Сетевая библиотекаСетевая библиотека

У Цзын-Цзын. Китайский Бестиарий

У Цзын-Цзын. Китайский Бестиарий
У Цзын-Цзын. Китайский Бестиарий Дмитрий Серёгин Ульяна Ольховская Жанр романа авторы определяют как «Оптимистическая онтология». Действие романа разворачивается в: Санкт-Петербурге, Москве, алтайском поселке, в Пекине, Лояне и наконец в Новосибирске. Следя за повествованием, читатель узнает, что, по крайней мере, некоторые герои романа собственно людьми не являются. Отсюда и подзаголовок романа, отсылающий к старинному жанру «бестиария», то есть рассказа о – драконах, единорогах, фениксах и так далее. Книга содержит нецензурную брань. У Цзын-Цзын Китайский Бестиарий Ульяна Ольховская Дмитрий Серёгин Иллюстратор Мария Оболенская Иллюстратор Ульяна Ольховская Дизайнер обложки Алексей Яковлев © Ульяна Ольховская, 2020 © Дмитрий Серёгин, 2020 © Мария Оболенская, иллюстрации, 2020 © Ульяна Ольховская, иллюстрации, 2020 © Алексей Яковлев, дизайн обложки, 2020 ISBN 978-5-0051-2855-3 Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero Предисловие Жанр романа «У Цзынь-Цзынь» авторы определяют как «оптимистичная онтология». Персонажи – это персонификации безграничного сознания. В мифологии эти проявления абсолютной безупречности, сложенные из сплошных, но приведенных в гармонию недостатков, известны как «драконы», «единороги», «фениксы» и другие обитатели чудесного бестиария. В реальности они могут оказаться хоть гуманоидами, какая разница, любая форма появляется как еще одна попытка сложить изъяны в совершенство. В романе они выполняют определенную «миссию», которая ставит каждого в определенные рамки. Проектные рамки прячут от глаз все, что за них выходит. Чем они занимаются, понятно, но зачем они это делают? Каждый знает, чего хочет, но в то же время понимает, что не совсем этого, точнее, этого, но в какой-то невообразимой степени. Так что главное, что нужно найти – то самое, что в эту степень возведет. А что это такое, нет ясности. И вот на протяжении всего повествования герои изобретательно попадают в банальные «приключения», их связывают судьбоносные отношения, перерастающие в сюжеты мыльной оперы, которая в итоге собирает всех в общих декорациях. Там грандиозные личные цели и приземленные вселенские задачи сплетаются в один комический узел и расплетаются в трагически тающие в темноте ниточки жизней. Если вынести все это за скобки, как моменты, необязательные для понимания романа, то станет ясно, что тема романа – любовь. Действие книги происходит в Питере, Москве, на Алтае, в Китае и Новосибирске. Авторы предполагают написать продолжение романа. Вторая часть, по идее, станет уже не просто описанием вселенского замысла, но осмыслит формирование сущностей и будущей экзистенции мира. Впрочем, зачатие происходит не от ясной идеи, а от сильного удовольствия, которое внесет коррективы в процесс. Ялик Лодка отчаливает от бетонной пристани. Драконов, выжимая спиной, загребает, Вэй Чжун на корме сидит, задрав колени, как будто собирается защемить ими нос – долго глядя на Луну над широкой рекой. Что же будет? – Как называется эта лодка? – Спросит Драконов. – Ялик? – Никак. – Ответит Вэй Чжун. – Логично, – скажет Драконов. – Ибо какая разница. В ушах всплески весел. Левое выгребало сильнее. – Ну! – Подтвердит, как обычно, Драконов. – Я левша. – Ну и что, – хмыкнет Вэй Чжун. – И опять соглаш… шусь, – гребец выправит курс. – А Вам не жаль людей? – Каких? – А на сколько сортов Вы их разделяете? – На никаких и назойливых, – немного подумав, ответит с кормы маньчжур. – Забавно. Давайте начнем с никаких. – Их два рода. Одни понимают, чего нам надо, но не догадываются, кто мы. Другие догадываются, кто мы, но не понимают, чего нам надо. Оба рода мне безразличны. – Отчего же? Сдается, тут есть интрига. – Нет ее! Первые осознали, что у них, чего надо нам, нет, и благоразумно слиняли. Вторые справедливо догадываются, как пагубно любопытство – результат тот же. – Окей. К назойливым. – Эти вообще не втыкают, что нам только и надо, чтобы они отвалили, и даже не догадываются, кто мы и чем это для них чревато. – Да, эти страшно раздражают. Драконов улыбнется и сложит весла в уключинах. Лодка двигалась сама. – Тогда, чтобы исчерпать логические возможности, допустим четвертую разновидность. Людей, которые знают, кто мы, и прекрасно понимают, чего мы ищем. – Это были бы не люди. Но я знаю таких. Драконов продолжал бы, как всегда, улыбаться, обернувшись через плечо на шарище Луны. – Кто бы это мог быть. – Мы. Бурые листья проплыли, как кораблики, свернувшись и подпрыгивая на волнах. Вэй Чжуну надоело разыгрывать всемирное безразличие и он попросился на весла. Лодка пошла плясать кругами комаринскую. – «Как грустно на душе моей – станцую я, по ветру рукава пустив», – изящно продекламировал маньчжур. И вдруг изо всех сил заорал: – Товарищ, я вахту не в силах стоять… – Сказал кочегар кочегару… – Во всю дурь поддержал Драконов. И оба взрычали: – Огни в моих топках уже не горят, В котлах не сдержать мне уж пару… Вряд ли Хуанхэ когда-нибудь слышала настолько фальшивый дуэт, тем более по-русски. – Раз так, откроем еще одну, – пригласит кого-то Драконов. Спутник с готовностью достанет из-под доски бутылку жуткой гаоляновой водки и свернет ей голову жилистой кистью. – Как гидре, – сострит Драконов. – Названия даже не спрашиваю. Мы уже выяснили, что имена безразличны. – Глотает. Раз от разу судорога отожмет его лицо, как половую тряпку. – А знаете, я начинаю думать, что у нас очень тяжелая жизнь. Вэй Чжун, более привычный, однако, понимающе жмурит веки и снова открывает, но сдавив поперек уже брови. – Меня, например, – продолжал будто бы Драконов, – тяготит память. Вот я хватаю ртом воздух от некачественного спирта, а это неприятное, но преходящее в общем-то ощущение тут же тонет в знании о том, как задыхается, отравленная химией, великая река. Но и память об этом страдании сразу стирается на фоне гораздо более гигантских и безысходных мучений Млечного пути. А дна этому нет, так что я не могу как следует пережить хоть бы что-нибудь… А людям это дано. Понимаете, почему я заговорил о них. Вэй Чжун смолчал бы, свесив руку в воду. Это был не вопрос. И в любом случае, не ему. – Они так стремительно рождаются и помирают, что не успевают заметить свою быстротечность, – говаривал Драконов, опять прикладываясь к звездной бутылке. – Но зато для них бывает такая вещь, как миг. И в этот миг они могут и найти себя, и отпустить. А разве не это свобода? – Ну, да, – бурчал Вэй Чжун. – Это от недостатка знания. Неповторимость мига иллюзорна. – А может, знания много и не надо – посмотри на цветок. Зачем нам вся эта тягомотина. Цеплять колосник на шею – чтобы пойти на дно? – Драконов задумывался. Тысяча лет как думать ему было совершенно не о чем. В лучшем случае – соображать. – Дна нет, – напоминал Вэй Чжун. – Я просто хочу сказать, вот мы волокем все это на себе… – По-русски есть такое слово: волокем? – Я сказал, значит, есть. Опять плескала вода и приближалась по волнам белая лампа бакена. – Я так думаю: если можно опускаться все глубже в ничто под тяжестью знания, то можно ведь быть и тем, кого вся эта тяжесть еще не обвисла. Быть сердцем на полюсе легкости – да, в мире, но без тяжести мира. – Это даже не младенец, – говаривал Вэй Чжун, перестав мучать весла. – Это человек до зачатья. – Я хочу встретить его, – отвечал Драконов. – Чем не выход. – И что там творится на выходе… «Не будете выходить? А, туда будете выходить. А я вон туда буду выходить». И толпятся на месте. Ночь давила на реку. Лодка тихо кружилась в течении. Два человека думали. – А, пройдет хоть один, – грустно шутил Вэй Чжун. – И все, наконец, разойдутся со вздохом. Собеседник забывал ответить. Он вперялся в берег. БАЛАНЧИН От набережной Крюкова канала благополучно отрулили на Декабристов, подавив сугробы у тротуара. Новый водитель хозяина, всю дорогу просидевший, как статуя, и не подумал выйти, чтобы открыть дверцы. Драконов и пассажиры вылезли сами. «Мерседес» стыл, как вороненый ствол, под снегом. Стоило показаться из дверцы, зябкий февраль мелким льдом заскреб голую шею. Служебный философ с размаху запахнул косой драп. Ветер откинул его назад. Долговязый Сергей-переводчик, Zhao Weizhong по паспорту, сгорбился под холодом, как у себя в продутых горах Хэбэя, и приседал за тяжелой дверцей. Только Драконов молодцевато притоптывал у сугроба в легком сером пальто и розовом галстуке, с театральным оптимизмом глядя на люминисценцию, бьющую из фойе новой Мариинки. Ониксовое остекление от Diamond Schmitt напоминало ему ювелирную витрину, и роскошные Jewels Баланчина укладывались в траекторию визита в промозглый Санкт-Петербург. – Непритязательно, – молвил казенный философ, поглядев на новое здание. – Очень нравится! – Закивал вечно слегка отключенный Вэй Чжун, ожесточенно улыбаясь, чтобы не застучать зубами. По лестнице из плексиглаза к буфетам и входам в залу поднимались люди с пепельной кожей, жуя морщинами так, будто они выражали эмоции, но на деле с ними происходило то же, что с плохим табаком в разминаемой папиросе: разрыхление, образование вялых пустот, вздох