Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Платье для амазонки. Фемслеш-ностальгия

Платье для амазонки. Фемслеш-ностальгия
Платье для амазонки. Фемслеш-ностальгия Анастасия Молчанова Не всех докторов Старой Англии зовут Уотсон, не всех детективов – Холмс. Лишь некоторых, и кое-кто из них – женщины.Нежные чувства, запретные страсти не для аскетичной мисс Холмс, но даже великим детективам хочется счастья!Над бездной разочарования девушку ловит некий доктор Уотсон – больше похожий на Шерлока Холмса или Наполеона преступного мира…Как любить, не ранясь тонкостью? Как дарить милосердие не только ближним, но и для начала себе? Загадки для великого ума и великого сердца. Платье для амазонки Фемслеш-ностальгия Анастасия Молчанова Иллюстратор Елизавета Воронина Редактор Анна Лобанова Корректор Анна Лобанова © Анастасия Молчанова, 2020 © Елизавета Воронина, иллюстрации, 2020 ISBN 978-5-4498-0294-1 Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero Бирюзовое платье 1. Коварство и любовь миссис Хадсон Убирая со стола, наша хозяйка искоса глянула на нас. – Две такие замечательные молодые леди – и вновь ужинают в одиночестве. Я сел на диван, по-турецки поджав ноги, и стал неспешно раскуривать трубку. Этот длительный и довольно муторный ритуал даже больше, чем само курение, помогал обмануть разум. – А вы, миссис Хадсон, предпочли бы, чтобы мы водили в ваш дом кавалеров? Каждую ночь – разных? – Что вы такое говорите, дорогая! – укоризненно воскликнула моя соседка. Ах, как явственно звучал в её голосе испуг! Признаюсь, моему самолюбию это польстило, но я сделал вид, что не слышал. Миссис Хадсон скептически поглядела на меня. – Мисс Холмс, зачем вы пытаетесь выглядеть грубее, чем вы есть? Приходит время, когда леди должна позаботиться об устройстве своей судьбы, о своём будущем. И с чего она вздумала сегодня учить нас жить? Я постарался как можно строже поглядеть на неё. – Что касается меня, миссис Хадсон, то моя судьба давно уже определена. Вы знаете, что я не принадлежу к бесноватым суфражисткам, которые от бессилия устраивают погромы и бьют стёкла, словно шкодливые мальчишки-оборванцы, но я вполне в состоянии обеспечить своё будущее самостоятельно: моя профессия даёт такую возможность. – Но, согласитесь, частный детектив – занятие не для благородной, благоразумной и пока ещё молодой леди, – чинно возразила миссис Хадсон. Я усмехнулся. – Во-первых, частный детектив-консультант, а во-вторых, – почему же? Потому что не женское дело? Потому что и у мужчин порой кишка тонка, а тут вдруг сущее недоразумение, выскочка женского пола смеет задирать нос? Наша патронесса покачала головой. – Мисс Холмс, вы же знаете, что я не это хотела сказать. – Неужели? – Вам пора замуж. Именно к этой мысли она пыталась подвести каждый разговор вот уже несколько дней, а за последние две недели слишком часто заговаривала о прелестях семейной жизни, вспоминая покойного мужа. Впрочем, некоторые обмолвки позволяли предположить, что супруги сосуществовали далеко не так безоблачно, как даже ей самой теперь виделось. Мне всегда становилось не по себе, когда она вынуждала всё это выслушивать. Но что мне до столь бесцеремонных упрёков? Хуже, однако, что наша любезная хозяйка заводила шарманку при Уотсон. – Не ваше собачье дело, кому что пора, а что нет, – спокойно заметил я. – Ведь я же не говорю, куда вам самое время, миссис Хадсон. Почтенная миссис на минуту как будто потеряла дар речи и, похоже, всерьёз оскорбилась. Однако забавнее всего было наблюдать, как она сдерживает негодование. – Грубиянка. Честное слово, мисс Холмс, не знай я вас как благороднейшую и достойнейшую леди, попросила бы покинуть мой дом. – Поверьте, мой ответ был не грубее ваших благопристойных благопожеланий. Давайте хотя бы сегодня обойдёмся без неприличных намёков, завуалированных под нравоучения. Ваши старания бесполезны, и вы знаете почему. – Я знаю: вам нужен тот, кто будет вас оберегать. В современном мире каждой девушке нужна защита. – Увы, это также не лучший аргумент, миссис Хадсон. Моя профессия требует умения справляться с такой задачей самостоятельно. Со мной до сих пор всё в порядке – вот вам мой контраргумент. – Просто везение, моя дорогая. – Вы находите? А по моему скромному мнению, везения не бывает. Всё, что у нас есть, мы получаем благодаря нашим усилиям. – Лучше подумайте о том, чего у вас нет благодаря вашим упорным усилиям, дорогая моя мисс. – Я не хочу, миссис Хадсон, уподобляться несчастным, считающим, что они ничего не значат в современном мире, пока – и если – не выйдут замуж. Какая дикость! Но ещё хуже бежать к алтарю только из желания устроить свою судьбу или обрести защиту: это лицемерие и обман. Никто не достоин такого утилитаризма, даже мужчина. – Соглашусь, вы замечательный теоретик, мисс Холмс. Но вам не хватает практики в отношениях, поэтому вы всё представляете в чёрно-белых тонах, а реальная жизнь чуть-чуть сложнее и ярче. Ну, если вам что-то не нравится, можете никому не уподобляться. Просто сделайте то, что вам советуют. – Верите ли, женщина может честно добиться всего и без мужчины. Моя жизнь тому – подтверждение, и в данном случае я не считаю себя кем-то исключительным или особенным. Да и вашу предприимчивость также можно приводить в пример. Только, пожалуйста, не подумайте, что я вас обвиняю в лицемерии или наивности. Благоразумная домовладелица скорчила рассерженную мину, словно плохая актриса. – Что? Вы обвиняете меня в лицемерии? Меня?! Сами же знаете, что речь о другом! – Не сердитесь, любезная миссис Хадсон, прошу вас! – горячо