Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Первый после бога Михаил Ахманов Зов из бездны #2 Прошло двести лет с тех пор, как были получены первые телепатические послания из глубин Космоса. Далеко не все странные видения, насыщенные фрагментами земной истории, были расшифрованы, у человечества не хватало знаний для этого. На помощь пришли инопланетяне. Благодаря сверхцивилизации землянам стали доступны подробности одиссеи английского капитана Питера Шелтона. Отважный авантюрист Шелтон сражался с испанцами и пиратами Карибского моря, преодолел джунгли Южной Америки, чтобы добраться до сокровищ империи инков. Но то, что для мореплавателя XVII века было лишь золотом и драгоценными камнями, для исследователей века XXIII стало сокровищами совсем иного рода! Михаил Ахманов Первый после бога Ключ к будущему человечества надо искать в его прошлом. Часть I Прошлое и настоящее Магелланов пролив. Март 1685 года, начало осени в южном полушарии Запись № 006322. Код «Южная Америка. Питер Шелтон». Дата просмотра записи: 15 августа 2302 г. Эксперт: Мохан Дхамендра Санджай Мадхури. Темная волна в серебряных разводах пены приподняла «Амелию», и на миг показалось, что корабельные мачты проткнут затянувшую небо облачную пелену. Вода, заливая палубу, с шипением хлынула через шпигаты[1 - Морские термины, относящиеся к парусным судам, даны в Приложении 1.], жадно облизала доски, орудия, якорные цепи, ноги вахтенных и под хор проклятий откатилась в море. Корабль содрогнулся, застонал, вскрикнул, как человек под ударом бича; скрип дерева, хлопанье парусов и голоса людей сливались в симфонию страха. Ей аккомпанировал грохот валов, разбивающихся о скалы неприветливого берега. Этот край уже давно забыл о лете, и на клыкастых прибрежных утесах тут и там виднелся снег. Снег! Питер Шелтон мог поставить гинею против фартинга[2 - Названия и вес английских и испанских монет даны в Приложении 1.], что большая часть его команды в жизни такого не наблюдала. Сам он трижды пересекал Атлантику, ходил в Плимут, Лондон и Роттердам и как-то попал в Северном море под снегопад. Валившие с неба хлопья, что тут же таяли в ладонях, мнились чудом, божьим наказанием или происками дьявола, но Батлер сказал, что для северных широт это дело обычное. На то он, мол, и север, чтобы сыпать снегом и покрывать моря и реки льдом… Но сейчас они были на юге! На таком далеком юге, что едва ли дюжина судов плавала когда-нибудь в этом проклятом проливе, открытом некогда португальцем Магелланом! Впрочем, подумал Шелтон с философским смирением, всё в руке Господа, и если ему пожелалось, чтобы юг походил на север, спорить не приходится. И удивляться тоже – не более, чем при мысли о том, что Земля кругла, словно апельсин. «Амелия», бриг доброй плимутской постройки, девятый день шла под кливерами, медленно прокладывая путь в этих опасных водах. За нею, повторяя каждый маневр Шелтона, плыли «Радость холостяка» и «Пилигрим». Их голые мачты и реи, покорные движению волн, прыгали вверх-вниз на фоне серых облаков, пушечные порты были задраены, а фигурки мореходов, суетившихся на палубах, казались мурашами, облепившими в поисках спасения древесную щепку. Оба фрегата принадлежали Дэвису, признанному вожаку флотилии – во всяком случае, пушек и людей у него было больше, чем у других капитанов. По этой причине его суда двигались сразу за «Амелией», игравшей роль проводника, а дальше раскачивались на волнах «Утенок» Свана и большой барк Таунли. Корабли Кука, Рикса и Бамфилда, а также барк «Три песо» и шлюп «Москит» Питер вообще не видел и мог лишь надеяться, что они идут в кильватерном строю, не приближаясь к скалистым берегам. Батлер, первый помощник, стоявший рядом с Шелтоном на квартердеке, повернул к нему суровое лицо. – Вздернем грота-трисель, капитан? На такой волне рулить будет надежнее и быстрее выберемся из этой чертовой щели. Шелтон на секунду задумался, потом покачал головой. – Нет. Сейчас мы идем так, как плыл когда-то сэр Френсис[3 - Речь идет о Френсисе Дрейке, совершившем второе после Магеллана кругосветное плавание (см. Приложение 2).]. Я не стану рисковать, Дерек. Батлер насупил брови, и его лоб прорезала вертикальная морщина. – Пожалуй, ты прав. Где спешка, там убытки. В убытках старый моряк разбирался неплохо – плавал с Морганом, Олоне и прочими великими людьми, а в компанию «Шелтон и Кромби» пришел с пустым карманом. Зато в мореходном искусстве равных ему не было. Половине того, что знал и умел капитан Питер Шелтон, он научился у Батлера. «Амелию» снова швырнуло к небесам. Тоннаж у брига был солидный, трюмы забиты порохом, мукой и солониной, десять пушек на борту и молодцов в команде больше пяти дюжин… Но волны играли кораблем, точно сухой кокосовой скорлупкой. Взглянув на небо, Батлер почтительно перекрестился и пробормотал: – Хвала Творцу, что бури нет и ветер слабый. Не то… Поток воды захлестнул палубу, снова вызвав крики, проклятия и ругань. Особенно изощрялся Ник Макдональд, рыжий ирландец. Он вопил, кашлял, хрипел, пока боцман не сунул ему под нос кулак. Ника и семнадцать других головорезов наняли в Порт-Ройяле на случай драки с испанцами, и была эта братия буйной, хвастливой и на язык невоздержанной. Шелтон богохульства не любил. Люди, плававшие с ним годами, это знали, как и то, что гневить капитана лучше не стоит. Но сейчас ему было не до рыжего ирландца-сквернослова. Он смотрел на темную воду, на скалы в пенных кружевах, на кливер, трепетавший под ветром, и вспоминал лоцию старого Чарли. Старого, так как Чарли Шелтон жил столетие назад и приходился Питеру прадедом, но если разобраться, старым он не был, просто не успел состариться, когда испанское ядро раздробило ему кости. Он погиб на корабле адмирала Френсиса Дрейка, пал в бою с армадой, плывшей покорять Британию, и оставил вдове свои записки, домик в Портленде, двенадцать крон серебром и малолетнего сына Питера. Если подумать, не так уж мало. – Ветер и правда слабый, – промолвил Шелтон, глядя на парус. – Наше счастье, Дерек! Здесь бывают смерчи, внезапные и очень сильные. Кладбищенский ветер, как написано у Чарли. – Да минует нас участь сия! – Батлер снова перекрестился. – Но Дрейк с твоим прадедом все же тут прошли. И мы пройдем! – Пройдем, – кивнул капитан и покосился на своих офицеров, стоявших плотной кучкой позади рулевого. Их было трое – второй помощник Мартин Кинг, Руперт Кромби, кузен Питера и судовой казначей, и хирург Стив Хадсон. У штурвала – Пим, сын Пима, потомственный моряк, самый надежный рулевой «Амелии». Штурвал в его огромных лапах был, что младенец в колыбели. Некоторое время Питер размышлял, сказать ли им, что может случиться через день-другой, когда корабли покинут эти теснины и выйдут в океан. Пожалуй, говорить не стоило, слишком уж тягостные дни описывал предок в своих дневниках, слишком тяжелые и пугающие. Сэр Френсис Дрейк прошел здесь на «Золотой лани» и еще с двумя кораблями, прошел, не потеряв ни единого человека, но только очутился в Южном море[4 - Южным морем в те времена называли Тихий океан вблизи западных берегов Южноамериканского континента.], как грянул шторм. Штормом моряка не испугаешь, однако говорилось в записях Чарли, что буря была такая, какой не видел никто и никогда. Разметала она корабли, один из них погиб, другой вернулся в Англию, и только «Золотая лань» продолжила свой кругосветный бег. И длилась та буря пятьдесят два дня, больше семи недель! Сказать – не поверят, а если поверят, то устрашатся и ослабнут духом… Лучше не говорить, решил капитан. Даже самые доверенные люди, Батлер, Мартин Кинг и братец Руперт, в глаза не видели лоцию старого Чарли и его записки; все это хранилось в морском сундучке в поместье деда Картахена, завещанном Питеру. Но не было нужды лезть в тот сундук, тревожить хрупкие страницы, брать записи с собой; каждое слово и фразу, каждый чертеж Питер помнил наизусть. В том была заслуга не только его памяти, но и деда Питера Шелтона-старшего. Сам он не добрался до Южного моря, эта удача выпала внуку. Сомнительное счастье! Хотя, с другой стороны, кто знает, где найдешь, где потеряешь… – Право руля, Пим, – произнес капитан, вытаскивая из-за пояса подзорную трубу. – Так держать! Наплывал остров с остроконечным скалистым мысом. Согласно лоции Чарли, полагалось обогнуть его с севера, так как другой рукав пролива вел на юг, к десяткам мелких островков, служивших лежбищами для тюленей. В этой каше, где воды перемешаны с землей, легко заблудиться, потерять время, а то и разбить корабль о скалу, невидимую под волнами. Оба рукава были миль восемь в ширину, но Шелтон знал, что северный сузится вскоре до трех миль и течение там будет быстрое. Такие узости, грозившие бедой, они уже проходили дважды; в этих разломах между высокими горами буйствовал ветер, постоянно менявший направление. Казалось, что ветров там не счесть, будто с каждой горы, с каждого острова дул особый ветер, и, сталкиваясь над морской поверхностью, они заставляли волны пускаться в неистовый танец. Опасные места! Не зря в старой лоции рядом с их описанием был нарисован холмик с могильным крестом. Шелтон снова сунул трубу за пояс и выкрикнул: – Том! Слышишь меня, Том! – Да, сэр! – отозвался боцман. Глотка у Тома Белла была луженая, и грохот волн не заглушал его голос. – Спустить бом-кливер! Вымпел на мачту! Палубная команда засуетилась, подгоняемая ревом боцмана: – Смарт, Макдональд, Нельсон, убрать парус! Шевели костылями, джентльмены! Костакис и Бэнкс, тряпку на грот-мачту! Остальные козлы стоят, где стояли, и слушают меня! И держитесь крепче, сучьи дети! Треугольное полотнище бом-кливера резво поползло вниз, а на грот-мачте взвился узкий алый флаг, сигнал опасности. Прошли три-четыре минуты, и Дэвис ответил – над «Холостяком» тоже затрепетало красное полотнище. Следом поднялись вымпелы на «Пилигриме», «Утенке» Свана и «Старине Нике», посудине Таунли. Эти сигналы были ясно видны другим кораблям, и смысл их не оставлял повода для сомнений – каменные стены с двух сторон пролива сближались, течение вод ускорилось, а ветер, еще недавно слабый, стал налетать яростными порывами. – Дым, – раздался голос за спиной капитана. – Дым, дьявол меня побери! Питер обернулся. Кузен Руперт, Мартин и хирург передавали друг другу трубу, разглядывали берег. Над северными скалами поднималась тонкая струйка дыма, едва различимая на фоне серых низких туч. Ветер раскачивал ее, словно стебель гигантского невидимого цветка. – Вот еще, – хриплым голосом молвил Хадсон. – Три дыма по правому борту и один – по левому. – Неужели тут кто-то живет, – пробормотал второй помощник. – Хотя тюленей много, можно прокормиться… – Тюлений жир очень полезен, – сообщил Хадсон. – Если у кого чахотка, то… – Я пока еще здоров, – отозвался Мартин Кинг. Затем передернул плечами и пробормотал: – Не хотелось бы тут задержаться… Край мира, гиблые места! – Гиблые, – согласился кузен Руперт, расправляя кружевной воротник. – Но, клянусь кошельком, здесь безопаснее, чем, к примеру, в Ист-Энде! Туда без шпаги и пары пистолетов лучше не соваться. Однажды я… – И он пустился травить байки о своем пребывании в Лондоне. Шелтон кузена не слушал, а буравил взглядом рулевого. Но его загорелая рожа казалась бесстрастной, он не зыркал глазами по сторонам, не отвлекался на дымы, тюленей и разговоры офицеров. Видно, Пим, сын Пима, понимал, что в его руках – жизнь корабля и всех других судов, плывущих за «Амелией». Такое рвение стоило поощрить. Кивнув рулевому, Шелтон сделал характерный жест, будто зачерпывал кружкой ром из бочонка. Но Пим даже не облизнулся. Теперь «Амелия» шла только под кливером, тянувшим ее вперед, как добрый конь. Временами, когда направление ветра менялось, парус хлопал, обвисал, волны начинали подталкивать корабль к берегу, их пенные гребни вздымались то над одним, то над другим бортом, заливая палубу ледяной водой. В такие моменты Пим, сын Пима, наваливался на штурвал вместе с Кингом, вторым помощником, а Руперт Кромби, бледнея, смолкал, позабыв о своих приключениях в Лондоне. Вероятно, Ист-Энд, где грабили безоружных джентльменов, был все-таки не столь опасен, как пучина холодных вод и скалы, засыпанные снегом. Внезапно облака на северо-западе вспыхнули, серебряное пламя рассекло небеса и застыло рваной полосой, испускавшей искры яркого света. Казалось, там встали шеренгой безликие исполины в сияющих шлемах, легион гигантов, пристально следивших за пришельцами и ожидавших команды, чтобы обнажить мечи. Грозный блеск этого небесного пожара был так силен и яростен, что на палубе послышались испуганные крики, кузен Кромби снова смолк, а Дерек Батлер чертыхнулся. – Что это, капитан? Что за дьявольское наваждение? Питер Шелтон, прищурившись, окинул взглядом небеса. – Горы, Дерек. Тучи разошлись, и солнце освещает горные вершины, покрытые льдом. Огромный хребет, каких мы не видели по эту и другую стороны океана. Я читал про эти горы в записках прадеда. – Перегнувшись через планшир, капитан повысил голос: – Боцман, пусть люди успокоятся! Это всего лишь горы и лед, что сверкает под солнцем! Тучи сомкнулись, и пугающий небесный пожар угас. «Амелия» миновала узость, проскользнув между темными изрезанными утесами, словно корабль Одиссея меж Сциллой и Харибдой. Эта мысль развлекла Шелтона; он подумал, что те опасности были всего лишь измышлениями греков, а реальность прозаичнее и страшнее: бурные воды, обледеневшие скалы, мрачные острова на краю света и восемь тысяч миль, что отделяют его от дома. Но хоть реальный мир казался совсем не похожим на древние мифы, в нем тоже было нечто сказочное, нечто такое, что возбуждало разум и горячило кровь. Странствия Дрейка, Магеллана и Колумба… новые острова и континенты, целый Новый Свет, земли, полные сокровищ, отвоеванные испанцами у индейских владык… сами эти владыки, грозные, таинственные, правившие в Перу и Мексике… их богатства, скрытые от жадных глаз и рук испанцев… Питер вздохнул. Судоходной компании «Шелтон и Кромби» эти богатства пришлись бы очень кстати! Клад инков, о котором говорится в записках прадеда, или город Эльдорадо, где крыши жилищ из золота, а полы из серебра… Но про Эльдорадо ходили только неясные слухи, и коль испанцы не нашли сей град за полтора столетия, был он, вероятно, чистым вымыслом. А вот сокровища инков – дело другое! Это не миф, не легенда, так как… Мысленно перелистав прадедовскую рукопись, Питер Шелтон-младший нашел нужную страницу и повторил знакомую с детства историю. Старый Чарли был человеком дотошным и аккуратным, как и положено младшему штурману, – что ему поведали, то и записано слово в слово. О великом инке Атауальпе, о выкупе, что дал он вождю испанцев Писарро, и о смерти несчастного инки от рук захватчиков… И еще – о священном городе Мачу-Пикчу, сложенном из циклопических глыб, о подвесных мостах над ущельями и о реке со странным названием Урубамба… Точно рев трубы и удар колокола – урру!.. бамб!.. Воспоминания не отвлекали Шелтона от вида пенных волн, далеких гор и скалистых утесов. В эти минуты будто бы два человека жили в нем: мальчишка, склонившийся над рукописью прадеда, и капитан корабля, прокладывающий путь в самых опасных водах мира. У мальчишки, разбиравшего текст, написанный выцветшими от времени чернилами, сердце замирало в восторге, но капитан был спокоен; двадцать лет пролегло между ними, и годы эти, полные далеких странствий и тяжких трудов, одарили Шелтона силой, терпением и верой. Вера его была своеобразной; нельзя сказать, что так уж крепко он полагался на Господа, однако считал, что Бог помогает сильным духом и упорным в замыслах. До сих пор так оно и было. Дымов за прибрежными скалами становилось все больше. Покосившись на эти сизые струйки, Батлер произнес: – Время трапезы у местных людоедов… Что они жрут, капитан? Друг друга? Путники вроде нас в этой дыре встречаются нечасто. – Они не каннибалы, – возразил Шелтон. – У Чарли записано, что народец этот мирный и боязливый. Люди сэра Френсиса видели их, одарили, как водится, бусами и никого не обидели. А что до еды, так здесь полно тюленей, птиц и рыбы. – Разве Дрейк высаживался на этих берегах? – с сомнением молвил Батлер, озирая обрывистые скалы. – Будь я проклят, если здесь найдется место для якорной стоянки! – Их в самом деле нет. Но «Золотая лань» шла проливом две недели, и я думаю, что на ночь корабль ложился в дрейф, а к берегу посылали шлюпки. Батлер помолчал, затем прищурился на солнце. Диск светила смутным призраком висел за пеленою облаков. – Как думаешь, до темноты выйдем в океан? Питеру была понятна его тревога. Старый пират бороздил соленые воды уже тогда, когда наследник рода Шелтонов качался в колыбели и пачкал пеленки. Но Дерек Батлер не только рыскал по морям в поисках испанских галионов, он брал Панаму и дважды – Маракайбо, с Олоне и Морганом. Он знал берега, заливы и бухты Нового Света от Бостона до устья Ориноко, а в юности, еще до каторги, плавал на британских и голландских торговых судах. Повидать ему пришлось многое, но в этих водах Батлер был впервые и от того чувствовал неуверенность. Палуба «Амелии» раскачивалась под ногами. Обогнув с севера безымянный остров, бриг очутился в водном пространстве миль двенадцать в ширину. Из этого внутреннего эстуария к Южному морю вели пять или шесть рукавов, распадавшихся на множество других, узких и более широких, петлявших среди островов и скал, бесчисленных, как небесные звезды. Сзади подтягивались к «Амелии» два фрегата, «Пилигрим» и «Радость холостяка», а за ними – барк Таунли и другие корабли. Питер уже мог различить высокую фигуру Эдварда Дэвиса на квартердеке «Холостяка» – тот махал шляпой, подтверждая, что все в порядке. – Держать точно на юг, правее скалы, похожей на птичий клюв, – распорядился Шелтон, кивнув рулевому. Потом сказал Батлеру: – Мы будем в открытом море еще до вечера, Дерек. Примерно пятнадцать миль по этому рукаву, затем поворот на запад и еще двадцать миль между мелкими островами. Будет узкое место, но только одно, и скалы там невысоки. Корабль Дрейка прошел без помех. – Жаль, что у нас нет точной карты, – хмурясь, отозвался Батлер. – Карта у меня в голове, Дерек. Иди к себе, поешь и отдохни. Сменишь меня ближе к ночи. – Капитан оглянулся и понизил голос: – Кто знает, как встретит нас океан?.. Я усну со спокойной душой, если на вахте будешь ты, а не Мартин. – Парень неплохой моряк, – буркнул Батлер и спустился на палубу. «Будет когда-нибудь», – добавил про себя Шелтон. Мартин Кинг был младше его и плавал лишь семь или восемь лет, с тех пор как семейство Кингов почти разорилось на спекуляциях табаком и ромом. Но при всем недостатке опыта была причина, чтобы взять Мартина в этот поход, и не просто взять, а назначить вторым помощником. Мартин был человек верный, преданный до гроба, и капитан не сомневался, что в любой сваре, какие не редки среди буйного Берегового братства, Мартин встанет за его спиной с клинком и парой пистолетов. А вот о кузене Руперте такого не скажешь! Трусоват кузен! Зато в товарах и звонкой монете разбирается отлично. Шелтон велел поставить бом-кливер и спустить алый вымпел, знак опасности. Флотилия двигалась в кильватерном строю по довольно широкому, миль шесть или семь, проходу, и волны здесь были более длинными и пологими. Они уже не плясали бешеный танец, не швыряли бриг, не заливали палубу, а катились в размеренном ритме одна за другой, привычно покачивая «Амелию». Два десятка вымокших матросов палубной команды спустились вниз, новая вахта встала на смену, но боцман Том Белл в отдыхе не нуждался. Питер плавал с ним шестнадцать лет, еще на старой «Амелии», мирно догнивавшей нынче у ямайских берегов. Проплавав с человеком столько лет, уже не удивляшься, что он двужильный, что может скатать серебряный пиастр в трубочку и свалить быка одним ударом. Что до быков, то с ними у боцмана был богатый опыт – перед тем как сменить сушу на море, Белл трудился буканьером на Эспаньоле.