Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Солдатский медальон. Исчезнуть или победить Жесуй Бесдеполь Поэтический образ военных битв, формировавший мнение юноши о войне, разбивается о грязное, кровавое лезвие безжалостной реальности, когда молодой поэт оказывается вынужден защищать родину с оружием в руках. И юноша понимает, что в первую очередь он должен победить в войне с самим собой. Солдатский медальон Исчезнуть или победить Жесуй Бесдеполь © Жесуй Бесдеполь, 2020 ISBN 978-5-0051-3021-1 Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero Глава 1 Крещение огнем Сирень как раз расцвела. Дома сейчас тепло, хорошо, ночами свежий, прохладный ветерок ласкает кожу, и ароматы рассыпаются по улицам букетами запахов…. А здесь в землю бьет вражеская пуля, не давая высунуть голову из окопа. – Эй! Ты! – зовет незнакомый голос. – Стреляй, дубина! Стреляй! Здоровый, неаккуратно выбритый мужчина тут же убегает куда-то дальше, пригибаясь. В стороне раздается взрыв, продолжая мешать в голове мысли. Земля взмывает вверх, тарабанят винтовки и пулеметы. Кажется, это был артиллерийский… нет. Танки? Иннокентий, молодой юноша, которому пришлось идти на фронт прямо из университета, пытается выпрямить дрожащие ноги, чтобы выглянуть, не идут ли на него танки, и ровно над ним, прямо в землю ударяет пуля, разметав песчинки. Еще бы чуть-чуть – и пуля угодила прямо в лоб. Иннокентий, застыв на миг, чувствует, как ноги сами подкашиваются, и тут же он садится обратно, прижимая винтовку и только глядя кругом ошарашенным взглядом. А люди бегают, кричат. Матерятся так, что уши заворачиваются. Все стреляют. Кто-то пробегает мимо по окопу, взглянув с укоризной, но подняться нет сил. Даже ладонь не разжимается. Захочешь отпустить винтовку – даже не получится. Ускоренный курс молодого бойца прошел будто зря. Иннокентий так и сидит, не в силах шевельнуться. Немцы, кажется, наступают, а выглянуть нет сил. – Чего сказал-то?! – кричит кто-то вблизи. Дрожа, Иннокентий взглядывает, кто говорит дальше в окопе. Там отстреливаются двое, один с проседью на щетине, но не старый, оба в касках, второй гладко выбрит, оба стреляют и переговариваются прямо так, в паузах между выстрелами. – Да чего он скажет?! – кричит гладко выбритый мужчина. – Сопляк еще! Иннокентий против воли напрягается, будто говорят о нем, хоть это и не так. Сейчас ум готов зацепиться за что угодно, лишь бы не слышать, как где-то рядом снова ударил в землю снаряд… или граната – да черт его знает! Лишь бы не слышать, как кричит какой-то несчастный, одним своим криком заставляя кожу стягиваться на черепе так сильно, что каска, думается, может свалиться. – Сам не знает, чего делать! Чертов сукин сын! Зеленый, как огурцы! Стреляйте, говорит! Ух, проклятый! Выбритый мужчина, рассердившись, высовывается из окопа аж до пояса. – Получайте, сукины дети! Он кричит, матерится, ругается, но продолжает стрелять, а затем опускается из окопа целый и невредимый и снова заряжает винтовку. Иннокентий даже слегка ободряется, видя пример незнакомца. Юноша сжимает губы, перехватывает винтовку, собирается подняться, но застывает глазами там, куда чуть раньше угодила пуля. Вдруг, поднимешь голову, а она снова ударит? И все, нет тебя. Вот так просто. Кто-то кричал, а теперь стих… кого-то уже нет. Иннокентий, чуть ни плача, снова опускается в окоп, прижимаясь к земле так сильно, что кажется, будто он становится еще меньше, чем был, но рядом продолжают говорить, и юноша вновь прислушивается. – На кой черт нам такой командир, я тебя спрашиваю?! Угробит нас к чертям…. Рядом взрывается земля, этих двоих отбрасывает, а Иннокентий снова вжимается в землю. – Ванька! Ванька! Юноша не удерживается, выглядывает и видит, как мужчина, тот, что с проседью, опускает на миг голову, кладет ладонь на грудь убитого друга, вздыхает еще мгновение, но дольше не медлит, встает и опять начинает стрелять из винтовки по наступающему врагу. От грохота начинает звенеть в ушах. С непривычки голова раскалывается так сильно, что начинает болеть. Иннокентий едва не зажмуривается, как вдруг его, взяв одной рукой за грудки, ставит на ноги незнакомый человек. Юноша замирает, встав статуей, когда взглядывает в холодное, спокойное лицо незнакомца. Иннокентий даже не сразу обращает внимание на сержантские лычки, глядя на строгое, невозмутимое выражение мужчины, на гладко выбритое лицо, мощные скулы и большие, но аккуратные брови, нависающие над глазами. – Страх, – говорит незнакомец спокойно, – это уже поражение. Запомни, боец. Мужчина говорит тихо, словно вокруг не грохочут взрывы, не ревут пулеметы и пушки, не тарабанят сотни и тысячи винтовок и пистолетов, но его слова удивительным образом все равно удается расслышать. Даже кажется, будто становится тише, хотя бы на миг. А впрочем, едва незнакомец отпускает Иннокентия, как тут же снова начинает звенеть от грохота в ушах. Сержант не ждет. Едва отпустив юношу, он легко выбирается из окопа, держа в одной руке пистолет, а другой опираясь на землю. Неторопливо и спокойно сделав шаг, сержант поворачивается и оглядывает бойцов. Вместе с ним по сторонам оглядывается и Иннокентий и сразу замечает, как все бойцы выпрямились, словно перестали бояться пуль. Выстрел тут же разрывает сержанту воротник, пройдя так близко с шеей, что на ней остается красноватый след. Иннокентий чуть не падает, увидев это, но не может сдвинуться, когда понимает, что сержант даже не вздрогнул. – Чего прячетесь, бойцы?! – кричит сержант, оглядывая солдат. – Покажем лейтенанту, что за рота ему досталась! Вперед! Подняв оружие, сержант делает взмах и первым отправляется навстречу врагу. Солдаты же начинают выбираться из окопов, начинают кричать и вперед несутся с таким рвением, будто желают не просто расстрелять врагов, а хотят лично перегрызть им глотки собственными зубами. Громовое «УРА!», быстро нарастая, заглушает уже грохот пальбы. Не слышно криков, не слышно взрывов. Земля разлетается осколками грязи, а через миг рядом с местом взрыва лежат раненные солдаты, крича от боли, но даже звуки их голосов бесследно утопают в яростном рыке бросившихся в атаку красноармейцев. Даже Иннокентий выбирается из окопа, пусть и одним из последних, пусть даже лишь тогда, когда из палатки выбегает рассерженный, молодой лейтенант, недавно назначенный командиром роты. И все же, юноша идет вперед. Дрожит, шатается от страха, но идет, оглядываясь и видя раненных, полуживых и мертвых, видя части тел, брошенное оружие, слетевшие каски, неразорвавшиеся гранаты и снаряды, грязь и кровавые лужи, напитывающие землю. Бой оканчивается раньше, чем Иннокентий успевает сделать выстрел. Теперь уже он снова сидит в окопе, глядит на руки, на винтовку, на одежду, пытаясь вспомнить, откуда на нем вся эта кровь. Ран нет, а память не желает пробуждать воспоминание о том, как, споткнувшись, юноша провалился в яму от взрыва, упав на труп неизвестного солдата. Тот боец был того же возраста, молодой, с гладкой кожей на лице, еще теплый, с открытыми глазами смотрел в небо. Иннокентий даже застыл на миг, собираясь извиниться, и лишь потом осознал, что рукой он упирается в мокрую землю там, где должен быть чужой живот. Вокруг больше ничего не было. Трудно даже представить, как так вышло. Несчастного разорвало наполовину, но его ног нигде не было, только этот огромный кратер, мокрая, теплая от свежей крови земля, что-то скользкое, и оборванное по грудь тело незнакомого юнца, возрастом ненамного больше, а то и меньше Иннокентия. Тут же юноша рванул оттуда прочь, назад, и теперь сел в окопе, застыв и осматривая руки и испачканную в крови и грязи одежду. Иннокентий даже не слышал, как объявили построение. Несмотря на победу, молодой лейтенант почему-то стал расхаживать перед строем недовольный. Юношу утягивает в строй незнакомец, тот мужичок с проседью на бороде, улыбчивый, немолодой казах с узкими глазами и сухими губами, с таким лицом, на котором всегда будто бы сияет тихая улыбка. И пока мысли о случившемся укладываются в голове, рождая все больше страха, офицер начинает