взмолилась Уотсон, подлетев к ней и прижимая руки к груди. – Холмс вовсе не хотела вас обидеть. Вы же знаете, что она вас уважает и очень высоко ценит. – Хорошенькое уважение! – проворчала хозяйка, всплеснув руками. – А ведь я добра вам обеим желаю, потому что люблю как дочерей. И хочу, чтобы вы наконец… – Поздно, миссис Хадсон, – сказал я, затянувшись трубкой. – Дорогая моя, так чем дальше, тем будет всё труднее! – Почему же труднее? – вновь вмешалась Уотсон. – Это ещё и от жизненных обстоятельств зависит. Если хотите, от судьбы. – Милочка моя, – назидательно обратилась к ней наша добрая покровительница, – знаете, в юности кажется, что некуда торопиться, что всё ещё только впереди, где-то очень далеко, а на самом деле не успеете глазом моргнуть, как состаритесь! – Ну да, по-вашему, я уже старуха, – усмехнулся я. – Мисс Холмс, я этого не говорила! Вечно вы всё переиначиваете! – снова взъярилась миссис Хадсон. – Сами только что согласились: поздно! Похоже, победа была за мной, и я позволил себе улыбнуться. – Конечно. Уже девять часов. Для вас ведь поздно. Видимо, нашей ревностной блюстительнице общественной нравственности ответить было нечего. Недовольно надувшись, она взялась наконец-то за поднос с посудой и гордо поплыла вон из гостиной. – Позвольте, я вам помогу! – Уотсон поскакала вслед. Оставшись в гостиной один, я откинулся на спинку дивана, запрокинул голову и стал разглядывать розочку на потолке, знакомую до мельчайшего завитка. Впрочем, вместо мёртвой гипсовой лепнины я предпочёл бы любоваться красотой совсем другого цветка – того, о котором я не смел даже мечтать. Конечно, мне надо было пойти на кухню и тщательно контролировать, что же коварная хозяйка нашёптывает моей соседке. Но мне, если честно, было уже всё равно. Да и миссис Хадсон вполне понимала: если она сболтнёт лишнее, это окажется чревато неприятностями для неё же самой. Я знал, что скоро всё закончится. Не знал только, что мне делать. Наконец Уотсон вернулась. Порывисто кинувшись ко мне и обвив меня руками, она положила маленькую, аккуратно убранную головушку мне на плечо. Я вздрогнул и пристально взглянул на неё: неужели старая перечница посмела ей что-то накапать на мозги?! – Что вы, Уотсон? – Холмс, – протянула моя соседка. Похоже, она в самом деле приуныла. – А правда, выйдете вы замуж – и я останусь без вас. Говорится же, что миссис мисс не подруга. – Уотсон, что за глупости? Вот уж чего я не собираюсь делать – это выходить замуж. Битый час толковали с нашей благодетельницей, а теперь ещё вас убеждать? Нет-нет-нет! C’est pas possible![1 - Это невозможно! (фр.)] Она подняла голову и серьёзно поглядела на меня своими большими глазами – чистыми, прозрачно-синими. – Не зарекайтесь. Меня её серьёзность умилила. – Я отвечаю за свои слова. Да и кого бы вы прочили мне в женихи? Форбса? Грегсона? Лестрейда? Разве кто-нибудь из них отважится жениться на девушке, превосходящей их в умении раскрывать преступления и, хуже того, логически мыслить? Неуверенная улыбка утончила её потемневшие губы. – Вы правы. Никто из них вас не стоит. Но можно было бы подумать о ком-то из ваших клиентов: среди них много достойных молодых людей. – Уотсон, это противоречит профессиональной этике. Вот что бы вы сказали, если бы врач завёл отношения с кем-то из пациенток? Его связывает клятва Гиппократа. – Ну, тут несколько другое. – Прямая аналогия. У меня тоже кодекс профессиональной этики, и преступать его я не вправе. Она вздохнула с облегчением, как мне показалось, и вновь положила голову на моё плечо, принявшись мурлыкать невнятную мелодию. У меня немного затекли ноги, но я боялся пошевелиться – лишь бы только не разомкнуть объятий, не отпугнуть от себя этой бабочки, вдруг впорхнувшей в мою жизнь и поселившейся не только под одной крышей со мной, но и в моём сердце. Меня с юности привлекали женщины – изысканные и утончённые, тихие и мягкие, тёплые и нежные, благородные и загадочные, порой немного легкомысленные и доверчивые. Мне всегда хотелось быть сильной и служить им опорой и защитой. А впрочем… сильным. А Уотсон… Моя любовь к ней родилась почти сразу после нашего знакомства. Теперь я уже могу сказать «почти сразу» – и признаться себе в этой страсти. Не так уж намного она младше меня: четыре года – велика ли разница? Но Уотсон – не такая, как все остальные. Иногда поражала необыкновенным и непредсказуемым сочетанием серьёзности, обстоятельности с поистине детским легкомыслием и неиссякаемой жизнерадостностью. Как же мне порой хотелось, чтобы её тело, плотное и сильное, стало моим! Чтобы мне было позволено любить её, обнимать – и не страшиться непонимания! Я осторожно погладил её плечо. И хорошо, что я всё же не был мужчиной, иначе моё волнение оказалось бы чересчур уж очевидным. – А вы, Уотсон? Она встрепенулась и поглядела на меня, подняв редкие рыженькие брови, тонкими волосками едва заметно соединяющиеся на переносице. – Что я? – У вас уже есть кто-нибудь на примете? Слишком вы оживились. – Я постарался говорить как можно холоднее, даже скептично, и отвернулся, чтобы вновь сделать затяжку, но прелестная бабочка вдруг перехватила мою руку. – Ах, зачем вы курите? Это ведь вредно. Да и я этой гадостью дышу. От прикосновения её тёплых, твёрдых пальцев – они выдавали волевой характер – меня окатила волна нежности и я замер. Фея взяла трубку из моей руки и с любопытством осмотрела её. – Не понимаю, что здесь может быть такого привлекательного. – А вы попробуйте, Уотсон. Вдруг понравится. Похоже, она не заметила моей иронии и, отложив трубку на стол, заявила: – Нет, не хочу. Вы были бы немного помягче с миссис Хадсон. Боюсь, однажды вы доведёте её до белого каления и она в сердцах сделает то, о чём мы трое потом будем сожалеть. Я вновь запрокинул голову и устремил взгляд в потолок. – Вы тоже станете говорить, что я невоспитанная и грубая, что моё поведение неприемлемо, что мне место на рынке, а не в приличном обществе? – Нет, как можно! Вы замечательная! Просто у вас такой характер. Если бы вы родились в античную эпоху, то стали бы предводительницей амазонок и скакали бы на коне впереди войска. Знаете, я тут подумала, что вы прекрасно будете смотреться в мужском костюме. – Что ещё за фантазии? – вздохнул я, закрывая глаза. – К чему мне он? – Вам подойдёт: вы высокая и стройная. На самом деле «высокая и стройная» больше походило на «длинная и худая как щепка». – И как вам не стыдно, Уотсон. – А помните, как хорошо мужской костюм смотрелся на Ирен Адлер? Думаю, вам он будет к лицу гораздо больше. Я высвободился из объятий, слез с дивана и встал за столом. Трубка погасла, и теперь её надо было раскуривать заново. Я постучал ею о пепельницу, но, похоже, пепел застрял внутри. Меня это раздражало. Зачем заговаривать об этой женщине? Разве Уотсон не знала, как неприятны мне воспоминания о ней? И проклятый пепел никак не вытряхивался! – Чёрт побери! – Я швырнул трубку на стол и отвернулся к окну. – Простите, я, наверно, не то сказала, – растерялась моя компаньонка, но тут же защебетала, избавив меня от необходимости что-то отвечать: – Я слышала, в нынешнем сезоне в моде опять голубое. Вам бы подошло. Но если не хотите мужской костюм… Знаете, у меня появилась мечта: сшить вам голубое платье! Такого аквамаринового оттенка… Строгого элегантного покроя… Что бы значила эта затейливость? Я обернулся. – Зачем? – Ну, вы всё время в чёрном да в чёрном… Ну, иногда в тёмно-синем. Вот я и подумала, что вы, быть может, захотите разнообразить гардероб. Потом закажем новую шляпку… – Не вижу необходимости. Да и к тому же аквамариновый, скорее, подойдёт вам. – Ну, не аквамариновый, так бирюзовый. Смотрите, что я придумала. Вот тут так подсобрать в складочки, рукавчик сузить здесь, тут пустить полоску кружев – непременно более тёмного оттенка, а тут… Пока она показывала на себе все задумки, я делал вид, что увлечённо навожу порядок на каминной полке. Пожалуй, моя верная спутница замыслила грандиозные планы, только чтобы занять меня в дни вынужденного безделья. – Что ж, если вы решили вспомнить детство, но вам уже неловко играть в куклы, то я в вашем распоряжении. Но только до тех пор, пока сюда не явится клиент и не предложит достойную внимания загадку. Такое объяснение, кажется, устраивало нас обоих. 2. Ноктюрн Ночью сон ко мне не шёл. Я лежал в темноте и смотрел на отсветы фонарей в перекрестьях бликов холодного светила. В полнолуние я всегда плохо сплю. Бывает, луна заглядывает в окна, будит среди ночи – и до утра не уснуть. Но с тех самых пор, как моё имя стало известно, я предпочитаю не закрывать шторы и не спать во мраке: если кто-то из тех, у кого на меня зуб, внезапно сюда наведается, мне будет труднее ориентироваться в пространстве и сопротивляться. Но даже лунного света вполне достаточно. Сплю я всегда чутко и сквозь сон способен уловить звуки приближающейся опасности, так что не страх оказаться беспомощным, как, впрочем, и не полнолуние, стал причиной бессонницы. Иные мысли приходят только ночью – пожалуй, они самые искренние. Несмотря на все инсинуации, добрая миссис Хадсон была права. Природой женщине предначертано создать семью, стать хранительницей очага и воспитывать детей. Безусловно, теорию «трёх К» придумали мужчины, но нельзя не согласиться с тем, что материнство – основная потребность женщины. Нет, про себя я, пожалуй, не мог такого сказать. У меня иное предназначение – не дарить жизнь, а сохранять её, по мере сил и возможностей борясь с несправедливостью и защищая других. Но она… Я не мог до конца дней своих держать её около себя. Просто не имел права. А обрести на краткий миг счастье и потом навсегда потерять – нет, такое выше моих сил. Но я ждал этого и боялся. С детства во мне воспитывали убеждение, что физическая близость, любовь, да и просто обычная ласка – нечто сродни наркотику: попробовав раз, всё время будешь нуждаться, а значит, зависеть. Теперь же мне довелось на себе почувствовать, насколько надуманы подобные опасения. Даже не вкусив презренного плода, трудно – ох как трудно! – избавиться от желаний! Да и нужно ли? Может быть, решись я, мы бы стали близки настолько, насколько физически возможно. Да, я ждал слов любви, жаждал их. Но, даже если бы они прозвучали, я бы всё равно ответил: «Не верю». Меня – по-настоящему любить? Привязаться ко мне – получится, ведь и к фонарному столбу прикипишь, если он с тобой под одной крышей, – но любить? Кто-то из философов – кажется, Кьеркегор – недоумевал: разве можно любить странное, безобразное существо с узкими плечами и широким тазом – женщину? Ну, кто что находит безобразным. Мне женская натура никогда и ни в малейшей степени не казалась отталкивающей. Если только речь не шла о моём теле. Прежде, когда я разглядывал себя в зеркале, мне становилось неприятно, муторно. Казалось, будто там вовсе не я, а кто-то чужой. Это неимоверно худое тело всегда виделось мне кривым, неправильным, а руки и ноги – слишком костлявыми. Словно оно и не мужское, и не женское, а так, недоразумение, недоделка. Да, самым логичным было чуждаться его – и я так и делал. Пожалуй, я завидовал Ирен Адлер – её женской красоте и вместе с тем