Сетевая библиотекаСетевая библиотека
ВиRUS пOSTмодерна (Вирус постмодерна) Василий Сергеевич Тарасун Писатель Борис Графский отнёс рукопись под названием "Достоевский FM" в издательство "Старая гвардия". Мог ли он предположить, что текстом заинтересуются агенты "Литературной безопасности"?.. Зачем медведи Маркс и Энгельс сбежали из зоопарка под Новый год?.. Легко ли достать гравицапу?.. Как заслужить имя, если ты биоробот?.. Для чего Колька и Славка полезли ночью на заброшенный склад?.. Что делает "подснежник", впервые оказавшись в тренажёрном зале?.. По какому признаку берут актёров на главную роль?.. Ответы ищите в сборнике рассказов "ВиRUS пOSTмодерна". Содержит нецензурную брань. Автор спешит дезинформировать читателей, что все совпадения не случайны и преднамеренны. АУТLESS Мы сидели с Максом в рюмочной. Пил только он. Ну, как… Я тянул что-то сладко-безалкогольное. Макс настороженно смотрел исподлобья и закусывал вторую. Может быть третью. Или четвёртую… На сцене, в углу зала, бесновался местный бард. Тряс чёрной гривой, рвал гитарные струны и орал: «Х…й на рыло!..». Несло перегаром и недожаренными чебуреками. Макс отвёл взгляд и замер, найдя что-то интересное на дне рюмки. – Макс. Макс!.. – А?.. что?.. – он вяло встрепенулся. – Я слушаю. – Как там твоя пьеса? Ты говорил ещё месяц назад, помнится… – Плохо… – икнул Макс. – Творческий кризис. Драматург рубанул рукой воздух, опрокинув бутылку: – Да и ладно, всё равно пустая… В общем, пьеса – гимн заведениям быстрого питания. Сюжет такой: качки приходят в «Макдоналдс» закинуться калориями перед тренировкой… – Макс, они ж вроде добавки всякие пьют. А «Мак» – как-то… – Не знаю, не силён в этой области. Один раз штангу на себя уронил – мне хватило. Так что, не по адресу претензии… Идея эта вообще не моя. Купил у нашего общего знакомого. По случаю… Ты понял, короче. – Ну-ну!.. – подбодрил я товарища. – Ща… Расклад такой: они приходят в «Мак». На выдаче происходит конфликт с работниками… – Из-за чего конфликт? Наггетсов им не доложили что ли?.. – Не знаю, – угрюмо пробурчал Макс, не оценив юмора. – Действие происходит в девяностые. Качки ещё и братки. При оружии, все дела. Короче, они достают стволы и берут заложников… – А требования какие выдвигают? Мотивация же у них должна быть? – Должна, – согласился драматург. – Но сюжеты с мотивацией стоят дороже… Помолчали. – Может… того… ещё по маленькой, а? – надежда блеснула в глазах Макса. – Макс, я ж не пью. – Знаю, да денег нету… – товарищ сокрушённо развёл руками. – Мне б пивка только, залакировать… – Макс, тебя ж «вынесет»… «Х…й на рыло!» – в очередной раз крикнул со сцены бард. – Всё будет окей, – заверил Макс. Он таки выпросил у меня на пиво и вернулся с двумя пол-литровыми кружками. Сел за столик, отхлебнул пену: – Так на чём мы остановились?.. – На тупике в сюжете. – Плевать. Я тебе вот что скажу… Качки в «Макдоналдсе» – дрянь. Я это кому-нибудь перепродам. Но! Внимание! У меня есть история – пальчики оближешь… Я б её сам взял, но «неформат»… – Валяй, – соблаговолил я. – Э, не!.. Ты у меня её купи. У тебя ж одни рассказики, да миниатюры какие-то. Это – повесть как минимум. Может роман. «Нацбест» – как два пальца. А то гляди, так и будешь всю жизнь в журнале «Юный графоманъ» публиковаться. – Макс, ты сейчас не в том положении, чтобы ставить условия. Вот когда будешь пить за свой счёт… – Понял. Молчу. Рассказываю, то есть… – Макс преобразился, словно стряхнув с себя опьянение. – Кратенько, без развёрнутых эпитетов, так сказать. Эпиграф должен быть из такой: «Чёрная смерть их взяла и лишила сияния солнца»… Красиво. Не помню только откуда… А теперь представь: довольно крупный российский город, опять же девяностые. Центральный район держит авторитет по кличке Видак. Прозвище такое, потому что с видеосалонов начинал. Сам он ударение делает на первом слоге – под заграничный манер. У молодёжи там, понятно, перспектив не много. Парни – в пехоту братков, девки – на панель. Ну и Видак гарем периодически пополняет, куда без этого. В общем, катается как сыр в масле. Только вот местная братва им недовольна – насолил чем-то. Короче, не по понятиям живёт. Законники нанимают киллера Зверя, недавно вернувшегося из отпуска. Зверь тщательно готовится к выполнению заказа. Но, как говорится, земля слухами полнится. Видак уже знает, что киллер остановится в девяносто третьем номере гостиницы «Новая Россия». Окна выходят точно на здание офиса «Инвест-банка», куда авторитет приезжает каждую субботу для переговоров с партнёрами… – Что ж они