[5 - Эспаньола – старинное название Гаити, одного из крупнейших островов Большого Антильского архипелага, отделяющего Карибское море от Атлантического океана. У северо-западной оконечности Гаити находится Тортуга – небольшой островок, долгое время служивший главной базой корсаров в местной акватории. Эспаньола известна стадами диких быков, которых промышляли буканьеры, охотники французского и английского происхождения. Многие из них пополняли ряды Берегового братства.] Поворот. Пим и Мартин навалились на штурвал, «Амелия» почти легла на бакборт и сразу выпрямилась, мачты прочертили зигзаг в низком сизом небе. Корабли флотилии повторили маневр. На повороте Шелтон разглядел каждое судно – фрегаты Дэвиса и Свана, барк Таунли и три брига. Кук шел на «Леди Джейн», Джонас Рикс – на «Фортуне», а Бамфилд – на «Мэйфлауэре», и у них, кажется, потерь не наблюдалось. В аръергарде тащились «Три песо», небольшой барк Пата Брэнди, и шлюп «Москит» Самуэля Лейта с командой четырнадцать человек. Но общее число экипажей было внушительным – почти восемьсот бойцов на десяти кораблях. Пушек, правда, маловато, меньше семидесяти, но артиллерию Дэвис хотел пополнить в Южном море, за испанский счет. К тому же не все участники экспедиции добирались морем – Гронье и Ле Пикар пожелали идти сушей, сквозь джунгли панамского перешейка, отделявшего Карибский бассейн от Южного моря. Дэвис надеялся, что они приведут сотен шесть корсаров, и тогда хватит людей, чтобы взять самые крупные и богатые города: Панаму, Гранаду, Гуаякиль, даже, возможно, Лиму, столицу вице-короля Перу. У Эдварда Дэвиса были обширные планы, но Шелтона это не касалось – по контракту с Береговым братством он считался свободным волонтером. Еще до ночи флотилия будет в Южном море, и это конец его обязательствам: Дэвис отправится в Панамскую бухту на встречу с Гронье, а он со своим кораблем – куда душа пожелает. Надо думать, на остров Мохас[6 - Речь идет об острове Мо’ча, на котором некогда останавливался Френсис Дрейк. Ныне этот остров принадлежит Чили и объявлен заповедной территорией. Так как «Моча» на русском звучит неблагозвучно, автор романа упоминает этот остров как Мохас.], к индейцам, сбежавшим из Перу. Может быть, найдется среди них потомок Атауальпы и Пиуарака, надежный, знающий горы проводник. После поворота ветер сменил направление, и «Амелии» пришлось идти в галфвинд. К счастью, места для маневров хватало, и Шелтон велел поднять стаксель, а затем и фок. Теперь судно двигалось быстрее, разворачиваясь в трех-четырех кабельтовых от скалистых берегов. Реи фрегатов, барков и бригов уже не были голыми, на всех кораблях, дополняя кливера, вздувался светлым пузырем прямой парус на фок-мачте. В воздухе тоже произошли едва уловимые перемены, он будто бы посвежел, намекая на близость океана. Команда и офицеры оживились. За спиной Шелтона спорили Хадсон и Кромби: хирург утверждал, что король Карл[7 - Король Англии Карл II Стюарт (см. Приложение 2).] сильно недужен и месяца не протянет, а у кузена Руперта мнение было другое, не верилось ему, что такой веселый монарх, любитель женщин и вина, скончается на пятьдесят пятом году жизни. Спорили они яростно, но сошлись на том, что герцог Йоркский, братец и наследник Карла, личность ничтожная и на троне долго не усидит. Эти рассуждения Шелтона не трогали, никак не волновали. Правда, подумал он мельком, что при всех королях и правителях, какие были у Британии за сто последних лет, отчет о плавании Дрейка оставался тайной. Не списки награбленного у испанцев и не истории о подвигах сэра Френсиса и его людей, описанные Флетчером, хронистом экспедиции, а те документы, что нужны морякам: вахтенный журнал, штурманские карты и чертежи далеких, неведомых британцам берегов. Должно быть, все это лежит в секретном сундуке у первого лорда Адмиралтейства и будет там лежать еще столетие, пока королевский флот не появится в южных морях, чтобы разведать острова и земли, какие еще не прибрали к рукам испанцы, португальцы и голландцы. Размышляя временами на такие темы, Питер Шелтон сделал верный вывод: старый Чарли, славный его предок, был, несомненно, государственным преступником. Ибо срисовал он для себя кое-какие карты, включая и этот пролив, сделал записи, полезные навигатору, и не представил свой дневник в Адмиралтейство. Как и почему так вышло, Питер не знал, но склонялся к мнению деда, считавшего, что дело в тех страницах, где описана дорога к кладу инков. Не мог же Чарли выдрать их и отдать дневник в таком сомнительном виде! А отдавать целиком ему не хотелось, ибо Чарли был небогат и сильно манило его инкское золото. Возможно, он собирался найти компаньонов в Плимуте, снарядить корабль и отправиться на поиски сокровищ. Собирался, да не успел… Такие мысли были у Питера Шелтона-старшего. Впрочем, он мог ошибаться. Скомандовав очередной оверштаг, капитан приставил к глазу подзорную трубу и осмотрел выход из пролива. За ним уже маячило огромное пространство вод, тянувшихся словно бы в бесконечность, к едва знакомым землям и вовсе неведомым островам. Где-то за линией горизонта, в тысячах миль от его корабля, лежали Китай и Япония, Индонезийский архипелаг, Индия, Аравия и Африка, Черный континент. Столь же загадочные и манящие, как южная часть Нового Света… Шелтон со вздохом опустил трубу и поглядел на Пима и своих офицеров. – Так держать! Выйдем в открытое море на две-три мили и тогда повернем. Не хочется мне болтаться у берега. – Небо в облаках, но сильной волны нет, – заметил Мартин. – Успели до осенних штормов, – с важным видом произнес Руперт Кромби. – Однако путь еще дальний, – добавил хирург и зябко повел плечами. – Я уже скучаю по теплу. Не хотелось бы зимовать на диких берегах, в какой-нибудь бухте, среди скал и тюленей. Он испытующе уставился на капитана, но Шелтон промолчал. В истинные цели экспедиции были посвящены только Кромби и Кинг, да и то не во всех подробностях. Основания для такого выбора ясны: Руперт – близкий родич и, как сам Шелтон, наследник созданной их отцами компании, а Мартин почти родич, жених Лиз, младшей сестры Питера. Элизабет была единственной женщиной в семье Шелтонов, так как матушка, урожденная Амелия Кромби, скончалась от родильной горячки, произведя ее на свет, а отец больше не женился, хотя на Ямайке считали его завидной партией. Выросла Лиз девицей своенравной, баловали ее отец и брат, а потому, когда ей пожелалось замуж, особых возражений не последовало. Тем более что девятнадцать лет – самый возраст для юной леди, чтобы влюбиться в достойного человека. Мартин, избранник Лиз, всем был хорош, только беден, но Питер и Джон Шелтон, его отец, считали, что это дело поправимое. Если, конечно, поход в Южное море увенчается успехом. Двум другим офицерам, Батлеру и Хадсону, а также Тому Беллу и самым надежным людям в экипаже, были обещаны наградные и дан намек – не пиратствовать идет «Амелия», а с другой, более заманчивой целью, так что верность их окупится. Хотя, конечно, «добыть испанца» не возбранялось, если пушек у добычи не очень много, а в трюме найдется серебро. В конце концов, «Амелия» была боевым кораблем, и ее команда знала, как нужно орудовать саблей и мушкетом. Фрегат Дэвиса вышел из каменной теснины, за ним потянулись другие суда. Внезапно левый борт фрегата озарило пламя; грохот пушечного залпа раскатился над водой, поплыли клочья темного дыма, поднялась пальба из пистолетов и мушкетов. Потом грохнуло снова – на этот раз с правого борта. – С половины орудий бьют и пороха не жалеют, – сказал Мартин. – Салют в нашу честь, – с ухмылкой откликнулся кузен Руперт. – Ведь мы… э-э… можно сказать, провели их в этот океан, и совершенно бесплатно! Может быть, Дэвис и впрямь салютовал «Амелии» или приветствовал Южное море, где корсары, не считая Дрейка, еще не появлялись. Но Питер Шелтон давно уже понял, что Дэвис – человек непростой, честолюбивый и властный, так что салют «Холостяка» можно было счесть напоминанием, у кого больше людей и пушек и кто командует походом. Фрегат Дэвиса был мощным кораблем с тридцатью шестью орудиями, тогда как «Утенок» Свана располагал лишь шестнадцатью пушками небольшого калибра. На барке Таунли и других судах, кроме «Амелии» и «Леди Джейн», пушек вообще не имелось, так как их капитаны стремились взять не пушки, ядра и порох, а побольше припасов и людей. Корабли и пушки можно отнять у испанцев, а люди были незаменимой частью экспедиции. Берег медленно удалялся. Облака над океаном поредели, и в лучах вечернего солнца Шелтон видел горный хребет, протянувшийся с юга на север. Горы исполинской высоты сверкали ледяными шапками, и казалось, что они вырастают прямо из моря. Но это была иллюзия; вдоль всего континента, между океаном и горами, пролегала прибрежная низменность, иногда пустынные и безлюдные земли, иногда районы с плодородной почвой, засаженные злаками и фруктовыми деревьями. В этих оазисах стояли города Перу, столь богатого заморского владения Испании, что оно управлялось не губернатором, а, как Мексика, вице-королем. В Мексике, что была много ближе к Ямайке, правил Антонио де ла Серра, граф де Паредес, маркиз де ла Лагуна, а кто сидел в далекой Лиме и с какими титулами, об этом в Порт-Ройяле в точности не ведали. Впрочем, Дэвиса, Таунли, Свана и других пиратских вожаков это совсем не беспокоило, когда они собирали флот и людей для похода в Южное море. Другое дело, спуститься к югу на тысячи миль, проплыть мимо патагонских берегов, миновать бурные воды пролива, а затем добраться до мест обетованных, где растут пальмы и поджидают сундуки испанцев, набитые серебром и золотом. Это было опасной затеей! Риск столь дальней экспедиции можно было бы уменьшить, собрав сведения о Перу, Патагонии и, главное, о проливе. Но ничего полезного в Порт-Ройяле не нашлось, ни карт, ни записей, ни свидетельств очевидцев – ровным счетом ничего, кроме слухов, фантазий и выдумок, что ходят обычно среди моряков. Дэвис, однако, проявил упорство и докопался до семейной тайны Шелтонов. Как, о том имелись некие соображения у Джона, отца Питера и главы судоходной компании «Шелтон и Кромби». Джон был близок к сэру Генри Моргану и, как многие купцы Ямайки, содействовал ему в разных делах, о которых лучше промолчать. Их отношения были не столько приятельскими, сколько полезным сотрудничеством негоцианта с местной властью, ибо сэр Генри, оставив свой разбойный промысел, стал на Ямайке видным человеком, вице-губернатором, а временами и полновластным владыкой острова. Водился за старым пиратом грех, тяга к ямайскому рому, и крепить с ним дружбу чаще приходилось за столом с бутылками и кружками. В подпитии Джон и проговорился – тем более что сам он не придавал значения запискам Чарли. Морган, вложивший кое-какие средства в южный поход, надоумил Дэвиса обратиться к Шелтонам. Тут все и закрутилось. – К повороту готовсь! Курс норд-вест! – скомандовал Питер. – Поднять все паруса! Боцман взревел, поминая чуму и холеру, мореходы резво полезли на мачты, Пим, сын Пима, плавно развернул корабль, Мартин Кинг проверил курс по компасу. Кузен Руперт, уверившись, что никакие опасности «Амелии» не угрожают, спустился с квартердека в свою каюту, хирург последовал за ним. Над головой капитана развернулось широкое полотнище грота-триселя. Паруса взяли ветер, зашипела за кормой вода, палуба под ногами стала мерно покачиваться, и Шелтон, вдохнув свежий морской воздух, прикинул, что скорость брига не меньше десяти узлов. Солнечный диск тускло просвечивал сквозь облака и висел не выше ладони над горизонтом. Появился отдохнувший Батлер, принял вахту, велел Пиму убираться прочь, а к штурвалу поставил Джеффа Престона. Неторопливо подступили сумерки. Боцман зажег фонари на носу и корме, велел юнге бить в колокол. Над палубой брига поплыл протяжный звон. Другие корабли флотилии тут же откликнулись; вспыхнули огни, отразившись в темной воде, зазвучала привычная ночная мелодия. Шелтон спустился вниз, на орудийную палубу, озаренную слабым светом масляных лампадок. Здесь висел густой запах пота, смолы и пороха; утомленная вахта храпела в гамаках, Пим, сын Пима, прихлебывал ром из кружки и заедал сухарем, пушки – четыре слева, четыре справа – были прочно принайтованы и мирно дремали в объятиях дубовых станин. Добрые шестнадцатифунтовые орудия, отлитые в Бирмингеме, и еще два восьмифунтовых на верхней палубе… клыки и когти корабля… Довольно кивнув, он отправился в свою каюту, стянул сапоги, снял камзол из бычьей кожи и лег в койку. Море баюкало его, и, засыпая, Питер Шелтон слышал, как скрипит дерево, щелкают паруса и отвечают этим тихим звукам мерные удары колокола. * * * Звуки таяли, исчезали, растворялись в безграничной пустоте, затопившей его разум. Он не осознавал себя, и это было ужасно! Кто он такой? Питер Шелтон, правнук старого Чарли, капитан «Амелии»?.. Нет, точно нет! Он никогда не командовал судном, тем более парусным! И не был в Магеллановом проливе, хотя вид припорошенных снегом утесов, выраставших из темных вод, казался смутно знакомым. Он видел раньше этот пейзаж, определенно видел, но не пребывая в тех местах, не чувствуя порывов ветра, не ощущая, как тают на коже снежинки… Могло ли быть такое? Конечно, могло, ведь есть масса способов, чтобы увидеть дальние края, оставаясь в собственном жилище… Не только увидеть, но говорить с людьми, которые там живут! Это привычное дело, однако не в мире Питера Шелтона… А в каком? На этот вопрос у него не было ответа. Но вскоре он ощутил под руками мягкие подлокотники кресла, потом ноздри втянули воздух, пахнувший не соленой морской водой, а свежими лесными ароматами. Он в лесу?.. Нет, ответила пробуждавшаяся память, это не лес, и запах искусственный. Всё окружающее его не имеет отношения к природе и далекому прошлому, в котором остались Питер Шелтон, бриг «Амелия», десять орудий и шестьдесят восемь мореходов. Просто он был Шелтоном какое-то время, думал и размышлял как Шелтон, вспоминал о не случившемся с ним, жил чужой жизнь. Это всего лишь ментальная запись. А на самом деле он… – Мохан! – позвал его кто-то встревоженным голосом. – Мохан, ты очнулся? Мохан Дхамендра Санджай Мадхури, эксперт ИНЭИ, поднял веки. Милое женское лицо парило над ним в облаке темных локонов; подрагивали длинные ресницы, трепетали губы, повторяя его имя, в волосах, над левым ухом, блестела заколка из серебра. Старинное украшение, его подарок… – Мохан, ты меня слышишь? Ты узнаешь меня? Он глубоко вздохнул. – Я тебя узнаю, даже вернувшись из преисподней. Лиззи, счастье мое! Я… – Помолчи. – Ее пальцы коснулись висков, потом затылка, отсоединяя датчики контактного шлема. – Помолчи и сиди спокойно. Нельзя вставать сразу после сеанса. – Я помню. – Он посмотрел вниз и сказал: – Пол качается, словно палуба корабля. И ноги… Такое ощушение, будто я провел на ногах много часов. – Это пройдет, но тебе нужно отдохнуть. Пойдем в обзорную галерею, милый. Апельсиновый сок, кофе и вид звездного неба… Это успокаивает. Когда пол перестал раскачиваться, Мохан осторожно поднялся. Елизавета поддерживала его, но в этом не было нужды: он пребывал уже здесь, в реальности двадцать четвертого века, на космической станции, висевшей над Марсом. Створки люка разошлись перед ними, и Мохан, остановившись на секунду, окинул взглядом контактную камеру. Удобное мягкое кресло с широкими подлокотниками, шлем на его сиденье, кабель, протянувшийся к считывающему агрегату… Под прозрачным кожухом мерцали огоньки и виднелась тонкая нить с ментальной записью. Целый мир хранился сейчас в этом устройстве, мир, канувший в прошлое: неизведанные просторы суши и моря, девственные равнины и острова, народы, которых больше нет, забытые языки и обычаи, странные одежды, примитивные орудия, корабли, плывущие по воле бурь и ветров… И в этом исчезнувшем мире спал в своей каюте Питер Шелтон, спал, покачиваясь на волнах и, возможно, видел счастливые сны. Капитан, первый после бога на борту «Амелии»… Прощаясь с ним, Мохан поднял руку и улыбнулся. Станция ИНЭИ над поверхностью Марса. 