Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Приснился мне Чаплин... Роман Карцев Популярнейший артист театра, кино и эстрады, Роман Карцев о своих литературных опытах говорит так: «Я не писатель – я артист, импровизирующий на бумаге…» «Приснился мне Чаплин…» – вторая книга Карцева, вышедшая в Москве. В отличие от первой «Малой, Сухой и Писатель», которая была в основном мемуарной, здесь представлены написанные (сымпровизированные) им за последние несколько лет монологи, диалоги и миниатюры, с которыми он с огромным успехом выступает перед своими зрителями. Уверены, что такой же успех автор будет иметь и у своих читателей… Роман Карцев Приснился мне Чаплин… Монологи, миниатюры, воспоминания От автора Первую книгу – «Малой, Сухой и Писатель» – я стал писать случайно. Летел в самолете, долго, и начал вспоминать истории из детства и юности. Одесса, война, школа, работа, «Парнас-2», Райкин, Жванецкий, Ильченко… На сцене я люблю импровизировать. Но когда брался за перо, зачастую просто не знал, с чего начать, как выстроить текст. Была идея или сюжет – и все. Хотел посоветоваться со Жванецким, как нужно писать, но постеснялся. Понятно, что если меня с ним сравнивать, то я проиграю, причем с разгромным счетом. Так что не стоит. Книгу издали. Она понравилась читателям, даже друзьям. Некоторые тексты из нее вошли в эту, новую. Сам я ту книгу не читал – лишь открывал. И думал: боже, откуда? Я ведь из простой семьи – папа футболист, мама коммунист, учился плохо, диктанты писал с массой ошибок, по три в одном слове мог сделать… Я стал читать свои тексты со сцены, вошел в когорту выступающих авторов. Но из артистов – не бойтесь! – не ушел. Я не писатель – я артист, импровизирующий на бумаге. Два последних года я самозабвенно сочинял, и меня не могли оторвать от этого занятия даже поездки с женой на рынок. Зачем? Кто меня просил? Как говорили классики, Остапа несло… Когда я писал, то сам получал удовольствие от процесса. Теперь – ваша очередь. Мой город Рыжий После войны, в сороковые годы, в Одессе был голод. За хлебом стояли ночью по очереди я, папа, мама. Мимо нас шли пленные немцы – в деревянных колодках, с котелками. И когда они подходили ближе, разносился грохот по булыжной мостовой. Очередь стояла засыпанная снегом и почти не шевелилась от голода и холода. Я жил напротив оперного театра, а с другой стороны была Канава. Ходить туда вечером я бы не советовал. Когда сгущались сумерки, оттуда клином выходила канавская шпана. В голове шел главный бандит – Костя-капитан, в фуражке с «крабом» и тельнике. Они направлялись к скверу за оперным театром. Его называли по-французски – Пале-Рояль. Немедленно били все лампочки. Играли на гитаре, выпивали. И если в Пале-Рояль забредал какой-нибудь поздний прохожий, выбегал он оттуда уже в одних кальсонах. В Одессе редко убивали. Зачем? Снимали одежду, забирали сигареты, обувь, валюту и отпускали с богом. У меня был хороший знакомый из этой компании. Лет тринадцати-четырнадцати. Рыжий, в веснушках, лицо красное от загара, крепко сбитый. Когда я шел в школу, Рыжий сжимал меня в объятиях. – Ты чего опаздываешь? Я уже полчаса тебя жду, замерз! С этими словами он открывал мой ранец, вынимал оттуда сверток с едой, который мама давала мне в школу, и быстро пожирал мою котлету, чавкая и запивая компотом из сухофруктов. Затем отдавал ранец, ногой поддавал под зад: – Все, иди! Учись хорошо! Завтра не опаздывай! Назавтра я шел другой дорогой, окольной, через мост – но он снова был тут как тут! Как он узнавал? – Хенде хох! Хотел меня надуть? Смотри, я разозлюсь!.. Что у нас сегодня? Доставал сверток: куриная ножка, огурчик, хлеб. – Ой, как вкусно! Он глотал не разжевывая, как баклан. – Все, иди! Учись! Завтра какой дорогой пойдешь? И жутко хохотал. Позже я узнал, что он шел за мной от самого дома… Иногда в школу меня провожал отец. Рыжий испарялся! Хотя я чувствовал, что он за нами следит. Как-то папа решил проверить, хожу ли я в школу, и незаметно пошел за мной. И на его глазах прошла трапеза Рыжего. Папа подошел, дал ему по шее. – Еще раз сожрешь – будешь завтракать в тюрьме! Понял? – Папаша, – сказал Рыжий, – не бери меня на понт. Я ж его не трогаю, а только кушаю. Ваша жена так хорошо готовит! Может, пригласите меня на обед? Захохотал и скрылся во дворе. Раздался свист, который был знаком всему городу, человек пятнадцать вышли из ворот и клином направились в Пале-Рояль. …Пару лет я его не видел, даже спрашивал у пацанов: где Рыжий? Мне было грустно, я уже к нему привык. Он всем говорил: – Кто артиста тронет, будет иметь дело со мной! И вот он появился. Вырос, окреп. Правда, был уже не рыжий, а лысый, в наколках. Подошел, поздоровался. Хотел вернуть мне деньги за еду, даже покраснел (они, рыжие, всегда краснеют). – Рыжий, ты что, мы же друзья! Сунул мне какой-то сверток, попросил спрятать. Дома я развернул сверток – финка! Я спрятал ее во дворе, в туалете. Прошло время. Как-то я стоял у ворот, мимо бежал Рыжий, а за ним два милиционера. Он мне подмигнул. И больше я его не видел. А жаль! Ведь это была та Одесса – Одесса моего детства. Футбол в Одессе Для меня он начался после войны, в сорок шестом – сорок седьмом. Тогда играли во всех дворах, парках, на заброшенных стадионах. Крики, драки, ругань, разбитые окна… Но это позже, когда появились кирзовые мячи, которые калечили ноги, а если попадали в голову – отбивали мозги. А вначале играли тряпичными мячами. Набивали в чулок тряпки или опилки. Играли часами! По восемь-десять часов подряд. Затем у крана во дворе образовывалась очередь, долго пили воду, живот надувался, как пузырь, на лице пот, грязь – и так до следующего дня. Мой отец, профессиональный футболист, после войны играть уже не мог. Он был судьей, и я часто ходил с ним на матчи. Там я впервые увидел Злочевского, о котором ходили легенды. Это о нем говорили, что на правой ноге у него была наколка: «Правой не бить, смертельный удар!» Там я впервые увидел игру Паши Виньковатого из киевского «Динамо». Я до сих пор вижу его: это был таран, от него отскакивали все. Остановить его было невозможно. Все помнят Стрельцова. Так Паша был вдвое мощней. А Коман! А Юст! Рыжий! Пытаться пройти Рыжего было бесполезно. Он тогда уже применял подкат. Вся Одесса болела за киевское «Динамо». Конечно, после «Пищевика» – так называлась тогда одесская команда. И стадион назывался «Пищевик». Помню Хижникова, Степанова, Манечку, о котором шутили, что он написал книгу «Двадцать лет в офсайде и десять лет в запасе»… Меня всегда привлекала судейская форма отца, и в один непрекрасный день (был я тогда классе в четвертом или пятом), когда его не было дома, что-то мне ударило в голову. Я надел отцовскую форму (с меня все свисало), бутсы (они были на пять размеров больше, ноги на асфальте разъезжались), взял судейский свисток – и в таком виде появился в школе. Вся школа сбежалась на мои свистки, уроки были сорваны, стоял хохот. Меня исключили на две недели, и вдобавок отец прибежал в школу – ему нужна была форма. Тогда он меня не тронул – просто снял с меня все. И я в одних трусах стоял в коридоре. Это было самое страшное наказание! Наконец уборщица сжалилась, дала мне какую-то одежку, и я побежал домой, где меня уже ждал отец… Я не собираюсь писать историю одесского футбола – я просто вспоминаю. В юности я работал на фабрике «Авангард» наладчиком швейных машин. Вы спросите: а при чем здесь футбол? Сейчас расскажу. На фабрике я работал с напарником – старшим по смене. Звали его Боря. Он был страстным болельщиком СКА, а я болел за «Черноморец». Много лет СКА не мог выбраться в высшую лигу. И вот наконец в Одессе две команды в высшей лиге! Когда они играли между собой, Одесса напоминала действующий вулкан, извержение которого доходило до Кишинева и Николаева – еще недавно главных ее соперников. Все начиналось с утра. Мы с Борей запускали смену, и часов в двенадцать я отправлялся на базарчик, расположенный рядом с фабрикой. Покупал сало, десяток яиц, скумбрию-качалочку, помидоры, лучок и обязательно шкалик-четвертинку. В нашей подсобке Боря клал на раскаленную сковородку сало и, когда оно плавилось, вбивал все десять яиц. Самое вкусное блюдо в моей жизни! Я в это время делал салат из помидоров и огурцов, нарезал скумбрийку. Боря наливал себе водку (я в двадцать лет не пил), и мы набрасывались на сковороду, салат, скумбрию. Девушки-швеи нас не беспокоили, знали: сегодня футбол. После