блестящему умению перевоплощаться в мужской образ. Завидовал, но и восхищался. Она очаровала меня и долго ещё приходила в сладких, неуловимых снах. Но теперь я больше не хотел о ней вспоминать: слишком горчили эти несбывшиеся грёзы и тот урок, что она мне преподала. Каким-то непостижимым чутьём Уотсон всё понимала. По крайней мере, так мне казалось. Нет, дело отнюдь не во внешнем атрибуте – мужской одежде, а во внутреннем ощущении соответствия, в чувстве собственной «правильности». Милая, добрая девочка! Если ты так желаешь хоть сшить мне бирюзовое платье, хоть обрядить меня в мужской костюм – отныне я не буду слишком строго относиться к твоим экстравагантным идеям. И сон сомкнул мне веки. 3. К Мэри Морстен На следующий день моя компаньонка всерьёз взялась за великую миссию. – Чтобы шить платье, сначала нужно снять мерки, – заявила она. – Логично. Она звонко засмеялась, так что немного пухленькие щёчки её едва заметно покраснели, и, схватив меня за руку, потащила в свою комнату. Мерная лента и блокнот уже лежали наготове и – более того – набросок выкройки уже красовался на отдельном листе. – Да, Уотсон, если вам взбредёт в голову мысль, то вы не успокоитесь, пока не воплотите её, – заметил я. Она лукаво усмехнулась и деловито повесила на шею мерную ленту. – Чтобы измерения получились точными, вам придётся снять платье, – начала она и, важно подняв голову, приказала тоном профессора медицины на обходе: – Раздевайтесь. Я пожал плечами. – Пожалуйста, доктор. Отвернувшись, я расстегнул пуговицы и вылез из платья и почти всего белья, оставшись в рубашке и нижней юбке. Обойдя вокруг, Уотсон внимательно меня оглядела. В самом деле, я чувствовал себя на приёме у врача. Я привык щекотать себе нервы нашей невинной близостью, но мне стало немного грустно: было бы возможно даже это, если бы я признался в своих чувствах и попытался на что-то претендовать? Конечно, нет. Впрочем, я умел не выглядеть подавленно, не смущаться, не краснеть и ничем не выдавать страсть к этой пылкой, горячей девушке, даже когда она по-сестрински обнимала меня. Я ведь просто мыслящая машина, а не человек. И теперь я оставался абсолютно спокоен. – Что ж, такой фасон должен вам пойти. Как вы считаете? – Ну, если не пойдёт, я буду носить это платье исключительно при вас, чтобы вы могли лицезреть результат своей работы. – И мучиться угрызениями совести? – притворно возмутилась она. – Очень любезно с вашей стороны, дорогая. Я усмехнулся, а Уотсон начала процедуру, не упуская ни одного нужного антропометрического параметра. Несколько необычно, но вместе с тем и приятно. Её руки нежно и легко касались меня, и мной овладевало тёплое чувство расслабленности, по телу бежали мурашки. Нет, конечно, нет: если бы она всё знала, такое стало бы решительно невозможно, но простота нашей формальной, совершенно ничего не значащей интимности всё больше пьянила меня. – У вас такая красивая фигура, что вряд ли её можно сильно испортить неудачно подобранным фасоном. – Уотсон, не говорите ерунды. – Нет, правда. Хотела бы я иметь такое прекрасное сложение. – Глупости какие вы… Я хотел возразить, что её фигура по всем античным канонам намного совершеннее, но внезапно почувствовал, как её руки обвили мою талию и моя новоявленная модистка вдруг ни с того ни с сего прижалась ко мне, так что я невольно вытянулся и подался назад. – Ах, Холмс, я прямо-таки влюблена в вас. Я вздрогнул. Боже! Не ослышался ли я?! – Что? – Я в вас влюблена, – промурлыкала она и стала тереться лицом о мою грудь. И моё тело предательски приняло эти ласки. – Вечно вы вздор болтаете, Уотсон. Подобными словами просто так не разбрасываются. Пустите, мне холодно. – Но ведь вы вся горите, – она подняла на меня лукавый нежный взгляд. – Зачем же вы так резки? Вы же любите меня? Как женщина женщину. – Что? Это как? Вы рехнулись? – Я всё знаю. А теперь, после того как миссис Хадсон всё мне рассказала о вас… – Глупая провокация скучающей бездельницы. Нашли кого слушать! Ну, я устрою старой карге! – Пусть провокация. Теперь не всё ли равно? Лучше обнимите меня скорее! – Она вдруг прямо через рубашку стала покрывать поцелуями мою грудь. – Любишь меня? Скажи, что любишь. Скажи! Скажи! – Какого?.. – я хотел оттолкнуть её, но, вместо этого, руки почему-то сами обняли её – вцепились в столь желанное тело и не собирались отпускать. Она вздохнула, видимо, не ожидая, что я так крепко стисну её. – Люблю! Люблю! Люблю! Мне хотелось, чтобы она стала моей, хотелось обладать ею, хотелось, чтобы она принадлежала мне. Я приподнял её и, скорее положив на постель, дрожащими пальцами стал расстёгивать и стаскивать её одежду. – Я хочу знать, что это такое. Покажи мне, как оно бывает, – прошептала моя возлюбленная. – Элементарно, Уотсон… Я не слышал своего голоса. Мне показалось, я его лишился и мой ответ прозвучал только у меня голове. Возможно, всё действительно происходило лишь в моём воображении. Сколько я грезил о таком блаженстве! Как часто мне хотелось раздеть её, увидеть нагой, абсолютно без одежды – чтобы восхититься и, словно дар, принести ей моё благоговение, моё преклонение. Мне хотелось бережно ласкать её, покрыть поцелуями всю: от пальчиков на ногах до кончиков ушей, до самой макушки – или наоборот. Потому что каждая клеточка её тела мне была одинаково дорога. Мне хотелось доказать ей, что в моей страсти нет ничего грязного или низкого, что я люблю её всю, целиком – вовсе не за то, что у неё некие соблазнительные формы, а за то, что она – это она. Как чисты и воздушны были мои мечты! Все они словно вмиг улетучились, когда