пересохшей пыли. Драконов не глядя вниз наступал мягкими ботинками на подсвеченные ступени, с ироническим благоговением вслух удивляясь тому, как за такое фуфло можно было прибрать 22 миллиарда. Вниз побежали воспитанницы училища в легких цветных платьях, и все трое вдруг улыбнулись. Драконов потер нос, Сергей как будто треснул корой в складках рта, философ ностальгически завздыхал. Наконец трое расселись в креслах. Занавес поднялся, заиграл божественный тихий Форе. – Я думаю, вот именно что сменив Сен-Санса в должности хормейстера святой Магдалины, – заметил Драконов, наклонясь к спутникам, – он и понял, что подлинная глубина музыки – только в таянии звуков под сводами. Она является собственным исчезновением. Вот почему под Форе так уютно дремать. – Драконов прикрыл глаза. Под старинные лады «Пелеаса и Мелисанды» по далекой сцене медленно катились «Изумруды». Ума подошла к столику в первом антракте. В ее походке была грация верблюжонка. Она двигалась к ним в шерстяном красном платье под рыжие волосы и смущалась, чувствуя, как туго оно обтягивает фигуру. Те немногие, кто встречали их на спектаклях, предполагали, что Драконов таскает с собой родственницу: не настолько дальнюю, чтобы с ней спать, хотя она и располагала – достаточно было внимательного взгляда. В строении ее груди блистало анатомическое отклонение, настолько точно рассчитанное, что из скошенного глаза мужчины сочилось семя. Вогнутая грудина под высокой шеей как будто расступалась, чтобы дать место двум грушевым грудным железам, бесшумно качнувшимся, стоило девушке ступить еще шаг. Тонкая шерсть даже не думала спрятать эту особенность. «Лучше бы черной сеткой обтянуты были», подумал философ, застрявши на вдохе. – Опоздала на целый акт! Прослушала Форе. В ее сибирском, правильном лице, усмехнувшемся в плечо Драконову, задор так и не победил уставшую смущенность. От тонкого основания переносицы западали, обходя снизу близорукие глаза, зеленоватые круги. Она медленно кивнула стоявшему слева у столика философу. Прикрылись сухие ресницы – как припорошенные пыльцой щеточки насекомых. Как у промечтавших все детство людей, в линии рта ее легла рассеянная жестокость. Глаза цикады открылись, но она не совпадала с собственным взглядом. Драконов обнял ее талию и скованно наклонился губами к щеке. Философ прекрасно понял природу этой скованности. Драконов старался не коснуться ее груди, а значит, осязал в уме ее размеры и форму. Кавабари исподлобья глянул на Драконова. Тот ответил холодным взглядом. Ума перехватила его и потупилась, проведя в волосах, чтобы прикрыться локтем. Вэй Чжун не видел этой бесконтрольно разыгранной пантомимы. Он уходил за шампанским и принес бокалы, вплетя коленчатые пальцы между стекол в розовато-лимонных бликах. – Ну, доехала. – Бокал Драконова приклонился к ее бокалу. – И то хорошо. Давай пройдемся? – Дзы-нь! – Вэй Чжун и Кавабари добавили – Цзинь! Кин! Четверо вокруг столика поднесли бокалы за нежные ножки к губам. Восемь губ приотворили рты. Шампанское перелилось вглубь. Неспокойно пузырясь, мозги обождали его прихода. – Так пройдемся? – Напомнил Драконов. – Договорю. – Двое отошли, двое остались. И это подчеркнуло неравенство между ушедшими и застывшими. – Так вот, из всей коллекции Ballet precieux для такой шеи – рубиновое Opera necklace. Только покрой платья придется сменить. Ума сунула свободную ладонь под лямку сумочки на плече и скрутила пальцами ремешек. За другую ладонь ее влек Драконов. Она преклоняла ухо к его словам, напрягши шею. Если наблюдать сзади, как философ, смотревший ей вслед от столика, в ее походку была выдавлена из осанки вся ее неуверенность. Как будто она боялась слишком сильно сжать ляжки, а из-за этого опасалась тверже опереть ботинок о пол. И словно брела, избегая себя. Они отошли уже шагов на пять-шесть. Философ пошел за ними, сам не зная, зачем, и мучась от унижения. «Что я? Из притаившихся, как он говорит. Из никчемных», – бросил в чашу еще щепотку горечи и мысленно отставил ее на ближайший столик. Независимо вытянувшись, он обогнал, точнее, обогнул пару. – Что вы второй день пропагандируете мне драгоценности? Чтоб не стыдно было в театральном фойе прогуляться? – Из убежденного эпикурейства. Я хочу тобой наслаждаться во всех отношениях. – Говорил Драконов и вел ее за пальцы сквозь мутные толпы, как по призрачному орешнику в туманных болотах Юэ. – Правда, корень наслаждения – в его же причудливом искривлении. Ты не даешься, и думаешь, что показываешь характер, а меня вдохновляет эта уклончивость. В его сильном теле скопилась сутуловатая сдержанность. От нее можно было ждать такого рывка, что Ума почувствовала, как у нее замирает живот. Она невольно опустила и опять подняла лицо. Он прочитал ее взгляд и прижал их скленные пальцы к своему бедру с угрожающей настойчивостью. Она чуть заметно удержала его, напрягая кисть. Его хватка была бархатной и жесткой, как панты. Он поддергивал вперед спутницу, слегка заломив ей пальцы у основания. – Там же стена, что вы, в гардину меня волочете? – Возмущенно, но с взволнованной улыбкой зашептала Ума. – Домогаться в углу, что ли? – А я тебя не домогаюсь. Надо будет, спрашивать не стану, наклоню и заставлю. Но пока мы беседуем об Эпикуре. – Нагнувшись ближе, он поцеловал ее в дрогнувшую бровь у виска. – Зная, что у меня уже бог знает сколько времени никого не было, такое мне нашептывать. – Она негодовала. – Давай уже пойдем на места. Это какой звонок был? «После пары шампанского куда как прямее путь Эпикура», – довольный собой, философ откинул синюю бархатную занавеску, присоединившись к джентльменам, ловко дергающим себя за ширинки. Высушив руки в ущелье горячих ветров, фиалково светящем в ладони, вернулся к столику. Но потерял из виду в фойе и Драконова, и его бардовую спутницу. Один суковатый Сергей Вэй-чжун дремал над недопитым бокалом. Насколько ценил философ мелодический удар китайского языка в колокол головы, настолько же страдал от изъяснений Вэй Чжуна – в сиплой манере, перенятой у челноков с черного Амура. – И то, Сергей, поспали чуток? Трудный день! Тот открыл глаза, посмотрел на столик, коснулся пальцем, на наш бы взгляд, почти пустого бокала. – Ох, да. Но не весь акт проспал. Странно что. Пекинский балет – такой бурный, как акробатика. А я сплю без задних ног, любимое место. А у вас танцуют задумчиво. Как будто все уже выпили, и непонятно, что делать дальше. Но не спится. Чтобы ему ответить, китаец как будто спустился в тело с гаснущей люстры, и приобрел налет привычной нам человечности. По сути, да, он поступил вульгарно. Благородного мужа чувства и речи достаточно воспитаны, чтобы вести себя автоматически, на телодвижения можно положиться, его же тут нет. А тут, то ли от шампанского, то ли расчувствовавшись, наблюдая за плавными композициями Баланчина, китаец чуть ни стал человеком. – И у нас так везде или эпизодами? – Если в России что-то делают хорошо, в Китае это очень одобряют. Моя компания сейчас выпускает русский квас. Замечательно продается. Люстра совсем угасла, Сергей Вэй-чжун вместе с ней погас взглядом, и опять был далеко вне себя. – Третий звонок, давайте в зал. – Да-да. После оваций с вибрацией внутренних органов, компания спустилась с небес на землю, попав в гардероб заведения. – Давайте номерки, – Ума собрала со всех пластиковые квадратики и нырнула в толпу. Через пару минут охапка одежды была вручена владельцам. – Разбирайте! Я – на воздух! Мужчины, облачившись в драп и кашемир, поспешили следом. Питерский воздух был пропитан влагой, как губка. Вокруг фонарей в нимбах света зависли частицы мокрого снега. У театральной тумбы, обклеенной Гергиевыми и примами, стояла Ума. На фоне люминесцентного сумрака она выглядела нимфой с антикварной открытки. – Я провожу тебя. – Драконов натягивал тонкие кожаные перчатки. – Не сегодня. А если так печетесь о моей сохранности, одолжите вашего философа на вечер. Хочу разъяснений и некоторых подробностей. Из учения, как вы там говорили, о клинамене. – Да ради бога, – отозвался Драконов, отступил на пару шагов под планирующими комочками снега, но приостановился. – Ты, как всегда, обратным билетом не озаботилась? Ладно, бронь лови на мобильный. В Москве позвоню. Дело наше вполне продвигается. Драконов слегка поклонился и размашисто запружинил по направлению к черной машине. Сергей нагнал его в усилившемся белопаде. Сказал пару слов, покрючив глазами в сторону зашагавших прочь Умы и философа. Подбежал и мягко пристроился в шеренгу. Трое месили снежное тесто. ПЬЯНЫЙ УЧИТЕЛЬ Львиный мостик – Если можно пасть ниже человека, то мы это сделали. – Сказал мрачный философ, бредя. – Эти площади, окна, каналы – не про нас они проектировались. Глядите, даже снег нас вокруг облетает, ему липы роднее. Вон как на ветки славно садится. Вас не коробит ломиться вот так сквозь это великолепие? Переводчик глядел кремовым пирожным. На него насыпало вечернего снежку, коричневые щеки заалели. – Зря я свитер надел под пиджак, – сказал он неуверенно. – Вы все не видите ни хе ра! – Я впереди вижу мостик. – Сообщил Вэй Чжун, жмурясь в облетавших с неба снегурках. – Давайте на нем постоим? – Какая