утоления первого голода начиналось обсуждение составов – долго, обстоятельно, часов до двух. За это время Боря успевал заснуть, во сне проклиная какую-то Зину и Котю Фурса – главного бомбардира «Черноморца». И часа в три мы, закончив смену, шли на футбол, который начинался в семь. Мы шли по улице Станиславского (сейчас это опять Раскидайловская). Медленно, не спеша, мы приходили на Соборную площадь, где собирались болельщики-фанаты. Старики, дети, женщины, семечки, шутки, напряжение, ожидание… Примерно час Боря орал, спорил, дразнил фанатов «Черноморца», лузгал семечки и запивал все это пивом. Споры были без ожесточения. И когда я сейчас смотрю на нынешних фанатов – орущих, дерущихся, организованных, в крови, в одинаковых шарфах, – по мне, это не фанаты – это фанатики, они ничего не смыслят в футболе. Они пришли поорать, выпустить пар. Так делай это дома! Настоящий болельщик молчалив. У него все внутри. Он не стучит в барабан. Он не красит волосы в цвета команды. Он любит футбол. Он его понимает. Это было лирическое отступление, а мы с Борей идем дальше. Мы шли по Дерибасовской, доходили до Екатерининской, где стояли автоматы – сто грамм и бутерброд, все это быстро выпивалось-съедалось. Почему быстро? Потому что главное было впереди. Впереди был подвальчик – шашлычная «У тети Ути». Заходили мы туда часов в пять. Очередь двигалась живо, все спешили. Из-за дыма, шума и запаха купат и шашлыка ничего не было видно. Но вот из облака дыма появлялась сама тетя Утя. Тетя Утя порхала между столиками. Она работала по принципу «Одна нога здесь – другая хромая», приговаривая: – Рыбки мои, счас всех обслужу, всех обсчитаю… Сейчас, мамочка, сейчас, птенчик… Шоб вы все были здоровенькими… Шо ты мине суешь, а?.. – Это долг с прошлого футбола! – Спасибо, деточка! Шоб мы все выиграли от этой жизни!.. А какие это были купаты! Моим врагам!.. Тогда же они казались потрясающими. Все это запивалось дешевым крепленым вином, и часов в шесть мы оттуда выскакивали, обливаясь потом, сплевывая неразжеванные куски купат… И вот людской поток со всех улиц течет к стадиону в парке Шевченко. По дороге покупаются семечки – стаканов пять, и в полседьмого мы уже сидим на тридцать восьмой трибуне. Боря переплачивал за билеты. На этой трибуне был весь цвет, самое отборное общество! Мясники с Привоза, таксисты, работники скупочных, бывшие футболисты – они знали друг друга, здесь они любили друг друга, их объединял футбол. Без четверти семь появлялся Гроссман. О, это был великий одесский болельщик. Нет, даже не болельщик, не фанат – он был знаток! О нем ходили легенды. Говорили, что до войны он возил команду за свой счет. Маленький, толстенький, со слезящимися глазами… Он говорил: «Я уже дал установку на игру, объявил состав». Конечно, когда команда выходила на поле, все было наоборот, но он это объяснял хитростью тренера. У него было постоянное место на все матчи. И когда Котя Фурс обходил Рябова из московского «Динамо» и забивал Яшину гол, Гроссман вскакивал на скамейку и кричал: «Котя, моя семья признала тебя лучшим игроком в мире!» Но вернемся к Боре. Когда вдруг СКА забивал гол, Боря орал во все горло. Когда я спрашивал его: «Боря, почему ты болеешь за СКА?» – он отвечал: «Там играет Блиндер! Понял?» Но чаще «Черноморец» выигрывал, и тогда Боря мрачнел, темнел, становился агрессивным, иногда лез в драку типа: «А ты кто такой?!» В те годы «Черноморец» называли «Утопленником», а СКА – «Мобутовцы»… После матча шли на Соборку, и там начинался подробный разбор игры. – А на седьмой минуте!.. Как он пробил в левый нижний угол! – Какое на седьмой, это было на двадцатой! И они в подробностях рассказывали друг другу только что всеми виденный матч. – А ты помнишь, как играл Журавский? – Конечно! Он же был глухонемой, ему ФИФА разрешила играть! Единственный в мире глухонемой!.. – Как он играл! Он каждые пять минут гол забивал! Не слышал свистка!.. – А ты помнишь, в Одессу приезжали индусы? Играли босиком! Дикари!.. – А как Одесса наказала «Интер»!.. – А скольких игроков мы дали Киеву!.. Эти разговоры заканчивались поздно ночью. А Боря утром со мной не разговаривал. Но через четыре дня снова посылал меня на рынок, там я опять покупал сало, яйца, шкалик, и после первой рюмки он веселел, и мы шли на футбол… Аркадийские картинки Пляж Аркадия – излюбленное место одесситов. Его завсегдатаями были горожане среднего и выше среднего достатка – мясники, зубные врачи, артельщики, артисты филармонии. Здесь было чисто, здесь были ресторанчики, кафе-мороженое и обязательно фотографы с золотыми зубами, которые накрывали свою треногу черной тряпкой и кричали: – Мамочка, деточка, улыбочка! А когда фотография была готова, происходил такой обмен репликами: – Ой, шо ж я такая толстая!.. Это же не я! – Женщина, не морочьте голову, вы в жизни еще хуже! Это я вас еще подретушировал!.. Обычно с утра у моря все было занято – курортники, студенты, приезжие лежали на пляже с утра до вечера. Они постепенно краснели, бурели, как краснеют раки, когда их варят. Остальные располагались наверху, в парке. После купания шли в кафе, сидели до темноты, слушали музыку, потом, усталые, плелись домой. Ехали кто на трамвае, кто на такси – частных машин почти не было. Прошло много лет, я живу в отеле «Морском» в Аркадии. Выхожу к пляжу. Сентябрь, двадцать градусов, солнце. Море тихое, на пирсах одинокие рыбаки. Не клюет, и рыбак звонит по мобильному: – Все, завтра выйдем в море! Тетка лет шестидесяти раздевается догола, плывет. Вода градусов шестнадцать. Выходит, обтирается, обращается ко мне: – Ой, я вас узнала! Не знаю, почему – я вас не стесняюся. Оботрите мне спину! Я говорю: – Может, мне и завтра прийти? – Давайте, но я приду с мужем! На пляже пусто, кто-то дрессирует собаку, бросает в воду палку: «Апорт!» – но собака в воду не лезет: холодно. Я стою у воды. Красивая девушка загорает без лифчика, к ней подходит молодая пара: «Девушка, присмотрите за вещами?» – разделись и пошли в воду. Вы бы видели эти вещи – кто их возьмет?.. Поднимаюсь по лестнице выше, где вплотную друг к другу десятки ресторанчиков и кафе – «Ирочка», «Южная Пальмира», «Фальконе»… Сейчас они закрыты: связаны плетеные стулья, матрасики, оборванная реклама, пол-лица Петросяна, одна нога Фриске… Все они, видимо, выступали летом. Какая-то феллиниевская картина – прямо «Амаркорд». Бегают стаи тощих собак, облезлых кошек, их кормит старушка. Увидела меня, поздоровалась: – Вот так… А что делать, они же еще живые. Котя-Котя, ко мне! Вы помните Котю Фурса, футболиста? Это я в честь его назвала… Коты и собаки едят рядом, не трогая друг друга. Станешь что-то есть – тут же вокруг тебя хоровод! Хоть и голодны – не лают, берут с рук и вежливо смотрят тебе вслед. Такие же облезлые бомжи здороваются, стесняясь, ждут. Даешь пять гривен – плачут… И вдруг сзади: – Ну ты видишь, что они сделали со страной?! Это разве та Аркадия! Здесь же ни одного русского! Средняя Азия! Ближнее зарубежье, а остальные в дальнем… Ты за кого голосовал? А, да, я забыл, ты же москвич… – Да, я живу в Москве, но остался одесситом! – Слава богу, не забыл! Так ты за кого?.. Что делать с флотом? Чей Севастополь? Рыба дорогая! Они мне говорят, на каком языке мне говорить! Я говорю на своем, на одесском! И не надо мне пудрить мозги!.. Ты надолго? А шо у вас там, в Москве? Лучше? Такой же бардак?.. Угробили город! Это Аркадия? Ты не представляешь, что здесь делается летом! Содом! Гвалт! Все гремит, кто орет под фанеру, кто живьем, крики, салют, танец живота! Шашлык! Под каждым кустом – любовь не до гроба, а до рассвета! Пять месяцев в году! Над этой Гоморрой приличные люди построили себе дома, чтоб отдохнуть! И шо?! Надо ложиться в шесть утра вместе с ними и вставать в шесть вечера, чтоб опять слушать эту какофонию!.. Говорят, один оперный певец сделал в подвале бункер, там распевается и спит! А какой-то инженер сделал подкоп, вышел в катакомбы и тем же путем возвращается… – Что вы здесь делаете? – спрашиваю. – А я этот инженер. Сейчас кайфую – видите, никого. Только ветер и листья. И очистился от них воздух… Понаехали!.. Это они поднимают цены на Привозе, на квартиры… Ну ладно, ты мне надоел. Шучу! Пока… Я долго смотрел ему вслед, вспоминая кадры из фильмов, как здесь прогуливались дамы в длинных платьях, играли духовые оркестры. Собаки были ухожены, газоны нехожены. Расхаживал усатый городовой, офицеры играли в бильярд, дети