2302 год Внешняя стена, пол и потолок обзорной галереи были прозрачными. Она занимала примерно шестую часть окружности гигантского диска, тянулась метров на двести пятьдесят, и в той ее стене, что граничила с жилым сектором, устроили ниши с кафе, игровыми автоматами, терминалами связи с Авалоном или просто скамьей под кустами жасмина. В одном из таких крохотных отсеков и устроились Елизавета с Моханом. Это место им очень нравилось – кроме жасминовых кустов здесь росла лаванда и стоял круглый аквариум с пестрыми пучеглазыми рыбками. К тому же их семейный модуль находился рядом: выход с галереи в Лунный коридор, семнадцать шагов, поворот в коридор Цереры, и вот оно, их гнездышко, под номером сорок шесть. Спальня, зона отдыха и санблок, кубатура сто двадцать, стандартная для семейных пар. Мохан, родившийся в Бомбее, на берегу Аравийского моря, еще не привык к тесноте и к тому, что приют их любви именуется модулем. Елизавета, для которой станция была как дом родной, утешала супруга русскими пословицами – мол, с милым рай и в шалаше. – Как прошел контакт с идентом[8 - Идент – сокращение термина «идентификант», персонаж, с которым отождествляет себя лицо, просматривающее ментальную запись (от «identify» – отождествлять).]? – спросила она, наливая кофе в чашку Мохана. Вопрос был не праздный – успех слияния определялся в какой-то мере подобием героя записи и изучающего ее эксперта. Опытные аналитики могли подавить отторжение, возникавшее при несходстве характеров, но Мохан, эксперт-стажер, таким искусством еще не владел. Одиссея Шелтона стала вторым эпизодом, предложенным ему для исследования, а первая работа была связана с плаванием в Библ египтянина Ун-Амуна[9 - Ун-Амун был послан в финикийский город Библ за кедровым лесом для священной ладьи Амона, главного божества Фив. Его странствие датируется примерно 1100 годом до н. э. и описано в папирусе, дошедшем до наших времен.]. Этот бедолага, заброшенный в Финикию и тоскующий по дому, неприятия у Мохана не вызывал – скорее, сочувствие. Ун-Амун оказался человеком мирным, богобоязненным, и если кого и мог зарезать, так только жертвенного барашка. А вот капитан Шелтон был ягодкой с другого поля. За краткий период контакта Мохан еще не распознал, кто он, этот Питер Шелтон, корсар, купец, или то и другое в одном флаконе. Со временем это прояснится, а сейчас, размышляя о его статусе, полагалось учесть нюансы торговли в вест-индских водах, звон испанского серебра, такой чарующий и соблазнительный, количество пушек «Амелии» и свирепые рожи ее команды. Вероятно, на совести Шелтона была не одна жизнь и не одно потопленное судно, и все же Мохан симпатизировал ему. От того, пожалуй, что ощущался в капитане некий стержень, крепкий, как закаленная сталь. Такие люди всегда внушают уважение. – Крутой парень этот идент, – сказал Мохан, прихлебывая кофе. – Настоящий морской волк. Авантюрист, искатель сокровищ! И примерно в моем возрасте. – Он помолчал и добавил: – Мне такие нравятся. – Рыбак рыбака видит издалека, – промолвила Елизавета. – Ты, дорогой мой, тоже авантюрист. Мохан поперхнулся кофе. – Это еще почему? – Вспомни, как ты здесь оказался и чем это кончилось. Сокровище ты тоже нашел – меня! – Сделав строгое лицо, она сообщила: – На свою голову! «Всё верно», – подумал Мохан. Он прилетел на Марс, чтобы взять интервью у Сергеева, главы ИНЭИ и деда Лиззи. Сергеев трудился в Институте экспериментальной истории чуть ли ни целый век, был одним из его столпов и ситуацию с посланиями из иного мира знал во всех подробностях. Без разговора с ним задуманная Моханом книга была что дом без фундамента. Со времен Первой марсианской экспедиции, обнаружившей межвселенский канал, появилось море книг, но Мохан считал, что сумеет сказать нечто новое – не о фактах и гипотезах, а о людях, добывающих факты и измышляющих гипотезы. К тому же он имел преимущество перед другими авторами, в своем большинстве историками, археологами и этнографами. Мохан же являлся не ученым, а писателем и знал, что и как подается публике. Даже великие события не вызовут интереса, если нет интриги, тайны, драматических подробностей – словом, всего того, что придает изложению занимательность. Итак, четыре месяца назад он прилетел на Марс и, просидев неделю в Авалоне, удостоился встречи с Сергеевым, был приглашен к обеду и представлен Лиззи. Случайно ли она появилась в этот день либо имелся в том какой-то умысел, Мохану не было известно. Она упала в Авалон со своей станции, точно звезда с небес, упала прямо в сердце Мохану, и он уже не вспоминал об иных вселенных, о тайнах мироздания и еще не написанной книге. Кстати, о возвращении на Землю он тоже не думал. Был писатель Мохан Мадхури, уроженец Земли, житель Бомбея и свободный человек, не помышляющий об узах брака, был, да весь вышел! Зато появился Мадхури-марсианин, эксперт ИНЭИ и счастливый супруг Елизаветы, трудившейся в том же заведении… Чем не авантюра? И разве Лиззи не сокровище?.. Он улыбнулся и поцеловал жену. Наверное, ответ был правильный – Лиззи вернула поцелуй с большой охотой. Некоторое время они предавались этому занятию. Потом Елизавета сказала: – Ты не стал просматривать всю запись. Почему? – Так посоветовала Жаклин. Мой поиск требует тщательности, и лучше знакомиться с ситуацией постепенно, изучая фрагмент за фрагментом. Посмотреть, подумать, получить дополнительную информацию и снова подумать… Я ведь ищу аномалии и нестыковки с нашей земной историей, нечто такое, чего не заметили прежде. И к тому же… Он замолчал, размышляя об увиденном. – К тому же?.. – повторила Лиззи. – Этот период близок к точке развилки. Ты знаешь, что с началом Нового времени история Земли-2 пошла по-другому, но с какого момента? Предполагается, что расхождение произошло в восемнадцатом веке, может быть, в эпоху Северной войны и Войны за испанское наследство. Но вдруг раньше? Скажем, в конце семнадцатого? Моя задача в том и состоит, чтобы найти отличия. Как говорится, на свежий писательский глаз. Елизавета кивнула, затем поинтересовалась: – Эту запись уже многие смотрели? – За четырнадцать лет – с полсотни специалистов. Жаклин говорила об историках, географах, даже метеорологах. – И они не нашли ничего? Мохан покачал головой. – Ничего, что не соответствовало бы сохранившимся документам. Поэтому я должен быть очень внимательным. Он посмотрел вниз, где, расплываясь радужными бликами в прозрачном пластике пола, сияло световое кольцо. То был висевший под станцией знак реальности канала, соединявшего две вселенные – возможно, не две, а множество измерений, в которых была своя Земля, своя Солнечная система, свой Мохан Мадхури и своя Лиззи. Но пути этих Земель разошлись, что делало историю экспериментальной наукой, а потому существовала вероятность, что где-то Мохан и Лиззи не встретились и ничего не знали друг о друге. Мысль была неприятной, и он постарался ее прогнать. Световое кольцо окружало микроскопическую щель, сквозь которую приходили ментаграммы из параллельной вселенной. В 2036 году, когда звездолет «Колумб», достигнув Марса, завис над рифтовым каньоном Долин Маринера[10 - Долины Маринера – часть рифтовой системы западного полушария Марса, примыкающая к каньону Титонус Часма. Названа в честь автоматической станции «Маринер-9», благодаря которой этот объект был открыт земными учеными в 1972 г. Долины Маринера представляют собой систему гигантских ущелий, ширина которых достигает 75—150 км, а глубина – до 6 км. В XXIII веке, в процессе освоения Марса, Долины были перекрыты силовым куполом, терраформированы и заселены. По их дну протекают реки, на берегах которых стоят города (крупнейший – Авалон).], этот эффект был обнаружен. Первооткрывателем стала Лаура Торрес, корабельный врач и природный телепат – в той степени, в какой этот паранормальный дар был доступен людям. В ближайшие годы Т-излучение, названное в ее честь, породило множество гипотез и, соответственно, споров; дело усугублялось тем, что человеческий мозг не был приспособлен к приему ментальных посланий тех параметров, какие использовались отправителем. Нечеткое и отрывочное восприятие картин не позволяло интерпретировать их однозначно. Ситуация изменилась в начале двадцать третьего столетия: первые земные корабли отправились исследовать Галактику, и один из них нашел Терею, обитаемую планету Альтаира. Населявшие этот мир гуманоиды не владели звуковой речью, зато третья сигнальная система плюс сложный язык знаков были у них привычным способом общения. Тереянцы не создали техническую цивилизацию, не имели машин сложнее колодезного ворота и не летали к звездам, зато оказались существами мирными, доброжелательными и склонными к сотрудничеству. Их помощь была бесценна; теперь на станции дежурили три-четыре представителя их расы, живые преемники, воспринимавшие ментальные сигналы без всяких искажений. Затем ментограммы переводили в электромагнитный код, что позволяло формировать запись в виде фильма полного присутствия.[11 - Фильмы полного присутствия – электромагнитная запись, которая воздействует непосредственно на мозг и создает иллюзию участия в событиях фильма (вплоть до тактильных ощущений). При этом может быть реализована столь глубокая связь с определенным персонажем, что зритель на время отрешается от собственной личности и как бы живет жизнью другого человека, существуя в ином темпе времени (за час проходят месяцы и годы). Последний вариант обычно используется в фильмах, которые созданы на базе ментальных посланий, пришедших с Земли-2, так как сотворение подобных миражей требует огромного объема информации, если кодировать ее электромагнитным способом.] Информация, полученная таким путем, включала сюжеты из земной истории, иногда относившиеся к эпохе палеоцена, но в большей части – к знаковым событиям, связанным с деятельностью человека. Строительство пирамид, храмов, дорог и других сооружений, экспедиции, что привели к открытию мира, битвы, штурмы крепостей, походы огромных армий – все это было узнаваемо, вплоть до исторических персонажей, таких, как Цезарь, Архимед, Рамсес, Наполеон, Вольтер и другие личности помельче рангом. В результате возникла гипотеза о загадочных иномирянах, которые наблюдает Землю миллионы лет; предполагалось, что их эмиссары или технические средства зафиксировали ряд важнейших событий и теперь возвращают человечеству память о его свершениях. Чтобы принять и осмыслить такой дар (были в нем чудовищные сцены), необходим высокий уровень развития, и потому источник сигналов размещен у поверхности Марса. Иначе говоря, дарители считали, что человечество, дотянувшись до Марса, будет вполне цивилизованным. Эта гипотеза рухнула при изучении записей из девятнадцатого века – точнее, его второй половины. Ни свирепых войн в Европе и Америке, ни разграбления колоний, ни массовых убийств индейцев, ни вывоза черных рабов, ни прочих жестокостей не наблюдалось и в помине. Зато средства транспорта, включая воздушный, были много совершеннее, города освещались электрическими фонарями, а первый ламповый компьютер был собран в 1860 году. Это была не земная реальность, а некий другой мир, чья история совпадала с известными фактами и событиями, но только в прошлые века. Затем что-то случилось – или не случилось, и исторический процесс пошел иной дорогой, наверняка более выигрышной и перспективной – ведь Земля явно отставала от своего аналога. Но этот вопрос не волновал специалистов, важнее было понять: зачем?.. Зачем Они шлют картины своей реальности, как похожей, так и не похожей на земную? Какого отклика ожидают? Адекватных сведений по земной истории? Как использовать полученную информацию, о чем говорят факты сходства и различия? Наконец, откуда взялись тысячи сюжетов, уже отправленных с Земли-2 и продолжающих поступать по каналу? Являются ли они инсценировкой, театральным действом, воссоздающим былое точно и достоверно, или получены другим путем? Каким же? С помощью машины времени? Ответ находился на рубеже физики и истории. В 2219 году Римек и Саранцев, специалисты из Маунт-Паломар[12 - Маунт-Паломар – одна из крупнейших обсерваторий на Земле. Расположена в горах Калифорнии. Специалисты обсерватории традиционно занимаются исследованиями внегалактических объектов, червоточин и черных дыр, параллельных пространств и мегафизикой Вселенной.], высказали гипотезу о строении Большой Вселенной как совокупности параллельных пространств, разделенных ничтожно малым интервалом времени. Примерно через сорок лет Жак Колиньяр создал теорию пробоя, в принципе позволявшую открывать тоннели между мирами, что подтвердило гипотезу множественности вселенных. Физики установили, что бесконечное их число сосуществует в мировом континууме, в его гранях-реальностях, образуя то, что понимается под Мирозданием. Любая из этих вселенных – параллельный мир, где существует такая же Галактика, как наша, те же звезды, туманности, планеты и та же Земля. Более того, на каждой из этих Земель живут такие же или почти такие же люди, но судьбы их, как и ход истории материнских планет, могут различаться. До какого-то момента, до развилки между двумя мирами, имеет место их адекватность, но затем, после неких событий, она нарушается: люди-аналоги те же, но жизни их различны, у них другие свершения, другие социальные процессы, другая история. Следовательно, ход истории в разных мирах можно сравнить, что, в свою очередь, дает возможность предвидения будущего. Не исключалось, что при этом будет получен ответ на главный вопрос: конечен ли срок человеческой цивилизации, и если конечен, то как его продлить?.. Лиззи притихла, не желая нарушить раздумья Мохана. Внезапно непроницаемая тень закрыла часть звезд над верхней полусферой; нечто огромное, вытянутое, медленно и плавно спускалось к шлюзовому сектору в центре гигантского диска. Мигнули и зажглись огни, вспыхнули прожекторы, выхватив из темноты серебристый корпус корабля; затем в обзорной галерее раздался мелодичный звон. Приятный женский голос произнес: «Прибывает лайнер «Кампанелла» сообщением Земля – Марс – Земля. Рейс вне расписания. Время стыковки – двадцать два семнадцать». – Кто-то прилетел, – сказала Елизавета. – Кто-то важный, раз рейс вне расписания. Мохан очнулся. – Важный? К нам? – Наверняка. Лайнер не лег на орбиту и не пристыковался к причалам Фобоса. Значит, к нам. Но кто? – Завтра узнаем, – промолвил Мохан и поднялся. – Пойдем домой, в наши небесные чертоги, прекрасная моя апсара[13 - Апсара – в индийской мифологии – небесная дева, услаждающая богов танцами и музыкой.]