Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Правда о любви

Правда о любви
Правда о любви Стефани Лоуренс Кинстеры #16Очарование (АСТ) Джерард Деббингтон – красавец, талантливый художник, наследник огромного состояния – предпочитал семейному счастью независимость и свободу творчества. И предложение написать портрет дочери таинственного лорда Трегоннинга показалось ему очень заманчивым… Прекрасная Жаклин Трегоннинг способна вдохновить на создание шедевра любого живописца, но к вдохновению Джерарда все больше примешивается страсть. Пылкая, исступленная страсть мужчины, наконец-то встретившего женщину своей мечты… Стефани Лоуренс Правда о любви Посвящается Мэрилин Берк, старому другу, собрату по творчеству и талантливому критику. С благодарностью и любовью. С. Л. Stephanie Laurens THE TRUTH ABOUT LOVE © Stephanie Laurens, 2005 © Перевод. Т.А. Перцева, 2019 © Издание на русском языке AST Publishers, 2020 Глава 1 Лондон, начало июня 1831 года – Мистер Каннингем, по-моему, я достаточно ясно дал понять, что никоим образом не заинтересован в создании портрета дочери лорда Трегоннинга, – сообщил Джерард Реджиналд Деббингтон, элегантно растянувшийся в кресле курительной комнаты своего эксклюзивного мужского клуба. Немного помедлив, чтобы скрыть нарастающее раздражение, он пристально взглянул в глаза доверенного лица лорда Трегоннинга. – Я согласился на эту встречу в надежде, что лорд Трегоннинг, узнав о моем отказе писать портрет, все же согласился дать мне доступ в сады Хеллбор-Холла. В конце концов он был самым модным художником-пейзажистом лондонского света; знаменитые сады лорда Трегоннинга давно заждались визита такого человека, как он. Каннингем побледнел, старательно откашлялся и опустил глаза в бумаги, разложенные на маленьком столике между ними. Вокруг слышался негромкий гул голосов; Джерард успел заметить несколько взглядов, брошенных в их сторону. Остальные члены клуба видели его, но, заметив Каннингема, воздерживались подходить: очевидно, понимали, что ведутся деловые переговоры, которые не стоит прерывать. Каннингему было лет двадцать пять: года на четыре моложе двадцатидевятилетнего Джерарда. Все в нем: скромная одежда, состоявшая из черного сюртука, белой сорочки и желтовато-коричневого жилета, круглое серьезное лицо и пристальное внимание к разложенным на столе бумагам – выдавало бизнес-агента или управляющего. К тому времени как Каннингем осмелился заговорить, Джерард мысленно набросал рисунок, озаглавленный «Бизнес-агент за работой». – Лорд Трегоннинг просил передать, что хотя он понимает ваши сомнения относительно согласия написать портрет особы, которую вы ни разу в жизни не видели, однако именно эти сомнения только подтверждают его убежденность в том, что именно вы – художник, способный достойно сделать эту работу. Его сиятельство прекрасно понимает, что только вы сумеете написать его дочь именно такой, какой видите, без всяких приукрашиваний. Именно этого он желает: чтобы портрет был точным отражением оригинала. Чтобы изображение мисс Трегоннинг, так сказать, дышало правдивостью. Джерард поджал губы. Похоже, он ничего не добьется. – Кроме предложенного гонорара, – продолжал Каннингем, не поднимая глаз, – вы можете располагать любым временем, вплоть до года, чтобы закончить портрет, и заодно получите полный, неограниченный доступ в сады Хеллбор-Холла вместе с разрешением рисовать там все, что пожелаете. Если хотите привезти в Хеллбор-Холл друга или компаньона, вас примут как дорогих гостей. Джерард усилием воли подавил нарастающую злость. Ему совершенно ни к чему снова выслушивать эти предложения, как бы управляющий ни старался их подсластить. Он уже отказался от них две недели