там, в банке, шаббат не соблюдают? – Кхе!.. – подавился Макс. – Не в то горло пошло… Драматург откашлялся, глотнул «жидкого хлеба», выдохнул: – Ты так больше не шути… – Ага. Ну, и что там?.. – Итак, в продолжение темы… Зверь рассчитывает убрать Видака, когда тот будет выходить из автомобиля. Дистанция короткая. По такому случаю, Зверь обзавёлся бесшумным спецназовским «Винторезом»… Вечер пятницы. Гостиничный номер киллера. Чемодан с разобранной винтовкой лежит под кроватью. Зверь готовится отходить ко сну, когда внезапно раздаётся стук в дверь… Убивец достаёт из-под подушки пистолет с глушителем… Аккуратно подходит к двери, приоткрывает, держа вооружённую руку за спиной… – Макс продемонстрировал сказанное, воспользовавшись пивной кружкой вместо пистолета (немного пролил на штаны). – И видит на пороге умопомрачительную бабищу… Драматург попытался жестами изобразить степень умопомрачительности, но плюнул на это дело и продолжил: – Откровенно говоря, у него сразу… – Подробности опустим, – попросил я. – Ладно… Бабу эту подослал Видак. Нужные люди, те, что слили инфу про покушение, нашептали авторитету об эротомании Зверя. А кто не без греха?.. Значит, поддавшись зову плоти, Зверь проводит с красоткой «медовую» неделю в гостиничном номере. После этого киллер почти забывает «куда и зачем». Блудница… ну, то есть баба, приводит Зверя в логово Видака. Там убийца, наконец, приходит в себя. Мишень стоит буквально на расстоянии вытянутой руки, но повсюду охрана. Криминальный авторитет и киллер пару минут играют в суровые мужские гляделки, а потом Видак отсылает охрану, приказав не входить ни при каких обстоятельствах. Мишень и стрелок остаются один на один. Никто не знает, что происходит за закрытыми дверями. Слышатся лишь невнятные вскрики и шум борьбы. Вскоре появляется Видак с рассечённой бровью и изрядно помятый Зверь. Они обнимаются… – Вот так вот просто?.. – перебиваю. – Где логика? – Что ты вечно свою логику везде суёшь… – пьяно обиделся Макс. – Да, обнимаются. И никакой «голубизны», между прочим!.. Зверь становится лучшим другом Видака. А тот его потом ещё и с мамой знакомит… В общем, теперь Зверь работает на Видака. Но в качестве телохранителя. Так что стреляет Зверь мало, да и то, в основном, в подвальном тире. Бывший киллер скучает и чахнет на глазах. Видак решает встряхнуть друга… Э-э-м… Ну, на территории подконтрольной Видаку объявляется кавказец Хум… Хам… Хабиб, короче. Он отмывал «чёрный нал» через местную деревообрабатывающую компанию и теперь собирается завершить дела в городе и перебраться в столицу. Но отступные платить не хочет. Видак решает устроить показательную казнь и берётся за дело сам, не без помощи друга и пары проверенных бойцов, естественно… – Надо отдать тебе должное, Макс, – прервал я рассказ. – Даже с «залитыми баками» ты не изменяешь правильной литературной речи. Уважаю! Драматург польщёно кивнул: – Стараемся… Видак, Зверь и все-все-все основательно вооружаются: стволы там, «броники», гранаты, разве что рожу под тигра не красят как в «Коммандо». Ранним утром они подбираются к загородной резиденции Хабиба. Тихо снимают охрану. Но кто-то всё-таки успевает поднять тревогу. Начинается стрельба, взрывы… Кровь, расчленёнка. Завязывается бой внутри здания. Телохранители Видака погибают, но сам он с напарником жив. Друзья пробиваются сквозь заслон врагов и, в конце концов, настигают Хабиба, который хотел улизнуть под шумок. Видак без лишних слов и голливудских штампов, продырявливает его из охотничьей «Сайги»… – Я лежу убитый… Пу-ле-юууу в живот!.. – под гитарный перезвон и рёв фанатов, донеслось откуда-то со стороны сцены. – Во-во, точно. И… Зверь добивает Хабиба выстрелом в голову. После всех перипетий, друзья бухают на хате у Видака. Разговоры за жизнь, все дела. Тут звонит телефон. Нежданно-негаданно объявилась какая-то шмара, из прошлой «видеосалонной» жизни авторитета. Вроде бы неплохо устроилась в жизни. Хочет повидаться со старым… кхм… знакомым. О его теперешнем положении бывшая зазноба не в курсе. Видак её, конечно, посылает куда подальше. Оскорблённая в лучших чувствах женщина отправляет одного из своих «быков» хорошенько проучить гада. И вот, в самый разгар пьянки, в квартиру вламывается двухметровый «бык» в кожанке. Видак со Зверем, понятное дело, миндальничать не привыкли. Вдвоём они «быка», как бы это культурнее выразиться… угандошивают. Ух!.. – Макс нервно сглотнул. Кто-то из зрителей крикнул на весь зал: – Дайте танк! – Все танки в Нижнем Тагиле! – взревел другой. – Что… всё? – я