. Устал я сегодня. Желаю отдохнуть. – И это все, мой господин? – Елизавета лукаво прищурилась. – Не все. Еще желаю вкусить мед твоих губ, – ответил Мохан и подхватил ее на руки. * * * – Ну, какие впечатления? – спросила Жаклин Монтэ, когда на следующий день Мохан вошел в ее крохотный кабинетик и опустился на жесткое сиденье. – Я готов работать с этой записью, Жаклин. Думаю, на третьем или четвертом сеансе слияние с идентом будет полным. – Когда хочешь продолжить? – Завтра. Она кивнула, взметнув рыжие локоны с проблесками седины. – Только не торопись, mon petit. Лучшие результаты достигаются терпеливыми и неспешными усилиями. Кстати, это касается и семейной жизни. Жаклин Монтэ, стройная улыбчивая дама за семьдесят, была историком и куратором Мохана. Характер у нее легкий, и она направляла своего подопечного с истинно французским изяществом и тактом. Что, однако, не мешало ей отпускать фривольные шуточки о причинах утренней бледности эксперта-стажера и его глаз с темными кругами. Под ее внимательным взором Мохан потупился и потер ладонью щеки, дабы вернуть им естественный цвет. Затем сказал: – Я бы не прочь познакомиться ближе с семейством Шелтонов. Помнится, вы говорили о документах, сохранившихся с тех давних лет? Изысканным жестом Монтэ пригладила волосы. – Оригиналы я тебе смотреть не дам. Я подготовила краткий реферат об их фамилии, его и проглядишь. Будет вполне достаточно. – Почему нельзя ознакомиться с первоисточниками? – спросил Мохан. – Ведь чем больше я узнаю, тем теснее будет контакт с идентом. И мне не придется сканировать его воспоминания, чтобы… Историк прервала его движением руки. – Это ошибка, mon petit. Ты должен знать не более того, что знает и помнит идент. Особенно нежелательны сведения о его дальнейшей судьбе, о том, когда и почему он умер. Хотя во время просмотра записи ты – Шелтон, но информация о подобных вещах хранится в твоей памяти и создает негативный фон. Поверь, это очень мешает контакту. – Опершись подбородком о ладошку, Жаклин Монтэ устремила на Мохана взгляд серых, чуть выцветших глаз. – Все мы смертны и все об этом знаем, но точная дата и причина… о-ла-ла, не хотела бы я вдаваться в такие подробности! Даже намека не нужно! Минуту-другую Мохан обдумывал ее слова. – Верно ли я понимаю, – промолвил он наконец, – что в период контакта мой разум не отключается полностью? Что мои разум и память как бы играют роль подсознания для идента? Нет, это неверно… не для него, а для меня, когда я – Питер Шелтон или персонаж другой записи… Так? – Соображаешь ты неплохо, хотя ночь, мне кажется, была утомительной, – заметила его куратор, поднимаясь. – Теперь садись на мое место и ознакомься с рефератом. В нем ровно столько, сколько тебе положено знать. А я прогуляюсь в «Шоколадную улыбку». Твой истомленный вид вызывает желание подкрепиться. Мохан хмыкнул, отвел глаза и перебрался за стол куратора. Монтэ была уже на пороге, когда он произнес: – Кажется, у нас гости, Жаклин? Вчера прилетел «Кампанелла»… И кого нам привез? – Колиньяра с группой сотрудников, – сказала историк и грациозно выпорхнула в коридор. «Надо же! Самого Колиньяра!» – подумал Мохан, поудобнее устраиваясь в кресле. Жак Колиньяр был из породы гениев, какие рождаются раз или два в столетие. Как многие люди такого сорта, он отличался странностями – в частности, вел себя довольно резко с репортерами, иногда атаковавшими знаменитость, проявлял полное равнодушие к премиям и наградам, любил ловить в океане рыбу и, как знающие его люди утверждали, ни разу в жизни не удалялся от родных берегов далее пятидесяти километров. А родиной его был прекрасный остров Гаити, где в Порт-о-Пренсе, специально для Жака Колиньяра, создали институт темпоральной физики. Ибо этот гений, разработавший некогда теорию межвселенского пробоя, был уже много лет одержим идеей путешествий во времени. Более трех минут Мохан не размышлял на эту тему; все же он был гуманитарием, а не физиком, так что визит Колиньяра его, по всей вероятности, не касался. Взмахнув рукой, он дал команду считывающему блоку, поглядел, как в крышке стола плывут текст и объемные картины, прищурился и решил, что так разглядывать их неудобно. Затем увеличил изображение и передвинул его в вертикальную позицию, расположив у дальней стены. Пробормотав: «Начнем с прадеда…» – он облокотился на столешницу и приступил к работе. «Чарльз Шелтон (1550—1588) родился в Плимуте, портовом городе Южной Англии (Корнуолл) в правление короля Эдуарда VI. Четвертый сын небогатого судовладельца и торговца Генри Шелтона. В основном его жизнь прошла в период царствования Елизаветы I, в эпоху, когда начался расцвет британского флота и мореходного искусства. Впервые вышел в море в двенадцать лет юнгой на корабле отца, затем служил в качестве матроса, боцмана и к двадцати пяти годам овладел штурманской профессией. Дрейк, набирая экипажи для своей экспедиции, определил его помощником штурмана на флагманский корабль «Пеликан» (затем переименованный в «Золотую лань»). Являлся офицером и спутником Дрейка в кругосветном плавании 1577—1580 гг. По возвращении продолжил службу в королевском флоте. В 1581 г. женился на Мэри Вильямс, дочери пастора одного из плимутских приходов, которая через год подарила ему сына. Погиб в 1588 г. (в 38 лет) во время сражения с испанской Непобедимой армадой. Оставил тайные записки, касавшиеся плавания Дрейка и, в частности, навигации в районе Магелланова пролива. В дневнике Шелтона описана длительная стоянка «Золотой лани» у острова Мохас (расположен у побережья Чили, примерно 38 градусов южной широты), где обитали индейцы, в том числе знатные, сбежавшие из Перу после того, как империя инков была захвачена испанцами. Чарльз Шелтон подружился с Пиуараком, сыном верховного инки Атауальпы от одной из его многочисленных жен. По неясным причинам Пиуарак сообщил Шелтону о так называемом «кладе инков», история которого излагается ниже. 16 ноября 1532 г. инка Атауальпа был пленен испанцами в битве при Кахамарке. Опасаясь, что его казнят, Атауальпа предложил Франсиско Писарро, предводителю захватчиков, выкуп за свою жизнь. Согласно письменным свидетельствам очевидцев (документы сохранились до настоящего времени), это произошло в довольно большом помещении, которое инка обещал наполнить золотом и серебром на высоту своей вытянутой руки. Индейцы, для которых Атауальпа продолжал оставаться верховным владыкой, собрали выкуп, однако Писарро нарушил обещание, и инка был казнен (26 июля 1533 г.). Неизвестно, как возник слух о том, что выкуп является лишь частью сокровищ инков, и остальное сокрыто в тайном месте, в неприступных Андах или в амазонской сельве. Специалисты полагают, что источником слуха мог быть сам Атауальпа, догадавшийся о неизбежности казни и в отчаянии обещавший своим убийцам еще большие богатства – вероятно, мифические, так как клад инков найден не был. Что до сведений, которые Пиуарак сообщил Чарльзу Шелтону, то они весьма расплывчаты и не могут служить руководством для поисков тайника. Источники: лоция, карты и дневник Чарльза Шелтона (хранятся в Морском архиве, Вашингтон); письмо Чарльза Шелтона к жене (1588), которое можно рассматривать как его завещание (хранится в городском музее Плимута); документы Исторической библиотеки Британского Адмиралтейства; записки священника Ф.Флетчера, летописца похода Дрейка». – Очень достойный джентльмен. Герой, путешественник! – одобрительно произнес Мохан, разглядывая портрет бравого тридцатилетнего мужчины с аккуратной шкиперской бородкой, изображенного на фоне морского пейзажа. Он не имел понятия, где Жаклин Монтэ раздобыла портреты старого Чарли и его потомков – не таким уж значительным было это семейство, чтобы художники писали Шелтонов, их жен и дочерей. Скорее всего, он видел реконструкцию, обобщенный образ английского морского офицера конца шестнадцатого века. Разглядев сомнительный портрет старого Чарли, Мохан убрал картину и двинулся дальше. «Питер Шелтон-старший (1582—1664), дед Питера Шелтона-младшего, также был рожден в Плимуте. Как и отец, пошел по морской части, плавал на многих кораблях и дослужился до чина капитана королевского флота. Вышел в отставку в 1623 г. (в 41 год) по причине тяжелых ранений и потери правой руки в битве с французским фрегатом. Переселился в вест-индские колонии (Ямайка, Порт-Ройял), где приобрел судно, вооружил его и выправил патент капера. В одиночку и в содружестве с другими флибустьерами грабил испанские поселения, весьма разбогател и получил среди Берегового братства прозвище Однорукий Пит. Мечтал найти сокровища инков по сведениям из записок отца, но ему не удалось организовать экспедицию в Южное море. В 1625 г., во время налета на Картахену, похитил девушку-испанку Исабель Сольяно (21 год) и женился на ней. Несмотря на большую разницу в возрасте и драматические обстоятельства знакомства, они прожили в счастливом браке около сорока лет. В 1626 г. Исабель произвела на свет сына Джона – в поместье Шелтонов на Ямайке, которое Питер, в память о первой встрече с супругой, назвал Картахеной. Там они оба и скончались, дожив до весьма преклонных лет: Питер Шелтон – в 1664 г. (82 года), Исабель – в 1676 г. (72 года). Источники: документы Исторической библиотеки Британского Адмиралтейства; запись о крещении Питера Шелтона в церковной книге (хранится в Генеральном каталоге англиканской церкви, Лондон); различные счета, бухгалтерские реестры и записи о распределении награбленной добычи. Хранятся в нескольких местах: Музей флибустьеров на Тортуге, Карибский архив (Майами), Национальный кубинский архив (Гавана), Мемориальная библиотека им. Э. Хемингуэя (Гавана) и т. д.» Полюбовавшись Исабель Сольяно (какие глаза!.. какая осанка!.. красавица!.. и на Лиззи похожа!..), Мохан уставился на портрет Питера Шелтона-старшего. Капитан королевского флота, авантюрист и пират ответил ему высокомерным взглядом. Было ясно, что этому типу палец в рот не клади – всю руку отхватит, а то и в горло вцепится. Дубленая кожа, хищная физиономия, шрам на щеке, приподнимающий верхнюю губу, – поэтому казалось, что Питер пренебрежительно усмехается. В то же время он был красив, хотя на портрете лет ему было немало, семьдесят или около того. Изрядный возраст для семнадцатого века. – С вами, сэр, я не рискнул бы делить добычу, – промолвил Мохан. – Можно без штанов остаться или без головы. Очень у вас грозный вид! И эти пистолеты за поясом… Думаю, вы тот еще живодер! Питер Шелтон не произнес в ответ ни слова. Его глаза сверлили Мохана, губы кривились, будто говоря: попался бы ты мне в былые годы! Я бы наладил тебя по доске в море! Или продал полковнику Бишопу на Барбадос![14 - Тем, кто читал «Одиссею капитана Блада» Сабатини, не нужно объяснять, кто такой полковник Бишоп с Барбадоса.] Чуть поежившись под этим взглядом, Мохан принялся изучать следующее поколение семейства Шелтонов. «Джон Шелтон, 1626 года рождения (для справки: он на девять лет старше Генри Моргана), единственный сын Питера Шелтона-старшего и его супруги Исабель. Человек прагматичный, не склонный к авантюрам; по стопам отца не пошел, чем очень его разочаровал. Тем не менее Шелтон-старший вложил крупные средства в судоходную компанию, созданную Джоном в 1650 г. совместно с Реджинальдом Кромби. Вскоре они породнились: Джон женился на Амелии Кромби, сестре Реджинальда, и в ее честь был назван первый корабль новообразованной компании – бриг «Амелия», приобретенный в Плимуте. Амелия подарила мужу двух детей: сына Питера-младшего в 1652 г. и, спустя четырнадцать лет, дочь Элизабет. Однако вторые роды прошли неудачно, и она скончалась…» Тут Мохан остановился, скользнул взглядом по изображениям Джона, Амелии, Питера-младшего и начал разглядывать Элизабет, бормоча: – Надо же, тоже Лиззи! Но на мою не похожа… нет, совсем не похожа, однако хорошенькая… Волосы светлые, глазки голубые… Должно быть, в Амелию пошла, а не в бабку-испанку… А моя Лиззи, наоборот, – вылитая донья Пилар… Чудеса генетики, и только! Пилар была супругой Сергеева и бабушкой Елизаветы. Мохан очень ее любил – за сходство с Лиззи, за приветливый нрав и за то, что Пилар была сердечной подругой Амриты, его собственной бабки. В детстве они улетели на Терею вместе с родителями, потом вернулись, и Амрита поселилась на Земле, а Пилар начала работать с тереянцами в проектах ИНЭИ. Тут они с Сергеевым и встретились. – В общем, симпатичная у Питера сестрица, – подвел итог Мохан и принялся читать дальше. «Питер еще при жизни матери большую часть времени проводил не в Порт-Ройяле (столица Ямайки, где жили родители), а в поместье деда. Питер Шелтон-старший, обнаружив у внука природную склонность к морской профессии и всяческим авантюрам, был чрезвычайно доволен этим открытием и надеялся, что Питер-младший исполнит его мечту – доберется до Южного моря и сокровищ инков. Компания «Шелтон и Кромби» расширялась и процветала в течение трех десятилетий. Ее многочисленные шхуны и бриги плавали среди вест-индских островов и добирались до восточного побережья, до Джеймстауна в Виргинии[15 - Благодаря выращиванию и экспорту табака Виргиния в XVI—XVII вв. была самой процветающей британской колонией в Северной Америке. Джеймстаун – ее столица.], богатейшей из британских колоний. Бриги, приобретенные на верфях Плимута и Бристоля, крупные и хорошо вооруженные суда, регулярно ходили через океан за товарами, которые пользовались в колониях особым спросом: изделия из металла, мушкеты, ткани, посуда, предметы роскоши. Вывозились же сахар и ямайский ром, жемчуг, табак, красители и ценные древесные породы, фернамбук и кампешевое дерево[16 - Кампешевое дерево – дерево семейства бобовых, растущее в Центральной и Южной Америке, из его древесины получают ценную краску – синий сандал; кампешевый экстракт также применяется как дубитель. Фернамбук – красное дерево, произрастающее в Южной Америке. Ценная порода; отличается очень твердой древесиной, которая идет на изготовление мебели и производство красной краски.]. На Карибах торговля велась в основном в поселениях англичан, французов и голландцев, а при случае – в испанских городах Панамы и Мексики. Но отношения с испанцами были сложные: случалось, они топили или захватывали торговые суда, и в этих случаях капитаны «Шелтон и Кромби» не церемонились – ответный налет на один из прибрежных городов рассматривался как возмещение убытков. В первой половине восьмидесятых годов дела компании пошатнулись. Причины этого известны из предыдущих просмотров записи № 006322, но в данном контексте не важны. Суть в том, что компании «Шелтон и Кромби» предстояло выплатить в 1687—1690 гг. крупные суммы, взятые ранее в лондонских банках для расширения флота и деловых операций. Предчувствуя неизбежный крах, Джон Шелтон и Реджинальд Кромби искали источник быстрого дохода. Именно в этой связи всплыла история с дневником Чарльза и кладом инков, малая часть которого могла бы спасти компанию. Но послать в Южное море один корабль, даже хорошо снаряженный, было явной авантюрой – если бы судно преодолело столь долгий путь, с ним бы расправились испанцы. Поэтому экспедиция Дэвиса – Гронье пришлась очень кстати: во-первых, «Амелия» шла в составе большого каравана и могла рассчитывать на помощь, а во-вторых, вторжение корсаров наверняка бы дестабилизировало ситуацию в западных колониях испанцев и облегчило поиски сокровищ. С другой стороны, Эдвард Дэвис нуждался в лоцмане, который провел бы его суда через Магелланов пролив. Таким образом, интересы компании и предводителей пиратов совпали; в результате Питер Шелтон, лучший капитан на лучшем корабле, отправился в Южное море с корсарской флотилией. Примечание: Карибские пираты и раньше добирались до западного побережья, совершая пешие набеги в районе Панамского перешейка, но это были сравнительно кратковременные и локальные экспедиции (например, захват Гранады Морганом в 1664 г.). Имелся ряд причин, мешавших крупному морскому походу: дальность расстояния, опасности, подстерегающие в Магеллановом проливе, недостаток сведений об испанских поселениях и охраняющих их воинских силах и кораблях. Кроме того, Карл II (правил в 1660—1685 гг.), один из последних английских королей-католиков, заключил мир с Испанией и повелел губернаторам колоний не поощрять, но всемерно карать пиратов. Он умер 16 февраля 1685 г., передав власть своему брату Якову II, который усидел на троне меньше четырех лет (свергнут осенью 1688 г., английский престол достался Вильгельму Оранскому). Но еще до смерти Карла II, в 1684 г. и ранее, было известно о плохом самочувствии монарха и о том, что дни его сочтены. Плохое здоровье правителя и отсутствие достойного наследника всегда ведут к ослаблению власти, особенно в краях, далеких от метрополии. Пираты осмелели. Источники. Каких-либо документальных свидетельств о жизни Джона Шелтона практически не сохранилось, так как Порт-Ройял, столица Ямайки и резиденция губернатора, был разрушен в результате сильного землетрясения и смыт в море в 1692 г. Информация о Джоне Шелтоне получена только из записи № 006322, т. е. извлечена из воспоминаний идента – Питера Шелтона, сына Джона. Дата его смерти также неизвестна, но можно предположить, что он погиб в катастрофе 1692 года». Запись оборвалась, паривший в воздухе призрачный экран был пуст. Ни текста, ни изображений… О самом иденте, о Питере Шелтоне-младшем, капитане брига «Амелия», Жаклин Монтэ сообщила Мохану на одной из встреч, что он благополучно добрался до Ямайки и, надо думать, прибыл домой не пустым – компания «Шелтон и Кромби» не разорилась и перешла в свое время к Питеру и его потомкам. Больше – ничего. Она права, думал Мохан, это мудрое решение. Люди плывут в потоках времен, уносятся из прошлого в будущее с каждым часом, минутой, секундой, и для огромной вселенной, не различающей столь мелких созданий, все дни их и годы одинаковы. Но человеку все представляется иначе, ибо утекающие мгновения для него неощутимы. Человек проживает жизнь от даты к дате, от события к событию, и есть среди них самые важные: день появления на свет и день смерти. А последнему из его дней предшествуют время обретений и потерь: навсегда уходят близкие и рождаются те, кто продлит цепочку жизни. Так было со всеми, и Питер Шелтон, умерший столетия назад, не исключение; и так будет с ним, с Моханом Мадхури, и со всеми, кто близок и дорог ему. Но лучше не знать об этих годах, о потерях и обретениях, пока не наступит должный срок. Лучше не знать, ибо книгу с конца не читают. Экран погас, не дождавшись новой команды. * * * Пунктов питания на станции было сорок семь, по одному на десяток сотрудников. Когда-то они числились под номерами, но склонная к юмору ученая братия наградила именем каждое кафе, ресторанчик или бар, связав его с особой кухней, с каким-то происшествием либо с памятным местом на Марсе или Земле. Так появились «Славянский базар», пивная «У чаши», кабачок «Старый Пью» и таверна «Треска в маринаде». В это заведение Мохан с Елизаветой наведывались каждые пять или шесть дней, так как «Треска» была рыбным рестораном, а Лиззи считала, что писателям фосфор особенно необходим. Кроме рыбы, здесь предлагали белое вино, мороженое и фруктовые десерты, вполне подходившие для тереянцев. Они обожали авалонские дыни и виноград из Долин Маринера – каждая ягода величиной с земное яблоко. Сегодня Лиззи привела двух своих подопечных, Абигайль и Роксану, членов семейной группы, в которую входили еще одна женщина и пятеро мужчин. Вообще-то звуковых идентификаторов у тереянцев не имелось, и каждую личность распознавали по ментальному узору, непостижимым для человека способом. Так что приходилось давать им имена и украшать их одежду каким-нибудь знаком, ибо сильный и слабый пол внешне почти не различались. Если не