назад, когда Каннингем впервые попросил о встрече. Нетерпеливо шевельнувшись, он встретил взгляд Каннингема. – Ваш хозяин не так меня понял: я никогда не пишу портретов за деньги. Живопись для меня – всего лишь любимое занятие, и я достаточно богат, чтобы писать ради собственного развлечения. А вот портреты… не более чем случайная прихоть, возможно, достаточно удавшаяся, но не особенно влекущая ни меня, ни мою душу живописца. Последнее было не совсем правдиво, но в данных обстоятельствах достаточно правдоподобно. – И хотя я с восторгом воспользовался бы возможностью написать сады Хеллбор-Холла, даже этот почти неодолимый соблазн не заставит меня согласиться на портрет, писать который я не имею ни склонности, ни нужды. Каннингем молча воззрился на него. Подумал, опустил глаза, потом снова поднял и уставился в какую-то точку над левым плечом Джерарда. – Его сиятельство просил уведомить вас, что это его последнее предложение… и если вы откажетесь, он будет вынужден найти другого художника, которому и будут изложены те же условия, особенно в отношении садов. Далее, лорд Трегоннинг обещал позаботиться о том, чтобы до конца его жизни и жизни всех наследников ни одному художнику не был разрешен доступ в сады Хеллбор-Холла. Только железная воля позволила Джерарду остаться на месте. Какого дьявола задумал Трегоннинг? Неужели не остановится даже перед шантажом? Джерард поспешно отвернулся. Одно ясно: лорд Трегоннинг полон решимости вынудить его написать портрет дочери. Опершись локтем о подлокотник кресла, он подпер подбородок кулаком и оглядел комнату словно в поисках выхода из ловко расставленного капкана. Но на ум ничего не приходило: яростное неприятие мысли о каком-то бездарном портретисте, которому выпадет счастье стать единственным, кто зарисует сказочные пейзажи Хеллбор-Холла, мешало рассуждать здраво. Наконец он обратился к Каннингему: – Мне нужно более тщательно обдумать предложение его сиятельства. Учитывая сухой тон и сдержанную манеру речи, не стоило удивляться, что Каннингем тщательно сохранял нейтральное выражение лица. – Да, разумеется, – почтительно наклонил он голову. – И как долго… – Двадцать четыре часа. Если он позволит этой теме терзать его чуть дольше, значит, не найдя решения, просто сойдет с ума. Джерард поднялся и протянул руку. – Насколько я понял, вы остановились в «Камберленде»? – Д-да, – рассеянно пробормотал Каннингем, вставая и собирая бумаги. – Я буду ждать. Джерард коротко кивнул и продолжал сидеть, пока Каннингем не двинулся к выходу. Тогда он нехотя встал и проводил гостя. Но и сам не остался в клубе, а пошел прогуляться в Сент-Джеймс-парк, потом зашел в Грин-парк, свернул в Гайд-парк. И понял, что сделал неудачный выбор, когда, не пройдя и двух шагов, наткнулся на леди Суэйлдейл, горевшую желанием представить ему дочь и племянницу. И она оказалась не единственной. Целая толпа матрон, сопровождавших барышень с горящими глазами, одна за другой высовывались из экипажей в надежде привлечь его внимание. Остальные грациозно прохаживались по усыпанным гравием дорожкам. Заметив свою тетку Минни, леди Беллами, в экипаже, стоявшем у обочины, Джерард извинился перед особенно прилипчивой любящей мамашей и под предлогом необходимости выразить свое почтение направился к экипажу, где немедленно схватил руку Минни и долго целовал. – Припадаю к твоим ногам и умоляю меня спасти! – прошептал он. Минни фыркнула, погладила его по плечу и, нагнувшись, подставила морщинистую щеку, которую тот послушно чмокнул. – Если бы только ты сделал свой выбор, дорогой, они немедленно отстали бы и принялись донимать кого-то другого. – Нет, не подумай, что мы тебя торопим! – Тиммс, компаньонка Минни, подалась