скрестил руки на груди. – Обижаешь!.. Проходит время. Как оказалось, шмара эта была со связями. За мочилово «быка», (плюс за Хабиба, выясняется, тоже есть кому спросить) Видаку кидают серьёзные предъявы. Только расправиться решают не с ним, а с его лучшим другом. Видак усиливает охрану, но видно среди своих оказывается предатель. За обедом Зверя отравляют. Кто-то успевает вызвать «скорую». Видак бежит вслед за носилками. Осенний ветер треплет его волосы… Серая «буханка» с цифрами «03» на дверце, несётся вдоль пустых улиц. Следом спешит охрана. Врачи пытаются оказать первую помощь. Видак держит Зверя за руку. «Скорая» почти добирается до городской больницы… – Слушай, наверняка ж у бандосов свои контакты с эскулапами были. Вряд ли бы они стали «неотложку» вызывать… – Ну, ёпрст! Самый момент обломал!.. – прогундел Макс. – …Они добираются до больницы… но… Зверь умирает, не приходя в сознание. Видак подавлен. Он ждёт, что всё это страшный сон и вот-вот наступит пробуждение. Только реальность полна разочарований. Авторитет понимает, что следующим будет он. Видак боится смерти. До дрожи, до ледяного ужаса. Не дожидаясь, пока ненавистники разберутся с ним самим, Видак приводит в порядок дела и исчезает, будто его и не было… Стоп! И снова это не всё!.. «Авторская камера» плавно меняет ракурс. Прошло несколько лет, двое бывших братков сидят в баре. Один из них – рассказчик этой истории. «Что с Видаком стало, точно неизвестно», – подытоживает он. – «Говорили, будто принял постриг и до сих пор «поклоны бьёт» в северном монастыре. Кто-то вроде бы видел его на спиритических сеансах в СПб – пытался вызвать дух Зверя. А может он уже и сам давно покойный – вышиб себе мозги из двух револьверов…». – Да, прямо бунинский финал, – усмехнулся я. – Теперь-то всё?.. – Угу, – напрягся Макс. – Покупаешь?.. – Как тебе сказать, дружище. Комкано всё, нелогично. Я, конечно, понимаю, что это только «рыба»… – И-и-и?.. – Но даже при такой «локализации»… «Эпос о Гильгамеше» изо всех щелей прёт. Макс, ты меня за кого принимаешь?.. «Видак» – «Всё видавший»… Тут произошло то, чего я опасался. То ли «ёрш наконец доплыл», то ли мои слова оказались чересчур хлёсткими… Макс зашатался на табурете и рухнул под стол. – Макс!.. Драматург лежал, растянувшись на заплёванном полу, и не подавал признаков жизни. – Эй, вставай, поднимайся, рабочий народ!.. – Х-ы-ы-ы… – пуская слюну, захрипел Макс, но таки начал шевелиться. – А я ведь говорил, что «вынесет»? Говорил. Теперь мне тебя выносить придётся… Наверное, со стороны это выглядело забавно, как борьба нанайских мальчиков. Мне же было отнюдь не смешно. Кое-как я приподнял Макса и взвалил на спину: – Поехали… Мы протиснулись через узкий коридорчик и оказались на улице. Было раннее утро. Изо рта валил пар. Красно-розовый лоскут неба едва показался из-за крыш панельных хрущёвок. В кармане у Макса запел мобильник: Окончен бал, и ты упал лицом в салат. А за окном привычно вянет листопад… Через карман джинсов я нащупал кнопку сброса звонка. Стало тихо. – Н-е-е-е-т, Макс, уф!.. – отдышавшись, произнёс я. – «Эпос о Гильгамеше»… это да. Это не твоя вина… – Ы-ы-ы-ы-х… – Спокойно, Макс. До дома всего километр. Вытяну… Над пустой улицей висела туманная дымка. Дворники в оранжевых жилетах ходили с воздуходувками и разгоняли опавшие листья. – Проблема, Макс… Ой, что ж тяжело-то так… Проблема в отсутствии аутентичности. – А-а… А-а-а… Аутless! – на гора выдал Макс. – Именно… Взял мифологический сюжет, завёл блатную шарманку и вот тебе культурный код… Как говорится, не всё то фикса, что блестит… – Даёшь русский народный шумерский эпос! – вскинулся драматург и снова поник. Макса я всё-таки дотащил. Сдал его с рук на руки заспанной жене. Попрощался. Спустился по лестнице. Толкнул дверь подъезда. Прошёл вдоль припаркованных автомобилей. Остановился. Тщеславие боролось со здравым смыслом. – Эх, Макс-Макс… «Пальчики оближешь», «Нацбест»… А может и правда – того?.. Сработает?.. В тёмном логосе, говорят, черти водятся… Потом достал телефон и отправил драматургу короткое сообщение: «Беру. Присылай черновик». Несмотря на своё состояние, Макс ответил почти мгновенно: «Ок вечером есть еще похожая обработка илиады гомера про так ловелас жену увел у мужика а тот с друганами пришел к нему дверь в хате выламывать ну увидишь». «Хорошо, жду» – ответил я, а вслух вырвалось: – Аутless!.. НОВОГОДНЕЕ МЕНЮ Человек упрямо шёл вперёд – к огню уличного фонаря. Снег хрустел в такт шагам и сыпался за голенища ботинок. Человек был не трезв – ровно в той