отчитывать солдат. Иннокентий почти не слушает. Впрочем, лейтенанта нетрудно понять. Молодой офицер долго ругает солдат за то, что начали атаку без его приказа, а бойцы в ответ хмурятся и молчат. Когда же лейтенант вдруг останавливается рядом с сержантом и вглядывается в его лицо, атмосфера тяжелеет еще больше. – Кто приказал начать атаку?! – громко спрашивает лейтенант. Взгляд он тут же уводит от сержанта, но даже шага не успевает сделать. – Я приказал, – отвечает сержант. Лейтенант нахмуривается, медлит, подступает ближе и, хотя совсем еще молод, ведет себя уверенно и сурово. – Ты понимаешь, сержант, – продолжает офицер уже тише, слегка прищурившись, – чем это может тебе грозить? Ты принял решение, не уведомив непосредственного командира и…. – Я принял единственное верное решение, – смело перебивает сержант, – с которым мой новый командир уже опоздал. Лейтенант сердитым взглядом измеряет сержанта. – Где взял пистолет?! – резко спрашивает офицер. – Где твое…. – Товарищ лейтенант! – выступает неожиданно один из солдат. – Командира лично майор пистолетом наградил! А вы тут всего-то полдня, да и то сразу в бой приехали! Офицер сердится только больше, но оставляет сержанта и подходит к выступившему солдату. Иннокентий вспоминает этого солдата. Здоровый, усатый, с широким, большим, прямоугольным лицом. Это он кричал юноше, чтобы тот стрелял, когда Иннокентий сидел в окопе. – Тебя кто учил из строя выскакивать?! – рявкает молодой офицер, упирается в солдата взглядом. – Отвечай! Тот молчит, хмурится недовольно, но и остальные солдаты явно не проявляют к новому лейтенанту симпатии. – Вы что думаете, а?! – вскрикивает лейтенант на всех солдат. – Думаете, что если старше меня, значит больше знаете?! Что молодого офицера можно и не слушать?! Чтобы ни шагу без моего приказа! Всем ясно?! Ты, солдат, имя! Усатый здоровяк хмурится, но отвечает. – Рядовой Павлушин. – Два наряда, рядовой Павлушин! – Есть два наряда…, – бубнит усач. – У нас война идет! – снова кричит лейтенант на всех солдат, даже на Иннокентия, увидев его в окровавленной одежде. – Больше я с вами возиться не стану! Одно нарушение – расстреляю к чертям собачьим! Все меня поняли?! Солдаты молчат. – Не слышу! – вскрикивает лейтенант с хрипотцой. – Так точно! – отвечают бойцы в голос. И первый день войны, в которую бросили Иннокентия, оканчивается. Глава 2 Неизвестный Иннокентий не успевает ни с кем сдружиться. Хилый, с испуганным, растерянным лицом, с каким, впрочем, попадают на фронт все юноши его возраста, он и сам не пытается с кем-нибудь заговорить. Кроме того, с самого прибытия Иннокентий все время пишет что-то в своей тетрадке. Бои на время прекращаются, и солдаты уже на следующий день замечают странную привычку нового бойца все записывать, начинают коситься на него и переговариваться. Еще через день к Иннокентию вдруг подходит тот мужичок, с узким разрезом глаз и лицом, хранящим неизгладимую улыбку. Мужчина застает юношу врасплох. Он незаметно подкрадывается со спины, заглядывает в тетрадь, хотя все равно не успевает ничего прочитать, и Иннокентий его замечает. Юноша тут же захлопывает тетрадь, испугавшись, отшатывается, а потом только уставляется растерянным взглядом, не зная, что сказать. – Чего там у тебя, а? – подступает мужчина, протягивая руку за тетрадкой. – Дай-ка поглядеть. Мимо проходит другой, тот, усатый, его Иннокентий тоже запомнил. Здоровяк хмурится, но идет мимо, и юноша снова взглядывает на мужичка с улыбчивым лицом. – Не дам, – тут же отвечает он. Мужичок нахмуривается, хотя все равно продолжает выглядеть так, будто улыбается. – Ты чего это пишешь там все время, а? – напирает мужичок. Иннокентий сразу же начинает пятиться, но тетрадь отдавать не собирается и прячет за пазухой. – Не… ничего такого… личное, – испуганно тараторит он в ответ. – Ну так чего ж? Дай, гляну, – не отстает мужичок. – А ежели личное, так оставь себе, не надо оно нам. Давай-ка тетрадочку-то. Иннокентий застывает в нерешительности и только качает головой, а мужичок вдруг нахмуривается и резко подступает на шаг, отчего юноша, испугавшись, чуть ни падает на землю. – А ежели ты там доносы на всех сочиняешь, а? А ну дай по-хорошему. Юноша слегка раскрепощается, поняв, отчего улыбчивый мужичок к нему пристал, собирается ответить, но упирается спиной в кого-то и его тут же разворачивает. Усатый здоровяк проворачивает Иннокентия на месте, как ребенка, беззастенчиво выхватывает из-за пазухи тетрадку, а затем отталкивает юношу в сторону. Иннокентий сразу бросается назад, но здоровяк только резко поворачивает голову, сердито хмыкает, и юноша не решается попытать счастья в борьбе. Юноша хмурится, стоит недовольный, но в тоже время заинтересованный и смущенный, и внимательно глядит на то, как усатый здоровяк вчитывается, легко разбирая аккуратный почерк Иннокентия. Мужичок становится рядом и тоже с интересом следит за реакцией усача, а тот продолжает вчитываться, неразборчиво бубнит и хмыкает, и терпение мужичка лопается. – Семен, – зовет улыбчивый мужичок, – ну чего там? Здоровяк оборачивается, хмурым взглядом смотрит на Иннокентия, а на мужичка даже не взглядывает. – Это что ж, – суровым тоном спрашивает усач, – твое? Иннокентий мнется, смущается, не решается сразу ответить, прячет взгляд, но потом вдруг исполняется уверенности и взглядывает на усача. – Мое. Здоровяк, на миг застыв, вдруг рассмеивается и, ничего не объясняя, идет куда-то в сторону. – Ну чего там?! Семен! Да погодь! – Увязывается следом мужичок. Иннокентий же теряется, не решается бежать вперед отнимать тетрадь, уже разгорается жаром смущения и только и может пойти следом, боясь посмеяния, но слишком боясь препятствовать. Так что юноша лишь плетется следом за усачом и мужичком, выглядывая из-за их спин то с одной, то с другой стороны. Мужичок же донимает здоровяка, а тот смеется и идет куда-то все дальше и дальше, пока вдруг Иннокентий не понимает, что Семен несет его тетрадку к полевой кухне, возле которой как раз сейчас толпятся солдаты. – Да чего там, покаж! – надоедает мужичок. – Да отстань ты, дядь Коль! Вот же ты прилипчивый! – сердится усач, но потом снова вдруг рассмеивается, да и его грозный бас и хмурое лицо нисколько не пугают улыбчивого мужичка. – Сейчас сам все узнаешь! Ха-ха! Иннокентий краснеет от смущения, догадываясь, что сейчас его тайные мысли солдатская грубость выставит на обозрение. Он даже припрыгивает на ходу, переминаясь с ноги на ногу, в какой-то миг даже задумывается, не попытаться ли выхватить тетрадь, но все-таки не решается. – Эй! Братцы! А ну-ка послухайте, чего я Вам сейчас покажу! Дядя Коля, улыбчивый мужичок, отстает от Семена, а тот ставит ногу на подвернувшийся табурет, не смущаясь, что занял обеденное место, раскрывает тетрадь, приглаживает усы и замолкает, став мгновенно серьезнее. И лишь когда солдаты, подталкивая друг друга локтями и уже начиная улыбаться, оглядываются на Семена и с котелками подступают ближе, он, мощно гаркнув, начинает читать: Не думай, что устоишь, Когда начинается бой. Когда ты от страха дрожишь, Мотая кругом головой, Увидишь, как бьется в крови Несчастный какой-то юнец, Который и сам – как ты, Но только уже мертвец. Не думай, что ты смельчак, Не зная, что встретишь здесь, Где пули в окопы стучат, Проливаясь дождем с небес. А время пусть дальше идет, Может, ты станешь смелей И первым покинешь окоп, О судьбе позабыв своей. А может, останешься здесь, Так славу и не сыскав, И прежних друзей твоих лесть Исчезнет, как радость забав. Но есть человек здесь другой, Совсем не такой, как ты…. Он вырос могучей горой, Когда боя подня?