вперед и тоже протянула руку Джерарду. – Но пока ты остаешься свободным, преследования не избежать. Джерард скорчил делано унылую мину: – И ты, Тиммс? Тиммс только хмыкнула. Пусть с годами она становится все изможденнее, разум остается таким же ясным. Впрочем, и Минни тоже не промах: недаром взгляд у нее хоть и любящий, но на редкость проницательный. – Мальчик, судьба наградила тебя не только великолепным поместьем и помощью Кинстеров в финансовых делах, не говоря уже о том, что ты мой единственный наследник, так что тебе никуда не деться. Будь ты уродлив, как смертный грех, может, они еще и подумали бы, но ты красив, мало того, стал прославленным художником, и, следовательно, о таком зяте можно только мечтать. Так что трудно осуждать любящих маменек: они всего лишь заботятся о дочерях. Джерард брезгливо поморщился. – Я совершенно не уверен, что брак, по крайней мере в ближайшем будущем, послужит моим интересам. Таковы были его искренние убеждения, которые, впрочем, он вряд ли осмелился бы разделить с кем-то еще, кроме тетки. – Да неужели? – ахнула Минни, широко раскрыв глаза и вглядываясь в лицо племянника, после чего ее мягкая улыбка вернулась. – Я бы не стала тревожиться по этому поводу, дорогой, – посоветовала она, гладя его по руке. – Когда появится та, что предназначена тебе, все сразу станет ясно. Тиммс торжественно кивнула: – Совершенно верно. Нет смысла воображать, будто решение останется за тобой. Но вопреки их уверениям он разволновался еще больше, хотя скрыл свои эмоции за улыбкой и, заметив компанию друзей, воспользовался возможностью удалиться. Попрощался с Минни и Тиммс и пересек газон. Его окружили четверо джентльменов. Все были ему знакомы. Все, как и он, были завидными женихами. Они стояли немного поодаль, обозревая парк. – Девчонка Кертисов довольно смазлива, верно? Филипп Монтгомери поднес к глазам лорнет, чтобы лучше рассмотреть красавицу, прогуливавшуюся в обществе двух сестер. – Если кто-то способен вынести ее хихиканье, – отозвался Элмор Стэндиш. – А вот девчонка Этерингтон – то что надо. Джерард рассеянно прислушивался к их разговорам: он принадлежал к их кругу, и все же необычное хобби выделяло его, как бы отдаляя от остальных. И открывало глаза на правду, которую его приятелям еще предстояло увидеть. Обменявшись с ними несколькими циничными репликами, он продолжал путь к относительной безопасности Кенсингтон-Гарденз. В этот час на усыпанных гравием дорожках гуляли только няни и кормилицы со своими подопечными, весело резвившимися на газонах. Джентльменов почти не было видно; светские леди редко забредали сюда. Джерард намеревался сосредоточиться на возмутительном предложении лорда Трегоннинга, но пронзительный детский визг отвлек его, направив мысли по совершенно иному пути. Семья. Дети. Следующее поколение. Жена. Счастливый брак. Все это, вероятно, со временем у него будет. Недаром эти понятия по-прежнему что-то говорили ему. Что-то для него значили. Он до сих пор мечтал о них. И все же по иронии судьбы, когда его живопись, особенно портреты, возвысила его настолько, что теперь он получил право выбора, именно тот талант, который и позволил ему создавать шедевры, открыл глаза и стал причиной постоянной настороженности. Теперь он не спешил искать жену. Жениться. И особенно любить. И очень не любил разговоров на эту тему: даже при мысли о любви ему становилось не по себе, словно этим он искушает судьбу. Однако все, что он наблюдал и осознавал, рисуя свою сестру Пейшенс и ее мужа Вейна Кинстера, а позже и другие пары, которые ему позировали, все, на что он реагировал, все, что пытался передать на холсте, имело такую внутреннюю силу, что только слепой не увидел бы