зоркость, да я его с закрытыми глазами найду… – То есть пора открыть вина? – Сообразила Ума, найдя источник психоза. – А Вас. Вас спасает фигура, – сказал философ, продышавшись от злости и уж как-то назойливо благоволя мятым взглядом. – Представишь фигуру и на шубу уже не смотришь. – Так куда смотреть? – Заинтересовался Вэй-чжун. – И куда не смотреть, ау! – Уже легкомысленно Ума потрясла варежкой перед глазами философа. – Так ведь глянешь – и обмираешь… – Признал он, потупившись. – Вы бы уж лучше ожили, в конце-то концов, – засмеялась Ума, и компания ввалилась в гастроном, стряхивая снег со сбруи воротов и рукавов. – Чудный вечер! Хорошо, что по каналам пошли. Кавабари, держите, пальцы закоченели, – Ума передала философу бутылку. Компания примостилась возле прайда львов у канала Грибоедова. Скоро на постаменте с белыми животными уже стоял пустой сосуд из-под Medoc. Вэй Чжун, облокотившись о перила, смотрел на темную воду, прихваченную льдом. – Кавабари, не осталось сыра? – Ничего не осталось. – Он смял пустой пакет из-под снеди и затолкал в карман. – Нищие прожорливы… А! Зато есть одно старое лежбище. Хоть погреемся. Ума и Кавабари медленно поскрипели впереди, китаец, засунув голые кулаки в карманы, почапал следом. – А он вам кто? – Кто? – Ну, вы с ним в таких отношениях… – Нет у нас никаких таких отношений. – Да? А с ним на ты вообще-то не принято. – Так ведь это не я у него на посылках. Философ в тоске отвернулся и огляделся. Слякотела Гороховая, мрачная, безлюдная. Влечение пропало. Стало скучно и холодно. Ума покосилась, пожала плечами и тоже потеряла интерес. – Пришли. Под арку и в ворота… Вэй-чжун прошел в чугунные ворота первый и, устыженный, остановился. Ума прошла подальше, но тоже остановилась. Последним под гулкой аркой, ценя трещины в морковной штукатурке, прошел философ. И – тоже стал. Что же поднялось стеной пред ними? Да ничего. Это был обычный питерский двор, на себе не кончавшийся, а уводивший еще куда-то, с в меру облезшими стенами, без деревьев, почти без машин и совсем без людей. И вместе с тем, живое, как ладонь, предупреждение удерживало от проявлений столичного самодурства. В снежном дворе осязаемо царил свой закон. – Нет, Питер это не Москва, – выдохнула Ума. – Почему? – Спросил Вэй-чжун, под властью гения места не ощутивший глупости вопроса. – В Москве твоя оставленность непоправима. – Опустила голову Ума. – Ты стоишь под снегом возле дома в переулке, и нет никого, кто был бы рядом. Не важно, светятся окна или нет, идут ли мимо люди из магазина, пришел ли кто-то с тобой… Бездна аморфного безразличия под ногами. А здесь… – Кажется, здесь ходят в гости. – Сказал Сергей, подняв коричневый палец. – Я слышу. – Нас не погонят! – Пропела Ума. Гуськом все пошли по снежной канавке к двери подъезда. – Вернитесь! – В хвосте колонны скрип остановился. Гусёк, сменив голову, в недоумении втянулся снова в подворотню. – Вот. – Пальто философа указало рукавом. Среди ветвистых трещин два треугольника срослись вершинами. – Вэй Чжун почтительно потоптался. Но реабилитация философа не состоялась. Спутница осталась равнодушна к его открытию. – И что? Ну, пойдемте. – Гусёк опять поменял местами голову и хвост и заскрипел в подъезд. Лествичный воздух протерт с цементом. – Четвертый этаж. Черная дверь. Ума достала телефон, включила фонарь. Через несколько пролетов провела рукой по пухлой дерматиновой двери. – Сюда? – Звонок не работает. – Философ сам пошарил у подошв принцессы под грязным войлоком. Открыл ключом побитую дверь. Троицу встретил длинный, еле освещенный 60-ваттной лампадкой коридор с нагромождением фанерных шкафов, детских оловянных ванночек и старых великов. – Нам в конец. Крались осторожно, и все равно наткнулись, погрохотали. Комната пахнула теплом и носками. My only friend the end… Не туда. Временем задувало, как в трубу. Компания забралась подальше в недра квартиры. В кухне царил полумрак. Луна заглядывала в окно, из которого был виден монументальный силуэт Исаакиевского собора. – Чур, я сюда! – Ума вспрыгнула на подоконник. – Это ж икона, а не окно! Сергей, поставьте чайник, please, душу погреем. Чайник опустился полупрогоревшим днищем на сине-рыжий шумящий огонь. Никто не следил за действиями интервентов, как будто и не было никого в коммуналке, только спущенный бас нудел из-за плотных дверей в конце коридора. – Пойду, осмотрюсь вокруг. Куплю что-нибудь. Ужин не ужин… – Кавабари искал повод ускользнуть из зоны поражения ее насмешливого взгляда. – И выпить. – Щелкнул сохлыми пальцами конфуцианский начетчик. – Выпить пора. Да как следует. – Наказала Ума, отворачиваясь в оконный проем. «И впрямь нечто андрогинное!» – Согласилась она еще с летним впечатлением от Кавабари. Интеллигентного вида, с балетной выправкой, припухшими от пьянства веками. «Такой хрупкий! Не вафельно-сусальный, конечно, но как он таскал балерин-то?» – сомневалась Ума, пока тот монотонно рассказывал о своем хореографическом прошлом на замоскворецких задворках, вяло шагая рядом. – Здорово, когда улыбаешься. У тебя улыбка детская. – Льстил мыслитель благоговейно. – И что мы дальше молчим? – Издевалась Ума, не дождавшись продолжения. – По сценарию теперь – реплика о контрасте детской улыбки с недетскими формами… – А лицо древнее помпейской фрески. Ума хмыкнула, разглядывая антенны на крышах. – На дом залезем? – Она сжимала холодные пальцы философа и вела в подворотню. Внизу ветвились кроны деревьев. В вечных пробках стояли машины. Над головой – только небо. Ума косилась на профиль философа – пухлые губы на азиатском трафарете. Как-то в нем все спрятано. Но не компактно, небрежно. Кем он себя там чувствует? Или правда никем? «Люди ждут освобождения» Философ из коленчатого коридора отпер мохнатую дверь, сбежал по избитой лестнице и толкнул дверь на мороз. Как правдой обдало его холодом. Из-за метели встала высокая фигура. – Аф-тяф! – Крикнула надорванным голосом. Не она, собака у нее на руках. – Осторожно, животное! – Прогудела из-под тявканья фигура, покрытая заметенной рогожей и седая от снегодуя. Ужасно знакомый хрипатый тенор! – Тэн? Ты что ли? Тот вгляделся. Сморщил одну щеку, другую нет. Поднял верхнюю губу и прищурил глаз, держа над переносицей очки. Приняв, что это улыбка, Кавабари тоже постарался широко улыбнуться. Правда, навык был в существенной мере утрачен. – О! Здорово, отец! Откуда? — – Да я, скорее, куда. Где гастроном? – Какой правильный вопрос! А мы проводим, да, Бонза? Счастливый скулеж раздался из-под рогожи. Сверху рухнул в снег газетный куль с мусором. Оба посмотрели в снежную пропасть неба. Протлевшим насквозь зонтом над ними свисала черная липа. – Ты один или с герлой? – Втроем. – Тогда берем четыре, минимум. У тебя с капиталами как? У меня-то… – Да хватит пока. – О-о, ну Москва-а, пть, – взревел Тэн, воздевая руки в черной липе. Песик вывалился и заметался пургой у поребрика. С храпом, как битюг, рванул Тэн с места нахоженной дорогой в подворотню. – Ну и где ты сейчас? Все пишешь, никак не бросишь? – Ага. Учитель Тэн опять сморщился и показал зубы, но как называется это выражение лица, философ не понял. Но на всякий случай нашел оправдание: – Так ведь как станешь писать, так непременно что-нибудь да напишешь. Чудеса! Да тут и напьешься. – А чего вспомнил про наше оленье убежище? – Увидишь, одна особа. Королевских кровей. Во дворец не пойдет, хижину подавай. – Вот тебя плющит, старик. – Да точно тебе говорю, Тэн. Каких-то старых кровей алтайских. – А-а, у них может быть. Сочувствую, отец. Ханских-то кровей! Настороженно проехала полиция. Учитель Тэн махнул хламидой, снега сев скрыл из глаз проезжую часть. Но вряд ли наоборот. Учитель же, упоенный своей властью над погодой, сел в сугроб и замычал. – Ладно, пойдем… – служебный философ, приученный на работе к трусоватости, взял старого друга под микитки. – Вставай, люди выпить ждут. – Люди ждут освобождения! – Изрек алкоголик, опираясь об урну. – Представь себе только, ты в меру пьян и тебе хорошо, жасмин цветет, а идти никуда не надо, ты в саду, лежишь на раскладушке и смотришь на облака. Зачем тебе вставать? Учитель всмотрелся в озабоченный блин Кавабари, тужащегося вытянуть его из сугроба, махнул руковицей по носу, ухнул и захохотал. – А ты какой школы сейчас? – Попробовал перекрыть олимпийский хохот философ. – Хуяк! – Тэн рубанул вниз локтем, – И нет заблуждения. Знаешь такую школу? А вот ты очень расслабился, старик. В натуре тебе говорю, зря ты так сильно расслабился. Да не тяни ты так. Ах, как это все остопиздело! Все та же зима и разговоры об одном и том же! Вставший учитель утратил пафос: – Через дорогу. – Аригато. Теперь я сам. Загорелся зеленый. По пути обратно оба заметно осели. – А пиво в мороз – это по-московски… – Побормотал Тэн. – Сегодня китаец на Львином мостике – и тот с нами пил. Хотя и вино. Я, говорит, маньчжур. Так что, свой человек. – Очередной принц Пу? – Не, с нами приехал. Конфуцианский талмудист, коммунист отчасти. Хороший парень, в свитере. Хотя и в пиджаке. – А. Он откуда? – Вроде родился в Хэбэе. Потом в Хэнань переехал. В Лояне работал – типа профессор Luoyang University of Foreign