лся дым. Пистолет он занес, как меч Над отчаянной головой И в самое пекло полез Остальных потянув за собой. И ты, глядя на него, Не решишься остаться сидеть И следом пойдешь все равно, Пусть даже на верную смерть. Иннокентий застывает, оглядывая лица солдат и дожидаясь реакции, но солдаты молчат. Кто-то ест из котелка, кто-то действительно заслушался, и на миг даже пропадает смущение, а потом Семен, пригладив усы, подходит к юноше с серьезным лицом, ударяет по плечу так, что Иннокентий едва не сваливается, а затем вдруг начинает его трясти и громко рассмеивается. – Ха-ха! Дрожишь еще?! Как там у тебя… юнец! Ха-ха! Солдаты тоже рассмеиваются. Впрочем, они улыбаются по-доброму, зло не шутят, но Иннокентий видит все по-своему. Ему кажется, будто солдаты гогочут, как стая ворон, сердце от волнения колотится так, что в ушах звенит не меньше, чем во время боя. Иннокентий снова начинает дрожать, но выскакивает, хватает тетрадь, пыхтя от злобы, и скорее уносится прочь, желая только спрятаться подальше от всех. – Ты смотри, юнец! – кричит ему вслед Семен, продолжая хохотать. – Как штаны стирать, никто не покажет! У нас тут таких нету! Ха-ха! Иннокентий уже исчезает за кочкой, прыгнув в окоп, а смех усача резко обрывает молодой, живой и строгий голос. – Отставить смешки, – раздается голос лейтенанта. И Семен тут же оборачивается к молодому офицеру с недовольным выражением. – А чего я сделал? – недоумевает он. – Чего, смеяться тоже уже нельзя? Лейтенант хмурится, оглядывается и даже на миг застывает, видя, как все солдаты поглядывают на него с неприязнью. Он остается спокоен, вздыхает и снова оборачивается к усачу. – Издевательств над другими солдатами я не потерплю. Это ясно? Семен хмурится, тоже вздыхает и тоже отвечает спокойно. – Так точно, товарищ лейтенант. Офицер кивает, стоит еще миг, вновь оглядывается, а затем уходит. День выдается спокойный и тихий. Шумят солдаты, все заняты какими-нибудь делами, везде суетливый шум, но после грохота первого боя уже кажется, будто стало тихо, едва замолкли пушки. Солнце теплой лаской щекочет кожу, ленивый ветерок жаром скользит по щекам, а небо до самого вечера остается чистым. Только Иннокентия ничуть не радует ясная погода. До самого вечера он почти даже не шевелится, спрятавшись в окопе от глаз и боясь высунуться. Смех бойцов, запав в мысли, до сих пор терзает его сердечной болью и переживаниями, и весь день кажется юноше одним большим, тяжелым, протяженным мгновением. – Эй! – зовет вдруг какой-то незнакомый солдат. Иннокентий оборачивается, вырвавшись из омута пустых мыслей, и растерянно глядит на бойца, не понимая даже, к нему ли обращается солдат. – Это же… это ж ты там, со стихами который? – улыбается незнакомец. Иннокентий хмурится обиженно и уводит взгляд. – Тебя там лейтенант зовет. Слышал? Эй! Иннокентий оборачивается с еще более растерянным видом. – Чего? – спрашивает он неуверенно. – Меня? – А кого? Меня что ли? – сердится боец. – Ты же поэт, да? Да ты, я запомнил. Иди, говорю. Я и так тебя уже час бегаю ищу. Если лейтенант спросит, то я тебе передал, а остальное не моя забота. Помявшись от недоумения, помедлив, Иннокентий встревожено, торопливо вскакивает, подумав, что за промедление его могут ждать серьезные последствия. Лейтенант хоть и молодой, хотя и ясно, что он сюда попал вместе с Иннокентием, но ведет себя гораздо увереннее. А может, до того успел где-нибудь послужить, в отличие от юноши. В голову галдящей толпой набиваются беспокойные мысли, теснясь и перебивая друг друга. Вновь становится тревожно. Угадать, зачем мог позвать лейтенант даже близко не выходит, а потому все кажется настолько плохо, что на миг Иннокентий задумывается, а не сбежать ли к чертовой матери с этой проклятой войны…. На миг он застывает на месте, но потом вздыхает и отправляется в палатку офицера. – Э! Куда прешь?! – грозным, сердитым рыком останавливает другой незнакомый солдат перед офицерской палаткой. Иннокентий мгновенно застывает, как вкопанный, с трудом выговаривая слова. – Я… лейтенант… это… позвал. Солдат хмурится, взглядывает на второго караульного, делает жест головой, и тот, кивнув, заходит в палатку, на ходу заводя разговор. – Товарищ лейтенант, рядовой Кумекин. Разрешите…. – Чего, говоришь, лейтенант звал? – спокойней, тише спрашивает караульный, отвлекая внимание Иннокентия на себя. – Я… э… не знаю. Не сказали. Караульный слегка нахмуривается, молчит, ничего не говорит. Иннокентий ждет, мнется, не зная, что делать, но выходит другой караульный и спасает юношу от неловкого и тревожного ожидания. – Заходи, – коротко приказывает он. И юноша проходит внутрь. Снова взглянув на лейтенанта, когда тот занят какими-то делами в своей палатке, Иннокентий уже четче видит, что офицер не многим старше него самого. Может, на год, максимум на два или три. А лейтенант вчитывается в какую-то бумажку и не может оторваться, кажется, даже и не замечает, что Иннокентий вошел. Вспомнив, как лейтенант кричал на здоровяка Семена, когда тот обратился не по уставу, Иннокентий сразу выпрямляется и заговаривает громко и уверенно, четко и ясно, как и положено: – Товарищ лейтенант! Разрешите обратиться! Рядовой Неизвестный! Прибыл…. – Тихо ты, – резко оборачивается и подступает лейтенант. – Ты чего орешь? Иннокентий теряется. – Я… ви… виноват, товарищ лейтенант. – Как ты сказал? – щурится лейтенант. – Неизвестный? Говорящая у тебя фамилия. Иннокентий молчит. – Значит, неизвестный поэт по фамилии Неизвестный? – улыбается лейтенант. – Ненадолго. – Отвечает юноша и тут же добавляет: – Товарищ лейтенант. – Что, собираешься фамилию поменять? – Собираюсь…, – запинается юноша, но все же договаривает. – Собираюсь известным стать… товарищ лейтенант. – Это правильно. Здесь нужна цель, здесь нужно к чему-нибудь стремиться больше, чем на гражданке. Иди сюда, – улыбается офицер. – Давай, проходи, чего ты встал. Садись. Вот, сюда. Усадив юношу за стол перед чистым листом, лейтенант нависает над ним, одной рукой упираясь в стол, а другую положив на плечо Иннокентия. От этого юноша только больше нервничает. Глядя на пустой лист он уже воображает, как сейчас будет писать какую-нибудь объяснительную, даже не замечая добродушное выражение на лице офицера. – Ты же стихи пишешь? – заговаривает лейтенант негромко, приближается, и договаривает почти шепотом: – А можешь девушке моей стих написать, а? Чисто по-человечески. Иннокентий поднимает растерянный взгляд, медлит, но лишь оттого, что тревога медленно отпускает его мысли. – Стих? Я… ну, да… наверное. Лейтенант сразу ободряется и даже начинает улыбаться. – Ты, это, напиши чего-нибудь, а? Мне хочется ей чего-нибудь…. – Лейтенант сжимает губы, поднимает кулак, продолжает слабо улыбаться, но подходящих слов не находит, чтобы закончить предложение. – Ты напиши о любви, что-нибудь такое, как своей бы писал, а уж я, если там чего лишнее будет, я просто вычеркну. А? Сделаешь? – Я… ну… не знаю… могу попробовать… товарищ лейтенант. – Да ладно мяться, – хлопает офицер по плечу. – Ты просто с душой сделай, напиши горячо, с чувством. Это же твой стих был? Который рядовой Никитин читал? – Не… Никитин? Это…. – Такой, с усами. С тетрадки он читал. Давай, хороший же стих. Напиши хотя бы какой-то, знаю, умеешь. Иннокентий совсем успокаивается, хотя ведет себя все еще скованно. – Не знаю, товарищ лейтенант, – отвечает он. – Если бы такой уж хороший был, они бы так не ржали. Офицер слабо улыбается, выпрямляет спину, но ждет, когда юноша поднимет к нему глаза и лишь тогда заговаривает. – Вот что я тебе скажу, рядовой, – заговаривает лейтенант спокойным, уверенным тоном, – ни один поэт еще не написал ни одного такого стиха, над которым бы никто не посмеялся. Иннокентий вздыхает, и лейтенант снова к нему наклоняется. – Как-то я дал своему двоюродному брату Шекспира, так он мне книжку на следующий день вернул. Говорит: «Ну, я взглянул… ерунда какая-то». Юноша снова повторяет про себя мысль, высказанную лейтенантом, и задумывается о том, что в его голову она никогда не приходила. – Всегда кто-то будет смеяться. А, кроме того, трусость никто не любит. Особенно здесь. Ты вспомни, что они говорили? Они над трусостью твоей смеялись, а не над стихами. Все боятся, так что лишний раз об этом вспомнить – такое никому не понравится, – еще раз хлопает лейтенант по плечу и указывает на пустой лист и карандаш. – Ну, так что, напишешь, а? Иннокентий уставляется на лист, вздыхает и садится удобнее, взяв карандаш в руку. Лейтенант тут же выправляется и довольно