считать носовых клапанов, огромных глаз и крохотных заостренных ушей, терянцы походили на детишек в том нежном возрасте, когда до пубертации еще немало лет и не всегда отличишь мальчишку от девчонки. Часто их вид обманывал землян, забывавших, что эти создания живут два века и в сто пятьдесят выглядят так же, как в двадцать. Елизавета и Мохан наслаждались салатом с креветками, фирменным блюдом, которое на станции умел готовить лишь повар-автомат «Трески». Абигайль увлеклась дыней – резала ломтик на мелкие кусочки, подхватывала их лопаточкой и аккуратно отправляла в рот. Роксана пила апельсиновый сок – к нему тереянцы тоже были неравнодушны. Их меню состояло из плодов, произраставших на Терее в невиданном изобилии, но не всегда подходящих человеку. Они охотно ели земные фрукты, однако микроэлементный состав такого рациона все же отличался от привычного, и кое-что завозили с Тереи специально для инопланетных гостей. Абигайль отложила лопаточку, достала платочек и вытерла рот. На ее комбинезоне был вышит кролик, а у Роксаны – цветок шиповника. Елизавета и Мохан, закончив с креветками, принялись за мороженое. Они походили сейчас на счастливую семью: отец, мать и две очаровательные большеглазые дочки. Только немые. – Знаешь, – произнес Мохан, – сестру Питера тоже звали Лиззи. Но ты на нее не похожа, она в мать пошла, в англичанку. А вот Исабель Сольяно… Вызвав в памяти ее портрет, он подумал, что хитроумная Жаклин Монтэ могла скопировать это изображение с Пилар. Или – далеко ходить не надо! – с Елизаветы. – Кто такая Исабель Сольяно? – спросила Лиззи. – Бабка Питера. – Окинув взглядом маленький зал таверны, тихий и пустой, Мохан добавил: – Испанка из знатной семьи, которую его дед-пират похитил в Картахене. Увез на Ямайку и там с ней обвенчался. Елизавета хихикнула. – Должно быть, она не слишком возражала? – Может, и возражала. Но куда ей было деваться! – Ты не понимаешь. – Елизавета энергично воткнула ложку в шарик шоколадного мороженого. – Всякая женщина мечтает о том, чтобы ее похитили. Это так романтично! – Надо же! А я и не знал! Но если ты желаешь… – Поздно, – со вздохом сказала Лиззи. – Мы уже супруги. Маленькие ручки Абигайль стремительно задвигались. Тереянцы не могли различать отдельные звуки, речь людей сливалась для них в мелодию, но мимику, выражение лица, язык тела они улавливали с поразительной остротой. Они были очень общительны, что отвечало их способу межличностной связи – ведь телепатам гораздо проще беседовать друг с другом. Сейчас Абигайль хотела, чтобы с ней поговорили. Мохан не уловил всех ее жестов, но понял: она о чем-то спрашивает. Елизавета ответила. Ее руки словно ткали паутину почти с той же быстротой, что у Абигайль, а лицо вдруг стало пластичным, и, не теряя своей прелести, менялось и менялось в непрерывном странном танце. Эти метаморфозы всегда чаровали Мохана. Пилар и его бабка Амрита, улетевшие к звездам детьми, освоили язык знаков на Терее, но Лиззи тоже владела им в совершенстве. Лиззи и ее сестра Инесса были лучшими переводчиками на станции. Носовые клапаны Абигайль и Роксаны дернулись и мелко задрожали, что было признаком веселья. Мохан полагал, что три девицы сейчас перемывают ему косточки. В детстве Амрита учила его читать знаки, но при такой скорости обмена он едва ли мог что-то понять. – О чем вы сплетничаете? Или это девичья тайна? – Я рассказала им про Исабель Сольяно. На Терее нет понятий о воровстве, но существует традиция похищения девушек, созревших для брака. Как бы похищения, – уточнила Лиззи. – Абигайль говорит, что первую женщину в семейной группе обычно не похищают, она главная, а вот вторую и третью можно украсть. Советует тебе не теряться. – Я это обдумаю, если главная жена не возражает, – сказал Мохан. – Кстати, по бабке я индиец. В нашем национальном обычае… Дверь в «Треску» распахнулась, и ресторанчик вдруг наполнился народом. В нем было четыре столика: три – у овальной стены, расписанной морскими звездами, рыбами и каракатицами, и четвертый, где сидел Мохан, под иллюминатором-экраном, в глубине которого покачивался на волнах старинный сейнер. Вошедшие, семь или восемь человек, направились к свободным столам, сдвинули их и стали рассаживаться. Все – незнакомые и явно не из персонала станции: лица загорелые, вместо комбинезонов – светлые просторные одежды у мужчин, а темнокожая, с пухлыми губами девушка – в ярком летнем платье. – Загорали они не под нашим марсианским солнышком, – пробормотал Мохан. Но Елизавета его не слушала, она смотрела во все глаза на вновь прибывших – не на всех, а на старшего. Он был уже немолод, невысок и полноват; кожа еще темнее, чем у девушки, на запястье – широкий браслет, губы под длинными усами грустно поджаты. Широкое лицо, безволосый череп и эти усы делали его похожим на моржа, чем-то сильно опечаленного. Может быть, по той причине, что покинул он берег моря и пустился странствовать в небеса, где нет ни воздуха, ни света, ни привычного рокота волн. Девушка улыбнулась, помахала рукой Елизавете и Мохану. – Простите нас за вторжение, но доктор хочет рыбы. Что здесь можно заказать? – Русскую уху, стейк из лососины, форель, треску в кляре или под маринадом, – перечислил Мохан. – Но я бы советовал судака по-польски. Судак тут выше всяких похвал. – Пусть будет судак, – с отрешенным видом произнес усатый доктор. – Значит, по-польски… Вполне виртуальное событие, раз есть Польша и есть судаки. Темнокожая девица и молодой белобрысый парень направились к повару-автомату. Остальные о чем-то беседовали, но Мохан понимал их не больше, чем тереянцев – каждое второе слово было математическим термином, неведомым ему. Доктор молчал и с унылым видом слушал своих спутников. – Я пойду, милый, – тихо шепнула Елизавета. – Надо отвести девочек к их семейству и связаться с дедом. Ему уже наверняка сообщили, но все же… – О чем сообщили? – спросил Мохан. – Об этих… – Лиззи покосилась на доктора и его свиту. – О том, что они прилетели и, вероятно, завтра будут в Авалоне. Она сделала быстрый жест рукой – приглашение, отметил Мохан – и поднялась. Обе тереянки послушно встали. – Я с вами. Я уже освободился и могу… – Нет, нет! – Елизавета наклонилась к нему и зашептала: – Если ты сейчас уйдешь, это будет знаком неуважения, словно бы они пришли, а мы сбежали… Посиди пять минут, съешь мороженое и тогда уходи. Если что-то спросят, отвечай. Будь с ними приветлив, дорогой. Это важные гости. Она одарила усатого ослепительной улыбкой, обняла тереянок за хрупкие плечи и исчезла. Мохан, как было велено, стал доедать мороженое. На столах гостей уже исходил паром судак и позвякивали вилки. – Ваши коллеги ушли, – промолвила девушка. – Может быть, переберетесь к нам? – С удовольствием, – сказал Мохан. Его мучило любопытство. – Я – Мадлен Жубер, секретарь доктора, а остальные – его ассистенты, – пояснила темнокожая девица. – Каспер, Иван, Панчо, Ник, Лю Чэн и Михаил. – Замечательно, я тоже Михаил, – отозвался Мохан. – Вообще-то, Мохан Мадхури, но можно Михаил. Сотрудник Института экспериментальной истории. Белобрысый, которого назвали Иваном, придвинул ему стул, и Мохан уселся. Каспер, явный европеец, но загоревший дочерна, спросил: – А кто ваша очаровательная спутница? – Переводчик. Моя жена! – с гордостью произнес Мохан. – Прелестная женщина, – заметил Панчо. – Высший звездный класс в любой галактике. Абсолютно без всякой небулярности.[17 - Небулярность – неопределенность.] Мохан счел это комплиментом и благодарно улыбнулся. – Жаль, что она ушла, – сказал Иван. – Дела службы, – пояснил Мохан. – Накормила тереянцев, теперь надо их прогулять. – Они тоже едят рыбу? – полюбопытствовала Мадлен, энергично расправляясь с судаком. – Нет, фрукты. – С Земли? – В основном с Марса. В Долинах Маринера растут яблоки, слива, виноград и много чего еще. – Мохан чувствовал себя настоящим марсианином, просвещающим неофитов. – Под Авалоном есть плантации прекрасных дынь. – В самом деле? Нужно попробовать! – Мадлен порхнула к автомату. – Мальчики, вам принести? «Мальчики» с энтузиазмом закивали. Аппетит у них был явно на высоте – у всех, кроме доктора. Тот печально ковырялся в тарелке и уже перемазал усы сметанным соусом. – Кажется, вашему шефу не понравился судак, – тихо промолвил Мохан Ивану. – Почему бы вам не заглянуть в «Арагви»? Там подают шашлыки. – Доктор не ест мясо, только рыбу, и желательно ту, которую сам выловил, – шепнул Каспер. – Почему? – Он островитянин. Мы все тут островитяне. Что водится в море, то и едим. – Не удивляйся на шефа, он всегда такой, – зашептал с другой стороны Иван. – Человек не от мира сего. Сплошная сингулярность! Мохан уже понял, с кем сидит за столом – с Жаком Колиньяром, гигантом мысли, творцом теории пробоя, продолжившим труды Саранцева и Римека. Он было удивился, что сразу его не узнал, но тут ему вспомнилось, что Колиньяр не жалует прессу, и ни один журнал не может похвастать его фотографией. Колиньяр был из тех служителей знания, что не терпели шумихи, суеты и дальних странствий. «Какая причина могла подвигнуть его на межпланетный перелет?.. Кажется, Лиззи уже догадалась», – подумал Мохан и решил, что расспросит жену. Посидев за столом еще немного, он встал и откланялся. Больше встретиться с Колиньяром ему не довелось. * * * Не довелось, хотя пересечение их путей, как многое в жизни, лишь казалось случайным. Такие пересечения или контакты судеб вовсе не требуют личных встреч и происходят обычно в иной плоскости, не связанной с конкретным местом на Земле, городом на Марсе или космической станцией. Это ноосфера, ментальное пространство, обитель образов, слов и идей, где ничто не умирает, не забывается и никогда не пропадет, пока существует человечество. Там можно встретить давно почивших гениев и прикоснуться к их мыслям, услышать их голоса, взглянуть в их лица; можно перенестись в другую вселенную, в прошлое, будущее, куда угодно, ибо нет предела человеческой фантазии; можно пообщаться с существами, совсем не похожими на землян, даже с богами и адскими тварями, с любым, кто рожден воображением людей. Каждый из нас вносит в ноосферу вклад, большой или маленький, и чем он значительнее, тем сильнее и чаще влияет на миллионы жизней – прямым ли убеждением, подсказкой или неясным намеком. Вклад Колиньяра был велик – так стоит ли удивляться, что Мохан Мадхури, писатель и эксперт-стажер, соприкоснулся с его идеями и даже, не будучи математиком, сумел их в каком-то смысле овеществить. Но об этом – потом. А сейчас Мохан перешагивает порог контактной камеры, садится в кресло, натягивает шлем и ощущает, как присоски датчиков холодят лоб и шею. Под пальцами его правой руки – контактная панель. Отмерив время очередного эпизода – пятнадцать дней, что пролетят для него в немногие минуты, – он нажимает пусковую клавишу. Под кожухом считывающего агрегата перемигиваются огоньки, нить с ментальной записью входит в воронку уловителя, и лицо Мохана застывает. Он больше не эксперт ИНЭИ, живущий в двадцать четвертом веке, он капитан Питер Шелтон, первый после Бога на борту «Амелии». И вокруг него – не стены космической станции, а пространство, полное соленых вод, яркого света и холодного воздуха. Под ногами – палуба корабля, за бортом – волны, а над головой – широкое полотнище грота-триселя. Волны качают «Амелию» и несут, несут ее на север… Часть II Прошлое Южное море. Март 1685 года. Примерно пятьдесят два градуса южной широты Запись № 006322. Код «Южная Америка. Питер Шелтон». Даты просмотра записи: 17—28 августа 2302 г. Эксперт: Мохан Дхамендра Санджай Мадхури. Море штормило. То был явный предвестник осенних бурь и еще более свирепых зимних, ибо здесь, по другую сторону экватора, сезоны менялись местами: время весны превращалось в осень, а лета – в зиму. Стоило поспешить, чтобы добраться до благодатных краев, где всегда тепло, где вечно зеленеют деревья, а с полей и садов снимают в год по два урожая. Добраться до Лимы, Гуаякиля, Гранады, Панамы, до испанских амбаров, полных зерна, до пастбищ с тучными стадами, до сундуков с сокровищами и чернооких женщин. Ради этого стоило поторопиться! Однако не получалось. С попутным ветром флотилия могла идти со скоростью четырнадцать узлов, одолевая в сутки больше трехсот миль. Но ветер был переменчивый, задувал то с севера, то с юга, а временами налетали ураганы с гор, отбрасывая фрегаты и бриги в открытое море. Оставив позади пролив, корабли продвигались к экватору трудно и медленно. Лежавший на востоке берег был неприветлив и безлюден – скалы, каменистые пустоши, покрытые льдами горные вершины на горизонте, и никаких признаков людского поселения. Никакой жизни, кроме птиц да плескавшихся в прибрежных водах тюленей. Стоя на квартердеке «Амелии», Питер Шелтон мысленно листал прадедовскую лоцию. Но, описав страшную бурю, в которой едва не погибла «Золотая лань», старый Чарли сообщал об этих берегах немногое. Возможно, потому, что ничего знаменательного не случилось; стоит ли рассказывать о камнях, утесах и тоскливых неделях плавания в пустынных водах?.. Питер его понимал, но не ленился делать записи в своем судовом журнале. Были они однообразными и довольно скучными, но все же, подсчитав дни и пройденное расстояние, он мог прикинуть, что судно удалилось от пролива всего на четыре сотни миль. Не очень много, если вспомнить о времени, которое занял этот переход! Навигационные наблюдения тоже подтверждали, что флотилия двигается медленно и в лучшем случае пересекла пятидесятую параллель. «Амелия» плыла в походной колонне вслед за фрегатами Дэвиса и Свана, за нею шел «Мэйфлауэр» Джона Бамфилда и остальные корабли. Караван растянулся на целую милю; временами суда сближались на четверть кабельтова, и Шелтон мог без трубы разглядеть разбойные рожи на борту «Мэйфлауэра» или «Утенка». Впрочем, на палубе «Амелии» тоже не наблюдалось благородных дам и кавалеров. – Приготовиться к повороту, – распорядился он, наблюдая за маневрами флагмана. Сегодня ветер был не противный, дул в левый борт, и корабли двигались галсами, поворачивая то к земле, то в открытое море. Том Белл повторил команду. Голос у него был зычный, слух – отменный; хоть шепотом говори, а ни единое слово капитана не пропадет. Белл давно плавал с Питером и считался в компании «Шелтон и Кромби» одним из самых надежных людей, а к тому же отличным канониром. Как многие на «Амелии», в былые годы он принадлежал к Береговому братству, прощание с которым обычно кончалось пулей в лоб или петлей на шее. Были, однако, парни поумнее прочих – эти, сколотив капиталец в тысячу-другую песо, оседали на берегах Барбадоса и Ямайки, покупали землю и рабов, разводили сахарный тростник и гнали на продажу ром. Белл выбрал другое: завязав с пиратским промыслом, открыл в Порт-Ройяле таверну, а заодно женился. Но оказалось, что к сухопутной жизни он не приспособлен, так что пришлось оставить заведение на оборотистую супругу и опять пуститься по волнам, уже в качестве честного морехода. Но как резать глотки, Томас Белл не позабыл и доказал это многократно, когда «Амелии» случалось не поделить море с испанцами. – Живее, каторжные вши! – ревел он сейчас, гоняя палубную команду. – Все на бакборт! Брасы тяни, поворачивай на ветер! Ты, чертов ирландец! Тяни, говорю, или расстанешься с зубами! Ирландцев на борту было двое, Ник Макдональд и Ник Макконехи, оба нанятые Батлером вместе с другими молодцами, пополнившими экипаж «Амелии». Парни неуживчивые и хвастливые, но Шелтон питал надежду, что в драке они себя покажут. Для управления кораблем и пальбы из пушек ему хватало пяти десятков человек, но в дальнем походе могло случиться всякое, от абордажа до боя на суше и штурма укреплений. Так что Батлеру, имевшему опыт в подобных делах, поручили набрать дюжину-другую искателей удачи из того лихого люда, что ошивался в гавани Порт-Ройяла. Теперь на борту «Амелии» было восемнадцать висельников, и капитан присматривал за ними в три глаза. Он не собирался допускать их к сокровищам инков, если такие найдутся, и твердо решил положить эту банду под испанскими пулями. Но желательно с толком. Пим, сын Пима, крутанул штурвал, захлопали, принимая ветер, паруса, и «Амелия» повернула к далекому берегу. Колокол пробил два пополудни, утренняя вахта кончилась, и на квартердек поднялся Мартин Кинг – как всегда, подтянутый и аккуратный. «Хорошая пара для Лиз, – подумал Шелтон, – такой же светловолосый и голубоглазый. Милые будут у них детишки – если, конечно, Мартин не сложит голову в этом походе». За вторым помощником шел Дик Сазерленд, рулевой на смену Пиму. Приложив к виску два пальца, он буркнул: «Сэр…» – и направился к штурвалу. Сазерленд был человеком основательным, приятелем боцмана; поговаривали даже, что таверну «Дон Дублон» в Порт-Ройяле они открыли на паях. – Посматривай на «Пилигрима», – сказал капитан Мартину, – там Рокуэлл, опытный моряк. Начинай маневр одновременно с ним, не жди, пока Сван вильнет задницей. Его «Утенок» слишком неповоротливая лоханка. – Слушаюсь, сэр, – произнес Мартин и, на правах будущего родича, тихо добавил: – Не беспокойся, Пит, иди отдыхай. Я справлюсь. – Разумеется. – Шелтон похлопал его по спине и спустился на палубу. Его вахта, в которой многие были из недавно нанятых, сменялась. В вахту Кинга он поставил надежных парней, плававших с ним не первый год, – Найджела Мерфи, Керти Донелла, Билла Хендлера по прозвищу Фартинг, Брукса – просто Брукса, который вроде бы имени не имел или не счел необходимым сообщить такую мелочь. Сменившиеся люди собрались на баке, и кок Райдер Мур раздавал уставшим морякам сухари, солонину и по трети кружки рома на нос. Огонь на «Амелии» не разводили и горячего на борту не варили даже для офицеров, так что своим поварским искусством Мур мог похвастать только на берегу, во время стоянки. Он неплохо готовил, но лишь три блюда: маисовые лепешки, кашу с солониной и рыбную похлебку. Еще умел жарить дичь на вертеле, но это дело было нехитрым, доступным любому в команде. – Капитан, сэр, – раздалось за спиной Шелтона. Он обернулся. Никос Костакис протягивал ему завернутую в чистую тряпицу книгу. Этот Никос был крепким мужчиной лет сорока и довольно странным, попавшим на Ямайку неведомо как – во всяком случае, его не сослали в колонии за какую-то провинность, и с корсарами он тоже не плавал. Помнилось Шелтону, что, когда нанимали Никоса, тот назвался греком с какого-то островка у турецких берегов. На английском он говорил хорошо, с почти незаметным акцентом, и знал толк в морском ремесле. Но Батлер, не очень сведующий в средиземноморской географии, о греках имел смутные понятия как о язычниках или даже сарацинах, чтущих лжепророка Магомета; таким, конечно, не было места на борту «Амелии». Никос, однако, оказался христианином, вытащил крестик из-под рубахи и принялся цитировать Святую Библию прямо с первых строк: «В начале сотворил Господь небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою…» Шелтон был изумлен и удивился еще больше, когда Никос, подглядев, что в капитанской каюте есть книги, почтительно спросил что-нибудь почитать. Невероятно! Большая часть команды ставила крест вместо подписи и книгу в руках не держала. Шелтон дал греку сочинение сэра Томаса Мэлори, а после устроил экзамен и убедился – да, прочитано!.. Никос был допущен к сундучку с книгами и, пока шли вдоль берегов Патагонии, познакомился с Мильтоном и «Кентерберийскими рассказами» Чосера.