languages. Структура НОАК, между прочим… – А гнилостные вы, москвичи. – Неопределенно разочаровался учитель. И оба поднатужились. Невелики сумки, да вески, однако. Последняя часть пути запомнилась плохо. Вот стоят они с Тэном под липой около дома, и философ объясняет ему, смутно шевеля пальцами, что луна похожа на спил дерева, как написал Басё, а учитель интересуется, кто же распилил голубой ствол. Последовал политический разговор. Потом разговаривали о женщинах. Но когда пьяные мужики не хотят признать свою главную проблему – алкоголизм (а не усталость от отношений), разговор о женщинах тоже никуда не ведет. – Ну, а ты можешь помочь? Ну, там, алмазный топор твой, а, Тэн? – Всяко, старик, мы все узлы разрубим. Мудрецы тонко улыбнулись. Пьяницы вошли в подъезд. Хороший ли учитель Тэн? – Думал философ, поднимаясь за ним в четвертый по счету этаж. – Ну вот спрошу себя: а что мы с ним делали вместе? Пили. Курили. Разговаривали. Собственно, все. И все же, если б не он, некому было бы приносить сюда старое чувство свободы. Наконец были одолены все ступени. – Заходи! – Гаркнул Тэн. Гулкая лестница тоже что-то гаркнула. Ума и Сергей на подоконнике пили чай. – Между прочим, по третьей чашке уже. – Между здешних насельников у меня старый друг отыскался, знакомьтесь. – Тэн. – Ума. Это – Сергей. – Сергей. Тэн кивнул, сел на пол, встрёпанный, как мочало: – Устал я, люди! Освобожденный от тисков хозяина Бонза закрутился волчком по кухне, но почти сразу вернулся обратно, примостился рядом с кормильцем. Кавабари достал хлеб, сыр, ветчину, нарезал крупными ломтями. Разлил по кружкам виски. – За подлинные драгоценности! – Объявила Ума. – Камбей! – Сергей махом осушил свою. – Кампай. – Поддакнул Кавабари. – Хук! – Крякнул Тэн. Он крутил пальцем волосы. – Правильная ты баба. И платье у тебя, мать, правильное. Кр-расное можно подчеркнуть только кр-расным. Ты откуда? – Я из Москвы. – А дом? – Далеко… – А чего в Мозгву-то? – Лениво спросил Тэн, расчесывая себе ногтем хрустящую складку на шее. – Так… – Она слезла одной ягодицей с подоконника. – Придворная черепаха велела. – Слезла другой, одернув алое платье. Вышла перед затонувшим в диване Тэном и бросила к нему корпус, сломившись в пояснице. Вэй Чжун щелкнул раковыми пальцами из угла, как цыган. Ее пряди повисли перед очками Тэна сетями с рыжими водорослями. – Чего она там прошамкала? – Учитель пытался выглянуть остекленным глазом. – Устро-ойся, – откинулась назад, выдавив притолокам овальную грудь, – на самую нудную работу, в са-амом, – скрестила ладони на длинном горле, – сером городе, сиди и цифруй реальность. – Она выпрямилась с кошьей улыбкой. – Это твое послушание. – А зачем? – Кавабари плеснул еще по порции. – Чтобы сле-едующая, – Ума перегнулась к нему через бок и уперлась пальцами в плечо, топнув колготкой в рыхлый паркет, – жизнь, говорит, не каза-алась, – провела ему ладонью по скуле и свернула его голову прочь к стенке, – такой же скучной! Ума прыгнула, подобрав алое тело, упала на корточки, заведя локти за лопатки, и поволочила кисти по полу, как стрекозиные крылья, вертясь по паркету. Подняла голову с усмешкой. Народ слегка припух. Она рассмеялась: – Да, ладно! Я пошутила! – Нормального мужика тебе надо искать, мать, – пробасил Тэн. – У вас как будто все так поставлено, чтобы на своих ногах не стояло, – неожиданным фальцетом вступил Сергей Вэй-чжун из темного угла, где он, сидя на полу, сам себе подливал потихоньку и закусывал черным хлебом. – Женщине желают, чтобы она кого-то нашла. – Он подставил ладонь трубой валенка под ухо. – А нужно, чтобы ее нашли, как отрыли сокровище из земли. И радостно застучали бы заступом о край земли, сбивая глину, а на шум сбежались бы уж родня, там, друзья, там, подруги, ура, фейерверк, свадьба … – Постаревший от длинного периода, попробовал отринуть из-под себя напольный вязаный коврик. Уме его жест напомнил движение кого-то дремучего, выбирающегося из-под медвежьей полости. Мгновенно промелькнуло неартикулируемое воспоминание. Вытащив наконец из-под треугольной задницы шерстяной половик, китаец скатал его, закинул под голову и растянулся с чашечкой виски в костлявой темной руке. Стрекозиный танец Умы сверг его из-под потолка с паутиной, где он царил грозным взглядом, на промятый пол. – Вы молодой народ, но от вас пахнет потерянностью и склерозом. Какого «нормального мужика»? Равного по крови? Я знаю. – Успокоил Уму едва заметным движением пальца, заодно толкавшего ко рту чашечку. – Равного по уму? Отмерившего те же ли по неизмеримому пути? Кто сформулировал? Никто. А о чем вы вообще думаете, если не об этом? А я скажу. Вы ни о чем не думаете. Вы народ без головы. Без пути. Без счета во всемирном банке. Так что… – Вэй Чжун с наслаждением закряхтел, перекатываясь на бок, – так что, нюхайте весной сирень, и вы узнаете свое будущее. А что вас не любят, ну и что? Вы сами себя не любите. Но живете же. Потому что для жизни это не главное, любят, не любят… Жди не того, кто любит, а того, кто отдаст тебе главное, – с пьяной лаской сказал он Уме. – И ничего не попросит за это. Ума молчала. Тогда Вэй Чжун умудрено скосился на Тэна. Учитель попробовал повыше высесть из дивана, но плюнул и остался. – Книжно говоришь, индеец… – Сказал совсем окосевший Тэн. Между прочим, книжек в кухне было много. В том числе на диване, куда он ввалился. – Я прожил – и сказал. – Ответил смятый Вэй-чжун – сел верхом на стул, повернув его от стола к дивану, лицом к Тэну. – Ну, теперь я скажу. Допустим, что ты – поел. Переварил, через себя пропустил и наложил – как продукт называется, знаешь? Думай, индеец! – Говно. – Правильно! Но при чем тут истина? Ну, поюморили мужчины, поугорали. Тэн сокрушенно опустил в ладони голову и повертел. Философ подумал, что с макушки Тэн совсем поседел. Тот тоже что-то подумал, потому что поднял лицо, и белки под очками закатились, хер знает куда. Вэй Чжун впечатлительно осклабился. Похоже, от манер Тэна повеяло на него чем-то родным. – Ты попробуй получать впечатления и ничего не думать. Ничего не фиксируй в знаках. Отпусти их. О-очень голову прочищает. – Проинструктировал Тэн. – Сейчас? – Сказал китаец. Возражать он был не в силах. – Да вон сядь к окну и смотри – туда. А я пока забью, – ответил Тэн и встал. – «И зелень древности наполнит мне ладони», – лениво прокомментировал Кавабари, забавляясь. Вэй Чжун, не обратив внимания, в полутьме отвез стул к подоконнику. Тэн ушел в комнату или в туалет, кто его знает. Было часов 11 вечера. Снаружи все давно стихло. Напротив стоял обсыпавшийся фасад. Тропинка цвета чая с молоком запиналась о бряклый садик. Тэн подсел на подоконник, поджёг джойнт и после себя протянул китайцу. Тот подохал, как с отвычки, затянувшись. Они продолжали смотреть. Пока восточный гость кашлял, у подъезда на тропинке вырезался силуэт с женской фигурой и рюкзаком на заднице, поднес варежку к уху. Девушка, разговаривающая по телефону? – Не думай, – пресёк Тэн. – Брось! – Вэй Чжун уронил подбородок. Опять поднял. Оба бессмысленно пялились в темноту, где ничего не стало, кроме бессловесно происходившего. Не озаряло. Ума шагнула наискось, отразившись у них в стекле. – Ну, ладно. Поезд уже скоро. Перечитала смс с бронью, полчаса как свалившуюся в телефон. – Как всегда, только номер вагона. – Удовлетворенно улыбается в сумрак окна. И опять никто ничего не сказал. Бронированный вагон Ума и Кавабари вылетели из глухого подъезда в жужжавший верхними ветками воздух. – Ах, хорошо! – Ума подняла руки к небу остыть под окрепшим ветром. – Эй! Ой, подождите! – Из поддатой створки двери выбросился Сергей, на ходу пристегивая пуговицу к пальто. – Вот вам! – Ума, схряпнув варежками снежок, размахнулась и бросила в китайца. Тщась увернуться, пьяный Вэй-Чжун метко подставил снаряду глазницу. – А это вам! – Следующий комок так и не долетел Кавабари. – Эта игра называется «в снежки». Их надо метать друг в друга. – Членораздельно объяснил философ. – Зачем метать, – проморгался Вэй-чжун, промокнув глаза сгибом кисти. Ума бежала к арке, алчучи ответного залпа. Остановилась и оглянулась: – Вы такие чопорные, мальчики. Что, и снегу не рады? – Отчего же, рады, – отряхивая, как сахар, с плеча, ответил философ. – Пойдемте машину поймаем. – Давайте, поедем, – вздохнула Ума. – Сергей, вы с нами? – Э-э… сегодня нет. Сегодня нет. До свидания! – Хорошо, увидимся! – Пока! Ехали молча. У водителя работала печка, радио выводило какой-то заунывный шансон. Ума сидела, нахохлившись, рисовала на запотевшем стекле пальцем. Кавабари следил за узором. – А родители у тебя есть? – Были. – Она отвернула от Кавабари расстроенное в стекле лицо. Стерла рисунок. Глядя в ночной Питер, шептала, но мутное отражение спутника слышало только отдельные слова: «Я тоже была… жеребенком…». Или: «Я тоже была же… ребенком»? – Что? – Не выдержал философ. – Дед Пихто! Вокзал! – Вдруг крикнула на него Ума. Расплатившись, заспешили на перрон. Там уже стоял красный блестящий поезд. Двое вошли в восьмой вагон – совершенно безлюдный. Только застегнутая на все пуговицы, накрашенная проводница в аккуратной каракулевой шапочке, встретившая их у дверей, проводила в коридор и предоставила выбрать любое купе, перечисляя сервисы. Кавабари закатил глаза и криво усмехнулся. Ума привычно прошла в середину пустого вагона и отодвинула дверь купе. В тишине они уселись к окошку по разные стороны накрытого кружевной салфеткой стола. 