: – Да, работаем мы обычно быстро. А вот про время сказать непросто, все зависит от сложности грима и от того, делаем ли мы прическу из волос актера или же подбираем парик. Но в среднем требуется двадцать-тридцать минут. – И вам хорошо платят? – не унимался Костя. Павел с удивлением посмотрел на товарища. Ларисе эти вопросы явно доставляли удовольствие. – Платят очень мало. Я могла бы уйти в салон красоты хоть завтра и получать в два, а то и в три раза больше, но, несмотря на маленькую зарплату и иногда хамское отношение актеров, не всех, конечно, все же театр затягивает, а бросить не так-то и просто. Это особая театральная атмосфера, волшебный сказочный мир. К тому же на работе мы никогда не скучаем, да вы и сами видите, как у нас тут весело! – А что, с актерами бывают сложности? – вставил Киселев. Лариса кивнула: – К сожалению, да, не все понимают, что гримеры – такие же члены театрального коллектива, занимающиеся творческой и важной работой, а не прислуга, которая должна исполнять актерские капризы. Некоторые просто доводят своими требованиями, постоянно пытаются что-то поменять в образе, несмотря на протесты главного художника. Даже появляются нелюбимые спектакли, а неприязнь связана с чрезмерными актерскими капризами, так что раздражение невольно переносится на саму постановку, но, к счастью, подобное все же редкость. А для меня главное – зритель, который не должен быть разочарован! Для гримера высшая награда, когда, выйдя из театра, люди обсуждают не только игру актеров и сюжет спектакля, но и замечают необыкновенную схожесть грима актрисы с описанным образом или удивительную прическу, от которой глаз нельзя отвести. Вот поэтому из театра никуда не хочется уходить. Такой неповторимой атмосферы я не найду нигде. Но, – она окинула полицейских цепким взглядом художника, – вы ведь пришли не за тем, чтобы спрашивать меня о моей работе. Я так понимаю, разговор пойдет о Роме. Мне очень жаль, что его больше нет. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/olga-baskova/vual-temnee-nochi-2/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 69.90 руб.