способности этой силы воздействовать на его жизнь. Повлиять на него. Отвлечь. Возможно, истощить ту созидательную энергию, необходимую, чтобы дать жизнь его работам. Если он ей поддастся… Что будет, если он влюбится? Не иссякнет ли его талант? Станут ли любовь, брак по любви, как у сестры и стольких членов его большой семьи, неиссякаемым источником радости или гибелью для его творчества? Рисуя, он вкладывал в картину всего себя, всю свою энергию, всю страсть; что, если он отдастся любви, которая навсегда искалечит его талант, иссушит живительные силы, питающие его творчество? И есть ли какая-то связь между тем пылом, что воспламеняет любовь, и тем, что поддерживает в нем божественный огонь? Или это совершенно разные вещи? Он думал долго и мучительно, но так и не нашел решения. Живопись была неотъемлемой частью его самого: все его инстинкты, все эмоции восставали, протестуя против любого действия, способного лишить его любимого занятия, каким-то образом притушить талант к рисованию. Поэтому он так боялся женитьбы. Поэтому старался избежать уз брака. Несмотря на мнение Тиммс, для себя он решил, что по крайней мере следующие несколько лет лучше всего будет забыть о любви и как можно дольше оттягивать поиски невесты. Это решение, казалось, должно было восстановить душевное равновесие, но он все равно оставался неудовлетворенным. Не находил себе места. Не знал, как лучше поступить. Путь, выбранный им, казался неверным. Однако он не видел другого разумного курса. Наконец Джерард вернулся к реальности и обнаружил, что остановился и уставился на группу детей, играющих у пруда. Пальцы зудели: верный симптом потребности немедленно приступить к работе. Но при нем не было ни карандаша, ни альбома. Поэтому он простоял еще несколько минут, запоминая живописную сценку, прежде чем идти дальше. На этот раз ему удалось задуматься над предложением лорда Трегоннинга. Взвесить все «за» и «против». Желания, инстинкты и едва сдерживаемые порывы терзали его, изводили так, что он, словно листок, болтавшийся на ветру, поворачивался то в одну, то в другую сторону. Вернувшись к мосту через Серпантин, он остановился и стал подводить итоги. Прошло три часа, а он ничего не достиг. Только лишний раз убедился, какую хитрую ловушку расставил Трегоннинг. Как хорошо он успел его узнать! Джерард не мог обсуждать подобное предложение с собратьями-художниками, а те, кто не занимался живописью, вряд ли поймут, какой соблазн мучил его. Необходимо потолковать с тем, кто поймет. Без нескольких минут пять он поднялся на крыльцо дома Вейна и Пейшенс Кинстер на Керзон-стрит. Пейшенс много лет заменяла ему мать: родители умерли, когда он был совсем маленьким. Когда она вышла за Вейна, Джерарда тепло приняли в семью Кинстеров, считали родственником и протеже Вейна. Именно под влиянием Кинстеров он стал тем, кем был сейчас, за что был им глубоко благодарен. Его отца, Реджи, вряд ли кто-то назвал бы образцовым родителем, и Джерард был обязан Кинстерам не только финансовым успехом, но и своей элегантностью, непоколебимой уверенностью в себе и тем жестким высокомерием, которое отличало истинно светских джентльменов. Дверь открыл Брэдшо, дворецкий Вейна. Расплывшись в улыбке, он заверил, что хозяева дома и в настоящее время находятся в задней гостиной. Джерард знал, что это означает, и поэтому, вручив дворецкому трость, улыбнулся и жестом отпустил его. – Я сам объявлю о себе. – Как будет угодно, сэр, – поклонился Брэдшо, скрывая улыбку. Подходя к гостиной, он услышал визг. Но стоило открыть дверь, как воцарилось молчание. Три головы дружно вскинулись, три осуждающих взгляда пригвоздили его к месту… но тут племянники и племянница сообразили, кто осмелился