кивает. – Только это…, – разворачивается юноша, – товарищ лейтенант, вы мне хоть что-то расскажите. Я же совсем не знаю, про что писать. – Да чего тут можно не знать? – снова наклоняется офицер. – Мы с ней еще со школы вместе. Хотели пожениться даже, как я отучусь, а потом… война, сам знаешь. Вот так и напиши. Напиши, что скучаю, что как только все кончится… ну ты сам понимаешь. Не стесняйся, можешь про что хочешь писать, а там, если что, я вычеркну лишнее. Договорились? – Так точно, товарищ лейтенант, – вздыхает Иннокентий. Впрочем, офицер ведет себя с ним совершенно иначе, чем тогда, в строю. Даже угощает кофе, отправив караульного за кипятком. Правда, сидеть за бумагой приходится до самого вечера, но зато, прочитав стихи, лейтенант остается доволен. Он ничего Иннокентию не говорит, особо не хвалит, но улыбается, крепко жмет руку и несколько раз перечитывает стихи. На следующий день Иннокентий с удивлением узнает, что его поставили в караул. Поначалу он даже слегка расстраивается, но затем оказывается, что лейтенант приставил юношу охранять свою палатку. Разок, выйдя по своим делам, он даже угостил Иннокентия сигаретой, и второй караульный тут же покосился. Уже на следующий день Иннокентий заметил, что солдаты на него странно поглядывают, а затем, во время обеда, Семен, проходя мимо, так крепко дал ладонью по спине, что юноша чуть не перевернул котелок с едой. – Что, подмазался? – недовольно буркает усач и идет дальше, оставив Иннокентия раздумывать о том, чем он заслужил у жестокой судьбы все эти испытания. Теперь Иннокентий постоянно замечает недовольные взгляды окружающих, и потому даже спокойствие последних дней его не радует. Уже начинает казаться, что лучше бы в бой, лишь бы не видеть, как солдаты переговариваются, оглядываясь иногда на юношу. Теперь каждый сторонний разговор, который нельзя расслышать, начинает выглядеть так, будто бы в нем обязательно упоминается имя Иннокентий. Во всяком случае, самому юноше кажется именно так, и отвязаться от этих мыслей никак не получается. Только события все равно продолжают разворачиваться стремительно, увлекая и затягивая Иннокентия, независимо от его воли. И вот, в очередной раз дежуря у палатки лейтенанта, юноша видит сержанта, быстрым шагом приближающегося к палатке. Второй караульный за весь день не обмолвился ни словом. Иннокентий уже даже начинает привыкать к такому отношению и сам не пытается заговаривать и набиваться в друзья, но сейчас не удерживается и сразу поворачивает к солдату голову. – Он сюда? Его звали? – беспокойно и поспешно спрашивает юноша. – Нам его остановить? Второй караульный молча отворачивает голову. Это сердит, даже раздражает, но, как бы там ни было, Иннокентий понимает, что нужно что-то сделать и пытается выгадать момент, чтобы вовремя заговорить. – Товарищ сержант…, – начинает юноша, когда сержант еще не подходит и на пару шагов. – С дороги, – сердитым голосом обрывает сержант. Он быстро приближается, и Иннокентий чуть не застывает в своей нерешительности, но беглая мысль наскоро рассказывает ему о доброте лейтенанта, чуть ли ни единственного человека, который спокойно, без зла и упреков разговаривает с юношей, а кроме того, даже хвалит его стихи. – Стоять, – нерешительно, но четко выговаривает Иннокентий. – Я обязан доложить. Сержант игнорирует, и юноша отступает на шаг, чтобы преградить дорогу, выставляет руку, упирается в грудь сержанта, нащупывает спрятанную в кармашке небольшую капсулу. Сержант тут же останавливается и взглядывает так, что у Иннокентия чуть не останавливается сердце. Затем, сержант тут же ударяет юношу по руке, отталкивает в сторону и врывается в палатку. Иннокентий неуклюже вваливается следом, но внутри теряется. Лейтенант отвлекается от дел, встречает сержанта холодным взглядом, а тот быстро подходит и уже начинает разговор, так что юноша просто встает, не зная, что делать. – Ты что, лейтенант, – пренебрегает сержант уставными манерами, – угробить нас решил? Офицер спокойно взглядывает на Иннокентия, но никаких указаний не дает, переводит взгляд на сержанта, и юноша остается стоять. – Сержант, – хмурится офицер, – вы на выговор нарываетесь? – Ты, черт тебя дери, всю роту положишь, если завтра в бой пойдем, – шипит сержант сквозь зубы. Лейтенант по-прежнему хмурится, шумно выдыхает через нос, разворачивается, неторопливо отступает на шаг и снова оборачивается. – Сержант, я тебе всего раз скажу, – говорит он, – не твоего ума дело. Сержант остается на месте, не подходит, но ничуть не успокаивается и начинает говорить еще громче. – Ты, мать твою, сам понимаешь, что мы даже расчеты их не сосчитали?! – не удерживается сержант. – Тебя чему учили? Людей гробить?! Лейтенант резко подступает и глядит на сержанта без страха. – Еще слово, и, клянусь, я тебя на расстрел отправлю, – шипит сквозь зубы уже офицер. – А тебе известно, что обвинения ни разу не отклонялись? Сегодня же отправлю, если ты немедленно не заткнешься. Сержант вздыхает и успокаивается. А впрочем…. – Да хоть как, – отвечает он спокойно. – Или ты расстреляешь, или немчура завтра продырявит из пулемета, когда по твоей команде мы в атаку пойдем, чертов молокосос. Иннокентию самому вдруг становится тревожно, даже страшно, всего на миг он успевает вообразить, что с ним сделал бы лейтенант за такие слова. Однако, вместо того, чтобы привести угрозы в исполнение, лейтенант становится еще ближе и фыркает, как бык, уставившись сердитым взглядом на сержанта, но говорить продолжает относительно спокойным, тихим голосом, хотя и шипя от злобы. – Ты понимаешь, сержант, в какое положение ты меня ставишь, отчитывая, как рядового? Ты позоришь меня перед солдатами, и просто так я этого не оставлю. – Какая разница? – спокойно говорит сержант. – Ты и сам достаточно сделал, чтобы себя опозорить. А когда завтра половина роты ляжет ради звездочки тебе на погоны, то тебя уже ни один солдат уважать не станет. – Как только закончится бой, – заставляет лейтенант себя успокоиться, – мы продолжим эту беседу. А до тех пор… крууу-гом. Сержант напрягает скулы и глядит в лицо молодого офицера. – Это приказ, сержант, – добавляет тот почти шепотом. Тогда сержант медленно выдыхает, разворачивается, делает пару шагов и, оказавшись возле Иннокентия, беззастенчиво хватает его одной рукой за грудки. – Еще раз меня тронешь, – говорит он, – пальцы к чертям переломаю. Юноша застывает, но сержант тут же его отпускает и уходит. Хмурый взгляд лейтенанта и усталый вздох ничуть не успокаивают, но когда офицер делает жест, и Иннокентий выходит на улицу, тогда юноша начинает понимать, что лейтенант попал в ситуацию не намного лучше, и на нем лежит гораздо больший груз ответственности, чем на простом солдате по фамилии Неизвестный. Глава 3 Ненадежный – Не отступать! – звучит вдали голос лейтенанта. Прорываясь через грохот стрельбы, голос офицера кажется таким далеким, приглушенным и тихим, что кажется, лейтенант кричит где-то на окраине окопов. А в следующий миг он неожиданно вываливается из-за угла, опирается локтем на земляную стену, не боясь испачкать форму, крепко сжимает плечо и кричит уже громко, будто в самое ухо. – Держать позиции! – приказывает лейтенант торопливо. – Не отступать! Тут же он проходит дальше, снова кричит, исчезает где-то за углами вьющейся окопной ямы, а его голос снова притихает, всего через миг вдруг отдалившись на целые сотни метров. Кругом все грохочет, звенит в голове, раздается взрыв, и можно почувствовать, как дрожь от него передается телу слабым, но ощутимым, ужасающим импульсом. Даже думать не хочется, что может случиться, если взрыв раздастся совсем рядом. Зачем-то вспоминается тот несчастный, разорванный до груди, и чтобы хоть на миг прогнать это воспоминание, Иннокентий высовывается из окопа и делает несколько выстрелов. Наверняка, ни одна пуля не достигает цели. Тут же юноша скрывается вновь за укрытием, пытается отдышаться, но звон в голове только усиливается и не дает покоя. – Неизвестный! – снова звучит голос лейтенанта. Иннокентий поднимается, чтобы не представать перед офицером