дошло до дела. С жадностью скряги я целовал её восхитительно мягкие прелести. Руки мои, одеревеневшие от перевозбуждения, словно помимо воли лихорадочно обнимали и ласкали её, уже не соразмеряя сил. Любовное исступление полностью овладело моим рассудком, но я чувствовал, как её тело страстно отвечает мне, видел, как она закрыла затуманенные глаза и прекрасное лицо её исказила гримаса сладострастия. Я припал к её полуоткрытым губам и чуть не задушил её нежностью, едва не задохнувшись сам. Она забилась подо мной и наконец начала замирать. Утолив первую страсть, я крепко прижал её к себе и продолжал неторопливые ласки: ни на секунду не хотелось отпускать её. Я лепетал невероятный любовный бред – и мечтал бы вечно бредить так. – Как хорошо! – выдохнула она. Я улыбнулся, гладя и целуя линию роста её мягких, немного вьющихся рыженьких волос, которую мне так давно хотелось целовать. – Ещё не всё. Я не ждал взаимных ласк: мне было достаточно обладать ею. Но она ещё крепче прижалась ко мне и стала пылко целовать. Весь день и всю ночь мы провели в объятьях друг друга. Я совершенно опьянел от счастья и всё никак не мог поверить в реальность происходящего. Неужели эта неземная, сказочная фея стала моей? Но, наверное, и не стоило верить: утром она начала собирать вещи. – Что это значит? – спросил я с замиранием сердца. – Я ухожу. – Куда? Скажи: я всё равно узнаю. – К Мэри Морстен. – Ты любишь её? Она с наигранным удивлением захлопала ресницами и промолчала. – Чёрт побери! Ответь же! Я к тебе обращаюсь! – Не сердись, прошу. Так нужно, – она ласково взглянула на меня и погладила моё предплечье. – Кому нужно? Ты рехнулась?! – Я крепко схватил её за руку. – После всего, что произошло? Я же люблю тебя! – Разве между нами любовь? – А что же?! Она окинула меня ледяным взглядом и высвободилась. – Не смешите меня. Вы ведь женщина. До сих пор я несколько сомневалась, но теперь убедилась. Увы! – Сомневалась? В чём? То есть, окажись я переодетым мужчиной и обманывай тебя всё это время, вышло бы лучше? Она улыбнулась без тени смущения. – Во всяком случае, проще. Меня трясло, я не понимал, что сделал неправильно. – Ты затеяла игру со мной лишь для того, чтобы убедиться, кто я? – О, нет, я и так знаю. – Тогда зачем? Я тебя никуда не отпущу, тем более к этой глупой кукле, пустышке. Разве она будет тебя любить так сильно, как я? Она с укором покачала головой: – Нехорошо так говорить. Не сердись, пожалуйста, но ты меня не удержишь. Я не твоя собственность. – Нет, ты моя, потому что я тебя люблю! Мне незачем твоя любовь, обойдусь и без неё, поверь, но мне нужна ты. Можешь даже презирать, но не оставляй меня! Я взял её за плечи, но она вздохнула и отстранилась. – Отпусти. Раздавленный таким хладнокровием, я не посмел больше останавливать её. Не знаю, сколько времени я просидел в гостиной после того, как захлопнулась дверь. Словно в тумане я подошёл к столу и достал из ящика пистолет и коробку патронов. Зарядил оружие. И – вдруг явственно, с ужасом поняв, что действительно это сделаю, – кинулся к миссис Хадсон. Завидев меня, она вздрогнула и уронила вышивку. – Господи! Что с вами? Вы плачете? Что вы ещё надумали?! Я сунул оружие ей в руки. – Миссис Хадсон, прошу вас, возьмите, уберите куда-нибудь, пусть пока будет у вас. И ножи тоже все спрячьте, пожалуйста. – Ну… Как скажете, мисс Холмс. А что случилось? – Нет-нет, ничего. Всё в порядке, не волнуйтесь. Просто нервы, пройдёт. Мне нужно побыть в одиночестве. Никогда ещё таких катастроф со мной не случалось, и я чувствовал, что последние силы покидают меня. Ничего не видя и не слыша, я скорее кинулся в свою комнату, чтобы миссис Хадсон не смутилась от моей истерики и не вздумала меня утешать. Меня ждали безысходность, одиночество и пагубное зелье из аптеки, почему-то слывущее лекарством от всех болезней. А через несколько дней принесли посылку на моё имя – коробку с бирюзовым платьем.     26—27 февраля 2008 г. Руку и сердце 1. Расплата Я долго не притрагивался к подарку. Даже смотреть на него было больно. Зачем она сшила его? Что за жестокая насмешка? Я вынужден был признать, что не могу разобраться, почему она так со мной поступила. Я не понимал любимую женщину, самого дорогого, самого важного для меня человека. Так, быть может, я заслужил муки, меня постигшие? В конце концов, кто я? Что я? Странное, неправильное существо – и люблю тех, кого мне любить не положено? В самом деле, стоил ли я любви? А того, чтобы обрести счастье? Такие мысли неотступно преследовали меня. Мне было больно задавать себе все эти вопросы: я знал, как горьки и неизбежны ответы на них. Моя жизнь потеряла привычные смыслы: слишком глубоко я разочаровался – в женщине, которую любил; в любви, оказавшейся всего лишь глупой иллюзией и самообманом; в себе самом. Совершенно обессиленный, я почти несколько дней напролёт не покидал комнаты и просто лежал на постели. Желаний не было, кроме, пожалуй, одного – умереть. Но я запретил себе выходить из своего убежища, а в нём не видел ничего, что помогло бы осуществить такой страшный замысел. Разве что семипроцентный раствор: запас у меня оставался изрядный. Меня трясло в предвкушении: скорее ощутить, как игла упруго прокалывает мою бесчувственную каучуковую плоть и входит внутрь. Стягивание руки жгутом, холод металла и натяжение кожи расслабляли мои накопившие напряжение, дрожащие плечи. И я забывался, уходил в мир исковерканных образов, потусторонних видений, таинственных галлюцинаций. Да и что есть наша жизнь, как не одна большая галлюцинация? В настоящем можно столкнуться