степени, когда походка уже лишена механической точности, но выглядит это ещё вполне благопристойно. Зажатый у него под мышкой свёрток, наскоро перетянутый бечёвкой, вдруг развязался. Наружу выпала коробка с детским конструктором. Внутри, тоненько лязгая, пересыпались металлические детальки. От неожиданности человек вздрогнул. Сделав шаг назад, он неуклюже пошатнулся. Пальцы, сжимавшие ручку объёмного цветастого пакета, инстинктивно разжались. Взмахнув руками, точно дирижёр в Большом театре, человек рухнул на свою ношу. Раздался звон бьющейся посуды. Человек пролежал так около минуты, глядя на танец снежинок в ночном небе. Наконец, оглушённый алкоголем мозг отправил сигнал. Человек заворочался, героически пытаясь встать. Дело шло медленно, но верно. Окажись рядом Международный олимпийский комитет, не миновать бы бедняге медали «За волю к победе». Впрочем, вряд ли олимпийцы бродят сегодня вечером по московским переулкам. Стоя на четвереньках, человек поднял мятую картонную упаковку. Звездопадом, посыпались осколки фарфора. Человек начал судорожно хватать разбитые чашки-блюдца и засовывать обратно в коробку. Но, осознав бессмысленность своих действий, он отбросил безвременно почивший сервиз и глянул на циферблат наручных часов. До новогоднего боя курантов оставалось всего пару делений. Хватаясь за последнюю надежду, человек стал выворачивать карманы. В ходе ожесточённых поисков, нашлось старенькое кожаное портмоне – подарок жены. Дрожащими руками, человек щёлкнул кнопочной застёжкой. Кошелёк был издевательски пуст. Человек обречённо взвыл и привалился спиной к мусорному контейнеру. По щеке скатилась долгая пьяная слеза. Человек сунул руку во внутренний карман куртки и достал залежалую сигарету. Обещал жене и сыну бросить. Да много чего обещал… Чиркнув зажигалкой, он прикурил. В ночном полумраке ярко вспыхнула алая точка. Человек жадно затянулся и выпустил дымную струю. Его затуманенный взгляд блуждал по окнам соседнего дома. Где-то мелькали женские силуэты, несущие салатницы к праздничному столу, и мужские – развешивающие гирлянды (как всегда – в последний момент). Где-то мерцал голубой экран телевизора. Где-то наглухо задёргивали шторы. Человек понял, что надо идти домой. Он выкинул бычок, бережно поднял и очистил от снега конструктор для сына, вновь заковылял вперёд – к свету. Если бы человек глянул в этот момент под ноги, то очень бы удивился. А может быть и не очень. Нужно принять во внимание, что человек всё-таки порядком набрался и вдобавок усиленно (как ему казалось) пытался размышлять о жизни. Возможно, эти размышления к чему-то приведут. А может быть, и нет. Кто знает… Один из жителей панельного дома, усталый, но гордый, возвращался из магазина. Уже открывая дверь подъезда, он услышал приглушённое грозное рычание. Владелец двухкомнатной квартиры настороженно обернулся, предполагая увидеть злую, голодную, бездомную дворнягу. Раздался облегчённый выдох, когда он убедился, что, заваленный сугробами, переулок безжизнен. «Наверное, «В мире животных» показывают» – решил мужчина, списав всё на телевизор глуховатого соседа с первого этажа. Дверь закрылась. Между тем, снег в переулке был испещрён когтистыми следами. Принадлежали они не каким-нибудь неизвестным особям, а вполне конкретным обитателям зоопарка, сбежавшим оттуда накануне… Сугробы зашевелились, став крупными белыми медведями. Тот, что был старше и опытнее, имел кличку Маркс; тот, что моложе – Энгельс. Маркс с достоинством отряхнулся и сказал товарищу: – Отбой тревоги. Нас чуть не нашли. Из-за тебя. – Окурок прилип. Горячий, – повинился Энгельс, и добавил сердито, – Зря отпустили того, кто бросил. – Ты же знаешь, нельзя отступать от «меню». Тем более ради такого… Я рассказывал, как в прошлогоднем «меню» оказался наркоман? – Сотню раз. – Ну вот. От пьяного послевкусие будет слабее, но ничем не лучше. Идём. Пора начинать. Мягко перебирая лапами, они двинулись в путь. Погода сегодня благоволила. Разыгралась метель. Морозный ветер гнал по воздуху тучи снега, закрашивая всё белым. Медведи беспрепятственно вышли из переулка на оживлённую улицу. Распоров тишину по швам, к ним прорвался гул автомобилей, голоса и топот прохожих. Мимо, вибрируя, проехал трамвай. Слишком много шума. Энгельс поморщился и тихо зарычал. – Спокойно. Опять ты за своё? – прошептал Маркс, – Нас услышат. – Извини, первый раз выхожу на охоту. Никак не привыкну, – так же приглушённо ответил Энгельс. Через снежный туман мерцали фары и прямоугольники витрин. Щурясь, Маркс, отыскал светофор. Когда