катались на лошадях, влюбленные на лавочках украдкой держались за руки. А еще гуляли интеллигенты, которые думали: «Скоро мы всех их перебьем, раздадим землю крестьянам, фабрики – рабочим и будем жить счастливо!..» Вот такое кино… На пляж Поход на пляж – это был ритуал. Выбирались по нескольку семей. Распределялись обязанности: кто берет водку, кто рыбу, кто салаты, кто арбуз, кто воду и так далее. В пятницу утром, часов в шесть, все это закупалось на Привозе – и начиналась готовка. К вечеру трапеза была готова. Усталые хозяйки укладывали спать детей, чтобы в субботу пораньше прийти на пляж: нужно было занять хорошие места. Детям обещали купание, мороженое, карусель… Часов в десять вечера вся Одесса смотрела на небо – есть ли звезды. Как правило, небо было чистым, в звездах, – и, как правило, утром шел дождь… Дети спали. Мужчины спали. Женщины звонили друг другу: – Как твои? – Спят! А твои? – Спят! – Ну, завтра пойдем!.. А назавтра дождь еще больше… Но мы возьмем ту удачную субботу, когда погода чудная – солнце, тепло! Все идут на пляж. Одесса ходила на Ланжерон, в Аркадию (бомонд), на фонтанские пляжи – от восьмой до шестнадцатой станции. Были еще Люстдорф и Лузановка, закрытый пляж санатория Чкалова… Но мало кто знал самый лучший в Одессе пляж – Австрийский. Он располагался в порту, куда мы, пацаны, могли попасть только через забор. Роскошное место: песочек чистый, вода прозрачная, а самое главное – волнорез, уходящий далеко в море, и маяк. Мы прыгали с волнореза в воду, ловили рыбу, наблюдали за дельфинами. Рыбы тогда было много, особенно бычков. А с домашними мы ходили на Ланжерон: близко – через парк. Субботние сборы заканчивались уже после полудня, и до пляжа добирались часам к двум. В самую жару… Всю дорогу слышались крики мамаш: – Илюша, иди сюда! – Рома, не трогай кошку! – Додик, помоги маме нести! Женщины тащили кошелки, мужчины шли впереди, вели разговоры: о футболе, о том, кого посадили, где заработать… Минут через двадцать на горизонте появлялась полоска моря. Оно играло блестками, манило. Потные, мокрые, мы входили в парк. Начинались споры, куда идти: то ли здесь, в парке, сесть на траву, то ли спускаться к воде. – К воде, к воде! – кричали дети. Но отцы уже расстилали клеенку. А женщины выкладывали еду… Настало время рассказать, что брали с собой. Итак, пляжное меню: помидоры, огурцы, салат оливье, котлеты из барабульки (рыбка такая), говяжьи котлеты, жареная печенка, жареная курица, селедка с картошкой, черноморская скумбрия (тогда она еще была) – копченая, соленая, жареная, деликатесы – фаршированная рыба, фаршированная куриная шейка, малосольные огурчики, много хлеба. Напитки: водка, пиво, вода. Пока все это выкладывалось, дети кричали: – Хочу купаться!.. Мне обещали!.. Ведь по дороге на пляж детям говорили: – Вот придем – будете купаться. Нырять, плавать! Загорать! Строить песочные замки!.. Ну а пока: – Сиди!.. Никуда!.. Пойдешь с папой!.. Сейчас покушаем… А мужчины уже разливают по рюмкам. А женщины уже едят… Из репродуктора сладкоголосо поют Ободзинский, Магомаев, Бейбутов, Утесов. Громко… Только подняли рюмки за здоровье – в центр еды падает мяч! Скачет по рыбе, размазывает оливье… Зловещая пауза. Самый нервный вспарывает брюхо мячу. Крики: – Что ты делаешь? – Тебе жить надоело?! В ответ: – Сиди, а то мы встанем!.. И вдруг узнают друг друга: – О! Гриша, привет! Как Миша? – Ничего! Это как раз его мяч!.. Хохот. – Ну, будем здоровы!.. Истерический крик: – Мама! Хочу купаться!.. – Сейчас дядя Леня пойдет с вами. Да, дядя Леня? – Почему я?! – А кто? Пушкин? Иди! Иди! – Ладно, пошли… Один уходит, все продолжают есть. Ободзинский поет, подключается Радж Капур. Все едят, все подпевают: «абарая, а-а-а-а, абарая, а-а-а-а…» Никто из взрослых не идет купаться. Через час мужчины отваливаются и засыпают… Женщины закуривают и начинают обсуждать жизнь. Вдруг одна вспоминает: – А где дети?! Бежит к морю и еще издалека истерически кричит: – Миша, выйди с воды!.. Миша! Ты уже синий! Я тебе руки-ноги поломаю!.. Ты теперь у меня увидишь море!.. Паразит, выходи! Ты весь дрожишь!.. Я иду за папой!.. Не выйдешь?! Так, теперь ты будешь купаться только под душем!.. Виновник неохотно выходит, получает крепкий шлепок по мокрым трусам и по затылку, жутко ревет. Мама его успокаивает. Он ревет еще громче. А наблюдающие эту сцену говорят своим детям: – Видишь? И ты получишь!.. Мужчины просыпаются, выпивают, закусывают – и освобождают место для карт или домино. Играют обычно на деньги. Азартно. Жены тайком следят, кто сколько проиграл. Едят – беспрерывно! Игра продолжается часа два. И вдруг кто-то говорит: – Пошли купаться! – Да, да! – кричат дети. – Купаться, купаться!.. – Вот вы как раз и не пойдете. Вы наказаны! Купаться будете в следующую субботу… Солнце уже почти скрылось за деревьями. А значит, наступает время сладкого стола: арбуз, груши, виноград – и торт! Внезапно появляются соседи: – Мы до вас. Вы не пробовали еще нашей рыбки. А?.. Под водочку хорошо пойдет! – Витя! Лена! Вика! Маша! Дети! Все сюда!.. Разрешите выпить за ваше здоровье, за ваших детей, чтоб они нам были здоровенькими, и за нашу Одессу! – Хай нам усим щастыть! И опять все закусывают – это уже вместе со сладким столом. Песни, танцы в купальниках, с полными животами, свисающими до колен… И вдруг на тебе – дождь!.. Лихорадочные сборы, всё в кучу – и бегом к трамваю. А он – битком! Кто-то животом вдавливает висящих на ступеньках. Дождь как из ведра! Спокойно, не спеша подходит красный от выпитого Моня и говорит: – Все в автобус! Я взял автобус, он нас развезет. – Моня, по-моему, тебя уже развезло! – кипит его жена. – Тихо, Зина, не позорь меня перед людьми! – Ничего, ты у меня дома получишь! Я уже пойду с тобой на пляж!.. Ты уже меня увидишь на пляже, и ребенка, и море!.. – Зина, не порть мне вечер и жизнь, я же хотел как лучше! Шофер: – Так! Вы будете платить – или что? – Кто выиграл в карты, тот пусть и платит! – Все, поехали! Шофер, держи, только едь плавно, моего Шурика тошнит… И вот все дома – уставшие, почти не купавшиеся, сытые. И ложась спать, я слышу маму: – Скоро суббота, мы пойдем на пляж, будешь купаться, загорать… А я уже сплю… …И когда наступала пятница, вся Одесса смотрела на небо. Сказки одесского Привоза В Одессе много мест, о которых наслышаны все: оперный театр, Молдаванка, порт… Есть люди, прославившие Одессу: Дерибас и Ришелье, Бабель и Ильф с Петровым, Столярский и Ойстрах, Утесов и Водяной… Пожалуй, не менее знаменит одесский рынок Привоз. Помню, в субботу и воскресенье там можно было увидеть всю Одессу. Настоящие знатоки приходили в шесть-семь утра. Сначала делали обход, приценивались, потом начинали пробовать. – Мамочка, рибонька, иди, я тебе даром отдам! – Женщина! Отведайте мою сметану! – Смотри на мой мед! Хочешь сладкую жизнь? Она у меня! Этот мед лучше башкирского! В молочном корпусе продавали творог, сметану, молоко, ряженку. А варенец в стаканах, в банках, с корочкой сверху! О-о-о… фантастика! Я выпивал по два-три стакана. Она заглядывала мне в глаза: – А? Как? Сказка! Возьми еще! Чтоб ты был мне здоров! В этом же корпусе продавалась гордость Одессы – копченое сало, и одесская домашняя колбаса, и копченое мясо, и карбонад, и кровянка, и брынза. Какой аромат там стоял! Это был самый вкусный корпус. И самый дорогой. Я пишу – был, потому что одно время запрещали всем этим торговать. Но это еще что! Закрыли рыбный корпус. В Одессе запретили продавать рыбу! Исчезли скумбрия, камбала, бычки, хамса, раки. Корпус снесли, а на его месте ходили женщины с бюстом десятого размера и тихо шептали: – Риба, мамоньки, риба, бички, раки, глосики! И когда вы сходились в цене, торговка вынимала из-за пазухи живую рыбу и бросала в твою сумку. Постепенно грудь уменьшалась, и оказывалось, что это мужчина… Оптовая торговля происходила во дворе напротив рынка. Хозяев квартиры, где хранилась, плескалась свежая рыба, часто накрывала милиция. Визитеры получали свою долю – и отступались до следующего раза. Самым интересным был мясной корпус. Там начинали работать еще до восхода солнца. Свозились туши – свинина, говядина, баранина. Мясо рубили, отделяли кости, распиливали – и они опять попадали в мякоть при продаже. Сначала вырезка и отбивные – они шли для богатых, ну а потом все остальное – почки, печень, вымя, копыта на холодец. Справлялись до семи утра. К открытию рынка мясники уже успевали позавтракать, запивая