18 СЛОГОВ Колеса вовсе не стучали, они думали, и волна мыслей проходила через все тело. Было в ней математическое спокойствие, может быть, но не скука. Послание вполне определенное, но не в словах, а потому и разгадывать его не было смысла, стоило лишь ему отдаться. Да и не таковы ли все послания, настигающие нас в мире, включая слова? Ума сидела на мини-диванчике у шкапа с умывальником и разглядывала темно-синюю обивку стен в золотые лилии. Две недели назад Кавабари пригласил ее в гости. Долго отнекивалась, но пожаловала. Философ жил в однокомнатной квартире на первом этаже. Стояла зима, в жилище было студено. Зажег конфорки и поставил в фосфоро-синий цветок кастрюльку с сакэ. Ума осматривала хоромы. При кровати – коврик, кругом – книги, в углу – изможденные черные балетки, на стене – карта Японии. «Ммм, уютненько, чо», – и прошествовала в кухню. Присела за стол, поджала ноги, зябко поежилась. – Люто. Вода в кранах не замерзает? – Щас! – Кавабари свернул за угол – в комнату, порастряс постель, пришел с полосатым одеялом, положил ей на спину. – Ты попей, – протянул чашечку с горячим сакэ. Ума дула, прихлебывала, теплый ручеек заветвился по телу. – Теплее. Таю, как снегурочка, – Ума потерла озябший нос и щеки. – Так ты зачем забрался в этот холодильник? – Утром встаю, шкаф в инее! Красиво и вытрезвляет. – Прикольно, в центре Москвы. Кавабари плеснул из дымящейся кастрюльки еще рисового вина. – Могли бы жить, а сами в рефрижераторе сидите. Одни-с. – Жить это как-с? Ну, так и вы одни, кстати. – Я-то как раз нескстати. Найдется для меня одеяло? А вот ты один, потому что самое ценное никому не отдашь. Раздаешь все то, что тебе по барабану. А что для себя удерживаешь? Не покажешь… А знаешь, почему? Потому что ничего там нет! Для поэзии «ничего» – норм, конечно. Что заполнится, если не пустота. А для любимого человека полная херня… Только поэты могут быть так жестоки. – Знаешь-ка, ложись ты. Я про себя и не то еще знаю. Мне твои анализы… Так, мазок. – Мазох… Захер, Леопольд… Кавабари накрыл засыпавшую гостью своим полосатым одеялом, сам завернулся в пальто. Включил на айпаде Баха. Та только прошептала: «А я бы прильнула и так бы осталась прильнутая». Философ дернулся сказать, но: «И для бедняка в поле найдется цветок – демон-репейник», — убормотал себя, угасая. «А у меня даже этого нет, – думала она, сидя в вагоне на овальном диванчике. – Почему, интересно? Наверное, потому что это не приблизит меня к тому, чего я хочу. А чего, в самом деле?» – А чего Вы хотите? – Спросила она у философа, сидевшего через стол с тонкой книжкой, но давно не глядя в мятую страницу. – А? – Сказал он. – Я нашел новое толкование того самого хайку про пруд: «Фуру икэ я…», точнее, не толкование, а… я нашел у молодого Басё хайку, которая наверняка пришла ему на ум, когда он писал в старости про пруд и лягушку. «Фуру ото я… " Тот же ритм, та же акустическая конструкция, но… – То есть вы хотите понять Басё? А зачем? – Причем тут… – Это только упражнения в чтении. Вы этого не хотите. Вы случайно наткнулись и задумались. – Но о том, что мне дорого. – А Вы могли бы отдать то, что Вам дорого? Например, Басё? – Это как? – Навсегда забыть Басё. – А что того стоит? Философ печально оглянулся в окно. Осины стояли в болоте, мелькали березы, цеплялись за ели, а те за черный воздух, снег же душил их всех и наслаждался своим господством. – Ну а почему Вы сразу в окно смотрите? А тут никого совсем нет? – спросила Ума. – А что за раннее хайку? – Вдруг поинтересовалась она. Встала и пересела к нему на диван. – Как уши киснут. «…Мими мо суунару, умэ-но амэ». – Отдышался Кавабари и даже улыбнулся. «Боже, как мало надо!» – подумала Ума, но перегнулась через его плечо, чтобы заглянуть в страницу. Ума напрягла виски и сощурилась, так что отдало в плечах. Страница выглядела желтоватой, а буквы – голубоватыми. В глазах как будто пошел снег, страница разлилась на большие и маленькие капли, и только через несколько болезненных секунд стянулась в ровный текст. Сама-то хайку Басё занимала треть строчки, не больше. Но была воспроизведена на той же странице по историческим изданиям еще несколько раз. Дальше печатались комментарии, слава богу, по-русски, но каплями глазного снега их опять испещрили там-сям последовательности из трех-четырех иероглифов. Ума подняла руку от занывшего локтя, повернула к себе ладонь и прижала ею моргнувшие слезой глаза. – А чем Вам так драгоценен Басё-сэнсэй, ох… Извините, – она зевнула, нервно дрогнув усталостью в скулах. – Чем, скажите. – Изумлением от того, что мы-то так вот лингвистически не в силах, – неуверенно сказал философ: Ума положила голову на его неуютное плечо и стала пристраивать осанку так, чтобы бедра уравновесили сломленную набок шею. – То есть, понимаете. Нам не сложить таких стихов, хоть убейся. Я тут иногда думаю, а если русский язык перевести на иероглифы… – И какой прогноз? – Вынесла из себя осторожно голос Ума, наконец устроив тело рядом на полке. – Появился бы поэт с распахнувшися слухом к природе и до одури обпившийся зауми. Провалившийся в каждый иероглиф, как в созвездие. И абсолютный грамматический безумец. – Философ уставился в ковер и выкатил позвоночник морским коньком. Уме снова стало неудобно. – Ну и что? Еще одна языковая игра. Это, простите… о-ах… скучно. Тут он наконец заметил, что колени Умы поджались на полку, бедра сели в гнездо, а дыхание превратилось в сопение. – А вот Драконов, по-вашему, он какой? – Донеслось из дыхания Умы. – Он… А-а. Забот на миллиарды, зато под вечер с девушкой в театре. Только время от времени он вслушивается. У него там внизу сирена ревет… – Сирена поет! – Ума встряхнулась. – Давайте я вам лучше погадаю на Басё. Она взяла книгу. – Откройте и читайте. Куда взгляд упадет. Кавабари молча открыл книгу. Левое сверху. Луна-проводник Зовет: «Загляни ко мне». Дом у дороги. – Благоволите трактовать? – Философ скривил губу и дохнул в ноздри. – «Загляни ко мне!» – что непонятного? А вы все в окно… – Она осторожно подтянула себя поближе, опершись на ладонь, как будто еще вглядываясь в хайку. – Все надо трактовать буквально. Ума бессильно уперла лоб ему в плечо. Ее ладонь как будто искала по покрывалу верную точку опоры. – Прям всё буквально? Но есть же и бритва Оккама… – Я спать буду, Кавабари. Погасите свет, пожалуйста. Дисциплинированный философ нащупал клавишу под белой шубкой и надавил до щелчка. Свет потух. Яркий снег за окном разгорелся. Колеса стуком волокли мысли за собой, но ничего не становилось понятней. Сквозь серые волосы в лунной тени, запрядшие голубое лицо, он увидел, что глаза ее открыты и смотрят ему в глаза. В этом взгляде не было внутренней речи, не было даже заинтересованности. Ночной взгляд был похож на мост, по которому никто не идет. Ума отодвинулась к стенке всем телом, подняла от подушки голову и приподняла простыню, открывая для него место рядом. Философ, не удивившись простоте жеста, стал сидя стягивать джинсы, снял носки, бросил футболку, лег рядом, ее рука опустила над ними простыню. На полке можно было лежать, только прижавшись. Так же прямо глядя на него без единого слова в зрачках, она просунула кисть руки между их животами. Наконец, глаза ее закрылись. Лицо задралось на подушке выше. Он обнял ее за спиной, согнул локоть, дернулся рукой еще ниже и тоже нашел, что искал. Ее рука двигала кистью, сначала медленно, через пару минут нетерпеливо и властно. Стенки купе покачивались, колеса подстукивали, луна светила в обросшее снегом стекло, два человеческих холма под одной простыней все быстрее дрожали, прижавшись и задыхаясь. Наступило полное облегчение. Прошло несколько секунд. Тела под простыней забеспокоились и медленно зашевелились. Один объем сел на полку спиной к другому. Дотянулся обеими ладонями до сиденья напротив и перенес туда свое тело. Утро подкралось к рвущемуся к Москве поезду. Обнажило его стальные члены от уютного сумрака, охладило туманом. Разлапистые ели, окружавшие просеку путей, сменились постройками и заборами. Состав въезжал в столицу. – Цуки дзо сирубэ. Коната-э ирасэ. Таби-но ядо. Вот как это звучит. – Что звучит? – Спросила спутница из-под простыни, уже улыбаясь утру. – Вчерашняя хайку про Луну и дом. Уже потянулись в ворсистом стекле привокзальные, скачущие по стрелкам пути, пыльные составы, как будто забытые и простоявшие молча десятилетия. Ума деловито укладывала в аккуратную сумку косметичку, салфетки, несессер с чашечками и миниатюрными приборами, вырезанную в темно-красном дереве алтайскую статуэтку, всю ночь прокачавшуюся над ее головой на скатерти. Философ же все сопел и твердил, неудобно обуваясь у двери, свои объяснения, как будто в эти последние минуты случайного путешествия хотел оправдаться – но в чем? никаких оправданий никто у него и не требовал. – Эта хайку, которая нам попалась, прекрасно демонстрирует беспомощность