загорелся зелёный глаз, старый медведь подтолкнул неопытного товарища: – Вперёд! С новым порывом вихря, они перешли дорогу, едва не угодив в толпу горожан, спешащих домой к праздничному столу. Маркс оттёр Энгельса в сторону. Медведи спешно потрусили вдоль тротуара. Снежная буря стонала и выла. – Город – такая же большая клетка в зоопарке, – говорил Энгельс, петляя вдоль припаркованных автомобилей, занесённых снегом. – Только людям не нравится об этом думать. Поэтому они ходят смотреть на нас. Жалость к «бедненьким мишкам» вселяет в них чувство кармического облегчения, и, одновременно даёт им ложную уверенность в собственной свободе. – Ты много и непонятно говоришь, – тяжело произнёс Энгельс, уставший от непривычно длинной прогулки. – Слишком много для медведя. – Ты ещё молод и глуп, Энгельс. Люди пытаются доказать, что они умнее, сильнее и поэтому могут тебя контролировать. Это не так. Ты поймёшь. Скоро меня переведут в клетку напротив твоей, и мы сможем продолжить обучение. Только не раньше, чем умрёт старый глупый медведь, живущий в ней. Он вырос в неволе, как и ты, но глух к медвежьему зову. Люди искалечили его. Маркс остановился. Сквозь белую пелену едва виднелось мерцание рубиновых звёзд: – Мы на месте. Медведи прошли ещё несколько десятков шагов и зарылись в сугроб. – Сегодня на закуску будут консервы с мигалкой. Мясо в них на редкость жирное и сочное. Вот, что ты должен делать… Спустя несколько минут на Красной площади появился чёрный лимузин, в сопровождении «Мерседеса Гелендвагена» с охраной. Пассажир на заднем сиденье, как и многие в этот вечер, думал о чём-то своём. Он даже не взглянул через пуленепробиваемое тонированное стекло, когда, казалось, из ниоткуда появились огромные полярные медведи и, упёршись задними лапами, перевернули джип охраны. Корпус лимузина сотряс удар, а затем бронированную обшивку вспороли два десятка острых когтей. Пассажир не успел даже испугаться, растворившись в мириадах красных снежинок. – Ням, – рыкнул Энгельс. – Главное впереди!.. – предвосхитил наставник. – Все наши давно там. Пиршество началось. Медведи двинулись к Кремлю. ГРАВИЦАПА Эх, разгулялось чисто поле! Картошки-то сколько! Картошки! Знай – лунки делай, да картофелину туда. Люблю я, знаете, это дело – картофелины в ямки совать. Но не дают! Трактор, говорят, твоя забота. Паши, мол. А кругом раздолье!.. Трактором правишь и думаешь – союзникам-то сейчас несладко, поди. Сидят по квартирам, да поют: «широка кровать моя родная». У нас же, стало быть, никаких карантинов, да самоизоляциев проклятых. Работа не волк!.. Трактор мой, «Белорус», фырчит, землю приспособой окаянной вздыбливает. Хорошо идёт! Трактор – он ить всему голова, коли картошку садишь. Без трактора не жизнь, а так – баловство одно. В общем, хорошо всё было, даже слишком. Да только на второй половинке поля «Белорус» мой как чихнёт! И стал вкопанный. Я из кабины – «кулдык!» и к нему, родимому, коню моему стальному. И так его, и эдак… под хвост к нему заглянул, то есть, звиняюсь, в моторный отсек. Овса задал… в смысле, соляры залил. Не заводится! – Саныча звать надо, – предлагает кто-то. – Точно, Саныч – голова, – соглашается с ним другой. Сбегали за Санычем. Тот пришёл, покрутился вокруг, спрашивает: – Ты «вприкус» заводить пробовал? – Пробовал. – А «впригляд»? – Тоже. – Ну, а «внаклад»? – Век воли не видать. – Тады, значит, гравицапу менять надо, – снимает шапку Саныч. – Какую, к ебеням, гравицапу?! – кричу. – Галактики перепутал? – Не скажи. Скрипач-то маску снял и надышал. Сказал – «гравицапу», значит – гравицапу. Я тут совсем приуныл: – Где ж её взять-то? – А у Евсеича. Смотри, без чекушки к нему не суйся! – Знаю. Знать – знаю, а где взять? Я по этому делу не специалист. Но всё равно – ноги в руки. Полсела обегал, пока добрые люди не подсказали: – Нюрку Капитонову знаешь? У неё и возьми. Где изба Капитоновых – это каждый показать сможет. Только с пустыми руками соваться негоже… Нарвал по пути одуванчиков, тех, что покрупнее, да покрасившее. У порога грязь с сапог обстучал, вошёл в дом: – Доброго здоровьица, тёть Нюр, букет вам принёс!.. Верите, до зарезу чекушка нужна! Не сойти вот с этого места! – Да уж знаю вас соколов, – морщинисто улыбается Капитонова. Тётя Нюра шторку в сенях отдёргивает, а там у неё – мать честная! – целый «Нюрнбергский процесс». Бурлит что-то в змеевике и бутыли мутные стоят на полочке. Ну, я цветы, так сказать, вручил, чекушку хвать и к Евсеичу. От Капитоновых путь не близкий – на край села… Пришёл. Евсеич как раз дрова колол. Он