водку пивом. Красные, здоровые, – это были артисты, виртуозы. Как незаметно они могли засунуть кость в мякоть! И у каждого была своя клиентура – артисты, профессура, футболисты… До обеда почти все распродавалось. Мясники садились обедать, вновь мешая водку с пивом, играли в домино, в карты. Все это сопровождалось матом, хохотом, бесконечными анекдотами. Вечером готовили товар на утро, выпивали и шли домой, чтобы назавтра снова встать в пять утра. И так каждый день. Между прочим, и в Москве в восьмидесятые годы я приходил к своему мяснику в магазин через черный ход, потому что на прилавке лежали одни кости, да и за теми стояла очередь. Мясник был интеллигентным человеком, любил театр, эстраду, и пока он рубил мне биточки, я рассказывал всякие байки, иногда выпивал с ним. Дефицитную колбасу, сахар, маслины я тоже получал из-под прилавка – и все это из любви к искусству!.. …Летом Привоз – сказка! Фрукты из Молдавии и Грузии, Узбекистана и Крыма – отовсюду. Зелень, редиска, помидоры, моченые яблоки, арбузы, соленые и свежие огурчики, кукуруза, кабачки, баклажаны – все что хочешь! К тебе подходят и спрашивают: – Что нужно? – А что у вас есть? – Все! Некоторые любители приходят на Привоз, берут скумбрийку, помидоры, зелень, копченое мясо, горячую картошку, пиво, находят свободное место – и едят. Есть там и непродуктовые ряды – бытовая химия, галантерея, парфюмерия, игрушки, часы и так далее. Есть маленькие магазинчики с кожей, мехами, одеждой. Когда-то мой отец держал такой магазинчик, но недолго: все время воровали костюмы, брюки. Заходила толпа, кто-то (зачастую красивая девушка) отвлекал, а другой уносил, и как ни старались уследить, отцу каждый раз приходилось докладывать свои деньги… Одесский Привоз – это целая империя. Да что там – это жизнь! А ведь я повидал разные рынки. Я помню ялтинский лук и батумские помидоры, ташкентский урюк и севастопольский чеснок, киевское сало и бакинскую хурму, ленинградские грибы и алма-атинские яблоки, астраханские арбузы и рязанскую картошку, дальневосточных крабов и северную рыбу. А оренбургские платки и армянская обувь, а гжель и палех! А взбитые сливки в Риге, кофе в Таллине, копчености в Вильнюсе!.. У нас было все! Не было только настоящей жизни. Надо сказать, на Западе, где в магазинах все есть, рынки тоже имеются. И какие! Не забуду австралийский рыбный базар: это музей! Это рыбный Эрмитаж! Рыбой там не пахнет (буквально). Вся рыба – свежайшая! – во льду, она подсвечена, все уже разделано, очищено. В аквариумах плавает разнообразнейшая живая рыба, омары, лангусты и еще бог весть что. Ну почему, почему на нашем Дальнем Востоке такого нет?! Может, дело не в рыбе, а в нас?.. Или, скажем, Турция. Как поднялась она благодаря нашим «челнокам»! Вся Турция говорит по-русски. Вся Россия и Украина завалены турецкой кожей. Базары там фантастические: кожа, меха, дубленки, обувь, рыба… В витринах маленьких ресторанчиков на вертеле жарится барашек, и тебе отрезают от него любой кусок, какой захочешь. А рынок в Лос-Анджелесе! Жизни не хватит, чтобы осмотреть его целиком. Но самое интересное – там нет туалета. То бишь он есть, но на улице, как у нас когда-то в деревне, с одним очком. И очередь – длинная, долгая. Ожидающие пританцовывают… некоторые не успевают… Служитель, который берет доллар за вход, засекает время и стучит в кабинку. Оттуда выходит сияющий, счастливый человек. Помните у Жванецкого: «Что нужно человеку для счастья?.. Увидеть туалет и добежать до него…» В таких местах вообще с туалетами плохо, даже в центре города. Уже все, кажется, знают: в любой стране нужно отыскать ближайший «Макдоналдс» – там бесплатный туалет. Слава богу, «Макдоналдсов» всюду много, их видно издалека… Конечно, южные рынки отличаются от северных. Шумная, оживленная торговля, крики, свой особый жаргон. – Почем это фуфло? – покупатель показывает на мясо. – Сам ты фуфло! – отвечает продавец. – У тебя же одни кости! – А ты на себя посмотри! Тебе жить осталось до обеда!.. Или: – Почем твое повидло? – Какое повидло? – Вот эта колбаса!.. И все это, надо заметить, вполне доброжелательно. Хотя встречаются и такие, что приходят сюда выпустить пар. – О, понаехали… Откуда? Из Молдавии?.. Почем?! Чтоб ты подавился этими яблоками! И пошло-поехало… Он хватает яблоко, кидает в продавца, тот в него… Собирается толпа, вспоминают войну, голод, выясняется, что оба воевали на одном фронте, вместе брали Берлин… Еще пять минут назад непримиримые враги, они закуривают, продавец собирает яблоки и дарит покупателю, а в толпе еще долго обсуждаются животрепещущие вопросы… Увы, сейчас на рынках отношения обострились. Покупатели проклинают продавцов, особенно приехавших издалека, нерусских. В Москве рынки дорогие, люди обозлены, торгуют большей частью перекупщики. Один торгует – трое его охраняют. Перекупщики нанимают местных теток, а сами лузгают семечки и собирают «бабки». А рядом старушки продают хлеб, который они купили в магазине. Я всегда у них покупаю. Поговорю, узнаю: одна учительница, другая пенсионерка. И это уже не рынок – это борьба за выживание. Вся страна – от Петрозаводска до Владивостока – превратилась в один сплошной рынок. Основные торговцы на Дальнем Востоке и в Сибири – китайцы и корейцы. Они продают дешевые и некачественные товары, их ловят, штрафуют, отпускают. Толпы наших бывших инженеров, конструкторов, учителей занялись торговлей. Молодые, здоровые, они часами стоят на морозе, а покупателей все меньше, а милиции все больше, а еще рэкет… Сколько их разорилось, сколько потеряло деньги в банках!.. А когда едешь на поезде – на всех станциях базары. Продают, как всегда водилось, курицу, картошку, колбасу, селедку, семечки. А еще продают хрусталь, кастрюли, детские игрушки, пиво – то, что людям выдают на предприятиях вместо зарплаты… На перрон выходят и дети, и старики. Здесь тоже появились свои перекупщики – они ходят по вагонам, продают хрусталь. Вокзалы – это тоже базар. Всюду на огромных полосатых баулах сидят «челноки». Они тащат товар через всю страну. Многие с детьми (а куда их деть?). Цыгане бродят толпами, гадают, продают наркотики. Беспризорные дети воруют, курят анашу. Иногда появляются парни в камуфляже, укладывают всех лицом в грязную лужу, шмонают, забирают деньги, товар, а то и самих людей… Супермаркеты – это тоже рынок, но мертвый. Все есть, но не с кем поторговаться, не с кем поговорить. Все мороженое, все не наше, все дорогущее… Но все-таки есть. А главное – нет очередей, в которых мы провели полжизни. Мы ели скользкие жирные сосиски, водянистую докторскую колбасу, липкий хлеб, ржавую селедку, елкое масло, мясо, которое невозможно разжевать, твердокаменную халву… А шпроты, печень трески, бычки в томате – это была уже роскошь, деликатес. Сейчас есть все, и это самое большое завоевание рынка. Пускай еще безалаберного, дикого, но рынка. Нет вечного советского дефицита, о котором писал Жванецкий: «Пусть будет изобилие, пусть будет все! Но пусть чего-то не хватает!» И хочется слышать на базаре: – Женщина! Идите сюда, вы такой сметаны не видели! – Отведайте, мужчина! Пусть у вас жена будет такая красивая, как мои помидоры! – Чтоб ваши дети видели только такие гранаты, как у меня! Сочные! Полезные!.. И когда я снова приду на Привоз, я обязательно услышу: – Ой! Романчик! Что ты здесь делаешь?! Надолго?.. Лето, море, секс Секс в Одессе ничем не отличается от секса в Перми или в Новосибирске. Разница лишь в том, что в Одессе лето длиннее и много зелени, особенно кустов. Секс здесь начинается в шесть-семь часов вечера. В это время все судорожно ищут «хату». Есть «хата» – есть секс, нет «хаты» – есть парк! Но хорошо, если это лето: природа спрячет. А самое большое несчастье – это осень или зима. Колготки, рейтузы, брюки, свитера… Хотя есть вариант – дача. Родители греются дома, а мы на дачу. К другу, к знакомым. Бутылка «крепыша», шпроты, матрас, холодные попы, молодость, упругое тело, стоячая грудь в пупырышках – и вперед! Я не о зажиточных. У них все условия – баня, горячая вода, бассейн, шашлык, шампанское! А что делать рабочей молодежи? Я работал на швейной фабрике наладчиком. Зарплата низкая, «хаты» нет, а объект для секса есть. В моем цеху восемьдесят девиц, почти все из деревни, кровь с молоком, все торчком. Им тоже нужно! А «хаты» нет. Работали в 30—35-градусную жару, крыша раскалялась, моторы нагревались, духотища! Они раздевались и сидели в трусах и