перевода. – Правда? – Ума решила присесть и вежливо посмотрела на спутника. Тот торопился и быстро рассказывал, то и дело помогая себе руками. – На самом деле в семнадцать слогов поместился диалог из мужской и женской реплик, а потом еще авторский комментарий. Смотрите! Сначала по горной дороге пробирается путник. Уже темно, он смотрит на Луну и думает: «Е-мое, а Луна, прямо как знак какой-то…» Звучит резкая мужская речь. «Цуки, дзо! Сирубэ…» Вот первые пять слогов. – Шесть. – Вдруг поправила Ума. – Да? Правда… Должно быть пять… Ну, с Басё бывает. И тут же ниоткуда возникает женский голос: «Сюда-а проходите, пожалуйста…» – «Коната-э ирасэ-э-э…». Причем интонационный узор на эти семь слогов в оригинале положен так, что мы видим вежливо наклоняющуюся женскую фигурку, лицо прячущую за веером, а рукой указывающую прямо в провал горной тьмы. Помните в горах темнотищу – страх одиночества и в то же время неведомого присутствия? Только цитата из пьесы «Дух гор Курама», которая тут спрятана, подсказывает обстановку – ведь что кругом горы, в тексте прямо не сказано, и ни слова о том, что встречная женщина-то, похоже, призрак! Поэтому последние пять слогов звучат с такой тревогой: «Таби-но ядо!» – вдруг за ее спиной откуда ни возьмись выпрыгнула на обочину придорожная харчевня, где можно остановиться на ночь, а спать с этой спрятанной за веером женской фигуркой – и страшно, и так сладко… Вот. – Интересно! – Искренне сказала принцесса. Вот только поезд уже стоял на платформе, а по ней валили мужики с бесформенными сумами и в неопрятных куртках, кашляющие лица их обволакивал мушиный дым, но они смеялись, а Солнце слепило им заплывшие глазки. Ума взяла сумку и встала. – Но как он хрупок, тот мир, о котором Вы рассказали… Не на что опереться. Вон тут какие мамонты ходят! И она улыбнулась, не разжимая губ, только глазами в глаза. И оба вышли на серебряный солнечный свет. НАСЛЕДНИК ДРАКОНОВ В кабинете Драконов поставил на стол сафьяновый футляр и подошел к окну. Но ничего значительного не было в окне. Даже Луны. Впрочем, ее и не могло быть в час Зайца в этом квадрате неба. Да и не нужно. Он устал от Луны. Хотелось, наконец, побыть одному. – Оля, Вы идите. Кофе не нужно. Проговорил он никому, нажав на кнопку. В комнате-то никого не было. И отжал кнопку. Вернулся к футляру. Вытащил из него свиток. Потянул серебряный шнурок. Распустил, развернул. И сел в кресло. Император Цинь Шихуан-ди на картине тоже сидел. Может быть, у него тоже была зима. Укутан в ткани, нахохлился, на голове… Гм, шапка? Как это называется? Но не важно. «А упрям был», – подумал Драконов. Первый император выпятил подбородок и повис над толстым носом мясистым лбом. «На Лютера похож», – Драконов тонко улыбнулся, сдвинув уголки губ не вверх, а вниз, как будто собирался охнуть – он придумывал шутку. Но не стал проговаривать про себя шутку. Достаточно обозначить процесс. В комнате же никого не было. Просто представил перед Цинь Шихуаном высокую кружку с пивом. Убедительно получилось. «Старик пил», – решил Драконов и опять довольно улыбнулся. Странная мысль пронеслась у него в среднем ухе: «А так мог бы выглядеть мой отец, ху-ху». Да-да, вплоть до ху-ху. Из внутреннего кармана вынул тонкую книжицу, раскрыл и достал двумя пальцами лакированную палочку с крючочком на тонком конце и снежным войлоком на другом. Аккуратно ввел крючочек в правое ухо и помассировал. В самолете заложило. Уши были слабым местом. Уязвимые уши с детства. Зато средним ухом он думал. Так ему представлялось. Будто бы, нет, словно бы – слЫшал мысли. «Значит, старик пил», – повторил про себя Драконов. Точнее, пронеслось в среднем ухе. – «А как напьется, давай конфуцианцев в землю закапывать. Нечего свет коптить». – Голос сказал с удовлетвореньем. – Оля, зайдите, – сказал Драконов, прижав пальцем кнопку. Дверь немедленно открылась. – Купите, пожалуйста, багет. Посмотрите размер. Драконов опять подошел к стеклу. Никого там не было. В космосе он был один. Луна – та не в счет. К тому же ее не видно. «Вот ведь прыткая, как блоха», – сказал недовольный голос. О ком это он? «ПапА» Вчера, уже после театра, распорядившись о брони билетов – для нее и философа, решил пройтись. Шел по тротуару, почувствовал жар. Жар нарастал. Зашел в бар на Мойке. Взял двойной скотч. Полегчало. «Но что делать». Это было больше, чем вопрос. «Буду действовать без плана, – подумал. – Как встарь». Завозилась темная фигура в углу. К-ху-х-й, – закашлялась тень, бесформенная, обтрепанная и, с чего бы, угрожающе навязчивая, – Подойди-ка. Из охладевшего в лице испуга, осознанного как неумное любопытство, а выданного за сострадательность, Драконов приблизился к серому вороху в углу, думая: «А то и тысячу дать». – Когда встретимся, ху, хай? – Прокашляло из вороха – Как, простите? – Когда мы встретимся, Хухай? «Дурдом», – подумал высокий Драконов, сутуло наклонившись из пальто к неподвижному тряпью. – Вы ждете кого-то? Казалось, среди ветоши спрятан динамик: – Бельмо протри! Из темно-серого куля просунулось сморщенное… бог знает, что. Драконов нервно принудил себя к толерантности. Он вынимал бумажник. Куль затикал: – Туп, как ступа… Знаете ли, есть предел и аггельскому терпению. – Любезны… ая. Если Вы намерены высказать претензии, будьте добры, выражайтесь более внятно. Из-под век существа поползли густые белые выкакаши, как из-под хвоста вороны на заборе. «Еще и заразно-больной», – с брезгливой тоской подумал Драконов. Огляделся. Персонала не было. Посетителей не прибавилось. Попал. – Развлекаешься? – Зло прохаркало существо. – Театры, ложи, рубины! Хе-кхе… А ЕЕ – упусти-и-ил! Точность попадания в личную жизнь и текущие переживания ошеломила. Драконов согнул шею и за ней спинные позвонки, чтобы вглядеться. Ожидаемой вони не было. Образина оказалась не то, что бы опрятна, а скорее, бесследна для обоняния. Как будто присутствие ее распространялось не на все органы чувств, из обоняния оно было напрочь изъято. Осязанием испытать ее он не решался. – Вы пользуетесь своим социальным статусом, гм, льготным, в известном… смысле, как-то уж слишком вольно… – С благородным недоумением, дорого ему давшимся, пробормотал Драконов, распрямившись. Наконец, повернулся, чтобы покинуть зал. Но, да. – Возьмите, будьте любезны. – Он вернулся на полшага. Пугало злобно разгоготалось. Взварвало бирюзовую купюру надвое, на все восемь частей, и осыпало их на пол. – Пошел за ней, идиот! – Крикнула фигура. Оскорбленный и напуганный, Драконов вышел на улицу. Но куда же – за ней? Преследование С преувеличенно невозмутимым видом стоял Драконов у обочины рядом с грязной снежной пирамидой и вытаскивал из внутреннего кармана пальто смартфон. Уж каким-то чересчур ровным голосом называл водителю улицу. Через минуту подали машину. Драконов сам открыл заднюю дверь «Мерседеса» и сложился вчетверо, прижав к груди острую голову, чтобы пронести себя внутрь салона. Сев, откатил темно-синий футляр, прошитый золотой нитью – подарок китайской делегации, оправил на коленях пальто и снова достал смартфон. «Простите, где вы сейчас?» – Набил пальцем. Посмотрел в потолок тронувшейся машины. «На гробах», – был ответ. Драконов не успел решить, что это, скверная шутка или причуды питерской топонимики, как невидимый корреспондент исправил потустороннего редактора, прислав новую смс: «На Гороховой!» «Ясно. Благодарю вас, Сергей», – отвечал вежливый Драконов. И, потянувшись всем корпусом вбок, стал задвигать смартфон обратно за лацкан, рассеянно глядя в окно. Ему показалось, что у столба стояла та же коническая, оборванная фигура. «Странно, что бомжей пропускают в бары… Много их что-то опять расплодили. К кризису… Или к войне…» – бубнило в Драконове. Включите новости, – обратился Драконов к водителю. И аккуратно выдохнул. Дорогая и тщательно продезинфицированная обивка уж точно не должна пострадать из-за идиотского столкновения в пустом баре на Мойке. – Стоп. Сказал вдруг Драконов. Автомобиль плавно начал торможение и отъехал к тротуару. – Простите. Это я не вам. – Объяснил он водителю. – Поехали дальше. – Куда? – На Гороховую. Знаете Гороховую? Водитель не счел нужным ответить и поворачивал руль, снова встраиваясь в поток. «Когда мы встретимся? Что за вопрос. Мы же нос к носу». Драконов тут понял, что слабоумный, опустившийся бомж, которого он вовсе не слушал, пока тот не брякнул про театр, рубины и ложу, имел в виду какую-то внятную логику, которая разворачивалась в его тявканье и подвываниях. Понял, но не объяснил. «Когда мы встретимся? Так мы же нос к носу…» – Говорило в голове у Драконова. – «Нос к носу… Какой там нос… Кукиш… Не лицо, а кукиш… Показал». – Что-то брезжило и вертелось, но не проговаривалось. Драконов, застыв брезгливым лицом, уставился в черно-желтое небо над петербургскими зданиями. «Кукиш тебе, а не… Что? А не я. Так бомж и заявил: Бельмо… Это не к делу… Так, о чем, значит, мы. Ступа… Тьфу ты, господи. Ступа при чем. В общем, ты меня не видишь… Видишь, но не меня. А меня не видишь. А что? Слышишь. Слышу уж точно». «Мерседес» еле полз по улице. «И не пах ничем, вот что… Я-то думал, там такой дух… А духа-то не было. Духа не было. А