мужик пожилой, но крепкий, точно дуб столетний. Размахнётся – «Ать!». Только щепки летят. – Уважь, – говорю, – Евсеич. Гравицапа нужна… А сам чекушку на пенёк скромно так базирую. Вижу, что алчет Евсеич ядрёной водицы, но держится, порядок знает: – Погоди, странник. Отгадай сначала мою загадку: как монарх между молотом и наковальней, так и он между презервативом и презрением… Думай, пока дрова в сарай буду складывать. Евсеич уходит, а я – молнией в библиотеку, она-то рядом, слава Богу! Словарь «Живого Великорусского» нахожу. В чём соль загадки я скумекал, но, слово подобрать не получается. Листаю, листаю… «Президент» что ли? Больше нечего… Никогда не слыхал даже от старого люда. С чем едят, интересно, этого «президента»?.. – Истину глаголешь, – кивает Евсеич, когда я называю отгадку. – Теперь испей чарку со мной, по обычаю. И испил я, чтоб вы думали! Сразу лёгкость такая головокружительная появилась… Пришли мы с Евсеичем на поле уже затемно. – Ты меня уважаешь, – спрашивает он, покачиваясь. – Ещё бы, – обнимаю его. – Горжусь!.. Смотри-ка, без меня перекопали!.. И ладно, и пускай. Без гравицапы всё равно никуда… Евсеич, ты гравицапу с собой взял? – Какую гравицапу? – Обычную. Трактор чинить. Я ж к тебе за ней шёл. – Не знаю я никакой гравицапы. – Но Саныч же говорил… – Мало ли, что твой Саныч. Эцих с гвоздями по нему давно плачет… – А чекушка, а загадка тогда зачем нужна?.. – Так для хорошего настроения. Мы садимся на холодную землю, привалившись спинами к колесу «Белоруса». Евсеич пихает меня локтем: – Не боись, трактор твой починим и без всяких гравицап… – Точно? – Как два пальца. Я успокаиваюсь. Хорошо так сидеть. Ночь, свежо. Лягушки на реке квакают. Соловьи заливаются. Да слышно как там, за границей, пацаки в клетках поют: «Широка-а кровать моя родна-а-я»… «ВИRUS ПOSTМОДЕРНА» Утро. Борис Графский вдыхает тёплый летний воздух. Где-то невдалеке лают собаки. Рычит мотоциклетный двигатель. Жарко. К полудню город растает как пломбир. Графский – невысокий темноволосый господин в элегантном костюме цвета маренго. Зауженные брюки едва достают ему до щиколотки. Из-под брючин сверкают белоснежные носки. Некогда ослепительно-светлая рубашка теперь имеет землистый оттенок, побывав в химчистке, но всё ещё смотрится эффектно. Туфли – кораблеобразной формы с металлическими подковками, при ходьбе издают звук наподобие «свинг-свинг!». Графскому нравится ассоциация с джазовым, или боксёрским свингом, но он не на шутку обижается, когда гогочущие собратья по перу называют его свингером. Борис гладко выбрит 24/7. Однажды в юности, после очередной имитации бритья, Графский решил отращивать бороду, в которую мечтал снисходительно усмехаться. Поначалу всё шло хорошо – скулы приобрели иссиня-серый оттенок, наружу лезла мужественная щетина. Борис щупал перед зеркалом физиономию, предвкушая будущую импозантность. Но ничего не получалось. Щёки всего лишь покрывались бесформенным пухом и на этом всё прекратилось. Он с радостью повиновался, когда мать накануне выпускного заставила избавиться от «этого недоразумения на лице». И, естественно, Графского ни в коем случае нельзя представить без кожаного портфеля, в котором он несёт рукопись романа «Достоевский FM». На автобусной остановке уже ждёт трудяга-«ПАЗик». Надо поторапливаться. Графский ускоряет шаг. Ручка портфеля трепыхнулась журавлём в небе… Или синицей в руке. Не важно. Графский должен успеть. – Ещё немного… Ещё чуть-чуть… Рывок последний – он трудный самый… Я на автобус… Успеть хочу… Я так давно… Двери почти захлопнулись у него перед носом. Почти. Борис протиснулся в салон автобуса. Упал на свободное сиденье. Отдышался. Стал оглядываться по сторонам. Пассажиры в этот раз попались какие-то нетипичные – они возбуждённо тыкали пальцами в урбанистический натюрморт, а некоторые даже щёлкали фотоаппаратами «Nikon». – «Nikon»: патриарх в мире фотоРаппопортов… – процедил Графский. Ничего необычного вокруг не происходило. «ПАЗик» спокойно катил по трассе, вклинившись в поток легковушек. Оживлённо переговаривавшиеся пассажиры вдруг смолкли. – …Это сейчас в Берцах открыли производство одноимённой армейской обуви. А тогда город, что называется, потерялся в заМКАДье, – раздался дикторский женский голос. – Слабо развитая инфраструктура, перебои со снабжением. Берцы можно было найти далеко не на каждой карте… В один прекрасный ноябрьский день тысяча девятьсот шестьдесят шестого года, литературный поезд с молодыми писателями и поэтами возвращался из всесоюзного турне в Москву. Как это у нас часто