черных лифчиках. Возле каждой стояло ведро с водой, и они периодически обливали себя с ног до головы. От их тел шел пар – а меня бросало в дрожь… Особенно интересно было подлезать под станок, чтобы починить ремень. Отверткой я щекотал их между ног. Хохот! Многим такая игра нравилась, и они частенько подзывали меня чинить ремень… А когда мы всем цехом выезжали в колхоз – собирать помидоры, картошку!.. Вот где был секс! На сеновале. Рядом корова – вылупила глаза, смотрит и мычит. Скотина… У меня была очень красивая девушка, фантастически, и когда я шел с ней по Дерибасовской, все смотрели на нее, – меня тогда еще никто не знал. Потом оказалось, что ее знал весь город… Девушки встречались с моряками, у которых тоже не было «хаты». Но начиналось лето – парки, пляжи, палатки, музыка всю ночь – все те же Ободзинский, Магомаев, Утесов… Ночное купание… В тогдашней Одессе было много круизных теплоходов, катеров, лодок. Были курени. Курень – это небольшой домишко на берегу с топчаном, консервами и, конечно, с «крепышом». Владелец куреня был королем. У него был большой выбор. Он с утра ходил между телами (а какие были тела!) и выбирал. Он рассказывал пошловатые анекдоты, покупал девушкам мороженое… И часов в девять, когда солнце садилось в воду, они шли в курень. Включалась музыка… Это могло повторяться хоть трижды в день. И так все лето!.. Особый человек – спасатель. Скольких он спас! У него была закрытая будка на сваях. Весь день его не видно и не слышно. И только часов в шесть вечера: – Внимание, внимание! Говорит радиоузел пляжа Аркадия! На этом спасение на пляже закончено! Девочки, до завтра! На пляже можно было найти все необходимое даже в три часа ночи. В кошелках у бабушек было все – выпивка, закуска, подстилки… И, конечно, бабушки предлагали «хату». Почти все девушки носили легкие платьица, без трусиков, и когда кому-нибудь приспичит – проблем не было. А если трусики и были, то они так просвечивали, что все знали: эти трусики из Сингапура, куда заходила китобойная флотилия «Слава». Одесситку ты можешь раздеть, снять с нее все, но если ты ей не нравишься, звучит фраза: – А хуже тебе не будет?! Что хуже? Почему хуже?.. Это значит – отвали! Что в Одессе красивые девушки, знают все – и в Америке, и в Египте, и в Турции. Я не был в Бразилии, но когда гляжу на бразильский карнавал, уверен: если бы в Одессе разрешили подобное – Бразилии было бы нечего делать! Сейчас секс перешел на сцену, в шоу-бизнес. Но что бы они ни обнажали – грудь или попу, как бы они себя ни называли – все эти группы «Кефир», «Ряженка», «Сгущенное молоко», – по сравнению с одесскими красавицами они пэтэушницы. Зато сегодня секс стал индустрией. В Одессе есть военное училище, где учат арабов военному делу. А в свободное от военного дела время им снимают ресторан в гостинице, запускают туда три-четыре десятка девиц соответствующего пошиба, они едят, выпивают, танцуют, затем их ведут в номера – и так раз в неделю. Многие наши девушки сделались арабскими женами – кто второй, кто четвертой… И теперь на Аравийском полуострове с тоской вспоминают Одессу, курень, Приморский бульвар, где в парке возле знаменитой Потемкинской лестницы они целовались так, что слышно было на Дерибасовской. По парку ходили милиционеры с фонариками, высвечивали голые попы и кричали: «Шайбу-шайбу!» Самые удачливые брали палубные билеты на теплоход «Адмирал Нахимов», царство ему небесное, и ходили в Ялту и обратно. Ночь любви! Луна! Вино, музыка! «Нахимов» качался не от волн, а от секса (о котором какая-то тетенька сказала, что у нас его нет)… Я тоже пользовался этой плавучей «хатой». У меня была швея, красивая и опытная. Мне было двадцать лет – ей пятнадцать. Она была из приличной семьи, родители врачи, и она знала все… Те, кто был побогаче, брали каюты. Вот где не проверяли паспорта! И ты мог взять с собой кого угодно, даже жену. И семь суток – Ялта, Сочи, Сухуми, Батуми и обратно. Если сможешь… Семь суток не спали, общались, любили. Лучшего места для секса нет! Но и на берегу, в Одессе, в кустах, на песке любили не менее страстно и темпераментно. А потом бросались в море и, лежа на спине и глядя в звездное небо, шептали: «Господи, как хорошо!» Вот это Одесса! А вы мне про ваш секс!.. Одесский порт Михаилу Жванецкому в день юбилея Когда я жил в Одессе, в нашей коммунальной квартире был один телефон на всех соседей, и очень часто я брал трубку, а звонили соседке, соседка брала – звонили нам. Мало того, очень часто из порта (а мы жили рядом с Одесским торговым портом) звонили с криком, с матом. Я отвечал: «Вы не туда попали!» Звонили опять: «Куда сгружать вагоны?» Я снова: «Вы не туда попали!» – и так далее, и так далее. Мне это надоело, а импровизацию я любил с детства. И вот я стал на подобные звонки отвечать… – Алло, это порт? – Нет, вы ошиблись. (Пауза.) – Алло, это порт? – Нет. – Это 15-14-16? – Нет, вы ошиблись. – Но это 15-14-16? – Да. – Значит, порт? – Нет, это баня! – Я тебе пошучу! Мне нужен четвертый причал! – Четвертый занят, иди на пятый!.. – Алло! – Да! – Что «да!»? Куда сгружать апельсины? – Давай ко мне! – Куда? – Ласточкина, девять, квартира один, первый этаж! – Ты, придурок, плевал я на тебя, я сгружаю! – Давай!.. – Алло! – Да. – Это ты ему сказал сгружать на пятый?! – Кто это говорит?! – Диспетчер! – Вы не туда попали! – Это 15-14-16? – Да, но вы не туда попали! – Алло, это порт? – Верно говоришь! – Какой причал?! – Седьмой! – Это ты, Ваня?! – Нет. – А кто сгрузил апельсины на пятый? – А что? – Они все гнилые! – Тем более, перегружай на четвертый! – Алло! Седьмой? – Третий! – Фу ты!.. – Алло, диспетчерская?! – Вы куда звоните? – Куда сгружать каучук? – Давай на четвертый! – Там же апельсины! – Они все равно гнилые… Сбрасывай на них каучук. – Он же прыгает! – Кто? – Каучук! – Ничего, апельсины самортизируют! – Ты что, дурной? – Нет, вы ошиблись номером!.. – Алло! Это Петр Васильевич? – Нет. – Алло! Это Петр Васильевич? – Да. – Диспетчерская? – Нет его. – Кого? – Меня. – Я могу слышать Петра Васильевича? – А кто его спрашивает? – Капитан «Дербента». Куда сливать мазут? – А куда вы звоните? – Это порт? – Нет, вы ошиблись! – Алло! Порт? 15-14-16! – Это прачечная!.. Пи-пи-пи… – Ты, пидор! Еще раз поднимешь трубку – я приеду к тебе на Ласточкина и сгружу тебя с первого этажа на апельсины, ударю каучуком и залью мазутом. Повесь трубку, придурок! – Кто это говорит со мной? – Диспетчер! Петр Васильевич! – Слава богу, я давно хотел с вами познакомиться и поговорить, но когда вы будете выезжать на разговор, предварительно мне позвоните! – О чем, придурок, тебе позвонить? – Что вы выезжаете на разговор! – Так я уже выезжаю! – Это вы предварительно звоните?! – А мы еще на вы?.. – Так… Кто это меня тревожит в такую рань! – Алло, это Клайпеда! Вызывает вас! – Кого? Кого вызывает?! – Это порт? 15-14-16? – Нет. – Рома, привет! Это Миша! – Какой Миша? – Жванецкий! – Какой Жванецкий? А? Напомни мне о себе! – Я механик по портальным кранам! – И что ты там делаешь? – Пишу! – Кому? – Тебе! – Раки на пятом большие, маленькие – на третьем? – Кто же этого не помнит? – Я не помню. – Ты что, сдурел? – Вы ошиблись номером! Когда будете набирать номер, вставляйте палец точнее! – Рома, я сейчас приеду и вставлю палец точнее! Это ты сказал сгружать апельсины на пятый? – Нет! Вы ошиблись номером! Все, катер «Бендиченко» отходит в Аркадию, провожающим покинуть лайнер! У-у-у-у… Отдать концы! – Все! Тебе конец, я еду!.. Ты где? – На твоем юбилее, чтоб ты был здоров! Целую, твой… Приснился мне Чаплин… Он мне приснился – с тросточкой, в котелке и с рыжими усами. – Как вы сюда попали? Он показал тростью в сторону порта. Там стоял огромный теплоход. – Круиз!.. Ну, – сказал он, – что слышно у вас в Одессе? Мы остановились. Он отдыхал, мы поднимались по Потемкинской лестнице. – Помните «Броненосец „Потемкин”»? Только они шли вниз. Присели. Молчим. – А что, скумбрия исчезла? – спросил Чаплин. – Да, эмигрировала, – пошутил я. – В Турцию. – А камбала, тюлька, барабулька, бычки? – Пока есть, но дорого. Мы подошли к памятнику Дюку де Ришелье. – Не снесли? – пошутил Чаплин. – Нет, снесли матросов, поставили памятник Екатерине. – Кто это? – спросил комик. – Царица легкого поведения, – пошутил теперь я. – Но казаки не хотят, она их не любила. Кстати, Одесса – город юмора, вас здесь уважают. Каждый год проходит Юморина, приезжают знаменитые юмористы – Сердючка, Кролики, Новые