в таком виде, спрятавшись в окопе чуть ли ни в самом низу. В этот же миг выходит лейтенант, встречает Иннокентия напряженным взглядом, а за ним появляется сержант с еще одним бойцом. Юноша переводит взгляд на них, когда вдруг что-то толкает в голову. Подталкивает резко, мощно, но как-то непривычно. Иннокентий даже не понимает, что случилось, замечает, что лейтенант и рядовой пригнулись, а сержант зачем-то бросился к нему. Затем юноша сваливается вниз оттого, что сержант, взяв за грудки, мощным рывком бросает на землю. Лейтенант сразу подскакивает к Иннокентию, хватает за голову и наклоняет к себе. Юноша растерянно таращится на свои грязные сапоги, чувствует легкую боль, но до сих пор не может понять, что случилось. – Цел?! – кричит лейтенант, и сам же себе отвечает: – Цел! Мимо прошла! Только вмятину оставила! Лейтенант тут же отпускает голову юноши, остается сидеть рядом на корточках, поворачивается к рядовому и сержанту, а Иннокентий медленно тянет руку к каске. На ровной, гладкой еще минуту назад поверхности, юноша нащупывает большую вмятину, длинную, быстро остывающую царапину, опускает руку, поднимает голову и замирает от испуга, только глядя на остальных, но не имея сил даже на то, чтобы пошевелиться. Сидя в окопе, лейтенант с рядовым оба не без удивления глядят на сержанта, который спокойно оглядывает поле боя. Затем, внимательно осмотревшись, сержант опускается на корточки рядом с остальными, но двигается так спокойно и непринужденно, словно грохот орудий его ничуть не заботит. На миг, лейтенант даже забывается, но, пока рядовой с уважением покачивает головой, продолжая глядеть на бесстрашного сержанта, офицер возвращается к разговору. – Пусть бойца возьмет! – объясняет лейтенант, кивнув головой в сторону Иннокентия. Сержант и рядовой тут же оборачиваются к юноше, даже не пытаясь скрывать недоумение. – Нет, – резко поворачивается сержант обратно. – Неопытный он. Подведет. – В учебке он лучшим стрелком был, – настаивает лейтенант. – А я в учебке воротничок перешивал раз по сто, – отвечает сержант. – Может, мне теперь швеей пойти? – Нашел время! – ругается офицер, поворачивается к бойцу и продолжает: – Возьмешь Неизвестного с собой, по ходу объяснишь, что делать. Рядовой с недовольством хмурится, но сейчас это меньше всего беспокоит Иннокентия. В голову набиваются разъяренной толпой мысли, тут же создавая в уме давку, как только юноша понимает, что куда-то должен идти и что-то делать. Сержант недовольно кривится, но спорить, отнимая время, не собирается. – Ладно, – отвечает он. – Но если подведет, то вспомни, что я тебе говорил, лейтенант. Офицер тут же начинает поворачивать голову то к Иннокентию, то ко второму рядовому, отдавая последние распоряжения перед атакой. – Надо пострелять их как можно больше, – объясняет лейтенант. – Патронов не жалеть. Только дождитесь, как начнем, а тогда…. Раздается взрыв и, кроме сержанта, все пригибаются, а он спокойно достает скрученную сигарету и прикуривает, не обращая внимания на взрыв. – Короче, – подытоживает лейтенант, – ждите наступления. Вперед! Взяв Иннокентия за плечо, лейтенант заставляет его повернуться, а следом уже незнакомый солдат начинает подталкивать в спину прикладом, не давая промедлить ни мгновения. Вместе с рядовым, которого Иннокентий не успел еще узнать, юноша пробегает через весь окоп, дойдя до самой его окраины. Здесь незнакомый солдат его останавливает, занимает позицию и молча начинает готовиться к стрельбе, пытаясь не высовывать голову раньше времени. Иннокентий сразу же не выдерживает. – А… зачем нас сюда? – спрашивает он робко. Незнакомый солдат молчит, но едва Иннокентий задает вопрос, как тут же теряет робость, желая лишь скорее разузнать, что ждет его впереди, когда начнется атака. – Что нам делать?! – перекрикивает Иннокентий звуки стрельбы. – Нам атаковать?! Нам… что мы…?! – Да замолчи уже, – отвечает солдат недовольно. – Медсестры и то храбрее…. С хмурым видом, он продолжает готовиться, но и сам понимает, что должен объяснить задачу, и хотя Иннокентий перестает спрашивать, боец и сам понимает, что сделать это необходимо. – Когда атака пойдет, – объясняет боец, поворочав от недовольства губами, – стреляй по немчуре, вот и все. Он замолкает на миг, а потом добавляет, не оборачиваясь: – Ничего сложного, даже ты справишься. Иннокентий замолкает, но ненадолго. Он тоже начинает готовиться, несколько раз перепроверяет оружие, но своими действиями лишь нервирует соседа. И когда солдат от недовольства уже начинает цыкать, Иннокентий прекращает снова и снова все перепроверять. И все же, молчания юноша не выдерживает, сейчас беспокоясь от этого не меньше, чем от звуков стрельбы и взрывов. – А что случилось? – интересуется он аккуратно, стараясь не рассердить незнакомого бойца. – Почему нам здесь надо сидеть, а не… ну, не с остальными? Солдат поначалу не отвечает, но затем все же тоже не сдерживается. – Надо, – говорит он, – значит надо. Больше Иннокентий не пристает, старается как-то подавить волнение, но спустя всего полминуты уже и его сосед не может выдержать молчания и сам же завязывает разговор. – Чего-чего? – бурчит он. – Того, что лейтенант наш идиот. Я знаю, что сержант ему сразу говорил, что затея дурная так идти. А он? Чего он? Приказ! Да и в задницу ему этот приказ. Еще ненадолго солдат замолкает, но и Иннокентий уже не пытается его разговорить, спокойно ждет и вскоре получает за терпение новые ответы. – Фрицы-то придавили! – вдруг резко оборачивается боец. – Ты сам что ли не видел? Или окоп со страха слишком глубокий выкопал? Иннокентий опускает глаза и хмурится, а сослуживец замечает свежую вмятину на шлеме юноши и сразу теряет пыл. – Кто виноват, что они так бросились? – продолжает солдат, отвернувшись и аккуратно выглянув из-за укрытия, но тут же спрятав голову обратно. – Мы в атаку пошли, так они и ответили. А дальше нельзя было идти. И что теперь? Теперь задавят к черту. А все кто виноват, а? Вот говорил сержант…. Иннокентий снова терпит молчание. Время тянется так долго, что кажется, будто уже час прошел. Выстрелы еще гремят, атака никак не начинается, а значит, что еще и пяти минут, наверное, не прошло, и от такого разногласия в чувствах и мыслях тревога все быстрее заполняет ум. Впрочем и другой солдат, ожидая действий, как и Иннокентий, быстро устает от тишины и бездействия, но даже раньше этого не выдерживает. – Главное, сделай, как надо, вот и все, – объясняет солдат. – Как наши пойдут на фрицев, стреляй этих гадов, как умеешь. Чем больше положишь, тем лучше. Нам только прикрыть и надо. Фрицы по нашим будут стрелять, так что сюда вряд ли кто вообще повернется, когда наши с командиром пойдут. Еще несколько мгновений тишины, а затем разговор начинается уже легче, и уже от этого Иннокентию становится лучше, а страх и волнение, пусть и немного, но утихают. – Если пулеметчика снимешь, – продолжает говорить незнакомый солдат, – то вообще отлично. Хотя, солдат важнее пострелять. Отсюда нам легче будет…. Погодь! Солдат пригибается, и Иннокентий так быстро втягивает в плечи голову, что можно подумать, он делает это инстинктивно. – Кажись, собираются. Солдат оборачивается и взглядывает на Иннокентия. Он старше всего лет на пять, но отчего-то кажется гораздо взрослее, хотя, юноша сам не может сказать, почему. Может, об этом говорят какие-то особые черты, которые видит ум, но не различает глаз, а может, все это из-за того, что солдат, в отличие от Иннокентия, не боится так сильно и выглядит так, словно готов вынести любые тяготы грядущего боя. Да и, немного поболтав с Иннокентием, еще раз взглянув на вмятину на его каске, солдат немного расслабляется и перестает так хмуриться. – Ну что? – зовет он. – Ссышся, молодой? Юноша вытягивает шею, но ответить не успевает. – Да ладно, – снова отворачивается боец. – Всем страшно. Да только если ничего не делать, то фрицы тебя живо на шашлык пустят. Слыхал, они даже человечиной не брезгуют. Иннокентий снова вжимает голову в плечи. – Да ладно? – говорит он, но когда боец оборачивается и нахмуривается, тон