бывает, несколько вагонов подцепили к товарняку, следовавшему в другом направлении… [смех в салоне]. Так молодые литераторы, не обременённые семейными узами и большинством прочих забот, оказались в уездном городе. Едва поезд остановился, они сошли на перрон и увидели картину, совершенно далёкую от высококультурной жизни столицы. Гостей кое-как разместили на постой. Опустим подробности, бумажной волокиты и скандала, разгоревшегося вокруг ошибки железнодорожников… Когда виновные «получили по шапке» и для москвичей организовали транспортировку, оказалось, что многие деятели искусства решительно против возвращения домой. На дворе стояла «оттепель», литература поднималась в гору. Они хотели изменить мир к лучшему… – Нет, это не урок истории в необычной обстановке, – сам для себя отметил Графский. – Это я – дурак. Сел в экскурсионный автобус. Наверняка ведь снаружи была табличка … – …В мгновение ока родился Третий Рим культурной России… Третья литературная столица… – Третий Рим, третий мир… – Сегодня множество отечественных авторов живёт и работает в нашем городе… Женщина-экскурсовод оборвала рассказ, заметив беспокойное ёрзанье Бориса, и прищурилась из-под очков: – А вы разве из нашей группы? – Нижайше просим прощения! – деланно повинился Графский. – Спешил, попутал!.. Подбросьте до центра, а там уж… – Внимательнее надо быть, гражданин. – Я оплачу, – и спел тихо, – Я плАаачу и плачУуу… – Вот ещё! – фыркнула женщина-экскурсовод. Графский сошёл на Центральной площади. Следом гурьбой высыпали экскурсанты – фотографироваться на фоне бронзовой статуи Ленина. – Бег’итесь за бг’евно товаг’ищи! – выкрикнул кто-то, грассируя. – Иногда бревно – это просто бревно, – заметил Графский. Миновав пару сотен метров, Графский очутился у дореволюционного купеческого дома, некогда принадлежащего «Меценату г-ну Гексогенову», как гласила табличка. Дом несколько раз восстанавливали. В том числе – после взрыва. Рядом возвышалась пятиэтажка издательства «Старая гвардия». Туда-то Графский и направился. – Раз ступенька, два ступенька… Ну, что ты теперь скажешь, Мамоныч?.. Три ступенька… Говоришь, романы у меня «фашистские»?.. Четыре… Тоже мне, критик нашёлся… Вот она – обитая потрескавшейся кожей, дверь. В центре растеклось горбачёвообразное пятно. Графский, напевая «До свиданья, мой ласковый Мишка» постучался. На двери с горбачёвообразным пятном висела табличка: «Главный редактор». Борис постучался. Не дождавшись ответа, заглянул внутрь… – …Это невозможно читать! – в отчаянии крикнул редактор и швырнул рукопись в мусорное ведро. Аяксов всплеснул руками: – Разве ж так можно, Пётр Мамоныч?! По-моему, очень даже толково написано… – Аяксов, вы кто – редактор, или корректор? – Ну, корректор… – Вот и корректируйте, то, что дают. Рукописи для публикации, я, с вашего позволения, буду отбирать сам. – Пётр Мамоныч… – Аяксов виновато достал из ведра кипу мятых листов и вернул на редакторский стол. – Ну, я очень ему обещал, что вы посмотрите… – А я посмотрел, – ответил редактор. – И ещё раз заявляю: это невозможно читать! – Пётр Ма-мо-ныч! Автор – мой хороший друг… Пётр Мамоныч, помните, вы ведь тогда пообещали, что в долгу не останетесь… Редактор слегка покраснел: – А я… и не отказываюсь. Дисклеймер любопытный, ничего не имею против: «Спешу уведомить, что роман мой не своевременный, не актуальный и не может представлять какого-либо интереса для нынешнего читателя». Да и начинается вполне себе бодренько: широко известный богемный художник, потомок русских эмигрантов, времён гражданской. Ясное дело, творческий кризис вкупе с кризисом среднего возраста. Ну, кокаином, понятное дело, балуется – в меру. С женой нелады. Брачный контракт, опять же, довлеет. Потерял смысл жизни, бедолага. Что делать? Всем близко, всем знакомо. Рецепт бестселлера. Дальше лучше – за завтраком, цитирую: «рука, державшая бокал, дрогнула, и ярко-алая капля коллекционного «Шато Марго», кровавым озером, растеклась по белоснежной ткани скатерти». Каково? А вечером, на персональной выставке, чувствуя вселенское отвращение от происходящего, художник вдруг встречает прелестную девушку, почитательницу его картин. И она так точно, так непосредственно интерпретирует изображённое на полотнах, прямо-таки формулирует его собственное творческое дао, что художник вновь ощущает биение жизни – он не один! Слово за слово, хлопает дверца лимузина, шикарные апартаменты, шампанское, ну и, как это обычно бывает, спальня. И на супружеском ложе (жена, естественно, в деловой поездке) художник познаёт деву