помешать их играм, и набросились на дядюшку подобно демонам, испуская душераздирающие вопли. Джерард, смеясь, поймал старшего, Кристофера, и перевернул вверх ногами. Кристофер радостно вопил, а Грегори прыгал на одной ножке, с хохотом заглядывая в лицо брата. К ним присоединилась Тереза. Джерард хорошенько тряхнул Кристофера, поставил на пол и, рыча, как сказочное чудовище, раскинул руки и захватил сразу обоих младших. И только потом подошел к креслу у камина. Пейшенс, качавшая на коленях младшего сына, Мартина, снисходительно улыбнулась брату. Вейн, прислонившись плечом к спинке кресла, ухмыльнулся: это он боролся с тремя старшими детьми, когда вошел Джерард. – Что привело тебя к нам? Разумеется, не возможность остаться лысым в руках обитающих здесь монстров? Кое-как отцепив пальцы Грегори и Терезы, намертво сомкнутые на его еще недавно аккуратно уложенных локонах, Джерард коротко усмехнулся: – О, не знаю. – Он усадил парочку на кресло, сам втиснулся между ними и задумчиво заметил: – Есть в них нечто особенное, не находите? Дети заворковали, воспользовавшись возможностью засыпать его историями о своих последних приключениях. Он внимательно слушал, как всегда, увлеченный их наивным, незамутненным мнением о самых обыденных событиях. Но и энергичные малыши потихоньку стали уставать. Мальчики прижались к нему; Тереза зевнула, соскользнула с кресла и забралась на колени к отцу. Вейн чмокнул ее в макушку, уложил поудобнее и взглянул на Джерарда: – Так что случилось? Ты ведь не зря пришел. Джерард, откинувшись на спинку кресла, рассказал о предложении лорда Трегоннинга. – Так что, как видишь, я в ловушке. Я решительно не желаю писать ее портрет. Его дочь, вне всякого сомнения, окажется типичной избалованной, легкомысленной дурочкой, которая разыгрывает из себя королеву своего медвежьего угла. Здесь нечего рисовать, кроме пустого эгоизма и себялюбия. – А вдруг она не настолько плоха? – возразила Пейшенс. – Вероятнее всего, еще хуже, чем я считаю, – тяжело вздохнул Джерард. – Я проклинаю тот день и час, когда позволил выставить портреты близнецов. С самого начала он считал себя пейзажистом. И до сих пор продолжал считать пейзажную живопись своим истинным призванием. Но десять лет назад из чистого любопытства попробовал рисовать портреты семейных пар. Вейн и Пейшенс стали его первыми моделями; портрет сейчас висел над камином в гостиной в их кентском доме, где его видели лишь члены семьи. После первого Джерард написал еще несколько портретов родных и близких, но и они неизменно украшали комнаты, закрытые для посещения посторонних. И все же страсть к решению сложнейших задач по-прежнему его манила: в конце концов Джерард решил написать портреты близнецов Кинстер – Аманды, графини Декстер, и Амелии, виконтессы Калвертон, с сыновьями-первенцами на руках. Портретам предназначалось оказаться в загородных домах, но те члены общества, которым посчастливилось увидеть их в Лондоне, подняли такой шум, что члены Королевской академии искусств умоляли, буквально умоляли позволить выставить работы на ежегодной выставке портретов. Внимание польстило Джерарду, он позволил себе сдаться. И до сих пор жалел об этом. Вейн весело разглядывал шурина. – До чего же трудно быть знаменитостью! Джерард презрительно фыркнул: – Стоило бы назначить тебя своим агентом и позволить иметь дело с ордой матрон, каждая из которых твердо убеждена, что именно ее дочь – идеальная модель для моего следующего великого портрета. Пейшенс продолжала покачивать Мартина на коленях. – Это всего лишь один портрет. Джерард покачал головой: – Но это делается совершенно не так. Выбор модели сопряжен с величайшим риском. В настоящее время моя репутация выше