юноши вновь становится робким. – Не может же такого быть? Боец глядит миг и отворачивается, снова выглядывая из укрытия и тут же пряча голову. – Это ты фрицев не знаешь, – отвечает солдат. – От них чего угодно жди, только ничего хорошего. Еще миг спустя, когда Иннокентий задумывается, солдат вдруг поворачивается к нему, плечом упершись в земляную стену. – Тебя как звать-то? – Инноке… Кеша. Можно просто Кеша. – Добро, – кивает солдат и слабо улыбается. – А я Ваня. Просто Ваня. Он протягивает руку, и Иннокентий почти сразу отвечает рукопожатием, а затем Иван снова напрягается. – Слышь? – хмурится он, осторожно укладывая пистолет-пулемет на землю, доставая запасной магазин из подсумка и готовясь стрелять. – Идут, кажись. – Ура! – Раздается одиночный крик. Затем его поддерживает кто-то совсем далеко, так что еле можно услышать, но после добавляется еще голос, и еще, и еще, и быстро становится шумно. Иннокентий взглядывает на дрожащие руки, пытаясь их унять. Миг настал, а вместе с ним мысли опять перемешались в бардак, но Иннокентий сжимает крепче винтовку, не собираясь в этот раз отдавать страху контроль над своим телом. – Готов? – еще раз оборачивается Иван, и юноша, насупившись, крепко сжимает винтовку и резко, уверенно кивает. Иван кивает в ответ и нахмуривается. – Тогда вперед, – говорит он. – Покажем этим сволочам, что такое Красная армия! Иннокентий начинает подниматься, а Иван уже залезает на укрытие, высовывает пистолет-пулемет, поднимает голову, но еще раньше, чем успевает начать стрелять, вдруг сползает на землю с простреленным лицом. Иннокентий чувствует, как слабеют ноги, пропадает дыхание и перестает биться сердце. Он пытается устоять, но опадает вниз, как завядший цветок, глядит в лицо мертвого солдата, с которым только что говорил, и не может подняться. «Снайпер! – быстро отыскивает ум нужные ответы. – Не могли его так пристрелить. Это должен быть снайпер. Точно! Он раньше заметил, когда Ваня только голову высунул…. Ваня…. Просто Ваня… просто солдат… и все». Миг просветления обрывается лопнувшей струной, и мелодия ума скатывается в гремучий аккорд поплывших диссонансом звуков. И через каждую мысль, через каждые полслова в голове появляется этот недостижимый, ужасающий монстр – снайпер, не давая покоя и доставая прямо сюда, в окоп, пугающим образом въедаясь в голову. Проходит несколько мгновений и Иннокентий очухивается. Надо стрелять. Нужно подняться, высунуть голову… но в тот же миг, едва это приходит на ум, юноша шире открывает глаза и так и остается сидеть на земле с испуганным выражением, скованный ужасом и страхом безвестной, внезапной и скорой гибели. Время то ли застывает, а то ли уносится прочь железной птицей, неуловимой пулей. Все еще гремит хор винтовок и пулеметов, звучат разрывы, как вдруг, прямо в окоп съезжает по земле кто-то и ловко приземляется на ноги прямо перед Иннокентием, чуть не отдавив стопу. Юноша не успевает даже шевельнуться. В первые мгновения он и вовсе различает только силуэты, будто глядит сквозь туман, но затем пелена начинает рассеиваться с глаз, Иннокентий узнает красноармейскую форму, только двинуться все равно не может, едва не потеряв от испуга сознание. Улыбчивый мужичок, уже знакомый Иннокентию, взглядывает на убитого солдата, затем, с таким же сожалением глядит на юношу, осторожно касается плеча, но как только замечает движение во взгляде, тут же сердито нахмуривается. – Живой! – восклицает он сердито. – Тьфу! Ты чего расселся?! Мужичок смело начинает карабкаться на окоп, занимая удобное место для стрельбы, и юноша тут же подает корпус вперед, собираясь предупредить о снайпере, но даже этого сделать не может. Слова встают в горле костью, мешая даже проглотить слюну, рот открывается, но ни одного звука так и не появляется. А, может, все это лишь от грохота войны. Думается, что стрельба так звенит в ушах, что ничего нельзя расслышать. Впрочем, дядя Коля уже начинает палить, сердито матерясь и выпуская угрозы так же быстро, как пули. И становится вдруг спокойно. Тревожно, но спокойно. Бой идет, но здесь пули не достанут. В немцев стреляет дядя Коля, снайпер его не убивает, а, может, и нет уже никакого снайпера. Громовое «Ура!» стихло, а значит, солдаты уже добрались до врага и скоро все, так или иначе, закончится. Так и происходит. Вскоре дядя Коля перестает стрелять, затем пропадают звуки стрельбы вдали, и становится тихо. Иннокентий напрягается, замирает и даже перестает дышать, чтобы лучше слышать и понять, выиграна битва, или все-таки нет. А затем вновь раздается бурный, громкий, но на этот раз уже радостный красноармейский клич, и юноша с выдохом облокачивается на прохладную земляную стену окопа. Иннокентий так и сидит. Дядя Коля к нему не оборачивается, упирает голову в землю и так и стоит в окопе, держась за оружие. Тишина пропадает лишь тогда, когда вдруг раздается пару шагов, а следом тут же появляется голос лейтенанта, и юноша сразу поднимает глаза. – Рядовой…, – начинает лейтенант, но вдруг замолкает. С растерянностью он смотрит на убитого бойца, лежащего в окопе с простреленным лицом, на дядю Колю, поднявшего усталый взгляд, на Иннокентия, а потом сменяет тон. – Кто стрелял? – хмурится лейтенант. Дядя Коля оборачивается и миг смотрит недовольным, хмурым взглядом на юношу, а затем вздыхает, слегка подняв голову. – Я стрелял. Лейтенант тоже вздыхает, и тут появляется сержант. Он выступает из-за окопа, становится на краю, взглядывает на убитого солдата, на дядю Колю, лишь миг, с презрением, смотрит на юношу и переводит взгляд на офицера. – А я говорил, – сообщает он лейтенанту, – что этот подведет. Офицер поворачивается всем корпусом к сержанту и недовольство скрывать даже не пытается. – Прояви уважение, сержант. Ты говоришь с офицером красной армии! – С офицером, – вставляет сержант невозмутимо, – который чуть не угробил целую роту. Лейтенант даже теряется на миг и совершенно неожиданно от наступления переходит в оборону. Хотя он и говорит по-прежнему уверенно и смело, но теперь оправдывается вместо того, чтобы пригрозить сержанту наказанием. – Мы отбили участок! – заявляет он. – Мы очистили дорогу, а значит, теперь войска могут двинуться вперед. И никак иначе это сделать было нельзя! – Да? Верно, – с тем же спокойствием, неторопливо оглядываясь, замечает сержант. – И как же ты додумался провести такую рисковую атаку, а? Товарищ лейтенант? – Может, это и твоя заслуга, – выставляет лейтенант палец. – Только, если бы я не приказал ввязаться в бой, то…. – То те несколько десятков человек, которые сегодня погибли, были бы живы, – невозмутимо перебивает сержант. Лейтенант медлит. Проходит мгновение и кажется, будто ему нечего ответить. А затем офицер разворачивается, но дает понять, что аргументы сержанта его не убедили. – Это было верное решение, – отвечает лейтенант на ходу, направляясь к своей палатке. – Мы отбили участок – это главное. Не наступая, мы не победим…. Он говорит еще что-то, но Иннокентий уже не слышит, будто звук подобно вражеским пулям не может пробиться через стенку окопа. К тому же, мешает звук другого голоса: едва уходит офицер, как на пригорке у края окопа встает Семен. Довольный победой, он заглядывает в окоп, видит мертвого бойца, теряет улыбку, вздыхает и снимает каску. За ним стоят еще несколько человек, восемь или девять. А Семен взглядывает на юношу, затем на мужичка, отирает от пыли усы и заговаривает. – Дядь Коль, а ты еще чего тут забыл? Мужичок оборачивается с печальным видом и кивает в сторону Иннокентия, снова поворачивается к Семену и отвечает. – Струхнул, видать. Больше здоровяк ничего не спрашивает. Он смотрит на Иннокентия злым, презрительным взглядом, а затем резко, быстро и размашисто бросает головой, выплескивая злобу. – Тьфу! – бросает Семен, тут же разворачивается и уходит. Иннокентий даже вздрагивает. А на пригорок, ровно туда же, где стоял здоровяк, встает другой солдат. Юноша даже имени его не знает, но когда тот молча смотрит со злобой и отвращением прямо в глаза, становится так тяжко, что Иннокентий замирает. Даже руки юноши