[18 - Сэр Томас Мэлори (1417—1471 гг.), создатель эпопеи «Смерть Артура», в которой собраны легенды о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. Джон Мильтон (1608—1674), выдающийся английский поэт XVII века, автор огромной поэмы на библейские сюжеты «Потерянный рай». Дж. Чосер (1340—1400) – английский литератор, более всего известный своими «Кентерберийскими рассказами».] – Что теперь? – спросил Питер, принимая сверток. – Что угодно вашей милости, – отозвался Никос. – Кажется, сэр, в вашем сундуке есть Сервантес? Я бы перечитал с удовольствием. – Эта книга на испанском, – произнес Шелтон. – Я читаю на испанском, – скромно заметил Никос Костакис. – Еще на французском, итальянском и латыни. Мы, греки, очень способны к языкам. – Но, похоже, тебе это приносит мало пользы. – Капитан сунул книгу за обшлаг рукава. – Такой грамотей мог бы сидеть в канцелярии губернатора, а ты пошел матросом в опасный рейс. – Сидеть в канцелярии – это так скучно! – пояснил грек. – Со всем уважением, сэр… Могу я рассчитывать на Сервантеса? – Загляни ко мне вечером, – сказал Шелтон и направился в свою в каюту. Она была невелика, но уютна, ибо Питер, проводивший тут восемь-девять месяцев в году, удобствами не пренебрегал. Узкая койка, под нею – два сундучка, с книгами и с корабельной казной; напротив, у переборки, сундук побольше, где хранились одежда, оружие и навигационные инструменты. Прочный стол с прикрепленными к полу ножками, небольшое кресло и бюро из ореха доброй английской работы – там лежали Библия, карты, судовой журнал и разные мелочи. Нижняя половина бюро отводилась, по задумке мастера, для винного погребка, но Питер держал в ней только три бутылки, одну с ромом и две с дорогой португальской мадерой. Еще здесь нашлось место для фонаря, хорошо заточенного тесака в ножнах, пары пистолетов и кожаной сумки с порохом и пулями. Шелтон-старший многому научил внука, и всю свою сознательную жизнь Питер старался следовать его советам. Первый из них звучал так: оружие всегда должно быть под рукой. Сняв сапоги и расстегнув пояс, он устроился в кресле, вытащил книгу и бережно провел пальцем по корешку. Затем положил ее рядом с Библией. Пока, на время! Не очень подходящее соседство для Священного Писания – книга, сочиненная неким Эксквемелином[19 - См. Приложение 2, раздел «Книги о пиратах».], повествовала о корсарах Вест-Индии и жестокостях, творимых ими на суше и в море. Этот Эксквемелин – вероятно, голландец, раз книга вышла в Амстердаме, – будто бы плавал хирургом на пиратском корабле, в чем Шелтон сильно сомневался. Плавал несомненно, но вот хирургом ли?.. И что это за имя – Эксквемелин?.. Было у Питера подозрение, что этот тип – тайный недоброжелатель из моргановской шайки, ибо сэра Генри он так расписал, что хоть сейчас на плаху. Основания к неприязни имелись у многих – четырнадцать лет назад Морган взял в Панаме огромную добычу, прикарманил миллионы песо, а людям досталось по две сотни. Этот Эксквемелин мог быть одним из обиженных… Он потянулся к книге, раскрыл ее и, усмехаясь, прочитал несколько страниц. Трудно поверить, что Морган, этот жирный пьяница, этот боров, таскавшийся по кабакам Порт-Ройяла, был когда-то лихим капитаном! И не стар он еще, младше отца… Нет, не к пользе моряку богатство и сытая жизнь, решил Питер, закрывая книгу. Это было не голландское издание, а выпущенное в Лондоне и привезенное братцем Рупертом на Ямайку год назад. Привезенное тайно, ибо сэр Генри при имени Эксквемелина исходил слюной, ревел, тряс брюхом и ярился так, что едва не лопались жилы. И хоть не сидел он уже в губернаторском кресле, но власть имел большую, и на Ямайке, и даже в Лондоне. Внезапно Шелтон замер. Палуба под его ногами плавно покачивалась, по-прежнему мельтешили в иллюминаторе волны, и никаких признаков, что «Амелия» ляжет сейчас на другой галс, он не ощущал. А пора бы! Пора! Его природный дар, способность точно рассчитывать время, подсказывал, что наступает срок маневра. Корабль шел к береговым утесам, а это, учитывая скорость и паруса, поднятые все до единого, было небезопасным. – Какого черта! – пробормотал Шелтон, поднимаясь с кресла. – Куда Дэвиса несет? На рога к дьяволу? В дверь грохнули кулаком. Это был Джефф Миллер, молодой парень из вахты Мартина. – Сэр, мистер Кинг просит вас на квартердек. – Иди, Джефф. Я сейчас буду. Натянув сапоги и сунув за пояс пистолеты, он вышел в салон на юте, затем – на палубу. Когда он поднимался по трапу на кормовую надстройку, грохнула пушка – раз, другой, третий. Стреляли с корабля Дэвиса, и это был сигнал лечь в дрейф. Флотилия двигалась к суше, к мысу, похожему на согнутый палец; за ним открывалась бухта, где под защитой скал могли разместиться все десять кораблей. Берег по-прежнему выглядел неприветливым – скалы, полоска усыпанного галькой пляжа, а за нею – невысокие, поросшие кустарником холмы. – Паруса долой! Все, кроме кливера! – скомандовал Шелтон и бросил взгляд на помощника. – Как оценишь скорость, Мартин? И расстояние до суши? – Скорость пять-шесть узлов, расстояние… – Кинг прищурился, – девять кабельтовых, я полагаю. – Семь с половиной, – уточнил капитан. – Мы идем слишком быстро. Что будешь делать? – Положу лево руля, сэр, чтобы пройти с полмили вдоль берега. Еще промер глубин… Может, найдется место для якорной стоянки. – Командуй, Мартин. С этими словами Шелтон отошел к фальшборту. Марсовые полезли на мачты, принялись увязывать паруса, остальной экипаж высыпал на шкафут – стоянка у берега была редким развлечением, обещавшим к тому же горячую пищу. Появились офицеры – Дерек Батлер, отсыпавшийся после ночной вахты, Хадсон и кузен Руперт. Братец был, как всегда, щеголеват: синий камзол, рубаха с кружевами, синие бархатные штаны, трость и вместо сапог – туфли с латунными пряжками. Питер мог поставить пенс против кроны, что наряд кузена не из Лондона, а из Гавра или даже из Парижа. – Ложимся в дрейф? – спросил хирург. – Необязательно. – Батлер всматривался в воду, слушал рокот волн, глядел, как прибой мотает длинные плети водорослей на камнях. Наконец он произнес: – Можем бросить якорь – вон у той скалы, что похожа на козью морду. Клянусь своим ночным горшком, там будет футов двадцать. За Батлером был опыт плаваний в бурных водах и многих высадок на дикие берега. Шелтон вполне ему доверял, однако не распорядился отставить промеры глубин. На «Радости холостяка», «Пилигриме» и «Утенке», идущих впереди, тоже бросали в воду канаты с грузом. Шелтон молчаливо согласился, что место для стоянки выбрано удобное – мыс, похожий на согнутый палец, круто заворачивал к югу, и в бухте почти не ощущалось волнения. – Я вижу, в холмах чертова прорва птиц, – промолвил кузен Руперт, разглядывая берег. – Не послать ли людей за яйцами? Хирург захохотал. – За яйцами! Кромби, вы в своем уме? Здесь осень, а не весна! Птенцы давно вывелись! – Раз вывелись, их можно поджарить, – заметил Руперт. – Помнится, ел я перепелов в одном французском ресторанчике на Пэлл-Мэлл… – Это не перепела, а провонявшие рыбой чайки, – возразил Хадсон. – Если вымочить к красном вине и как следует приготовить, толк будет, – отозвался Руперт. – Можно и с солониной потушить. Кстати, ее подают в лучших домах Лондона, где я… Они было заспорили, но капитан прикрикнул: – Заткнитесь, джентльмены! Я не слышу вахтенного! Слышал он отлично, но братец и его воспоминания о Лондоне, Гавре, Париже и прочих местах, где Руперт кутил и развлекался, Шелтона раздражали. Тем более что Руперт был там торговым агентом компании, платившей за него по счетам кабаков и модных лавок. – Тридцать восемь футов… тридцать шесть футов… тридцать пять… – отсчитывал матрос, осторожно вытягивая веревку с грузом. Большой фрегат Дэвиса, «Пилигрим» и «Утенок» миновали скалу, похожую на козью морду, – очевидно, глубины позволяли за нею встать на якорь. Вслед за «Амелией» двигались «Старина Ник» Френсиса Таунли и «Фортуна» Джонаса Рикса, потом остальные суда. Шлюп Лейта, имевший малую осадку, плыл у самого берега, и его команда – всего-то полтора десятка человек! – веселилась, выплясывая на палубе и стреляя из мушкетов в птиц. В воздух взмыла туча чаек, носившихся над сушей и водой с негодующими криками. – Двадцать два фута под килем! Кливер спустили, и теперь «Амелия» двигалась не быстрее лодки с парой гребцов. «Холостяк» отдал якоря, потом загрохотали цепи на двух других фрегатах. Боцман, дождавшись команды Кинга, тоже взялся за якорь вместе с Бруксом и дюжим Мэтом Уэллером, но облюбованную Батлером скалу бриг проскочил. Стоянка под «козьей мордой» досталась Таунли. Причина задержки в пути была известна – еще по другую сторону пролива решили посовещаться в подходящем месте. Разумеется, на корабле Дэвиса, который назначил себя предводителем похода. Не все были с этим согласны, но Шелтон, в отличие от задиристого Таунли, спорить с Дэвисом не собирался. Так что он велел спустить ялик, добавил, что команда, кроме вахтенных, может отдыхать, и спустился с квартердека. Он уже занес ногу над штормтрапом, когда его догнал братец Руперт. – Кажется, Пит, ты хочешь ехать один? Полагаю, это неправильно. Это ущемляет мои… э-э… прерогативы. Я должен знать о всех ваших решениях! – Ты будешь знать ровно столько, сколько я сочту нужным, – вымолвил Шелтон. Щека Руперта дернулась. – Не забывай о коммерческой стороне этой экспедиции и наших семейных интересах! Я здесь, чтобы… – Я не забуду. – Питер окинул кузена холодным взглядом. – И ты не забудь, Мисси: я – капитан. В дела капитана лезть не стоит. Руперт Кромби побагровел. Шелтон спустился в ялик и велел грести к фрегату Дэвиса. Однажды, когда ему было восемь, а Руперту – девять, братца привезли в Картахену, поместье деда. Для чего, Питер уже позабыл; то ли отдохнуть от зноя в тенистых садах усадьбы, то ли познакомиться с Шелтоном-старшим и услышать его поучения, столь полезные для юного джентльмена. Месяц Руперт прожил в одной комнате с Питером, но это не стало залогом дружбы и братской любви. Кузен боялся змей и крыс и не хотел охотиться на них, не умел точить ножи, не знал, сколько пороха надо засыпать в мушкет и как забить пулю, в море купался только у берега и с камней не прыгал, не желал играть в пиратов, жечь в лесу костер и жарить мясо, украденное Питером на кухне. Словом, компаньон из него был никудышный, а к тому же он обладал нежным румяным личиком в светлых кудряшках. Простодушные негры в дедовом поместье принимали его за девчонку и обращались, как положено: «мисси». Обидное детское прозвище… Возможно, не стоило дразнить кузена, размышлял Питер. Они давно повзрослели, и Руперт уже не тот ангелок с золотыми локонами, а зрелый мужчина. Кстати, опытный торговец и неплохой фехтовальщик – тому и другому учился во Франции… У него, конечно, преувеличенное мнение о собственной персоне, но до сих пор он не совался под руку. Впрочем, и повода не было – плыли и плыли вдоль берегов Патагонии, справа – суша, слева – океан, а сверху – небеса Господни… Лодка причалила к борту фрегата, и мысли Шелтона прервались. * * * Капитанский салон на фрегате Дэвиса был просторен, с широкими окнами, врезанными в обшивку кормы, – сквозь них струился солнечный свет и синело небо с метавшимися в вышине птицами. Обшитые фернамбуком стены салона, стол, кресла, шкафы и посеребренные светильники еще помнили не столь далекое прошлое, когда корабль носил другое имя и плавал под флагом Кастилии в составе Золотого флота[20 - Золотой флот, Золотой караван – см. Приложение 2.]. Нынче мебель на бывшем испанском галионе потеряла свой нарядный вид, стол покрывали винные пятна, кое-где виднелись следы ножа, ковер на полу, некогда яркий и пышный, поблек и прохудился. Но два бронзовых орудия, глядевших в сторону кормы, сияли, точно облитые золотом, а развешанные по стенам тесаки и шпаги были начищены до блеска. Эдвард Дэвис сидел во главе стола, в резном кресле, нежившим когда-то испанского адмирала. По обе стороны от него – Сван и Таунли; эти трое были признанными главарями, и пять сотен из восьмисот корсаров находились под их командой. Остальные капитаны, и Шелтон в их числе, устроились кто у стола, кто у стены; Пат Брэнди оседлал орудие, а Лейт, которому тоже не хватило кресла, уселся на бочонок с порохом. Шелтон выбрал место рядом с Грегором Рокуэллом, давним своим знакомцем; когда-то, еще плавая на старой «Амелии», он помог Грегору отбиться от трех испанских кораблей. Нынче своего судна у Рокуэлла не было, он пошел в подручные к Дэвису и командовал «Пилигримом», вторым его кораблем. – Выпьем, джентльмены! – Эдвард Дэвис широким жестом указал на стол. – Выпьем за успешное начало предприятия! Мы в Южном океане! Рома не было, только испанское вино в двух не очень объемистых кувшинах. Зато вместо кружек – серебряные кубки. Правда, разнокалиберные, награбленные неведомо где. Вино оказалось слабым и кисловатым. Питер заметил, как Таунли сморщился и отставил недопитый кубок. А затем буркнул: – Проклятье! Что ты считаешь успешным началом, Эд? То, что мы прошли четыреста миль за половину месяца? На длинной сухощавой физиономии Дэвиса не отразилось ничего, лишь дрогнули ноздри костистого носа. – Мы в Южном океане, – спокойно повторил он. – Мы добрались от Ямайки до пролива и миновали его. Наши корабли целы, а наши люди живы. – В этом дьявольском краю скоро зима. Никакой добычи окрест! – Таунли махнул в сторону окна. – Надо скорей выбираться отсюда! И брать первый же испанский город! – Насчет выбираться – согласен, – с прежним ледяным спокойствием произнес Дэвис. – А брать город обождем. Сначала – в Панаму, где ждут Гронье с Пикардийцем. Таунли воинственно уставился на Дэвиса: – Это еще зачем? К чему нам французы? – Напоминаю, так мы с ними договорились. Договор есть договор! Кроме того, у нас будет больше людей, и мы сможем… Капитан «Старины Ника» грохнул кулаком по столу. – Ха, людей! Лягушатников, ты хочешь сказать! Таунли был вспыльчив, сварлив и жаден и считал, что всякие договора писаны не для него. Дэвис относился с большим уважением к обычаям Берегового братства, показывая это при любом удобном случае. Его можно было бы считать неплохим предводителем, но слова Дэвиса часто скрывали его намерения и мысли – точно крышка ларца, в котором спрятан острый нож или заряженный пистолет. Властолюбивый, но осторожный, Дэвис никогда не забывал обид и не любил возражений, однако не торопился с ликвидацией несогласных. Соединившись с Пикардийцем и Гронье и увеличив свои силы, он мог отделаться от Таунли многими способами – переманить к себе его людей, или отпустить весь отряд, или всадить несговорчивому капитану пулю в лоб. Но здесь и сейчас он проявлял терпение. Пожилой Чарли Сван, экипаж которого был больше, чем у Таунли, а на фрегате имелось шестнадцать пушек, примирительно молвил: – У французов пятьсот человек, и драться они умеют. С таким пополнением мы можем взять даже Лиму! Лиму, где любой бедняк-испанец ест на серебре! – Сван поднял серебряный кубок, и его глаза под нависшими бровями жадно сверкнули. – А их вице-король, их гранды и попы жрут с золотых тарелок! Нам не хватит кораблей, чтобы увезти добычу! – Добыча велика тогда, когда в дележке нет лишних, – заметил Джонас Рикс, капитан «Фортуны». – Но я согласен с адмиралом, договор есть договор. Нужно идти в Панаму, как мы обещали. Согласен с адмиралом! Щекастая физиономия Таунли перекосилась, он яростно вцепился в отвороты своей потрепанной куртки. С адмиралом! Дэвиса впервые так назвали, о чем, вероятно, условились заранее – Сван ухом не повел, а Кук и Бамфилд одобрительно кивнули. Мнение Пата Брэнди и Лейта было неинтересно – по причине незначительности их отрядов и отсутствия пушек на кораблях. На барке Таунли орудий тоже не имелось, и потому