с ложью, предательством, жестокостью и равнодушием, а в мире грёз, в мире фантазий ничего этого нет: там ты один и никто не может сделать тебе больно. Но за всё приходится платить. После краткого, мутного забвения я вновь возвращался в реальность, и все переживания, от которых я пытался спрятаться, обрушивались на меня с умноженной силой. Чем успокоеннее и беспечнее я чувствовал себя в моменты транса, тем большей катастрофой оборачивалось пробуждение. Пылая от непрекращающейся головной боли – а она, казалось, иррадиировала по всему телу, будто распадающемуся на куски, – я походил скорее на вырванное из почвы, пожухшее растение, чем на человека. Сами собой из глаз текли слёзы, так что веки мои в конце концов начали опухать и гореть. Подумав однажды, что холодный душ хоть немного облегчил бы мои муки, я решил выйти из комнаты. Едва я открыл дверь, миссис Хадсон, словно хищник, почуявший жертву, подступила ко мне. – Мисс Холмс, как вы себя чувствуете? Послать за врачом? – Нет, всё в порядке. – Вы, наверно, голодны. Совсем ничего не едите. – Спасибо, у меня нет аппетита. – Но заморите же себя! Ей-богу, как живой труп, смотреть страшно, а ведь такая красавица… Мне было больно. – Прошу вас, не говорите со мной. – Господи, отчего же не говорить?! – всплеснула она руками. – У меня сейчас нет настроения, но скоро всё пройдёт. Только не хватало, чтобы она по доброте душевной взялась меня жалеть! Я чувствовал, что ещё немного – и больше не смогу сдерживать слёзы. Наверно, как плачущий ребёнок, который рыдает ещё громче, когда его начинают успокаивать. – Совсем без общения ни один человек не выдержит, а тем более когда случается… – Миссис Хадсон, ради Бога… Зачем вы меня мучаете? Хотите сказать, что я малодушно, трусливо бегу от действительности? Да, я понимаю, прекрасно понимаю. Не травите мне душу. Да, я обманываю себя: я вовсе не сильная, не такая, какой надо быть. Да, я не заслуживаю… Наверно, во всём, что случилось, я сама виновата, потому что… Всё неправильно в моей жизни, всё ложь, всё бессмысленно. Так что ваша забота обо мне совершенно напрасна. Слёзы катились по моим щекам, но я говорил как можно твёрже и спокойнее, стараясь сдержать дрожь в голосе. Я знал, что буду стыдиться своей откровенности, но мне в самом деле нужно было всё это выразить кому-то. Миссис Хадсон глядела на меня внимательно и едва ли не сердито. – Дорогая мисс Холмс, знаете что я вам скажу? Гоните от себя такие мысли. Бегите-ка на улицу, погуляйте: может быть, встретите кого-то из старых знакомых. Это пойдёт вам только на пользу. Я был не в состоянии куда-то идти, заставлять себя поддерживать с кем-то светские беседы и вообще воспринимать окружающий мир – и потому категорично мотнул головой. – Ну, тогда позвольте, я сама кое-что для вас сделаю, – произнесла почтенная домовладелица и, усадив меня на диван, вдруг заговорила негромко и успокаивающе, так что, пока я слушал, мои слёзы высохли: – Мисс Холмс, вы умный человек, и разрешите говорить с вами откровенно. Раз уж мне известна ваша тайна… Несчастную любовь можно лечить только любовью – во всех её проявлениях. И человеку не следует пренебрегать своим телом, иначе оно откажется быть здоровым. Мисс Холмс, и если уж начистоту… Пожалуй, я знаю одну леди, которая могла бы приходить к вам. – Миссис Хадсон! Вот уж не подозревала, что вы водите дружбу с падшими женщинами. – Не будьте так высокомерны. Они тоже люди и достойны сострадания – и, может быть, даже больше, чем кто-либо другой. – Возможно, не спорю. Но покупная любовь – не то, что мне нужно. – Вы так упрямитесь, как будто у вас есть выбор. Или хотите сказать, что ждёте неподдельной, искренней любви? – ехидно спросила старушка. – Я давно уже ничего не жду, миссис Хадсон. Как оказывается, это бывает очень вредно. – Пожалуйста, послушайте меня, мисс Холмс. Вам ведь нужна женщина. Уверяю вас, моя знакомая – честная девушка, замечательная леди, к тому же в вашем вкусе. – Вы меня пугаете своей осведомлённостью. Мне нужна одна-единственная женщина. Другие меня не интересуют. Миссис Хадсон вновь пристально на меня посмотрела и смиренно вздохнула. – Не отказывайтесь от моей помощи, когда она действительно необходима. Ведь я сказала ей. А вы ни в чём не виноваты. Пожалуй, опытная интриганка решила удивить меня ещё и такой глупостью. – Не обольщайтесь: она и без вас всё прекрасно знала. Вашей вины здесь нет, миссис Хадсон, – даже не думайте! Я вас ни в чём не упрекаю. – Вы очень добры, мисс Холмс. Только зря печалитесь: всё проходит и всё меняется. Чтобы больше не выслушивать унизительные увещевания, превозмогая себя, я скорее сбежал в ванную и включил воду на полный напор. В самом деле, наш этический диспут немного взбодрил меня, даже появились некоторые силы для водных процедур. Тоненькая струйка грохотала в ушах водопадом, но в мыслях, кажется, наступила долгожданная тишина. Конечно, миссис Хадсон права: надо что-то предпринимать – действовать, двигаться, иначе болото отчаяния всё глубже затягивало бы меня. Терять всё равно уже нечего. Неотрывно глядя на бушующий поток, я высвободился из одежд. 