перестают дрожать. Солдат глядит на него сердито, но ничего не говорит. А только он уходит, как на пригорок становится другой, стоявший позади, тоже смотрит и молчит, тоже глядит с презрением и злобой, даже с ненавистью и отвращением, после чего разворачивается и уходит прочь, а его место занимает следующий. Всего три взгляда, и вот четвертый. Только Иннокентию уже становится так тошно, что в мыслях он впервые начинает зачем-то просить, чтобы это скорее закончилось. Пережить эти молчаливые взгляды красноармейцев, вернувшихся только что из тяжелого боя, оказывается так сложно, что Иннокентий вдруг жалеет, что не словил пулю вместо сослуживца. А они все идут и идут. Кажется, пятеро, или уже шестеро. Сердце отчего-то начинает болеть, по-настоящему, колоть, будто эти взгляды пронзают его острыми штыками, которых не видно глазу. И даже когда все они уходят, стоит опустить веки, как эти взгляды тут же всплывают перед глазами, такие живые, будто никогда не перестанут теперь смотреть из темноты. Глава 4 Проклятие солдата После боя все затихает лишь ненадолго. Снова нужно возвращаться в патрули и в наряды, собрать и захоронить тела, починить все то, что было разрушено или сломано за время боя. Иннокентий тоже вспоминает про свой долг, очнувшись в окопе. Пустой мираж вдруг рассеивается, перед глазами все еще эти взгляды солдат, вернувшихся из боя, разочарованные и злые, все еще смотрят… но мысли отвлекаются на дела. Юноша торопится вернуться на пост, схватив винтовку. Он спешной походкой идет к палатке командира, готовится снова встать на дежурство, но возле палатки останавливается и застывает. Лейтенант, долго провозившийся с указаниями солдатам, как раз в этот момент приводит к своей палатке сержанта. Дядя Коля, мужичок с улыбчивым лицом, зачем-то тоже оказывается здесь. А прежде, чем Иннокентий успевает подойти ближе, он видит, как лейтенант, взяв дядю Колю за плечи, ставит его на место, где прежде стоял юноша. Второй дежурный, увидев лицо Иннокентия, даже злобно улыбается. Юноша не сдерживается, подходит ближе и решается обратиться к офицеру, к единственному во всей роте человеку, который хотя бы не глядит с ненавистью и презрением. – Товарищ лейтенант? – робко зовет Иннокентий. – Сейчас же… сейчас мое дежурство…. Лейтенант вздыхает, но глядит строго, подступает немного ближе, всего на полшага и спокойно, в привычной, суровой не по возрасту манере, отвечает: – Мне нужны солдаты, которые могут стрелять. Иннокентий застывает. Офицер заходит в палатку, следом за ним проходит сержант, но встает на пороге, глядит вслед Иннокентию, уходящему с поникшей головой, и вдруг не дает лейтенанту заговорить, опережая его намерение. – Все-таки, молодой ты еще, лейтенант, – говорит он. – Дурак еще. Лейтенант резко оборачивается. – Стоять! – заявляет он уверенно, громко, но без истерик и криков. – Смирно. Сержант игнорирует, только взглядывает на офицера, а потом вздыхает, разворачивается и уходит из палатки. Лейтенант, опешив от таких вольностей, мгновенно выхватывает из кобуры пистолет и идет следом. Он выходит из палатки, не имея четкого плана и намерений, но не собираясь позволять обычному сержанту так обходиться с офицером, с непосредственным командиром. И не из-за офицерской гордости, а лишь потому, что на войне такие вольности могут обернуться не простыми неприятностями, а целым поражением. Достав пистолет, лейтенант держит его у бедра, сохраняя в качестве последнего аргумента, но едва он выходит из палатки, делает лишь шаг, заметив, в какую сторону направляется сержант, как тут же за руку осторожно берет один из караульных. – Товарищ лейтенант! Да погодь! Куда торопишься? Офицер поворачивается к дяде Коле, и резким взмахом руки отбивается, смотрит в лицо, но отвечает спокойно, хотя и выглядит так, будто готов взорваться от малейшего недовольства. – Тебя кто обращаться с офицером так научил, солдат? – О, точно! – встает улыбчивый красноармеец смирно. – Это… эм… дозвольте сказать, товарищ лейтенант? Лейтенант вздыхает, закрывает глаза и свободной рукой протирает веки, одновременно качая головой. – Издеваетесь вы надо мной, что ли? – говорит лейтенант вдруг погасшим, тихим, усталым голосом. – Ты почему не представляешься? – Ах, едрить! – выпрямляет мужичок спину. – Я… это… кхм. Дозвольте сказать! Товарищ лейтенант! Это я! Рядовой дядя Коля! Лейтенант открывает глаза, смотрит на бойца, и вскоре на лице офицера пробивается улыбка. Тут же он убирает пистолет в кобуру, поднимает руку, ударяет себя по бедру, наклоняется и вдруг рассмеивается так громко, что даже дядя Коля себя чувствует неловко, переглядываясь с другим караульным. Только смех отпускает лейтенанта быстро, и офицер подходит ближе к дяде Коле, взглядывает на него уже суровым, командирским взглядом и отдает приказ: – Говори. – Я вот, чего сказать хотел…, – тут же отвечает дядя Коля по-простому, без формальностей, поправив на плече ружье и жестикулируя пальцами. – Командир это про писаку, а не чтобы разозлить. Лейтенант прищуривается и даже настораживается, с интересом глядя на рядового. – Продолжай, – коротко вставляет он. – Ну так, вы сами пораскиньте-то мозгами, товарищ лейтенант, – подступает мужичок. – Писака этот ваш одновременно с вами сюда попал. Ну, пошутили мы над ним чуть-чуть, посмеялись, чего такого? Сам виноват, что с тетрадкой тут бегал, как… ну вы знаете, товарищ лейтенант. – Как кто? – возмущается офицер. – Договаривай. Как штабной?! Дядя Коля кривит губы. – Э-э… как подосланный. Кто его знает? Всякое же бывает…. Да и то не главное. Вот, чего! После того, вы его вдруг, опа, да в караул. А? Понимаете, товарищ лейтенант? – Ты что хочешь сказать? – оглядывается лейтенант. Он видит, что сержант уже говорит с Иннокентием, а затем уводит юношу куда-то в сторону, а затем офицер поворачивается обратно. – Да то, что вас и так солдаты невзлюбили, так вы еще и этого к себе приставили. Лейтенант хмурится и становится ближе, заставляя дядю Колю непроизвольно выпрямиться. – Да вы тут все сумасшедшие что ли? – сердится лейтенант. – Ты вообще про устав слышал? – Да ладно вам, товарищ лейтенант, – спокойным тоном отвечает боец. – Чего вы меня за правду стрелять что ли будете? Чего я сказал-то? Я про то, что писаку-то теперь… его ж видели наши все, там, в окопе. Все теперь знают, из какого он теста деланный. Так еще и вы, товарищ лейтенант… вот и ляпнул командир, понимаете теперь? Лейтенант оборачивается куда-то в сторону, но сержанта взглядом уже не находит. А впрочем, лишь на миг он задумывается и отмахивается. – Не расслабляться! – решительно заявляет лейтенант, оборачиваясь. На караульных он даже не взглядывает и тут же делает шаг, собираясь войти в палатку, и говорит на ходу. – Война еще не кончена. А ты, рядовой дядя Коля, чтобы до завтра выучил устав наизусть. Проверять буду лично. Приказ ясен? – Как… до завтра? – Ты его вчера уже должен был знать! – хмуро и сердито рявкает офицер. – До утра на смене, а с утра и до вечера учи устав! Вечером проверю. И тут же лейтенант заходит в палатку. К этому времени сержант уводит Иннокентия в сторону, отыскав место, где их никто не увидит, велит присесть на ствол поваленного дерева, а сам отламывает небольшую палочку, садится рядом на корточки и начинает что-то рисовать на земле. – Я с тобой возиться не собираюсь, – говорит он резким, неприятным тоном. – Мне ты тоже не нравишься, так и знай. Иннокентий нахмуривается, опускает глаза, но ничего не говорит. – Поставил ты себя дерьмово, прямо скажу, – продолжает сержант. – Таких сопляков у нас в роте и до войны бы не нашлось. Только, вот что я тебе скажу… иди-ка сюда, глянь. Юноша оставляет ствол и тоже садится на корточки, глядя на рисунок сержанта на земле. Он видит небольшой кружок с одной стороны неровной линии и кучу точек, идущих полукругом и заходящих на линию по бокам с другой стороны линии, всматривается, но не может понять. – Вот это ты, – указывает сержант на кружок, а затем проводит веточкой по линии: – Это окоп, а точки – это вражеские солдаты. Вот, видишь? С флангов они уже