всякой критики. Но всего один неудачный портрет может серьезно ей повредить. Следовательно, я отказываюсь потакать желаниям моих моделей или их родителей. Я рисую все, что вижу, а это означает, что лорд Трегоннинг и его дражайшая дочь, вероятнее всего, будут жестоко разочарованы. Дети не находили себе места. Пейшенс поднялась, когда в комнату заглянула няня, и поманила коренастую особу. – Дети, пора пить чай. Сегодня хлебный пудинг, не забудьте. Джерард едва заметно улыбнулся, заметив, что соблазн хлебного пудинга явно перевешивает желание остаться с дядей. Мальчики соскользнули на пол и вежливо попрощались. Отец помог слезть Терезе. Та послала дяде поцелуй и наперегонки с братьями выбежала из комнаты. Пейшенс отдала малыша няне, закрыла дверь за своим выводком и вернулась в кресло. – Так почему ты мучишься? Просто отклони приглашение его сиятельства. – Вот именно… Джерард рассеянно пригладил рукой волосы. – Если я откажусь, не только потеряю все шансы написать знаменитый сад Ночи, но и сделаю все возможное, чтобы единственный художник, которому доведется попасть туда за следующие пятьдесят лет, был каким-нибудь маляром, который, возможно, даже не поймет, на что смотрит. – Но в чем суть дела? – Вейн поднялся, потянулся и шагнул к другому креслу. – Что такого особенного в этих садах? – Сады Хеллбор-Холла в Корнуолле были первоначально разбиты в 1710 году, – начал Джерард, прочитавший историю садов после первого посещения Каннингема. – Сама по себе местность уникальна: узкая, защищенная со всех сторон долина с необыкновенным климатом, позволяющим выращивать самые фантастические цветы и деревья, каких больше не найдешь ни в одном уголке Англии. Дом расположен у входа в долину, которая тянется до самого моря. Предложенные чертежи дома и схемы разбивки садов имели у современников немалый успех. Последующие тридцать с лишним лет и дом, и сады постепенно совершенствовались. Но сами Хеллборы вели затворнический образ жизни. Очень немногие люди видели завершенные сады во всей их красе, и эти немногие были очарованы. Немало пейзажистов мечтали зарисовать сады Хеллбор-Холла. Но никто не сумел получить на это разрешения. Губы Джерарда саркастически дернулись. – Долина и сады находятся в большом частном поместье, окруженном почти отвесными скалами, так что проникнуть туда тайком не удавалось никому. – Значит, каждый английский пейзажист… – Не говоря уже о европейских и даже американских. – …готов отдать все за возможность нарисовать эти сады, – докончил Вейн, склонив голову набок. – Уверен, что хочешь отдать эту возможность другому? – Нет! В этом-то и вся проблема, – вздохнул Джерард. – Особенно если вспомнить о саде Ночи. – А что это? – вмешалась Пейшенс. – Сады занимают множество участков, и каждый назван по имени древнего бога или мифологического героя. Сад Геркулеса, который тянется вдоль скалы и состоит из высоких толстых деревьев, сад Артемиды, где кусты подстрижены в виде животных, и тому подобное. Имеется также сад Венеры, где можно найти множество растений-афродизиаков и цветов с тяжелым запахом. Многие распускаются только ночью. Кроме того, там есть грот и пруд, питаемый ручьем, который бежит через всю долину. Сад расположен почти у самого дома, но по какому-то капризу природы один из его участков совершенно одичал. Говорят, нашелся счастливец, который видел сад через десять лет после посадки, он описывал его как готический рай – темный ландшафт, несравнимый с остальными, производит неизгладимое впечатление. Среди моих собратьев-пейзажистов считается, что нарисовать сад Ночи – все равно что обрести Святой Грааль. Он находится на одном месте, но вот уже много поколений его никто не видел. – Трудный