где дух? Где. Какая разница, в Караганде. Чтобы присутствие обозначить, достаточно намотанных тряпок и голоса в ухе». Драконов нервно провел ладонью по узкой щеке. «Незнакомый голос? Или слышал уже? – Пожалуй, то был тот самый голос, который он периодически слышал приблизительно в среднем ухе. – Но папа» разве говорит по-русски. Так это, может, было и не по-русски, а так. Но главное, он знал. И был недоволен. Чем этот старый… был недоволен? Что я ее упустил! Ну уж, упустил. Отпустил пройтись с этим… Хлыщом… Болтуном. Ну, поговорят, там, о чайной церемонии. Хе. К тому же Вэй-чжун с ними. Да он, кроме болтовни, все равно ни на что не способен. Нет, это само по себе не опасно…» Драконов и не заметил, что ерзает в поисках оправдания перед навязчивой тенью. Пока говорилось в нем, следил за раскручивающимися соображениями с напряженным волнением, забыв слушать новости и даже не слыша радио. «И вот… Что – вот? И вот… Я ее что – прикую?» Ого, струнный спазм вознесся в теле Драконова. Мозг разъяла альковная сцена со стоном длинной цепи под возвышенным балдахином. Но он был слишком воспитан, чтобы вот так просто сдаться позыву. – Гороховая. – Сказал водитель, не оборачиваясь. «Зачем ты мне вредишь?!» – Разгневанный женский голос – крикнул. – Что? – Изумленно переспросил Драконов. Да у кого переспросил? Водитель, скучая, кивал: – Я говорю, длинная она – Гороховая. – А. Драконов в который раз полез за телефоном. «Сергей, где вы конкретно?» Вообще, насколько он помнил, включая манеру вести дела, никогда никому он сознательно не вредил. Прежде всего потому, что ему до всех их не было дела. Безразличным людям не свойственна мстительность. Они вовсе не злопамятны. Да уж. А мгновенное яростное удушье он давно научился не подавлять даже, а профилактически предупреждать, регулярно прибегая к рефлексивной самоинспекции. Как вы оглядываетесь в дверях: «я газ не оставила? выключила». Так что… «Не надо на меня кричать.» – Холодно ответил Драконов. Где-то тут, в невидимом мире вокруг головы. Вот только насколько вокруг? – «Я Вам совершенно ничего еще не сделал, помилуйте». Да с кем он говорит? Тут пришла смс: «Мы в гостях. Рядом с Исакиевским собором. В арку через воротца. Сидим, но грязно». Вэй-чжун, конечно, наблюдателен. Но мог бы и номер дома запомнить. Ладно. – К Исакиевскому, пожалуйста. Автомобиль снова медленно тронулся, раздавив шинами льдину на проезжей части. Черный автомобиль уже долго стоял в фиолетовой тьме. Понемногу наметало снег под колеса. Сквозной ветер гнался за кем-то за окнами «Мерса». Сколько раз уже Драконов говорил себе, что извилины его залепила семенная жидкость, что он делается смешон сам себе, что… Трое вышли из арки. Один, дубовато кланялся, сжимал в ладонях полное удовлетворение, ежился на ветру. Двое терпеливо возвращали прощальные комплименты, косясь на шоссе. Наконец женщина в белой шубке и заснеженных рыжих прядях вытянула руку и, шагнув в снег, замахала такси. Ее спутник, сбивая ладонью ворот пальто, второпях подал руку кожистому азиату и прыгнул следом. Такси уехало. Вэй Чжун уверенно озирался. – Посигнальте. – Распорядился Драконов. Сергей Вэй-чжун откинул голову назад и поднял ладонь. Заторопился к машине. Потянул ручку дверцы. Cел. – Тепло-о! – Неподдельное счастье китайца. – В гостях хорошо, а дома великолепно! Драконов покосился на него: пьян. Несло виски. Дома! Ты знал бы, друг мой, свое место. – Пополнили багаж? Драконов чуть не сказал: «Рассказывайте!». – Философски обогатились? Вэй-чжун рассмеялся. Он махал темно-коричневым пальцем перед лицом. Все смеялся. – Да это – младенцы… – Дети, думаете? – Я детей… Не того! – Хи-хихикал Вэй-чжун. – Вы уж сами. Драконов осторожно повел затылком, вправо, еще глубже вправо, прокатил к позвоночнику. Нельзя. – На Московский вокзал, будьте добры. – Он тронул перчаткой плечо молчавшего водителя. – Ах, да осторожней, ради бога! – Выкатил из-под задницы Вэй-чжуна темно-синий футляр и прижал к бедру. – Поехали. Быстрее! Вэй-чжун блаженствовал: утрамбовав мокрым задом местечко, уложил локоть на спинку сиденья, поддернул колено под бок Драконову и с шумным выдохом откинул затылок. Уснул мгновенно. Только, сглотнув и поперхнувшись, простуженно заквохтал худой шеей, втянув коричневые скулы: из них выклюнулся острый нос – и улегся назад, сопя жалобно и безысходно. «Жареный петух! – Подумал Драконов беззлобно, приобернувшись из пальто на спутника. – Гриль». – Или вывести подышать клиента? – Дисциплинированно среагировал водитель. – Нет, нормально, спасибо, – Драконов поднес пальцы к виску и рванул их вниз. – Поезжайте. Да бог же с ним, пусть спит. Совсем другое беспокойство, сначала щемящее, даже приятное, поднималось из-под ягодиц к животу. Но зачугунев в плечах, заныло над бровями дурной меланхолией. Тщета отяготила Драконова. Неуместность всего, что он делал. – В этот вечер? – Ну да, гнаться в полуночи на авто за порочной дамочкой… Это что – я? – Но почему же порочной? Может быть, просто нравится мне думать о ней, как о распутной негоднице в сером надушенном парике? – Драконов из тоски своей воззвал к духу Просвещения, как последнему аргументу, и отказал себе в праве неблагородно думать о ней. – Прибегая к услугам всяких… – Не стал коситься на спутника. – Троек, семерок… Это уж… – Но так давно его космический статус по ряду аспектов вошел в противоречие с личной самооценкой, что смиренно он расцепил пальцы. – Ну да, это я. А что же мне делать? Давила сердце, сгущала кровь, морозила мозг – боязнь конечного поражения. Бесконечность задачи требовала… да головой пробить потолок жалкого «Мерседеса», спалив зрачками всю эту муть, и расхлестаться могуществами по морозной ночи, нагнав, убедив, учредив навсегда. Что? – Свое… Изуверство? Да я же просто хочу, чтобы мы были свободны от того, что нас катком в асфальт закатало. Слышишь? Не пренебрегай связью, сплетенной без спросу – с нами не посоветовались. Неужели не ясно, что мы тут одни! Мы слышим друг друга, без оглядки на светофоры и повороты. Я знаю, что ты сейчас говоришь и о чем сейчас думаешь. Бессознательно Драконов рисовал пальцем фигурки в надышанном круге. – Разве этого мало? Посмотри вокруг. И ты с этими… людьми хочешь жить? «Да! Я не знаю… а ты… Но да!» Крикнул измученный женский голос. «Ты… любимая… Ты заблуждаешься». Сдержав себя, ответил Драконов так мягко, что в страдании его просияла утраченная человечность. Бордовый божок «Мерседес» остановился у тротуара на площади Восстания. Драконов поднял глаза на двухъярусную башенку рыжего вокзала. Скоро полночь. – Не помните, Тимофей Александрович, во сколько «Красная стрела» будет на Ленинградском? – В 7.55. Такси впереди замигало, открылась дверца, и двое по очереди вылезли на свежий снег. Черный рукав лег на белую шубку. Нетвердо потоптались и пошли в вокзал. Пополировав колесами наст, отъехало от дверей вокзала такси. Двое уже заходили в них. Очевидно пьяны, но уверены, что мир под ними тверд, как асфальт. – Полоумная! — это нелепая ревность, соскочившая искра, не встретив сторожевого окрика, самостоятельно рассверкалась, растрещалась – и помчалась по нервной системе, как по мотку. Драконов пытался препятствовать превращению: – Я не даю своего… – Ну и чего? Разрешения? Благословения? Поздно. Осталось воспользоваться последней секундой сознания, чтобы прицелить свою метаморфозу. Казалось, Драконов сидел в авто, прикрыв веки. А кто же тогда, если не он, всплывал со дна города вздувающимся пузырем? Кто безглазо замечал всех этих нулей, ловко свертывавшихся в себя, как личинки: полицейских, пассажиров, носильщиков и алкоголиков, и перед кем разрослась и расквадратилась в стриты и авеню панорама Санкт-Петербурга, о, а вон и Нева, в снежном мареве пригороды прядают, как зонтик медузы, расплывчатыми ободами микрорайнов. Кто ширился туда, где мы не бывали, только в астрономических выкладках предчувствуя там космическое шевеление беспредельных колец? А достигнув предела… схлопнулся. Вмиг пузырь его расширения за любые границы лопнул, как не бывало, и Драконов оказался там, где нацелился оказаться – в одном из купе снятого им же вагона «Красной стрелы», где ехали Ума и Кавабари. Лампа сонно светит в потолке. Сначала надо стать всем, прежде чем стать чем-то, это очевидно. Да, но где же он? Там, куда выпал Драконов, было тихо, неловко и темновато. Но пальцы вынули его из сумочки, ущемив за квадратный корпус. Но, хм. Корпус не почувствовал ущемления. А сами пальцы? Бывают разве такие большие пальцы – как слоновьи хоботы. Они поставили обновленного Драконова на холщовую белую ткань. Опустили на стол поперечным срезом. Он стоит прочно. А ноги? Да как-то не стало ног. Он и забыл их. Стоит – и хорошо. Устойчиво. Вокруг низко задребезжало: – И ку-да нам целый ва-гон… Он хотел закатить глаза, чтобы увидеть оного громовержца. Но окоем глазниц ему равнодушно противился. Как ни силился перевести взгляд, тупо глядел прямо перед собой. Был как вырезан в чем-то, причем в чем-то, прочнее, чем он. Не двигались члены, не стягивались мышечные волокна, замолк пульс в ушах. Форма тела была жестко предписана. Не догадались, кем он стал. Это Ума вынула