2. Чаепитие в бирюзовых тонах Я надел то самое бирюзовое платье. Оно оказалось удивительно удобным, будто почти не сковывало движений. Глядя в зеркало, я провёл пальцами по бокам, талии, бёдрам – и почувствовал подтянутость и упругость своего тела. Оно как будто снова приняло форму, воссоединилось из распадающихся частей. Словно склеили разбитый глиняный сосуд. Странное мной овладело ощущение, непривычное, но приятное: я понимал, что та зазеркальная женщина может вызывать желание. Я отнюдь не страдаю нарциссизмом, но мне нравилось то, что я видел в своём отражении. Руки мастерицы даже меня смогли сделать красивой леди, и уж если я обрёл чужими стараниями истинное чудо, может быть, мне и самому стоило хоть что-нибудь сделать – и побороться за своё счастье? Именно тогда я дал себе слово вернуть любовь – чего бы мне это ни стоило. Не могу сказать, что я абсолютно хладнокровно стучал в роковую дверь. Поджилки тряслись, но отступать я не собирался. Открыла мне сама Мэри Морстен. – Ах, мисс Холмс! Какой приятный сюрприз! Рада вас видеть. Проходите же. Удивительное создание! Она, сама невинность, глядела на меня изумленно раскрытыми глазами и сияюще улыбалась. Сколь ни низка человеческая природа, я стараюсь терпимо относиться к людям. Но в ту минуту в моей душе всколыхнулась лишь кипящая смесь раздражения, отвращения и злости. Пожалуй, столь лицемерного существа, как до приторности слащавая, жеманная Мэри Морстен, я в жизни ещё не встречал. Такие гадины строят из себя слабых, невинных овечек и этим затуманивают мозги, расслабляют твою бдительность, но при случае готовы растоптать тебя, словно ты не человек, а лишь досадное недоразумение, преграда на пути ко всё большему расширению их безграничного эгоизма. И неужели такую низкую, пустую женщину можно было предпочесть мне? Разве я настолько хуже её, недостойнее? Я старался глядеть на соперницу как можно строже, что её, однако, мало смущало. Будь моя воля, я собственноручно придушил бы гадюку, но я лишь кивнул и вошёл в дом. К моему удивлению, в гостиной не оказалось той, кого я ожидал увидеть. Там сидела почему-то лишь Кэт Уитни. – Мисс Холмс, добрый день, – приветливо улыбнулась она. – Здравствуйте, миссис Уитни. А что же случилось с мисс Уотсон? Где наша общая знакомая? – О, вы зря беспокоитесь, мисс Холмс. Мисс Уотсон отнюдь не теряет времени даром и каждую секунду вдали от вас проводит с пользой, – улыбаясь, тоненьким голоском пролепетала Мэри Морстен. Однако её слова заставили меня вздрогнуть. Так, значит, самонадеянная разлучница считает, что Уотсон со мной впустую тратила время? Значит, я, по мнению мисс Морстен, не был достоин общества моей дорогой подруги? – Что ж, очень радует. Разумеется, рядом с человеком моей легкомысленной профессии любой барышне стало бы скучно. Кэт Уитни засмеялась. – Так хорошо, что вы нашли время прийти, мисс Холмс, – воскликнула Мэри Морстен, вдруг взяв меня под локоть. – Уотсон всё же рассказала вам? – Зная многолетнюю дружбу мисс Холмс и мисс Уотсон, нечему удивляться, – заметила миссис Уитни. – Но она несносна в своей преданности вам, мисс Холмс. Что вы с ней сделали? Она забыла заповедь: «Не сотвори себе кумира». У меня теперь такое чувство, что весь город знает. Я внимательно глядел на мисс Морстен: она не соображает, что говорит? Или, напротив, прекрасно понимает – и совсем уж изощрённо издевается? Но я принял её игру. – Считаете, она поступила дурно, что призналась вам? – хладнокровно спросил я, освобождаясь от её навязчивых объятий и садясь в кресло. – Делиться с подружками – обычное дело, не так ли? – Конечно-конечно, только… Нет, не подумайте, я знаю, что вам любые секреты можно доверить. Но всё равно… Ах, я слишком взволнована. – Полагаю, чем больше людей будет в курсе, тем вам станет приятнее. – Преждевременная огласка в таком деликатном деле может только навредить, – заметила миссис Уитни. Она вела себя несколько умнее, чем мисс Морстен, хотя и не намного. – Ах, я так счастлива, так счастлива! – возопила мисс Морстен. – Ой, совсем забыла! Чаю, мисс Холмс? Хотите? – Нет, благодарю. Увы, она уже захлопотала и поставила на столик передо мной полную чашку. С каким удовольствием я выплеснул бы этот горячий напиток в её гадкое смеющееся лицо! – Всё так неожиданно! Я имею в виду предложение, – и эта дрянь молитвенно прижала ладони к груди. – Предложение? – переспросил я. – Ну да. Мне ещё никто не предлагал руку и сердце! – Что, простите? – максимально сконцентрировавшись, я глядел на обеих собеседниц. Возможно, яд, который я впрыскивал в себя все последние дни, начал парализовывать мои органы чувств. Или же розыгрыш затянулся. В таком случае, подобных выходок я никому не собирался прощать. – Всё так ново и необычно, – взахлёб продолжала мисс Морстен. – Я теперь невеста! – Мисс Морстен, – как можно резче проговорил я, – вы понимаете, какую ахинею несёте? Или это выше вашего разумения? Позвольте спросить: кто тот счастливец, которого вы облагодетельствуете? Она удивлённо захлопала глазами. – Доктор Уотсон, конечно. Кто же ещё? А почему вы спрашиваете, мисс Холмс? Нет, моя собеседница переходила уже всякие границы. Я вскочил. – Хватит! Неужели вы не отдаёте себе отчёта в том, как пошло, отвратительно себя ведёте?! Я всё могу уяснить, но подлость и лицемерие – грехи, которые ни понять, ни простить нельзя. Обе леди оторопели и с испугом таращились на меня. – Мисс Холмс, о чём вы? – пролепетала мисс Морстен. Бесполезно было тратить на этих глупых куриц время и нервы, и я, ничего больше не говоря, скорее покинул их дом. Меня трясло от обиды и бессильной злости, и я уже решил, что нужно выместить их на каком-нибудь неодушевлённом предмете, нокаутировав, к примеру, матрас дома, – как вдруг едва не наскочил на неё, мою Уотсон. Она вздрогнула, прижала к себе шляпную коробку, которую держала в руках, и прошептала совершенно бессмысленное: – Вы? А я и не знал, как больно видеть страх перед тобой в глазах той, кого любишь. Меня словно полоснули ножом по сердцу. – Да, как видите, я. Всего