русские бабки! – Почему новые, а где старые? – Старые были не все русские. – А как Винокур? – спросил Чаплин озабоченно. – Он воюет с папарацци. – О, папарацци, они меня тоже достали! Я не всегда был один… В это время нас догнала одесситка, улыбнулась, поздоровалась. – А как вы меня узнали со спины? – спросил Чаплин. – А вы со всех сторон одинаковый! Чаплин улыбнулся и послал ей воздушный поцелуй. Женщина вернулась и попросила автограф. У меня. – Вас все знают? Вы артист? – Да! Юмор! – О! – оживился Чаплин. – Ну расскажите что-нибудь смешное! Я начал соображать, что ему рассказать. Вспомнил одну нашу убойную блицминиатюру. Выходит Витя Ильченко. «Марья Ивановна, позовите ко мне Сидорова!» Я выходил. «Товарищ Сидоров?» – «Да!» – «Вон отсюда!» Великий комик помолчал. – Ну-ну… дальше что? Я сказал: – Все! – Я просил что-нибудь смешное! – У нас смеялись… – Так он что, – спросил Чаплин, – его уволил? – Ну да! – За что? – Ну, он, наверное, плохо работал, прогуливал. – А в чем юмор? – В неожиданности. Он не ожидал, что его так быстро уволят! – А профсоюз? – спросил Чаплин. – Я лучше расскажу вам одесский анекдот. Встречаются две женщины, одна спрашивает: «Где вы были вчера?» – «У Гриши». – «Что вы делали?» – «Ой, я три часа играла им на рояле!» – «Да! Я тоже не люблю эту семью!..» С Чаплином случилась истерика, он хохотал, вытирая слезы. Я сказал: – Мне очень приятно, что вам понравился одесский юмор. Знаете, Одесса вообще необычный город, второго такого в мире нет. Я здесь жил напротив театра оперы и балета. Кстати, вон моя квартира, там сейчас японский ресторан. Хотите суши? – А что это? – Сырая рыба. – У них что, нет времени сварить? – неудачно сострил он. – А вот наша гордость – театр оперы и балета, лучший в мире. Есть еще в Вене, тех же архитекторов, но у них там не получилось… Хотите, пойдем на «Паяцы»? Мы вошли в кассу. В окошке, как в амбразуре, за решеткой сидело лицо в очках, диоптрий двенадцать, и не моргая смотрело на меня. – Ты думаешь, я тебя не узнала? Думаешь, ты так состарился?.. А это кто? – Это со мной, Чаплин. – Не знаю. Так что тебе? – Я бы хотел показать ему театр, послушать «Паяцы». – Сколько билетов? – Два. – Два? А три? А сто? А двести?.. Никто в оперу не ходит. Смейся, паяц! – Она меня не узнала! – обиделся великий клоун. Он надолго задумался. – Чем опечалены, гений? – спросил я. – Марсель Марсо умер, великий и неповторимый… Он остановился у витрины, где стоял клоун, похожий на него. – Боже, это я? Почему я такой длинный? – Видимо, из уважения! – польстил я. Тут ко мне подошел незнакомый пожилой одессит. – Привет! Ну как ты? – Спасибо, нормально. – Ты такой же, Роман! Совсем не изменился! – Наверное, раз вы меня узнали. – Как здоровье? – Ничего, держусь! – Чувствуешь себя хорошо? – Да. – Ну слава богу! Отошел, вернулся. – А это кто? – Чаплин. – С Молдаванки? – Нет, с Голливуда! – А он как себя чувствует? – Тебя Роман зовут? Ты еврей? – спросил Чарли. – Да! – заплакал я и проснулся. Было три часа ночи. Я стал вспоминать его фильмы, многие я видел за границей. Подумал: боже, какой он гениальный режиссер, композитор, сценарист, комик, трагик, лирик! Ох, уже четыре часа… Я принял снотворное и уснул. – Где ты был? – спросил Чаплин. – А сколько сейчас времени? – Еще рано, а что? – У меня часы остановились, лет пятьдесят тому назад. Это часы моего деда, и никто не может их починить. – Вы поспите, а потом мы что-нибудь придумаем. – Да ну… Я был во многих странах, и никто не берется их чинить. И мы опять пошли гулять по городу, и я зашел в первую попавшуюся часовую мастерскую. Человек пять выскочили навстречу. Ну, думаю, узнали! – Роман! Здравствуйте! Как вы сюда попали? – Да вот, шел с другом, у него часы не ходят. – Сейчас не только ходить – бегать будут! Славик! Вышел Славик. – О-о, кого я вижу! Чему мы обязаны?.. – Да вот, у друга часы никто не может починить. Славик зашел в будочку, вынул лупу, вскрыл часы, клизмочкой сдул пыль – и ахнул. – Это ваши часы? – Он не говорит по-русски. Это часы его деда. – Боже мой! Я впервые вижу такие часы, их в мире штук пятьдесят! Здесь написано: «Чаплину от Джорджа Вашингтона»… Он долго ахал, охал, потом сказал: – Зайдите завтра. – Завтра он уплывает. – Хорошо. Зайдите в пять! Мы пришли в четыре. Он сказал: – Я же сказал – в пять! Мы зашли в пять. На пятачке в мастерской был накрыт стол! Тюлечка, картошечка! Водочка! Зелень! Скумбрия! – О! – сказал Чаплин. – Где вы достали скумбрию? – Турки прислали. Прошу к столу! Вышли еще человек пять, красивые девушки. У них там был комбинатик – часы, обувная мастерская, портняжная. – Давайте выпьем за нашего земляка! Мы вас, Роман, очень рады видеть! И за вашего друга! Кстати, вот ваши часы. Ходят как часы! И не только ваши дети, но и внуки будут сверять время по этим часам… – У вас действительно смешной город. – Мы опять шли по Одессе. – Смотрите, объявления: «Ремонт позвоночника», «Обмен валюты оптом»… А вот: «Продается квартира, 5 комнат, мрамор из Бразилии, евроремонт, цветущий сад, и никаких сволочей»!.. Мое судно будет стоять еще два дня, – сообщил Чаплин. – Я решил снять номер. Мы вошли в гостиницу. – Будь ласка, – сказал Чаплин по-украински, – прошу люкс на нич та чогось поисты. – Фамилия? – Чаплин. – Только без шуток! Я серьезно спрашиваю! – Чаплин. – А чего усы рыжие? И один ус отклеился? Рома, где ты его нашел? Чаплин давно умер! На, приклей ему ус… А на люкс у вас не хватит денег! В другой гостинице был только одноместный, без окна, с мертвой мышкой в ванной, туалет в коридоре. Я позвонил администратору: – Девушка! Что это?! Мертвая мышь в ванной! – Да? Слава богу! Она сдохла!.. Пусть лежит! Не трогайте пока! Мы их травим. – Девушка! Он комик знаменитый! Американец. – Вот пусть там и смешит! Чмурик! – Я проголодался, – простонал Чарльз Спенсер. – Здесь нет ресторана. Пойдем к маме. Только во сне можно приготовить за двадцать минут фаршированную рыбу, холодец, селедку под шубой, чернослив с орехами внутри – сверху сметана, синенькие трех видов, фаршированные перцы, борщ, вареники с вишней. Он ел молча, задумчиво, потом сказал: – Помните, как я в фильме облизывал гвозди и ел подметку вилкой и ножом?.. Спасибо! У дверей мама протянула ему авоську с едой: – Покушаете на пароходе. – Сенк ю! Чаплин развернулся, крутанул тросточку, приподнял котелок и пошел своей знаменитой походкой, подтягивая штаны. Папа и мама рассмеялись, они не знали, кого я привел! Они знали Раджа Капура и Кадочникова. Я привел его в номер, он сразу уснул. А я проснулся – было шесть утра. Спать не хотелось. Я подумал: «Господи, если его уже не помнят, так же могут забыть и „Аншлаг”!» Мои размышления прервал телефонный звонок: – Это гостиница «Свежая рыба», Роман. Где твой Чаплин? Он не заплатил за телефонные разговоры! И свистнул пепельницу! Я вспомнил, что сплю, закрыл глаза и увидел Чаплина на Привозе. Он разгуливал с гламурной блондинкой. Я присмотрелся – Собчачка! – Познакомься! – сказал Чаплин. – Чарли! Где пепельница? Он покраснел: – Это сувенир, вот написано «Одесса». А это Привоз. Смотри! Бычки в томате! Дунайская хамса! Бьютифул! Живая камбала! Май гад! – Господа! Берите свежую камбалу! Сэр! – Хау мач? – спросил Чаплин. – Твенти долларз! – ответила без акцента продавщица. – О! Но я не довезу ее до Голливуда, она испортится! – Ой, довезете! Я вам выньму кишки! Тут я во сне начал хохотать, подскочил, ударился о плафон и опять уснул. За нами ходила по Привозу толпа. – Кто это? Что-то знакомое… Чем он торгует? – Это Чаплин. – Боже ж мой! «Огни большого города»! «Диктатор»! – загудел Привоз. – Чаплин!.. Чаплин!.. Чаплин!.. И вдруг все исчезло. Он летел в сторону порта. …В следующую ночь он мне приснился только под утро. Я стоял в порту у причала, огромный теплоход медленно отходил от пирса. Чаплин стоял на корме, махал котелком. И уплыл! Больше он мне не снился. Пока… Полет в Одессу Как-то мы с Витей Ильченко приехали на гастроли в узбекский город Мары. Зверская жара. Только распаковали вещи – стук в дверь. На пороге человек шесть. У одного в руках бутылка коньяка, у другого – кисть винограда килограмма на три. Цветы, арбузы, закуска… Все это выкладывают на стол – и: – Здравствуйте! Мы из Одессы! Познакомились. Предлагают назавтра посмотреть на восьмое чудо света. Мы, понятно, отнеслись к этому скептически: здесь, в Марах?.. Они обещают заехать за нами утром: мол, полетим на вертолете в пустыню