из сумочки свою статуэтку темно-красного дерева и поставила на столик, сторожить ночной сон. Под его пьедесталом забухало, раздвинулось, столкнулось, подбросило. Он подпрыгнул и покачнулся. «Цзынь-цзынь», сказали рядом подстаканники. Поезд тронулся. Драконов кругло пялился, слушал и делал свои деревянные выводы, освещенный Луной сквозь ворсистое стекло, поросшее снегом, словно лишайником. Подчиняясь молекулам древесины, Драконов сохранился только как слух и зрение. Муки медленного омертвения он терпел со смирением. Она рассматривала цветы на стенах – Драконов слышал: «Да не хочу я ничем досконально владеть. А почему, интересно? Потому что это не приближает меня к тому, чего я хочу. А чего, в самом деле?». Ума перевела взгляд на статуэтку, Драконов деревянно встревожился. Ее расфокусированный взгляд мог бы заметить его, но она уставилась на мыслителя и пересела к нему на полку. «Что за лепет в скорбном доме: беседовать с такой девушкой о Басё, оставшись с ней на ночь в пустом вагоне». Свет выключили. Что происходит за его спиной, Драконов не видел. Сквозь стук колес из-за спины как будто били, ритмично ударяя в тугую ткань, далекие барабаны, словно войско выходило в поход за Великую стену. В забытии он не заметил, как наступило утро, Ума взяла его в руки, подула в деревянное лицо и положила в сумку с разными женскими штучками. И вот, когда Драконов, выдавленный из сутулого пальто и ухоженного тела, вздувался куполом над Петербургом, взрываясь до объемов, о которых нам лучше не думать, чтобы, низринувшись оттуда, втиснуться в алтайского божка, ревниво шпионя за Умой в спальном вагоне, знакомый нам Драконов, видная, но не глобальная фигура ювелирного бизнеса, прибыл в Пулково, сел в свой чартер и улетел в Москву, чувствуя удовлетворение от сделки, но раздраженный упрямством женщины, на которую имел виды. Ну и как это? Раздвоился, как Пифагор? Нет. Не то что бы его было два. Скорее, в нем, как в гардеробе, давным-давно сидело то, что и сорвалось с цепи вчера поближе к полуночи. Видите ли… Ну вот мы живем, как привыкли. И многого не замечаем такого, что вовсе не прячется, все происходит открыто и по-хозяйски распоряжается нами. Сын Он сидел за столом в кабинете, возвратившись из Санкт-Петербурга. Уже минул час Зайца, и Солнце показалось в окнах. Перед ним – раскрученный свиток с портретом первого императора Цинь. Он обдумывал происшествие в баре на Мойке. Объяснение вот-вот должно появиться. Что за идиотское прозвище выкашляла тень в пустом зале: «Хухай»? И-и? Несколько кликов связали портрет императора и абсурдную кличку. Хухай – домашнее имя Эр Шихуана, злосчастного сынка того самого Цинь Шихуана, которого он нашел похожим на Лютера и чей уморительный голос с усмешкой называл про себя папА. Портрет торжественно поднимал навстречу Драконову воображаемую кружку с пивом. «Что же ты запамятовал, сын, как мы тебя называли с мамой?» – «Бог ты мой, да мало ли было всяких кличек и мам». Вы там себе усмехаетесь: что за Поприщин: где он – и где китайский император. Так он и не собирался верить. Изнанка сознания, где бездонно тянется время и гниловатыми стежками сметаны судьбы, не вызывала у него ни интереса, ни скепсиса. И удлиненные сны свободно плавали под сводами пещер его воображения, рассказывая о его жизни занятней и больше, чем зелено-голубые стены рабочего кабинета, блестящий стол, телефон и сдвоенные мониторы компьютера. ДЕРЕВЯННЫЕ ЗМЕИ Письменные свидетельства о Ван Зайчике А как мы познакомились с Ван Зайчиком. Да случайно. Вэй-чжун позвонил на заре. Прорезался, как петух, с лучами Солнца. – Аллё, а вы уже тут? — Застал нас на суетящей платформе в Москве, в столбах сероватого пара, запахах горелого угля и душного табака. Мы двинулись из Питера скорым поездом, а они вернулись самолетом. Из Внукова дикий внук маньчжур поехал к друзьям и кочевал там по комнатам до утра. – Сергей, вы дома? – Где мой пиджак повис, там и дом. Давайте сюда, за сорок минут дойдете! Ума вежливо отказалась, а я погваздал с трех вокзалов в Большой Головин. И минут через сорок хрустел на Сретенке по обмерзшему на тротуарах февральскому солнцу. Вэй-чжун и его хозяева, Ван Зайчик и Ван Чен, пока я скакал тротуарами, ушли завтракать в TAPA DE KOMIDA на задах Последнего переулка. Я прыгал вовсю к укромным задам, захватив ей – пять белых хризантем, а ему – коробку с бутылкой «Оодзэки» для знакомства, но в этажах ресторанчика застал только Вэй-чжуна и напротив него Ван Зайчика. Вслух попугаи ругались над копчеными балками. – А где – же? – Чженька дома уже. Хризантемы передам. – Сказал седой белоносый мужчина. – Так это вы японский перерожденец? – А то. Так был я представлен старому насмешнику, смутьяну и тайпину Ван Зайчику. – Вот, – возгласил Вэй-чжун, – кто объяснил мне Россию. Тимофей Александрович поклонился, смеясь в глаза над очочками. На роль общего аршина он не претендовал. Вэй-чжун скоро уехал в Хэбэй, на долгие деревенские похороны. А Ван Зайчик стал дымящимся чайником той длинной зимы со сдобными белоснежными вечерами и полуночными ливнями. Предметом его разговоров всегда был Китай. И особым пунктиком – церковно-славянский язык, который он упорно, но криво сближал с китайской грамотой. – Ты запивай! – Взывал ласково Ван Зайчик с лавочки. – Тише мыслишь, глубже будешь. Его идеи были бредовыми, обветшалыми? Но знали бы вы, как он убеждал, молча переваливаясь на ходу или сидя рядом! А над нами раздавался треск пра-пра-деревского языка. Воюющие царства Заходя в «Универсам» на Садовом, Ван Зайчик заботливо отряхнул седые короткие волосы от сугроба и хозяйственно огляделся. Положил в корзину банку кукурузы, кабачковую икру и краюшки. Стоим в очереди за среднеазиатами, набравшими батонов и к ним «Столичную». – А что с Китаем будет? Будут воющие царства. – Спокойно ответил Ван Зайчик. – Лет через 10. Ну, 15. А вот они все будут там. Воевать и грабить. Задний среднеазиат перекручивал указательный перст бинтом, испачканным зеленкой и грязью. Мы наблюдаем за пальцем. – Все трещины уже на поверхности. Экономические кланы давно набрали силу. У политиков, борющихся фракционно, выбор узок: или укрепляться за счет союза с капиталом и терять командные высоты, становясь его функцией, или укреплять командные высоты, ища опору вовне. Партийных политиков, лишенных экономической базы, второй вариант будет толкать к мобилизации деревни и экспансии. Оттесненные от обеих групп молодые волки поставят на народ побогаче и станут его мутить. В ответ одни в КПК будут призывать к росту благосостояния, а значит, к сокращению прибылей с капитала из-за повышения зарплат и, соответственно, падения инвестиций, а другие будут призывать к аскетизму и дисциплине. И всё это силы с потенциальными тактическими союзами между собой и с изменами, усиливающими недоверие. Одновременно пойдут свара в верхах, переделы капитала, войны и народные бунты. И наступит новая эпоха воюющих царств, как всегда. Да все это уже на глазах. И еще пакет, пожалуйста. Китай ближе к краху, чем любая другая держава. – Даже Россия? – Опора России – скука, тоска, пессимизм, фатализм и отчаяние. – Сказал Ван Зайчик, укладывая покупки в пакет. – На этом фундаменте государство Российское будет стоять вечно. Ван Зайчик выбрал в ладонь из блюдца сдачу. Корябальщики – Расскажу тебе одну историю. Не называя имен, ниже тысячелетий. В силу органических причин, эти существа не обладали голосом, попробуй они что-нибудь выдавить из себя, ты подумал бы, что это штанга летящего трамвая визжит у тебя под окном ранним утром. Зато они прекрасно выкорябывали, или назови выскребали. В древности их называли корябальщиками. И встречались рядом другие существа, чьим единственным достоинством был сладкий голос, «звуки совсем италианские», как писал Пушкин. Они слышали в мире то, что больше никто не слышал – и отзывались услышанному, так что голос нес их чуть ли не к краю вселенной. А в то время климат на поверхности нашей планеты становился неподходящим для царапальщиков. Вот если бы, скрежетали они, научить эту плоть выкорябывать наши знаки, то рано или поздно их спетое сообщество обустроит все вокруг по вложенным в знаки схемам. Ну, там, появится, чем дышать – в атмосферу хлынет углекислота, и вообще. Так они думали, а думать для них значило действовать, то есть – изо всех сил корябать. А корябали они, грубо говоря, по коре мозга. Опущу несколько тысячелетий. Для корябальщиков это небольшой срок, а для нас это все равно могила прошлого. И вот в одной пещере долго-долго… Долго-долго в человеческих масштабах. А так – девять лет. Девять лет сидел человек и смотрел прямо в стену. Когда встал, он понимал три вещи. Во-первых, истину. Не о корябальщиках, конечно, это, в конечном счете, второстепенные фигуры. Во-вторых, какой неверный инструмент наш голос. Как бы хорошо ни услышал – а как запоешь, сфальшивишь. В-третьих, он полностью перестал доверять их резьбе по коре. Истину, понял он, можно передать только от сердца к сердцу. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/dmitriy-seregin/u-czyn-czyn-kitayskiy-bestiariy/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 280.00 руб.