окружили, сейчас пройдут за окоп и будут давить с трех сторон. Твои действия? Сержант поднимает глаза, смотрит, и юноша тоже поворачивается к нему, но молчит, растерявшись. – Все, – неожиданно продолжает сержант. – Ты труп. Враг прошел за спину, отбил участок, вся рота легла, война проиграна… дальше сам вообрази. Иннокентий опускает глаза к рисунку, теперь проникаясь больше, чем, пожалуй, сам сержант мог рассчитывать. – Заново, – вновь застает сержант юношу врасплох. – Немцы идут в лоб и давят с флангов. Твои действия? Юноша медлит и вновь сержант уже готовится объявить его мертвецом. – Все…. – Товарищ сержант, – перебивает Иннокентий. – А здесь что? Он показывает в то место на рисунке, где должен быть тыл, и сержант отвечает мгновенно, будто заранее был готов к вопросу, но Иннокентий этой быстроте не придает значения. – Здесь поле, – говорит сержант и потом указывает на другую часть разделенного линией участка земли: – Здесь тоже. Время кончается. Твои действия? – Отступать с боем, – заявляет Иннокентий решительно. Сержант хмурится и опускает глаза. – Если выходить на открытой местности, тебя просто расстреляют. Ответ неверный. Иннокентий тоже опускает взгляд к рисунку и задумывается. – Тогда, – говорит он, – держать позиции. – Когда давят с трех сторон? – удивляется сержант. – Когда враг лезет в твои окопы? Ответ неверный, и ты снова труп. Юноша садится удобнее, нахмуривается еще сильнее и не отступается. – Тогда, надо двигаться вперед! – заявляет Иннокентий. Сержант поднимает к нему взгляд, щурится и глядит с интересом. – Надо продвигаться дальше по окопу в одну из сторон, – продолжает он. И сержант тут же недовольно кривит губы, вновь опуская глаза. – Тебя с боку и со спины будут обстреливать. И ты снова труп. – Тогда… тогда… тогда…, – мешкает Иннокентий. – Есть только один выход, – перебивает сержант. – Идти вперед, в атаку. Потому, что ты так и так уже мертвец, но когда пойдешь вперед, то противник замешкается, тут ты больше всего положить сможешь. Понял? Иннокентий молчит. Сказать ему нечего, но ум будоражит желание не согласиться. Должно же быть что-то, должен быть выход, думается юноше. Наверняка, сержант специально так говорит. Совсем ведь не обязательно, что тебя пристрелят, если отступать с боем, или если пойти по окопу и суметь прорваться, если кто-то будет прикрывать тыл, отступая…. Впрочем, спорить он все равно не решается, и так и проглатывает сомнения, не давая им переродиться в звуке. – Сейчас ты как раз в таком окружении, – вдруг продолжает сержант. – Бойцы тебя презирают, друзей у тебя здесь нет, так ты еще и к лейтенанту подлизался, а теперь…. – Я не…. Сержант резко выставляет руку и не дает перебивать. – Теперь и он понял, чего ты стоишь. – На миг сержант замолкает, глядит на растерянного, испуганного и потухшего юношу, вздыхает и поднимается на ноги. – Теперь либо будешь отступать, либо пойдешь вперед. Иннокентий не понимает, и это легко угадать по его лицу, так что сержант не ждет вопроса и сразу на него отвечает. – Если прострелишь себе голову, значит, сдался. – Сержант говорит спокойно и не выражает эмоций, словно ничего ужасного в его словах нет. – Это и есть твое отступление, и ничем хорошим оно обернуться не может. А хочешь попытать счастье, так в следующий раз покажи всем, на что способен, и когда нужно будет идти в атаку – иди. Иди так, чтобы все увидели и все запомнили. Иначе так и сдохнешь тут бесполезной сволочью. Он так и уходит, опустошив юношу своими рассуждениями окончательно. Дядя Коля, улыбчивый мужичок, видит, когда сержант проходит куда-то с хмурым видом, ждет, когда следом появится юноша, но того все нет. Когда начинает темнеть, дядя Коля уже с тревогой всматривается в ту сторону, куда сержант уводил Иннокентия, и тогда его неравнодушие замечает второй караульный, не терпевший общества юноши в нарядах. – Чего? – Караульный зовет недовольным голосом, смотрит на мужичка хмуро и своего неодобрения не прячет. – Жалко, что ли тебе этого…. Не став грубить, караульный просто отворачивается, а дядя Коля вздыхает, достает уставную махорку, заворачивает аккуратную самокрутку и закуривает. – А чего? Он тоже человек, – спокойно отвечает дядя Коля. – Еще убьется. – Да и черт с ним. Дядя Коля взглядывает на караульного с недовольством, даже застывает с хмурым взглядом, но тот не оборачивается. – Разве ж так можно? – шипит он, погодя. – С трусом и не так можно, – отвечает караульный сердитым голосом. – Даже нужно. – С трусом! – кривится дядя Коля. – Молодой он еще, неопытный, вот и боится. А ты что ж, не боишься что ли? Караульный не сдается и недовольство проявляет в голосе ярче, когда отвечает, но говорить все же старается тихо, чтобы лейтенант не услышал. – Я в окопе не прячусь! – шипит он, повернувшись. – Я, если приказывают стрелять, то приказ выполняю, ясно? – Да ясно, – отмахивается мужичок. Только караульный заводится, и лишь миг терпит, ничего не говоря, а потом снова решает выговориться. – А этого, – кивает он в сторону, – хоть бы и под трибунал, все равно не жалко. И за меньшее стреляют, а этого хоть будет за что. – Тьфу! – не сдерживается дядя Коля. – Типун тебе на язык, дурень. – А чего…. – А ничего! Рот свой закрой, пока я тебе кулаком по роже не съездил. Караульный глядит на дядю Колю сердито, но все же молчит. – Чего расшумелись? – вдруг показывается лейтенант, и караульные оба тут же встают ровно, будто и вовсе не говорили. Солдаты отнекиваются, но лейтенант их не донимает, велит не шуметь, грозя нарядом, а затем уходит, и становится тихо. Иннокентий так и не показывается. Дядя Коля не застает его во время завтрака, а как только освобождается от дел, идет искать юношу, и обнаруживает его через пару часов поиска ровно там же, где вчера Иннокентия оставил сержант. Увидев Иннокентия, сидящего на земле, опершись спиной на заваленный ствол дерева, мужичок даже слегка пригибается. Медленно, с тревогой в лице он подступает ближе, а когда остается всего несколько шагов, выскакивает перед юношей и хватает за плечо. Иннокентий даже не пугается. Он смотрит пустым взглядом на дядю Колю, едва шевелясь от усталости. – Тьфу! – сердито плюется мужичок, выпрямляясь. – Опять живой. Иннокентий виновато опускает голову, а дядя Коля, завернув самокрутку, присаживается рядом с ним и закуривает. – Ты чего пугаешь так, дурик? – говорит он сердитым тоном. – Я уж думал, ты это… того…. Иннокентий с грустью смотрит в землю. – Да, знаю, – вздыхает юноша. – Вам бы всем лучше было, если бы я… если бы застрелился, или…. Иннокентий говорит медленно, тихо, с большими паузами, и дядя Коля не сдерживается, бросает сердито даже наполовину не выкуренную самокрутку, что его недовольство разбивается искрами ударившего в землю уголька. – А ну-ка рот свой закрой! – ругается мужичок. – Даже думать мне тут про такое не смей! Понял?! Иннокентий не отвечает, только уводит взгляд. – Нашелся тоже, – бурчит дядя Коля, закручивая новую сигарету. – Чего ты думал, с тобой тут нянчиться будут? Привыкай. – Да ничего я не думал, – вдруг оживляется Иннокентий. Он поднимает глаза, уверенно смотрит в лицо дяди Коли, и тот лишь сейчас получает возможность рассмотреть потемневшие от усталости глаза, хорошо заметные на фоне побледневшего лица. – Что я сделал вам всем, а? – поворачивает юноша корпус. – Чего такого я сделал, чтобы так со мной? Ты же там был, видел же, как они на меня смотрели? Усатый этот… который вместе с тобой у меня тетрадь забрал…. Да и ты такой же. Вспомнив про случай с тетрадью, Иннокентий снова гаснет и отворачивается. – Это какой это «такой же», а?! – А зачем было у меня тетрадь забирать? – отвечает юноша, не оборачиваясь. – С этого все и началось, а если бы не…. – Тьфу! – снова бросает дядя Коля сигарету, на этот раз, правда, сначала ее жадно и быстро скурив, чтобы не растрачивать драгоценную махорку. – Дурак ты, вот ты кто! Да нужна нам твоя тетрадь…. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/zhesuy-besdepol/soldatskiy-medalon-ischeznut-ili-pobedit/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 60.00 руб.