он скрипнул зубами, но смолчал. Шелтон наклонился к Рокуэллу, сидевшему рядом, и произнес чуть слышно: – Итак, у нас уже есть адмирал? И когда мы его выбрали? Грегор усмехнулся: – Господь сказал: когда есть пушки и мушкеты, выборы не нужны. Таунли, заметив, что они шепчутся, мрачно уставился на обоих – должно быть, решил, что ему перемывают кости. Не обращая на него внимания, Питер потянулся к кувшину, плеснул себе в кубок и выпил. Захмелеть от этого вина было нельзя, разве что от целой бочки. Хитроумный Дэвис не зря его выставил. Поглядев на капитана «Амелии», Эдмунд Кук тоже хлебнул, утерся рукавом рубахи и прочистил горло. Потом воскликнул: – Разрази меня гром, я тоже за Панаму! С городами долгое дело, а вот если Золотой караван подстережем… По ту сторону перешейка его не взять, охрана большая, а здесь, думаю, поменьше. – Опять же, нас не ждут, – добавил Рикс. – Загоним их в Панамскую бухту, чтобы перетащили груз на берег, а с суши навалится Гронье… Можно взять больше, чем в Лиме! – Здравая мысль. Взять больше всегда хорошо. – Дэвис ухмыльнулся. Его рот походил на трещину под бушпритом носа, и, несмотря на усмешку, никакого веселья в глазах не замечалось. Наоборот, они смотрели холодно и настороженно. – Итак, – произнес адмирал, задержавшись взглядом на Таунли, – идем в Панаму, джентльмены! Есть возражения? Возражений не нашлось, но Френсис Таунли смотрел волком. Пожалуй, он мог считаться самым опасным, самым жестоким из собравшихся здесь, но до Монбара ему все же было далеко. Как, впрочем, и остальным; эти пиратские главари не обладали такой известностью, как Рок Бразилец, Олоне и де Грамон[21 - Монбар по прозвищу Губитель, Рок Бразилец, Олоне, де Грамон – знаменитые карибские пираты, отличавшиеся, как правило, изощренной жестокостью.], и, конечно, ни один из них не мог тягаться с великим Генри Морганом. О подвигах этих героев рассказывал дед, а Моргана Питер видел сам и в пору расцвета, и в нынешнем жалком состоянии. И все же, не будь сэр Генри вечно пьян, не страдай он от старческих недугов, он и в свои годы обскакал бы всех, и Дэвиса, и Таунли, и Свана. Эти трое не отличались особой удачей, тогда как главари французов, добравшихся до Южного моря пешком, снискали больше славы в Береговом братстве. Питер знал, что Франсуа Гронье уважают за рассудительность и справедливость, а что до Пьера Ле Пикара по кличке Пикардиец, тот ходил с Олоне на Маракайбо и Гибралтар, а позже – снова на Маракайбо, но уже с Морганом. Потягивая кислое винцо, чтобы не сохло в глотке, капитаны обсуждали план дальнейших действий. Говорили о том, что продовольствие на исходе и нужно быстрее добраться до мест обетованных, пошарить в Панаме по деревням и пастбищам, по винокурням и амбарам; говорили, что не хватает пушек, и взять их надо вместе с галионами испанцев; говорили, что нужно лечь костьми, но пересечь экватор до зимних штормов; говорили, что лезть к укрепленным городам пока не стоит, дабы не терять времени и не спугнуть Золотой караван; еще говорили, что хоть не будет высадок на сушу, но ежели пошлет Господь испанца в море, добыть его не грех. Шелтон слушал вполуха, так как его служба под командой Дэвиса закончилась. Он свой контракт выполнил и в Панаму не пойдет. За пару часов завершили дела, и Дэвис велел нести тушенную с жиром солонину, сухари и ром, а на закуску – сухие фрукты. Капитаны, соскучившись по крепкому, пили с большой охотой. Вскоре в салоне повисли едкие ароматы пота и перегара; ветер, задувавший в раскрытое окно, не мог разогнать эту вонь и лишь добавлял к ней запах соленой воды. Булькало горячительное, стучали кубки, шаркали сапоги, голоса людей сливались в нестройный хор; трое-четверо говорили разом, вспоминали удачные дни и веселые ночи, хвастались, сквернословили, горланили. Ром горячил мозги и тела; кое-кто, сбросив куртку из бычьей кожи, уже добирался до рубахи или стаскивал заляпанный жиром и вином жилет. Эти люди пили, ели и держались так, как было им привычно в кабаках Тортуги или Порт-Ройяла, где капитан разбойничьей посудины всегда желанный гость. Шелтон, представив в их компании братца Руперта с его кружевами, тростью и щегольскими туфлями, невольно усмехнулся. Пожалуй, здесь он остался бы без трости, без кружевной рубашки и – очень вероятно! – без камзола и штанов. – Ты! – Таунли, вскочив и брызгая в ярости слюной, вытянул к Питеру руку. – Ты, краб вонючий, что пасть раззявил? Ты над чем смеешься? Шелтон, не моргая, смотрел на него, молчал, кривил губы. Это взбесило Таунли еще больше. – Клянусь святыми угодниками! – Он приподнялся с кресла. – Проглотишь свою ухмылку вместе с зубами! Капитан «Амелии» тоже встал. Голос его был негромок, однако за столом сразу воцарилась тишина. – Никто не запретит мне смеяться, когда я того пожелаю. Хотите сказать что-то еще, сэр? – Да! – Взревев, Таунли выхватил нож и с размаха всадил его в столешницу. – Да, порази меня Господь! Кто смеется над Френсисом Таунли, того отсюда понесут вперед ногами! Пальцы Шелтона сомкнулись на рукояти ножа. По обычаям Братства, первым обнаживший клинок бросал противнику вызов. – Я могу выйти сам. На шканцах достаточно места, чтобы решить наш маленький спор. Грегор Рокуэлл коснулся его локтя и тихо произнес: – Он злится на Дэвиса и ищет, на ком бы сорвать гнев. Берегись, Питер! Шелтон только повел плечами. Он был моложе и сильнее Таунли; кроме того, капитан «Старого Ника» изрядно нагрузился ромом. Впрочем, поговаривали, что Таунли пьяный еще опаснее Таунли трезвого – под хмельком он старался непременно зарезать или изувечить противника. А ножом он владел очень неплохо. Флибустьеры зашумели, предчувствуя развлечение, но длинное лицо Дэвиса стало мрачным. Хлопнув по столу ладонью, он произнес: – Остыньте, дьявол вас побери! Остыньте и спрячьте ножи! Я не позволю, чтобы мои капитаны перерезали друг другу глотки! – Я не твой капитан! – рявкнул в ответ Таунли. – Чья глотка мне нравится, ту и режу! Его! – Он выдрал из столешницы нож и ткнул им в сторону Питера. – Френки в своем праве, Эд, – вымолвил Чарли Сван, поглаживая седоватую бороду. – Юноша был непочтителен. Кто он такой, чтобы спорить с любым из нас? – Он тот, кто вел корабли через пролив и сделал это отлично, – напомнил Дэвис. Его глаза сузились, пальцы сжались в кулаки. – Хотел бы я, чтобы среди вас, мошенники и воры, было побольше таких мореходов! – Он взялся за н-нож и, значит, п-принял вызов! – выкрикнул Джон Бамфилд, возбужденно потрясая кубком и разбрызгивая ром. – Н-негоже мешать дж… дж… джентилменам, коль з-захотелось им пустить друг дружке кровь! Т-ты наш адмиррал в б-бою, но сейчас-то м-мы отдыхаем! И желаем… это… рразвлечений! За столом одобрительно загалдели. Таунли, сопя и чертыхаясь, уже протискивался к выходу, а Питер Шелтон, посматривая на крепкую шею и побагровевшее лицо противника, все еще пребывал в раздумьях. Зарезать эту скотину?.. Пожалуй, неверное решение. Нет, неверное! Повод мелкий, а Таунли все же капитан, и не из последних в Береговом братстве… Кончишь его, скажут – пьян был, а то порвал бы этого Шелтона в клочья! Но и спускать нельзя. Как говаривал дед, сел обедать с дьяволом, запасись длинной ложкой. Он размышлял об этом, а ноги сами несли на шканцы, где гудела толпа в сотню человек. Команда тоже желала развлечься, и те, кому не досталось места на палубе, лезли на реи, седлали фальшборт, цеплялись за снасти, стояли на трапах кормовой надстройки. Дэвис, гоняя по щекам желваки, распорядился, чтобы «проклятые бездельники» убрались на шкафут, и толпа отхлынула к грот-мачте, освободив место для поединка. Таунли сбросил засаленную куртку из бычьей кожи, завернул рукава рубахи и дважды рассек воздух ножом. Шелтон тоже разоблачился, сунув кому-то свой камзол и пояс с пистолетами. Оказалось, Пату Брэнди, капитану барка «Три песо». Пат, пьяный в стельку, все-таки держался на ногах и шевелил языком, даже стал давать советы, что и где у Таунли лишнее, и как это лишнее отхватить половчее. Под свист и улюлюканье корсаров поединщики начали сходиться. Питер заметил, что нож в руке противника не дрожит и двигается он вполне уверенно, будто не нагрузился ромом до бровей. Глаза Френсиса Таунли смотрели остро и зорко, и мерцал в них нетерпеливый жадный блеск, словно у пса при виде кости. «Не в усмешках дело, что-то он ко мне имеет, – мелькнуло у Шелтона в голове. – Но что?..» По пути от Ямайки до пролива он не ссорился ни с Таунли, ни с кем другим; флотилия большей частью находилась в море, высадки на берег были недолгими, ром отпускали скупо, и если случилась пара драк, то без поножовщины. Дрались больше свои со своими, вспоминая старые обиды; никто из экипажа Таунли не цеплялся к людям с «Амелии» и наоборот. Однако… Сверкнул клинок. Шелтон перехватил запястье врага. Его правую руку с ножом точно так же стискивали пальцы Таунли. Ломая друг друга, они закружились на досках палубы под выкрики и гогот зрителей. – Я тебе печень вырву, моча козлиная, – пробормотал Таунли, обдавая капитана «Амелии» густым перегаром. Но похоже, выпил он меньше, чем казалось – во всяком случае, ром не убавил ему ни силы, ни резвости. – Чего тебе надо? – спросил Питер, глядя противнику в глаза. – Что ты ко мне привязался? – А ты как думаешь? Взгляд у Таунли был совершенно трезвый, и даже особой злости в нем не замечалось. Холодный изучающий взгляд. Так смотрит опытный боец, а не подвыпивший забияка. – Не догадался, чистоплюй? Так я тебе объясню, но не сейчас. Позже, когда кишки на нож намотаю. «Мой корабль, – подумал Шелтон. – Мой корабль, экипаж и пушки, вот что ему нужно! Просто необходимо, чтобы встать вровень с Дэвисом! Ну, если не вровень, так вторым главарем вместо Свана…» Он резко оттолкнул врага, освободив запястье. Теперь они двигались в пяти футах один от другого, пригнувшись, вытянув руку с клинком в сторону, выбирая момент для атаки. «Чтобы стать сильнее, нужны люди, корабли и пушки, – размышлял Шелтон, не спуская глаз с противника. – Не убив капитана, это не возьмешь. А кого выбрать?.. Того, кто не совсем из своих, кто пристал на время к Береговому братству и не сегодня-завтра уйдет, исчезнет вместе с судном и командой. Таунли наверняка знал о контракте Дэвиса с компанией «Шелтон и Кромби», знал и не торопился. А вот теперь, когда пролив позади, а впереди – сокровища испанцев, самое время подсуетиться!» Они снова сошлись. Замелькали, зазвенели клинки, и через минуту Питер понял, что он не только сильнее, но и быстрее Таунли. Тот был старше лет на десять, пониже ростом и легче на добрых пятнадцать фунтов. Таунли знал про контракт, а кто такой Питер Шелтон, внук Однорукого Пита, ему известно не было. Шелтоны являлись для него купцами, пусть английскими, но все же купцами. Купец же корсару не соперник, не те у купца умения и дух не тот. Купец, даже рослый и сильный, баран под корсарским ножом! Он ошибался. Правда, драться Таунли умел, и если бы не уроки деда и многолетний опыт, Питер уже бы лег на палубные доски с распоротым животом. Его учили владеть шпагой, но к этому благородному искусству дед относился с презрением, утверждая, что в бою куда полезнее топор, тесак и нож. Само собой, речь шла о схватке на палубе, в тесноте и толчее, когда ноги скользят в лужах крови, трупы валятся со всех сторон, и проще столкнуть противника за борт, чем нанести удар длинным клинком. Шелтон-старший был несомненно прав, в чем Питер убедился в первом же плавании. А в море он вышел в шестнадцать лет. Внезапно Таунли перебросил нож в левую руку и попытался воткнуть его Питеру под ребра. Не удалось – молодой и ловкий противник отпрянул, лезвие скользнуло мимо, и капитан «Старины Ника», не удержав равновесия, упал на колено. Ямка между шеей и плечом так и просилась под клинок, но Питер знал, что этот удар станет смертельным – лезвие рассечет сонную артерию, и тут ни один хирург не поможет. Убивать Таунли он не хотел, но проучить его стоило. Нож опустился, и шею Френсиса Таунли украсила длинная царапина. Как раз за ухом, под волосами; несколько срезанных прядок закружились в воздухе, тонкая струйка крови обагрила плечо. Таунли вскочил. Холод в его глазах сменился яростью и изумлением; то ли его удивляло, что он еще жив, то ли ловкость, с которой враг доказал свое превосходство. С громким криком он прыгнул к Шелтону, целясь в горло острием ножа, но тот опять увернулся. Правда, на этот раз не так удачно – нож распорол рубаху, задев кожу на плече. – Джентльмены пустили друг другу кровь! – выкрикнул Рокуэлл. – На этом можно и закончить, – произнес Дэвис. – Как ты считаешь, Чарли? Или подождем, когда Френки лишится ушей? – Это было бы печально, – отозвался Сван. – Он и так у нас не красавец, а без ушей… Конец фразы был перекрыт яростным воплем Таунли. Его лицо налилось кровью, жилы на шее вздулись, в глазах сверкало бешенство. Он снова бросился на противника, и Питер снова отступил, но ухитрился кольнуть ножом в ягодицу. В толпе корсаров загоготали. – Я сказал – закончить! – рявкнул Дэвис, озирая свой экипаж. – Ну-ка, парни, растащите этих идиотов! Боб, Сэм, Дик, Джонни! Растащите их, живо! «И правда пора кончать», – решил Шелтон. Схватка не утомила его, были в жизни Питера баталии посерьезнее – не раз и не два старый его бриг, прежнюю «Амелию», пытались ограбить то испанцы, то французы, а однажды пришлось померяться силами с португальским галионом – к счастью, неповоротливым, а то бы ног не унести. С нынешней «Амелией» такие казусы происходили реже – корабль большой, быстроходный, калибр пушек тоже не маленький… Убеждает! Перехватив руку Таунли с ножом, он прижал его к мачте. Крепко прижал и, надавив всей силой, стукнул затылком о дерево. Зубы Таунли лязгнули, глаза померкли. Клинок Питера щекотал его под правым ребром. – Дернешься, получишь пять дюймов железа в печень, – тихо промолвил Шелтон. – Это всё, чем могу быть полезен. А про «Амелию» не мечтай. Корабль мой! – Сообразил… – хрипло вырвалось у Таунли. – Ничего, жизнь еще не кончилась… Я тебя достану! – Но не сейчас, – сказал Питер и ударил его коленом в пах. Потом сунул клинок в ножны и сделал шаг назад, оставив Таунли корчиться на палубе. – Хваткий юноша, – подвел итог Сван. – Клянусь сатаной, мы еще о нем услышим! – В будущем – вполне возможно, – согласился Дэвис. – А сейчас прошу джентльменов очистить палубу и вернуться к своим кораблям. Ночуем здесь, завтра выступаем и, как решили, идем в Панаму. Этого, – он ткнул пальцем в Таунли, – грузите в его шлюпку. Поосторожнее с ним, а то яйца оторвутся! Ранка на плече Шелтона немного кровоточила. Он прижал к порезу ткань рубахи, дождался, когда кровь засохнет, и стал оглядываться в поисках Пата Брэнди и своего камзола. Но Брэнди уже и след простыл – шлюпки и ялики капитанов двигались к кораблям, весла пенили воду, кто-то веселился и, радуясь грядущим барышам, палил в воздух, кто-то орал дурным голосом, но в шлюпке Таунли молчали. Сам он сидел на корме, мрачно разглядывая берег. – Ваша одежка, сэр. Матрос протягивал Шелтону камзол и пояс с пистолетами. Кивнув, он сунул руки в рукава, застегнул пояс и направился к фальшборту и своему ялику. – Стой, Шелтон! Подожди! К нему быстрыми шагами приближался Эдвард Дэвис. Лицо его было озабоченным, как и положено адмиралу, которого ждут сокровища Лимы, Панамы и Золотого флота. Всё погрузить, пересчитать, вывезти и разделить… «Видит бог, изрядные хлопоты!» – подумал капитан «Амелии». – Твой дед мог бы тобою гордиться, – молвил Дэвис, положив руку на плечо Питера. – Таунли – крепкий орешек! Питер молча кивнул, ожидая продолжения. Наверняка у Дэвиса было что сказать, кроме пары лестных слов. – Ты мог бы отправиться с нами, – произнес адмирал после недолгой паузы. – Здесь хватит богатств на всех. Загрузишь корабль серебром по самую палубу! Так и будет, клянусь преисподней! – Нет. Я свой контракт выполнил, – отозвался Шелтон. – Панама в мои планы не входит. – А что входит? – Дэвис уставился на него испытующим взглядом, но капитан «Амелии» молчал. – Ну что ж, – сказал вождь корсаров, – твои тайны – это твои тайны, и я в них лезть не стану. Однако жаль терять такой корабль и такого капитана. Может быть, ты останешься со мной, пока мы не встретим испанский флот? Твои пушки очень пригодились бы. Питер покачал головой. – Сожалею, сэр, но у меня есть точные предписания хозяев, которым я обязан подчиняться. С пятидесятого градуса широты они вступили в силу. Дед преподал ему много полезного, но кое-что досталось и от отца. Джон Шелтон был мирный человек, не корсар, а предприниматель и купец, но люди этих занятий имеют изощренный ум. Совет, данный им сыну, звучал так: если нужно отговориться, вали все на компанию. Неважно, что ты наследник и будущий ее владелец; сейчас ты – капитан на службе у фирмы «Шелтон и Кромби». Что велели, то и делаешь, а о сути приказов – молчок, ибо таково распоряжение хозяев. – Тебе все равно придется плыть с нами, пока ты движешься к экватору, – заметил Дэвис. – Если мы встретим испанцев и вступим в бой, ты ведь не убежишь? Не забудь о добыче и о том, что я тебя не обделю. – Безмерно благодарен, сэр. – Питер отвесил изящный поклон. – Клянусь Господом, я был бы счастлив плавать под командой такого адмирала, как вы! К сожалению, я не могу дольше оставаться с вами. Я снимаюсь с якоря немедленно и беру курс в океан. – В океан? – Дэвис в изумлении приоткрыл рот. – Черт возьми, в океан! Что там тебе нужно? Питер потер висок. Врать не хотелось, но, кажется, другого выхода не было. – Видите ли, сэр, компаньон моего отца – человек богобоязненный. Его тревожит, что в