выбор, – поморщился Вейн. – Очень, – кивнул Джерард. – Будь я проклят, если знаю, что делать. Пейшенс перевела взгляд с мужа на брата. – А по-моему, решение совсем простое. Тебе нужно определить, желаешь ли рискнуть своим талантом, и написать обычный портрет молодой леди, с тем чтобы наверняка получить Святой Грааль. Ладно, посмотрим на это с другой стороны: насколько сильно тебе хочется перенести на холст сад Ночи? Достаточно, чтобы заставить себя написать приличный портрет молодой леди? Джерард встретил прямой взгляд ее серых глаз, покачал головой и обратился к Вейну: – Ах уж эти сестры… Вейн рассмеялся. Но хотя Пейшенс, казалось, разложила все по полочкам, Джерард по-прежнему колебался и, вполне вероятно, ответил бы отказом, если бы не сон. Он провел вечер с Пейшенс и Вейном, лениво болтая на другие темы, а когда прощался с сестрой в вестибюле, та поцеловала его в щеку и прошептала: – Ты знаешь, чего хочешь, так сделай это! Рискни. Он улыбнулся, погладил ее по щеке и направился домой, размышляя, как написать портрет тщеславной, чванливой дурочки и при этом не забыть и о своих интересах. Добравшись до своей квартиры на Дьюк-стрит, Джерард немедленно поднялся в спальню. Его камердинер Комптон поспешил снять с хозяина сюртук и унес, чтобы вычистить и повесить на место. Джерард ухмыльнулся, разделся и упал на кровать. И увидел во сне сад Ночи. Он никогда не видел его наяву, но сад казался таким живым, таким зовущим, таким чарующе темным. Бурлящим некоей исполненной драматизма энергией, которую он, как художник, понимал лучше остальных смертных. Его притягивали опасность и волнение, намек на таившееся в темноте зло и нечто более определенное, элементарно зловещее, маячившее в тени. Сад взывал к нему. Маняще шептал. И утром, когда Джерард проснулся, этот шепот был еще свеж в памяти. Он не верил в предзнаменования. Поднявшись, Джерард накинул поверх рубашки и брюк бархатный пеньюар и спустился вниз. Глупо принимать ответственные решения на пустой желудок! Он едва успел приступить к ветчине с яйцами, когда в дверь постучали особым стуком. Распознав сигнал, Джерард поспешно наполнил свою чашку кофе, прежде чем достопочтенный Барнаби Адер успеет осушить весь кофейник. Дверь в гостиную распахнулась. – О небо! – театрально воскликнул Барнаби, высокий, элегантный, золотоволосый джентльмен с модной печалью во взоре. – Сохрани меня все святые от заботливых мамаш! Подойдя к столу, он немедленно схватился за кофейник. – Что-нибудь осталось? Джерард улыбнулся и жестом обвел стол. – Садись и наверстывай. Комптон уже спешил поставить перед Барнаби прибор. – Спасибо. Ты истинный спаситель! – воскликнул тот, опускаясь на стул. Джерард добродушно покачал головой: – Доброе утро. Что так тебя расстроило? Неужели бал у леди Харрингтон оказался столь утомительным? – Дело не в Харрингтон, – отмахнулся Барнаби и закрыл глаза, наслаждаясь кофе. – Она вполне порядочная особа. Он снова открыл глаза и внимательно обозрел каждое блюдо. – Дело в леди Оглторп и ее дочери Мелиссе. – А! Вспомнил! Старая подруга твоей дорогой матушки, которая так надеялась, что ты согласишься сопровождать ее крошку в прогулках по городу. – Та самая, – вздохнул Барнаби, принимаясь за тосты. – Помнишь историю гадкого утенка? Ну так вот, с Мелиссой все наоборот. Родилась прекрасным лебедем, но как посмотришь, в кого превратилась теперь! Джерард рассмеялся. Он и Барнаби были почти ровесники, имели сходные характеры и одинаково высокое происхождение, любили и ненавидели одно и то же, и оба предпочитали самые эксцентрические занятия. Джерард не мог вспомнить, как именно они познакомились и подружились, но последние пять лет часто виделись, переживали