Кара-Кум. Я стал клевать виноград, а Витя, как обычно, задумался. – В пустыню… вертолетом… – говорит. – Интересно… Вертолет, самолет, дирижабль – это для него были магические слова. В театре нас тогда было десять человек. Они сказали: всех берем! Только наденьте чего не жалко… В восемь утра у гостиницы стояли две машины, и нас повезли в аэропорт. Это была, по сути, скромная вертолетная площадка. Взлетели. Летим час, полтора, – внизу пустыня, барханы. Я уже нервничаю, Витя, наоборот, наслаждается: – Смотри, Рома, караван, верблюды гуськом!.. Летчик кричит: – Это они за границу идут, к своим родственникам!.. – А пограничники? – спрашиваю. Смеется. И тут мы стали снижаться. Прямо в песок и сели. Пыль столбом! И вдруг из-за барханов выходят двое, и в руках у них арбузы. Холо-о-одные! В сорокаградусную жару! Разрезали мы арбузы и с жадностью уплели. И полетели дальше. Примерно час еще летели, совсем уже очумели, и внезапно – о боже, действительно чудо! – под нами огромный завод, из алюминия, что ли, прямо сверкает на солнце. Снизу нам машут. Мы сели. Сразу подбежали люди с цветами. Здрасьте, говорят, мы из Одессы. Все? Почти… Есть из Николаева, Херсона, Ташкента… И повели нас на завод. Он и впрямь оказался восьмым чудом света: посреди пустыни, громадный, полностью автоматизированный. Здесь перерабатывали нефть для оборонки. Нас накормили. Потом мы полетели на базу, откуда возят рабочих на вахту. А потом главный инженер, казах, позвал нас зайти в юрту, где живет его семья. На полу и на стенах ковры, стульев нет, все сидят на ковре в позе лотоса. К нашему приезду хозяева зарезали барашка, и, конечно, фрукты, арбузы, вино. Уже минут через двадцать мы начали ерзать – с непривычки затекли ноги, заболела спина. А тут из другой комнаты высовывается рука с подносом, а на нем – печень барашка, почки, яйца… Все свежезажаренное, прямо шипит, и аромат!.. Ели мы уже и лежа, и стоя, – а хозяева посмеивались, сидя в привычной позе… Летим обратно на базу. Нас принимает начальник, одессит, угощает, потом спрашивает: – Ну как? Мы рассыпаемся в восторгах, Витя (инженер все-таки) расспрашивает о технических подробностях, подобрался уже к военным секретам. Начальник ему: – Виктор Леонидович, вы где в Одессе живете? – На седьмой станции Фонтана, – отвечает Витя. – А я на восьмой, – говорит начальник. – Давайте я к вам заеду и все расскажу. Мы благодарим за сказочную экскурсию, прощаемся. – Э-э, нет, – говорит начальник, – вас, между прочим, давно уже ждут. Вышли мы – и глазам открылась поразительная картина: в песке скамейки, на них человек пятьсот сидят и аплодируют. И мы отыграли перед ними свои миниатюры. Удивительно удачный концерт получился. Мало того, после концерта начальник принес панаму, а в ней – деньги за выступление. Оказывается, они пустили панаму по кругу… Мы поначалу всерьез обиделись, но он долго упрашивал: – Выпейте за нас и за всю Одессу! А вы говорите – где Одесса… Наш юмор Юмор в Одессе я называю разговорным джазом, потому что здесь нужен абсолютный слух: пойдешь налево – юмор угробишь, пойдешь направо – загубишь интонацию. Одесский язык требует точной интонации, чуткости к музыке слова, легкости. Мне так дорога была наша одесская интонация, что я в конце концов сделал эту изумительную речь, этот солнечный язык, пронизанный юмором в каждом звуке, своей профессией. Сейчас мало осталось в Одессе тех одесситов, среди которых я вырос, тех, кто населял мой город, как населяет тело его душа. Они разъехались, развезли Одессу по кусочкам, и эти кусочки ставят свои интонационные ударения на улицах Израиля, Австралии, Америки, Канады… Здесь… Как-то в Одессе ко мне подошел мальчик лет восьми: – Дядя Рома, я вас первый раз вижу живым! – Ну и какое у тебя впечатление? – Я думал, что вы хуже! А вы нормальный!.. На стадионе возле меня сидел мальчишка лет одиннадцати. Он увидел своего друга на противоположной трибуне и закричал: – Придурок, иди сюда! Здесь место есть, придурок! Придурок, место для тебя есть! Придурок!.. Он кричал полтора часа, он был синий! Его били по голове, он всем мешал, но он орал: – Придурок! Место есть!.. Так он любил своего друга. А главное, никогда не знаешь, чем закончится разговор. Два одессита стоят разговаривают. Подходит третий, незнакомый, слушает часа два, потом бросает: – Ой, не морочьте голову! – и уходит. Звоню в Одессу из Москвы: – Алло! Алло! Это Одесса? Какой-то старичок: – Пока да! Поднимаюсь по лестнице в гостинице «Красная». Швейцар снизу: – Молодой человек, молодой человек! Я себе иду… – Молодой человек! Уборщица ему: – Ну что кричишь? Он правильно не оборачивается. Какой он молодой – погляди, сколько ему осталось! Та же гостиница. Иду с пляжа в шортах. Навстречу горничные – одна молодая, другая пожилая. Молодая здоровается. – Мы так рады вас видеть! Как здоровье? Пожилая: – Кто это? Молодая: – Да вы что, Зина, это же Карцев, что вы, он в люксе живет! Пожилая: – А я думала, иностранец! Я ему каждый день меняла полотенца! Больше я ее не видел. Ни ее, ни полотенец… На одной из одесских Юморин зашли мы с компанией в ресторан. Встретили нас возгласами: – О! Кого мы видим!.. Чем обязаны?.. Подходит ко мне официант принять заказ. – Не узнаешь меня? – спрашивает. – Я Миша. Мы в одной школе учились. – В какой? – В сто девяносто третьей. – Я там не учился, – говорю. – Не выдумывай! Что, я тебя не помню?! – Но я учился в семьдесят второй! – Не морочь голову! В сто девяносто третьей. Я же лучше знаю!.. Встречаю знакомую: – Наташа, ты прекрасно выглядишь! Она: – Это я еще плохо себя чувствую!.. – Романчик! По пятьдесят! Я: – Почему по пятьдесят, давай по сто! Он: – Давай! Я: – Что давай? Он: – Деньги давай! Встречаю на Дерибасовской знакомого, не видел его лет двадцать, он обзавелся огромной бородой. И еще издалека: – Ты меня узнал? А? Я: – Конечно! Он: – Не может быть! Меня никто не узнает! Ну как меня зовут? Я: – Гриша. Он: – Где я жил? Я: – На Преображенской. Он: – Как маму зовут? Я: – Софа. Он: – Ну как тебе Путин?.. Прихожу в бассейн. Молодой тренер: – О, кого я вижу! Ну, покажите класс! Нырнул, плыву. У него ушла одна группа, другая, третья, он пришел закрывать бассейн – смотрит, я плыву. – Сколько вы проплыли? – Два километра. – Ого! Класс! А по времени? – Не знаю, часа полтора. – Ого! Завтра у нас соревнования, вы всех побьете! Соревнования ветеранов! – Так я уже ветеран? – говорю. – Ну а кто же так медленно плывет?.. Захожу в магазин. – Что такое, девушка! Я вчера покупал эту копченку по восемь гривен за кило, ночь прошла – она уже двенадцать стоит! Продавщица: – А вы не ложитесь! Моментальный ответ, без обдумывания. Привоз – любимое место. Рыночная экономика. Стоит женщина, кричит: – Зелень! Зелень! Я: – Дайте два пучка. Она: – Отойди!.. Зелень! Я: – Дайте три пучка! Она: – Отойди, я доллары меняю! Зелень, зелень!.. В сентябре в Одессе огромный урожай винограда. На Привозе крики: «Пробуйте виноград!», «Без косточек!», «Лечебный виноград!»… Женщина ходит, пробует у одного, у другого. – У вас виноград лечебный? – Лечебный, мадам, лечебный, – и снова кричит: – Покупайте лечебный виноград! А она все пробует, пробует… – Мадам! Вы что, здесь будете лечиться?! В одесской филармонии в шестидесятые годы работала контролером бессмертная мадам Гризоцкая, ей было тогда лет восемьдесят. Она уже плохо видела, и когда ей давали деньги, она их рвала вместе с билетами. Возле нее на полу лежали разорванные купюры. Ей говорили: – Мадам Гризоцкая, идите уже на пенсию! И она отвечала: – Я умгу на контголе!.. – Куда вы едете? – спрашивала она меня. – В Ташкент. – Пгивезите мне фильдепегсовые чулки! – Зачем? – Пусть лежат! В той же филармонии была уборщица тетя Маня: если ей вздумалось мыть пол, она выгоняла со сцены симфонический оркестр. – А ну выходите, мне надо убирать! Прервали генеральную репетицию, вышли. Она убрала, кричит: – Идите играйте себе! От нее я услышал лучшую рецензию на свое выступление. Она подошла ко мне после спектакля и заметила: – Вы неплохой артист, товарищ Карцев, но вы сильно пересаливаете лицом! Прилетаю в Одессу, меня не встречают. Таксисты толпой: – О, давай подвезу за полцены! – Давай за четверть цены! Один подошел, отвел в сторону: – Я тебя везу бесплатно, но ты будешь меня слушать! Он повез меня в роддом – показать, где он родился. Потом повез в школу, где он учился, в ЗАГС, где он женился, на кладбище, где лежит его мама. Он возил меня часа два, и когда мы подъехали к гостинице, сказал: – Знаешь, мой брат уехал в Америку лет тридцать тому назад. Он живет вот так! – и показал выше головы. – Я здесь эти тридцать лет живу вот так! – и провел по горлу. – Так из-за такого кусочка я должен уезжать?! …и там Одесситы на Брайтоне, как у себя дома, разговаривают через дорогу, почти все знают друг друга – кто с кем, кто куда и зачем. Встречает меня женщина: – О! Я: – Что «о!»