лишь я. Что вас так напугало, дитя моё? Она вся словно сжалась и подалась назад, лишь быстро проговорив: – Что вы сказали Мэри? – То, что вы уже знаете: что вы моя, что я люблю вас, – твёрдо ответил я. Её лицо на миг исказилось от ужаса, а затем безразлично и печально поблекло. – Сумасшедшая. Зачем вы так сделали? Вам всегда было трудно удержаться от театральных эффектов, но я не знала, что и я у вас – повод для хвастовства. – Было бы перед кем хвастаться. Просто я люблю тебя! Я взял её за плечи и попытался приблизить к себе, но, вздрогнув и отстранившись, она раздражённо прошептала: – Не трогайте меня! И не кричите: на нас смотрят. – Плевать! Я люблю тебя. Мне никто на свете не нужен – только ты. Не бросай меня, прошу. Я не смогу без тебя. Вернись ко мне. Я всё для тебя сделаю, только вернись. Пожалуйста. Прошу тебя, умоляю. Хочешь, ноги твои целовать буду? Хочешь, сейчас на колени перед тобой встану? – Вы готовы валять в грязи платье, которое я вам сшила и которое вам так идёт? Грязь же, грязь. Грязь, а не любовь, – она окинула меня убийственно холодным взглядом ярко-голубых глаз и постучала пальцем по виску. – Вы больны. Вам лечиться надо. – Надо. Ты – моё лекарство. – Я думала, вы не такая. Думала, вы гордая и сильная, а вы… Как жутко горят сейчас ваши глаза. Вы страшная женщина. Оставьте меня в покое. Не хочу вас больше знать. И не смейте меня преследовать, иначе я приму меры и вас упрячут в сумасшедший дом, где вам и место. Я стоял как громом поражённый, не мог пошевелиться. Вот, значит, кем я для неё всегда был: только лишь больным, бесноватым, дурачком, над которым впору лишь потешаться. Но самым худшим оказались не слова. Тяжелее всего было слышать злобу в голосе, который прежде твердил мне любовные признания. Я не стал удерживать её и сквозь наворачивающиеся слёзы видел, как она убегает. Моё сердце, кое-как склеенное слабой надеждой, разбилось вновь на сотни осколков – их уже не получилось бы собрать воедино. Внезапно мне стало трудно дышать, горло схватил спазм – и всё куда-то поплыло перед глазами. Я понял, что вот-вот потеряю сознание, и сделал несколько шагов к ближайшему дому. – Пьяная, – словно откуда-то издалека донеслись чьи-то голоса. А я прислонился к стене – лишь бы не упасть – и прижался щекой к холодному камню. Не знаю, сколько я так стоял и как потом машинально добрёл домой. Очнулся я уже на пороге гостиной, услышав испуганный вскрик миссис Хадсон: – Мисс Холмс, что с вами? Я едва мог говорить. – Всего лишь осколки кувшина, вместилища духа. Я больна, оказывается. Это не любовь, а болезнь. Но разве же она грязь? – Что? Что вы говорите? Я не слышу. – Это не грязь! А любовь, чёрт возьми! Если я больна, то мир тоже болен! – Я скорее кинулся в свою комнату, к ящику стола, но там оказалось пусто. – Миссис Хадсон, где он?! – прокричал я, лихорадочно обыскивая всё вокруг. – Не понимаю. – Куда вы его дели?! – Да кого, мисс Холмс? – Моё лекарство! Какого дьявола вы рылись в моих вещах?! Отдайте его мне! Не хочу больше! Я не хочу жить! Дайте мне умереть! – Бог с вами, мисс Холмс! Успокойтесь! Вы на себя не похожи. Мне было и стыдно, и больно, и тяжко. Совершенно обессилев, я опустилась на стул и закрыла лицо руками. Видимо, в ту минуту я представляла собой настолько жалкое зрелище, что миссис Хадсон обняла меня и стала гладить по голове. – Вы не больны, вы гениальны. Он, ваш гений, всему причина. – Не говорите глупостей, миссис Хадсон. Какой ещё гений? При чём тут гений? Просто дурная наследственность. Когда в роду столько пьяниц… Удивительно ещё, как я до сих пор живу, не спилась и окончательно не съехала с катушек, во что, разумеется, хотелось бы верить. От бессилия я и сам твердил какую-то глупость – похлеще, чем миссис Хадсон. У меня не осталось сил ни на что – в том числе и на то, чтобы наложить на себя руки. Но и не впав в такой грех, я словно перестал существовать, душа моя опустела, и даже боли я уже не чувствовал. Я сидел у себя в комнате, глядел в окно, слонялся по квартире, ел, когда миссис Хадсон накрывала на стол, пытался сыграть что-нибудь на скрипке, но игра не получалась. Я словно умер, я перестал мыслить, и ничто на свете меня больше не интересовало. Я даже не задавался вопросом, зачем мне жить. 3. Пропущенное торжество Всё изменилось, когда радостная миссис Хадсон ввела в нашу гостиную миссис Уитни. – Мисс Холмс, посмотрите, кто к нам пришёл, – воодушевлённо проговорила хозяйка, будто обращалась к умалишённому. Впрочем, я не сердился на неё. Моё состояние в самом деле мучило её. Не знаю, насколько она считала себя виноватой, но, в любом случае, неустанно за мной приглядывала и не отступалась от попыток изменить моё настроение. – Миссис Хадсон, я, кажется, уже говорил вам, что не нуждаюсь в подобных услугах. Почтенная леди скептично на меня поглядела. – Всё ваши непонятные шуточки, мисс Холмс. Вы только послушайте, что хочет рассказать миссис Уитни. Ах, что за радость. Пожалуйста, садитесь, дорогая. Гостья расположилась на диване и принялась весело разглагольствовать: – Очень жаль, мисс Холмс, что вы болели и пропустили такую свадьбу. – Какое мне дело до чьих-то свадеб? – Нет, мисс Холмс, выслушайте до конца. Хоть раз в жизни будьте вежливы, – строго нахмурила брови миссис Хадсон. – Прошу, продолжайте, дорогая миссис Уитни. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/anastasiya-molchanova/plate-dlya-amazonki-femslesh-nostalgiya/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Это невозможно! (фр.)
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 220.00 руб.