в библейском смысле. Эдакий променад по девственному лесу… Оценили метафору с пятном на скатерти? Блестяще, снимаю шляпу. Короче, любовь кипит, камыш шумит, деревья гнутся. Начинаются серьёзные отношения. Но… через недельку возвращается жена, узнав о супружеской неверности, мир-то не без добрых людей. В общем, развод с конфискацией. Узнав, что художник скоро останется почти нищим бывшая дева устраивает сцену и даёт ему отставку. Накануне судебного процесса, художник просыпается ночью. Он спускается в мастерскую, где, окружённый неоконченными картинами, останавливается напротив своего последнего наброска. Даже не наброска – так, пары акварельных клякс. Отлично, супер, пальчики оближешь! Премию «Русский букмэйкер» в студию. Но это только половина романа!.. О-о!.. Вторая часть целиком состоит из рефлексирования по поводу этих самых акварельных пятен! Странные ассоциации, довольно банальная философия, поток сознания, обрывки мыслей, нравоучения какие-то… Непрерывно – целых сто пятьдесят страниц! Вы понимаете?! Я даже цитировать не буду. Это же невозможно читать! Был текст, и нет текста. Никакого вывода, ни намёка на эпилог, или дальнейшее развитие сюжета… Редактор прервал свою пламенную речь. Аяксов стоял перед ним, не шевелясь, и даже не моргал. Лишь болезненно дёргалось правое веко. Пётр Мамоныч смягчился: – Ну, не принимайте так близко к сердцу. Вы лучше другу посоветуйте, чтобы он вторую часть рукописи выкинул, а лучше сжёг. И пусть накатает что-нибудь в духе «Робинзона» – мол, с голой задницей, но не со сломленным духом. Вот тогда будет ему и публикация и тиражи… – Невозможно… – поник Аяксов. – Конец. Я писал этот роман пять лет. Это были лучшие пять лет в моей никчёмной жизни. Я ничего не буду переписывать. Прощайте, Пётр Мамоныч… Аяксов рванул на себя раму окна и, легко перекинув тело через преграду, спрыгнул… – Был витальный, стал летальный… Так это его писанина… – покачал головой редактор. – Дру-у-гу обещал. До последнего ведь не признавался проходимец, а я – голова, два уха и не сообразил. Как это теперь говорится… пацан к успеху шёл. Грузный Пётр Мамоныч с трудом выбрался из раковины офисного кресла и облокотился на подоконник: – Слушай, Аяксов. Знаешь, чем падение с пятого этажа отличается от падения с первого. Не знаешь? С пятого: «А-а-а-а-а… Бум!», а с первого: «Бум!.. А-а-а-а-а!..». Аяксов понимающе хныкнул где-то внизу. Пётр Мамоныч забеспокоился: – Ничего не сломал-то?.. Потому я и заседаю на первом… Вижу, Аяксов осточертело тебе в корректорах. Творить хочешь! Талант, знаешь, у тебя имеется. Считай – это проба пера… Так что, будешь переписывать свой опус? Текст упростим, мужской пресс на обложку приляпаем – в момент разойдётся!.. – Не буду! – прогундел Аяксов. – Ну, дело хозяйское. Тут, кстати, Быков заходил недавно – соавторов ищет… Ты, как? Интересуешься?.. Графский, отчаявшийся ждать финала этой сцены кашлянул: – Пётр Мамоныч, можно вас? – Подожди-ка, Аяксов, – насторожился редактор. – Его величество граф Оманский… Вот же принесла нелёгкая… – И вам не хворать, Пётр Мамоныч, – ухмыльнулся Графский, едва сдерживаясь, чтобы не нагрубить. – Очередную «нетленку» принесли? – Принёс. – Четвёртый раз, Графский. Четвёртый! Опять у вас там… – Никакого фашизма, честное благородное слово! И в печатном виде. Вот… Графский достал из портфеля коричневую папку. Развязал тесёмки. – Что в печатном – это хорошо, – одобрил редактор «Старой гвардии». – А то нынче прибегут с флешкой и кричат, что вот, дескать, пляшите – моё гениальное творение… Пётр Мамоныч нацепил очки и прочёл вслух название: – «Достоевский FM»… Интересно-интересно, Графский. Как неожиданно… Вот что, смело оставляйте рукопись. Непременно прочту в ближайшее время! А сейчас разрешите откланяться – дела!.. – Ах, Пётр Мамоныч, право вы меня обнадёжили! – мгновенно воспрянул Борис. – Не прощаюсь! Под редакторскими окнами Графский встретил ковыляющего Аяксова. – Будь героем! – сказал он корректору. – И жизнь хороша, и жить хорошо! Смело критикуйте недостатки в работе! – Воспитаем поколение, беззаветно преданное делу коммунизма. Болтун – находка для врага, – сплюнул Аяксов и ушёл. Графский проводил его взглядом и направился в кофейню «Зерновъ & Co». Звякнул колокольчик над дверью. Борис раскланялся с барменом и заказал чашку эспрессо. – Какие у вас исключительные усики, – похвалил Графский. – Ни за что с ними не расставайтесь. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=54978316&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
СКАЧАТЬ БЕСПЛАТНО