? Она: – Ничего! В гастрономе «Интернешнл» на Брайтоне есть все. Бычки в томате, дунайская селедка, свекольник, соленья – ну все! Хозяин – мой друг детства Марик, в магазине работают только его родственники – дяди, тети, сестры, племянники. Мы пришли с Витей покупать продукты. Марик со второго этажа дал команду сделать нам скидку двадцать пять процентов. Сказал громко – чтоб слышали все. Мы покупаем колбасу, мясо, рыбу, берем две селедочки, и продавщица берет с нас полную стоимость. Мы говорим: – Марик же сказал – скидка! Она: – Ой! Что вы его слушаете!.. Оказалось, это его теща за прилавком. Он сказал: – Зачем вы к ней пошли, она даже мне не делает скидку!.. Моя тетя Поля уехала с дочкой в Америку давно. В Одессе жила плохо, в Америке тоже. И вот я прилетаю в очередной раз в Нью-Йорк – она прекрасно выглядит, в пенсне, красиво одета. Я спрашиваю: – В чем дело, тетя Поля? – Ой, что ты знаешь! У меня оказался талант, я открыла кабинет – маникюр, педикюр, макияж. У меня очередь, запись, ходят американки! – Ну а как с языком? Вы уже говорите? – И не говорю, и не хочу! – Почему? – Я не хочу коверкать свой! – Ну хорошо, а люди, которые по-русски не говорят? С ними как?! – Американки – они как лошадь: стучу по правой – дают правую, стучу по левой – дают левую!.. Еще эти, в магазине, вьетнамцы, – ни бум-бум по-русски. Я беру альбом и рисую. Рисую морковку, капусту, нарисовала яички. Он не понял. Я дорисовала все остальное – и он тут же сообразил!.. Так зачем мне их язык?! Иду я как-то по Брайтону – ищу, где можно отремонтировать фотоаппарат (не работает вспышка), – и встречаю знакомого. А у него есть привычка: когда разговаривает, все время смотрит не на собеседника, а по сторонам. – Ну что слышно? Чего ты здесь? – Иду чинить фотоаппарат. – Покажи! И, едва взглянув, бросает его в урну. – Леня, ты что?! – возмущаюсь я и чуть ли не с головой ныряю в эту урну. – Что ты делаешь?! – У нас не чинят, – отрезает он. – У нас выбрасывают. И тут же, без паузы: – Что слышно в Одессе? Как «Черноморец»? Где ты выступаешь? – В школе, – отвечаю, все еще роясь в урне. – Я приду, – говорит он, – со всей семьей. Не волнуйся, я взял билеты. Идем, мусорщик!.. Переходим мы дорогу, заходим в магазин – там висят дубленки, кожаные пальто. – Гриша! – с порога кричит мой спутник. – Дай ему фотоаппарат! – Леня, какой фотоаппарат! – оторопел тот. – Ты что, не видишь, чем мы торгуем?! – Дай фотоаппарат! Не видишь, что ли, кто это! – Вижу, ну и что! – Дай ему фотоаппарат! Через пару минут на прилавке лежал десяток фотоаппаратов. – Выбирай, – приказал Леня. Я выбрал. – Дай ему пленку! – приказал он Грише. – Он заряжен. – Тогда сфотографируй нас! А когда мы уже уходили, он обратился к хозяину: – Гриша, позвони мне! У меня есть для тебя товар!.. Это тоже Одесса. Которая уже там, на Брайтоне. …Да, мой город дал сильный крен, он вот-вот опрокинется и уйдет под воду, как подбитый кит. Но кое-что осталось. Остались блестки одесского разговора. Это неистребимо, это в генах, и по этому коду я всегда узнаю Одессу – что на Приморском бульваре, что на брайтонской дощатой набережной. И оттого я твердо знаю: как бы Одесса ни менялась – все равно она останется Одессой. Жизнь и сцена Приглашение к Райкину Одесса В конце пятидесятых я участвовал в самодеятельности в трех местах: на швейной фабрике, во Дворце культуры моряков и в Доме культуры промкооперации. В ДК моряков я выступал в эстрадном коллективе, надевал маски-носы и исполнял миниатюры типа «Сон и сновидения», «Парикмахерская». Принимали меня на ура на всех вечерах и конкурсах. Я участвовал во всех районных и городских смотрах и даже в республиканских и всесоюзных конкурсах в Москве. Там, во Дворце моряков, у меня появился партнер Леша, мы с ним разыгрывали сценки вдвоем. Когда в Москве на конкурсе в ДК железнодорожников мы должны были представлять Одессу, он напился, и я играл за двоих. Маевская, директор ДК моряков, была в шоке и выгнала Лешу. В это время в драмкружке дворца заболел исполнитель небольшого эпизода, и меня пригласили сыграть немца. Там немцы допрашивали русского матроса (как сейчас помню, им был Толя Коган), он вырывался и бил меня по голове с криком: «Смотри, как умирает русский матрос!» – и я должен был упасть. Я придумал себе смешное падение – как танец. И на премьере я падал минут двадцать. Режиссер за кулисами кричал: «Падай, сволочь! Падай!..» А я не слышал. Публика хохотала, я был доволен. Я продолжал падать… Тут матрос Коган дал мне по голове по-настоящему, и я начал танец умирающего немца… Меня били уже и немцы, и свои, а я еще долго уползал в кулисы под хохот и аплодисменты зрителей… Спектакль с трудом доиграли, и, когда дали занавес, режиссер подбежал ко мне и прошипел: «Чтоб я тебя больше не видел! Придурок! Бездарь!» Зато какой был смех!.. Я тогда еще не понимал, что смешно – это еще не все, что смех не должен быть самоцелью. Потом я нашел нового партнера – Гарика Браславского, мы с ним исполняли миниатюры, куплеты. В шестидесятые годы огромную популярность в стране приобрели СТЭМы – студенческие театры миниатюр. Они были в каждом институте, а в некоторых городах эта эпидемия приняла профессиональные формы. Так возникли знаменитые студия «Наш дом» при МГУ – в Москве или студия ЛЭТИ – в Ленинграде. Так возник в Одессе легендарный «Парнас-2». Поначалу это был просто студенческий театр миниатюр, но потом он перерос в городской. В его спектаклях играли Жванецкий, Ильченко, Кофф, Лозовский и другие. Они выступали в институте инженеров морского флота и в городе. Меня приглашали туда, но я оставался во Дворце моряков. И еще я выступал в портклубе, играл на домре, участвовал в танцевальном коллективе, занимался пантомимой. Пытался поступать в театральное училище. Увы! Смеялись, но не принимали. Вы, говорили, испорчены. И лишь когда у меня случился конфликт с партнером, я перешел в «Парнас-2». (Как раз в это время Витя Ильченко оттуда ушел и создал свою труппу, где сам ставил Чапека.) В «Парнасе» работали профессиональные режиссеры, а тексты и музыку писали сами актеры. Там было много красивых женщин и умных мужчин, и мой приход остался почти незамеченным. Я был зажат: все они были с высшим образованием – инженеры, врачи, философы, а я с улицы и с десятью классами… Репетировали спектакль «Я иду по Главной улице». Я исправно ходил на репетиции, и через полгода или год режиссер поручил мне роль трамвайного вора. Видимо, я играл смешно, на меня начали обращать внимание. Я расхрабрился и придумал пантомиму с Давидом Макаревским (он весил сто пятьдесят кило, а я сорок семь), которая называлась «Братья Макакац», – она вошла в обозрение «Как пройти на Дерибасовскую». И еще мне дали монолог «работника культуры», который разносит спектакль в пух и прах. И вот премьера в Одессе. Мои номера имеют успех. Затем гастроли в Прибалтике, Ленинграде – и везде нас принимают на ура. Я влюбляюсь в одну девушку, но она об этом не знает и смотрит на меня свысока (хотя сама, между прочим, чуть ли не на голову ниже). Тем временем я продолжаю работать наладчиком на одесской швейной фабрике за тысячу двести рублей. Но мечтаю о сцене. И решаю ехать в Москву, в цирковое училище – поступать на единственное в СССР эстрадное отделение. Это училище окончил мой брат: он стал знаменитым фокусником, работал в цирке, на эстраде. Конкурс был огромный. Первые два тура я прошел спокойно. Показал пантомиму, прочитал басню, исполнил монолог Жванецкого. На третьем туре мне задали такой этюд: я ночной сторож, который боится шорохов, мышей, комаров. Я решил все это оформить музыкой и сказал пианистке: следите за мной и играйте по состоянию. Когда аккомпаниаторша брала аккорд и смотрела в мою сторону, у нее начиналась истерика… Она хохотала и заражала комиссию. Строгие члены комиссии прикрывали рот рукой, давясь от смеха. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/roman-karcev/prisnilsya-mne-chaplin/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 109.00 руб.