мире полно язычников, не узревших света истинной веры. Так что мы должны найти подходящий остров в океане и поведать его диким обитателям о Сыне Божьем, который принял муки за нас и за этих несчастных туземцев, которые даже не знают про Господа, Иисуса Христа и Святую Библию. Дэвис упер руки в бока и расхохотался. А отсмеявшись, произнес: – И когда ты придумал эту сказочку? – Почему сказочку, сэр? Мой предок, как вам известно, плавал с Френсисом Дрейком, посетившим многие острова в южных морях. На них произрастают пряности и другие полезные злаки, ценность которых выше, чем у золота и серебра. Если мы случайно наткнемся на такой остров, можно совместить обращение язычников с другим полезным делом. В конце концов, мы несем им свет веры, а за это нужно платить! Скажем, мускатным орехом, корицей и перцем! – Вот это я понимаю, – произнес Дэвис. – Что ж, плыви к дикарям за перцем, а я поплыву в Панаму за золотом. Каждому свое! Спустившись в ялик, Питер бросил прощальный взгляд на «Радость холостяка» и его капитана. Дэвис задумчиво глядел ему вслед. Похоже, он оставался в твердой уверенности, что славный предок рода Шелтонов оставил потомкам не только сведения о проливе, но еще и о каком-то острове в южных морях, полном сказочных сокровищ. На рынках Лондона и Парижа пряности в самом деле стоили изрядно. Гребцы навалились на весла. Дюжий Мэт Уэллер сказал: – Ловко вы разделались с этим типом, капитан. Будет неделю кровью мочиться. – Лучше две, – добавил Найджел Мерфи. – Да сгноит Господь его душу! – с чувством произнес Билл Хендлер по прозвищу Фартинг, а Брукс – просто Брукс – кивнул одобрительно. Этот Брукс был известный молчальник. Проплывая мимо «Старины Ника», Шелтон заметил на палубе суету. Самого Таунли не было видно, но люди его словно собирались в бой: разбирали мушкеты, топоры и шпаги, готовили шлюпки к спуску на воду, вязали к канатам железные крюки. Хотят на берег съехать и поохотиться на птиц?.. «Нет, не на птиц, – подумалось Питеру, – для этого не нужны топоры и крючья». Он велел гребцам поднажать, и через несколько минут ялик стукнулся о борт «Амелии». – Выбрать якорь! – выкрикнул Шелтон, взлетев по трапу на палубу. – Ставить паруса! Мартин, выводи корабль из бухты! Мы уходим. Немедленно! Лязгнула якорная цепь, боцман погнал матросов к снастям, на реи и мачты, четверо гребцов подняли шлюпку, рулевой, прислушиваясь к командам Кинга, начал осторожно разворачивать «Амелию». Хлопнули, забирая ветер, паруса, и бриг будто ожил, ощутил свою мощь в борьбе с волнами и течениями. Скалистый берег, над которым кружили чайки, все быстрее и быстрее поплыл мимо, и вместе с ним уходили назад силуэты кораблей: фрегаты Дэвиса и Свана, большой барк Таунли, крохотный «Москит» Самуэля Лейта, суда Кука и Рикса, Брэнди и Бамфилда. Ветер спускался на незримых крыльях с далеких гор, и когда «Амелия» обогнула мыс, похожий на согнутый палец, лихо вздул паруса и погнал корабль в море. Подошел Дерек Батлер – как раз тогда, когда капитан ухитрился стащить камзол. Заметив окровавленную рубаху Питера с разрезанным рукавом, первый помощник окликнул хирурга, велел нести бинты и воду. Затем полюбопытствовал: – С чего шумели на «Холостяке»? Ром в башку ударил? Решили слегка капитанов порезать? – Нет, – промолвил Питер, наблюдая, как хирург бинтует царапину. – Таунли повеселиться захотел. Пришлось его охолонить. – Таунли? Лихой моряк, но скандалист! – Батлер с осуждением хмыкнул. – А уходим почему? – Чтобы веселье не продолжилось. На «Амелии» пушки, зато у него народа вдвое больше. Свара нам ни к чему. – Это верно, – согласился помощник. Затем бросил взгляд на мыс, над которым торчали мачты пиратской флотилии, и добавил: – Чем выше заборы, тем лучше соседи. Так уж от праотца Адама повелось, и так, думаю, будет до скончания веков. Резвая волна приподняла «Амелию» и покачала на своей упругой спине. Красный солнечный диск плыл над горизонтом, но еще не коснулся морской поверхности. Распустив паруса, бриг плыл прямо к солнцу, словно мошка, что летит на яркий свет костра. Южное море. Апрель 1685 года. Сорок три градуса южной широты. Испанский галион Осенью погода капризна – подул внезапно южный ветер, попутный для «Амелии» и для корсарских кораблей. Быстроходный бриг мог бы обогнать флотилию, но Шелтону этого не хотелось; кто первым плывет, тому и грозят неприятности. Скажем, встреча с испанцами, чьи галионы, вероятно, болтаются в прибрежных водах… Уходить в океан на многие мили он тоже не хотел – координаты острова Мохас были известны с большим приближением, и главными ориентирами являлись заросшие сосной холмы да пироги индейцев на берегу. То и другое не разглядишь издалека, и Шелтон решил вести корабль милях в двадцати от перуанских берегов, примерно на том же расстоянии, что отделяло остров от континента. В записках прадеда сообщалось, что островок невелик, всего-то двенадцать-пятнадцать миль в окружности, но плодороден и населен воинственным племенем, а также инками и другими индейцами, сбежавшими из Перу. Знатные инки очень почитались у местных обитателей и ненавидели испанцев со всей свирепостью порабощенного народа. Ночью корабль странствовал в океане, продвигаясь на север с попутным ветром на скорости в девять узлов. Когда взошло солнце, «Амелию» и бухту, где встали на якорь корсары, разделяло уже не меньше сотни миль, и с каждым часом это расстояние увеличивалось. Но, не желая плыть впереди корсарской флотилии, Шелтон, сменивший на вахте Дерека Батлера, велел зарифить паруса на фок– и грот-мачте и поворачивать на восток, к близкому берегу. Здесь, на границе между сушей и океанскими водами, было великое множество островов, населенных лишь стаями птиц да тюленями, выползавшими на камни, множество извилистых протоков и скрытных бухточек, где даже взор Господень отыскал бы «Амелию» с большим трудом. Выбрав подходящее место, капитан приказал бросить якоря и спустить шлюпки, которых на бриге было две, не считая ялика. Вскоре шлюпки закачались на мелких волнах, и команда, кроме вахтенных, съехала на берег – размяться и добыть пару нагулявших жир тюленей. Бивак был разбит на островке, в той его части, что обращена к материку и скрыта от океана утесами. На самой высокой скале залегли наблюдатели, Дик Сазерленд и Керти Донелл; им полагалось следить за морем и судами корсаров, если те появятся. Когда спустились сумерки и дым стал незаметен, разложили костры и начали жарить сочное тюленье мясо. Оно пованивало рыбой, но после солонины и черствых сухарей моряки поглощали его с жадностью; жир капал на бороды, пачкал одежду, челюсти работали без перерыва, лица раскраснелись, а ром, выданный коком, пролился в глотки освежающим дождем. Кто-то, осоловев от выпивки и обильной еды, развалился на гальке и уже похрапывал или дремал вполглаза, другие сидели и лежали у костров, толкуя о прошлых делах, былых товарищах, удачных и неудачных набегах, а главное о том, какая добыча ждет их в нынешнем походе и где ее лучше взять – в Панаме, где дома испанцев крыты серебром, или же в Лиме, где из золота льют дверные ручки, а в окна вместо стекол вставляют изумруды. Шелтон поднялся и зашагал вдоль линии костров, озирая свой маленький лагерь. На вершине утеса мерцал едва заметный огонек – Донелл и Сазерленд не спали и сейчас, должно быть, высматривали в океане свет корабельных фонарей. Такие же фонари зажглись на баке и юте «Амелии» – там несли вахту Пим и Никос Костакис. Остальные грелись или спали у костров, и Питер видел, что каждый, повинуясь привычке либо инстинктивной потребности, выбрал место рядом с близкими людьми. Те, кого он знал не первый год, с кем плавал у побережий Мексики и Новой Англии, пересекал Атлантику, ходил на Санто-Доминго, Гренаду, Сент-Винсент[22 - Санто-Доминго – еще одно, кроме Эспаньолы, старинное название Гаити. Гренада и Сент-Винсент – довольно крупные острова, каждый около 30 км в поперечнике, расположенные на границе юго-восточной части Карибского моря и Атлантического океана, вблизи побережья Венесуэлы. Между ними на расстояние в сто километров протянулись малые острова Гренадины (Балисо, Мюстин, Саван и другие), которые, как и Сент-Винсент, принадлежат в настоящее время Англии.] и другие острова, те сидели по трое-четверо, ибо связи между ними давно определились, и было всем известно, кто кому компаньон и товарищ. Что, однако, не разобщало экипаж «Амелии», являясь лишь традицией опасного морского ремесла: нынче ты жив, а завтра смыт волною за борт или погиб под испанским клинком. В этой печальной ситуации есть наследник, который приголубит твою женщину и о детишках не забудет, а коли нет ни жены, ни детей, то уж долю твою получит непременно и пропьет в кабаке, вспоминая верного товарища[23 - Экипаж пиратского корабля состоял из вахт и команд, которыми предводительствовали офицеры и их помощники-сержанты. Но кроме этих групп, существовали более мелкие неформальные объединения из двух, трех и более человек, связанных дружескими узами. Если кто-то из них погибал и не имел семьи на берегу, остальные считались наследниками его имущества, делили его оружие, деньги, одежду.]. Таков обычай. И неудивительно, что он соединяет и разделяет, ибо люди, даже одних занятий и одной судьбы, так непохожи друг на друга! Новички, нанятые в Порт-Ройяле, сидели отдельно у большого костра. Не все восемнадцать, а чертова дюжина – оба драчливых ирландца, бывшие каторжники Дигби, Кейн и Престон, буканьеры Смарт и Нельсон и шестеро других. Стоя в темноте, Шелтон оглядел их с особым вниманием, запомнив имена и речи, а говорили здесь о том, что отделяться от Дэвиса не стоило, что слишком мало на «Амелии» людей и пушек, город богатый не взять и не ограбить караван торговцев, а если встретится испанский галион, так всем конец – не устоять «Амелии» против его орудий. Заводилой в этой компании считался Ник Макдональд, и Шелтон решил, что с рыжим ирландцем еще будут неприятности. С этой мыслью он возвратился к костру, где его поджидали Батлер, Кинг и Хадсон. Братец Руперт на берег не съехал, сидел в своей каюте на «Амелии» и, очевидно, дулся на Питера; он был злопамятным и за день, прошедший после стычки, не сказал капитану ни слова. Его отсутствие Шелтона не печалило; здесь, на диком берегу, Руперт Кромби выглядел бы неуместным, как и среди разбойных соратников Дэвиса. Присев у костра, капитан кивнул Мартину Кингу. – Позови Тома. Пусть придет с Джонсом, Айрлендом и Муром. Нужно поговорить. Они подошли один за другим и опустились на камни. Отблески пламени играли на суровых бородатых лицах, делая морщины более глубокими, кожу – более темной, что прибавляло Беллу, Джонсу и Муру, людям отнюдь не в преклонных годах, по доброму десятку лет. А вот Айрленд был уже немолод, старше всех в команде, старше даже Батлера, с которым плавал с тех времен, когда случилась смута в Англии и короля отправили на эшафот.[24 - Речь идет о казни короля Карла I Стюарта в 1649 г. (см. Приложение 2).] Хотя торговля в вест-индских морях шла рука об руку с разбоем, «Амелия» не считалась капером или тем более пиратским судном. То был боевой корабль для перевозки ценных грузов и сопровождения других судов компании, когда те нуждались в защите – например, по пути в Старый Свет, где вечно бушевали войны. Слово капитана было на «Амелии» законом, но любая власть крепка, когда ее поддерживают не словом, а оружием. Поэтому Шелтон не отвергал кое-каких обычаев Берегового братства, признавая их практическую ценность. Том Белл был боцманом и лучшим канониром на «Амелии», Райдер Мур не только готовил пищу, но отвечал за все запасы продовольствия, включая ром, масло и воду. Сорокалетний Палмер Джонс являлся корабельным плотником, прошедшим школу на верфях Бристоля; еще в молодые годы он перебрался с семьей на Барбадос, а затем на Ямайку. Берт Айрленд, старый пират, оружейник и парусный мастер, сумел бы оснастить любое судно от яхты и кеча до фрегата. Но на этом его таланты не кончались: хоть было Берту за шестьдесят, с тесаком в руках мог он уложить любого, кто на сорок лет моложе. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/mihail-ahmanov/pervyy-posle-boga/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Морские термины, относящиеся к парусным судам, даны в Приложении 1. 2 Названия и вес английских и испанских монет даны в Приложении 1. 3 Речь идет о Френсисе Дрейке, совершившем второе после Магеллана кругосветное плавание (см. Приложение 2). 4 Южным морем в те времена называли Тихий океан вблизи западных берегов Южноамериканского континента. 5 Эспаньола – старинное название Гаити, одного из крупнейших островов Большого Антильского архипелага, отделяющего Карибское море от Атлантического океана. У северо-западной оконечности Гаити находится Тортуга – небольшой островок, долгое время служивший главной базой корсаров в местной акватории. Эспаньола известна стадами диких быков, которых промышляли буканьеры, охотники французского и английского происхождения. Многие из них пополняли ряды Берегового братства. 6 Речь идет об острове Мо’ча, на котором некогда останавливался Френсис Дрейк. Ныне этот остров принадлежит Чили и объявлен заповедной территорией. Так как «Моча» на русском звучит неблагозвучно, автор романа упоминает этот остров как Мохас. 7 Король Англии Карл II Стюарт (см. Приложение 2). 8 Идент – сокращение термина «идентификант», персонаж, с которым отождествляет себя лицо, просматривающее ментальную запись (от «identify» – отождествлять). 9 Ун-Амун был послан в финикийский город Библ за кедровым лесом для священной ладьи Амона, главного божества Фив. Его странствие датируется примерно 1100 годом до н. э. и описано в папирусе, дошедшем до наших времен. 10 Долины Маринера – часть рифтовой системы западного полушария Марса, примыкающая к каньону Титонус Часма. Названа в честь автоматической станции «Маринер-9», благодаря которой этот объект был открыт земными учеными в 1972 г. Долины Маринера представляют собой систему гигантских ущелий, ширина которых достигает 75—150 км, а глубина – до 6 км. В XXIII веке, в процессе освоения Марса, Долины были перекрыты силовым куполом, терраформированы и заселены. По их дну протекают реки, на берегах которых стоят города (крупнейший – Авалон). 11 Фильмы полного присутствия – электромагнитная запись, которая воздействует непосредственно на мозг и создает иллюзию участия в событиях фильма (вплоть до тактильных ощущений). При этом может быть реализована столь глубокая связь с определенным персонажем, что зритель на время отрешается от собственной личности и как бы живет жизнью другого человека, существуя в ином темпе времени (за час проходят месяцы и годы). Последний вариант обычно используется в фильмах, которые созданы на базе ментальных посланий, пришедших с Земли-2, так как сотворение подобных миражей требует огромного объема информации, если кодировать ее электромагнитным способом. 12 Маунт-Паломар – одна из крупнейших обсерваторий на Земле. Расположена в горах Калифорнии. Специалисты обсерватории традиционно занимаются исследованиями внегалактических объектов, червоточин и черных дыр, параллельных пространств и мегафизикой Вселенной. 13 Апсара – в индийской мифологии – небесная дева, услаждающая богов танцами и музыкой. 14 Тем, кто читал «Одиссею капитана Блада» Сабатини, не нужно объяснять, кто такой полковник Бишоп с Барбадоса. 15 Благодаря выращиванию и экспорту табака Виргиния в XVI—XVII вв. была самой процветающей британской колонией в Северной Америке. Джеймстаун – ее столица. 16 Кампешевое дерево – дерево семейства бобовых, растущее в Центральной и Южной Америке, из его древесины получают ценную краску – синий сандал; кампешевый экстракт также применяется как дубитель. Фернамбук – красное дерево, произрастающее в Южной Америке. Ценная порода; отличается очень твердой древесиной, которая идет на изготовление мебели и производство красной краски. 17 Небулярность – неопределенность. 18 Сэр Томас Мэлори (1417—1471 гг.), создатель эпопеи «Смерть Артура», в которой собраны легенды о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. Джон Мильтон (1608—1674), выдающийся английский поэт XVII века, автор огромной поэмы на библейские сюжеты «Потерянный рай». Дж. Чосер (1340—1400) – английский литератор, более всего известный своими «Кентерберийскими рассказами». 19 См. Приложение 2, раздел «Книги о пиратах». 20 Золотой флот, Золотой караван – см. Приложение 2. 21 Монбар по прозвищу Губитель, Рок Бразилец, Олоне, де Грамон – знаменитые карибские пираты, отличавшиеся, как правило, изощренной жестокостью. 22 Санто-Доминго – еще одно, кроме Эспаньолы, старинное название Гаити. Гренада и Сент-Винсент – довольно крупные острова, каждый около 30 км в поперечнике, расположенные на границе юго-восточной части Карибского моря и Атлантического океана, вблизи побережья Венесуэлы. Между ними на расстояние в сто километров протянулись малые острова Гренадины (Балисо, Мюстин, Саван и другие), которые, как и Сент-Винсент, принадлежат в настоящее время Англии. 23 Экипаж пиратского корабля состоял из вахт и команд, которыми предводительствовали офицеры и их помощники-сержанты. Но кроме этих групп, существовали более мелкие неформальные объединения из двух, трех и более человек, связанных дружескими узами. Если кто-то из них погибал и не имел семьи на берегу, остальные считались наследниками его имущества, делили его оружие, деньги, одежду. 24 Речь идет о казни короля Карла I Стюарта в 1649 г. (см. Приложение 2).
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 59.90 руб.