различные, подчас довольно опасные приключения и при этом так сблизились, что теперь, не колеблясь, обращались друг к другу за поддержкой. – Ничего не поделать! – объявил Барнаби. – Мне придется бежать из столицы. – Неужели все так плохо? – ухмыльнулся Джерард. – Еще хуже, чем ты думаешь. Леди Оглторп задумала неладное. Роль эскорта только начало. Этот подозрительный блеск в глазах, которому я не доверяю! И это бы еще полбеды, но чертова Мелисса прижимает руки к груди – кстати, грудь совсем неплохая, но все остальное безнадежно – и истово клянется, что твой покорный слуга – ее идеал и ни один светский джентльмен недостоин быть рядом с ней. Барнаби состроил жуткую гримасу. – Столь неукротимый напор ужасает меня. Я чувствую себя почти больным. И сейчас июнь, неужели они не знают, что сезон охоты закончен?! Джерард задумчиво уставился на друга. Барнаби был третьим сыном графа и унаследовал значительное состояние от тетки по материнской линии. Поэтому он, как и Джерард, был идеальной мишенью для матримониальных поползновений матрон с дочерьми на выданье. И хотя Джерард часто пользовался живописью как предлогом избежать самых опасных приглашений, Барнаби, увлекавшийся расследованием преступлений, такой возможности зачастую не имел. – Полагаю, – размышлял вслух Барнаби, – я мог бы поехать к сестре, но боюсь, она стала так же опасна, как и остальные. Если она пригласила Оглторпов погостить этим летом… – Он выразительно содрогнулся. Джерард фыркнул и потянулся за кофейной чашкой. – Если ты готов сбежать от злосчастной Мелиссы, мог бы поехать со мной в Корнуолл. – Корнуолл? Голубые глаза Барнаби широко распахнулись. – А что там, в Корнуолле? Джерард стал рассказывать. Барнаби встрепенулся. – Учти, – предупредил Джерард, – там будет по крайней мере одна незамужняя леди, а где одна… – Там обычно и вся стая, – кивнул Барнаби. – Тем не менее я умею с ними управляться. Меня деморализовали именно Мелисса, ее мамаша и семейные связи. Вышеуказанная деморализация, очевидно, оказалась довольно короткой и малодейственной: Барнаби уничтожил последнюю колбаску, после чего соизволил спросить: – Итак, когда мы едем? Джерард встретился глазами с другом. Пейшенс была права, хотя он вряд ли в этом ей признается. – Сегодня же напишу управляющему Трегоннинга. Нужно захватить побольше кистей и красок, удостовериться, что все остальное в порядке… скажем, в конце следующей недели. – Превосходно! Барнаби поднял чашку, словно бокал с вином, осушил и потянулся к кофейнику. – Думаю, что до той поры я залягу в укрытие. Двенадцать дней спустя коляска Джерарда проехала между двумя выщербленными каменными столбами с прикрепленными к ним табличками, возвещавшими о том, что именно здесь и начинается Хеллбор-Холл. – Далековато от Лондона, – заметил сидевший рядом Барнаби, с любопытством оглядываясь вокруг, удивленный и немного заинтригованный. Они выехали из столицы четырьмя днями раньше и с тех пор были в пути, останавливаясь пообедать и переночевать в понравившихся гостиницах. Подъездная аллея, продолжение дороги, отходившей от той, которая вела к Сент-Джасту и Сент-Моусу, была обсажена старыми, очень толстыми и густыми деревьями. Поля по обе стороны загораживали разросшиеся кусты живой изгороди. Ощущение было такое, словно они оказались в живом коридоре, постоянно изменяющемся коллаже коричневого и зеленого. Иногда за вершинами кустов и нависшими ветвями виднелось сверкающее серебром море под ярко-синим небом. Впереди и справа полоска морской воды была ограничена мысом, переливавшимся смесью оливкового, фиолетового и дымчато-серого цветов. Джерард прищурился. – По моему предположению, этот отрезок воды, должно быть, Каррик-Роудз. Значит, прямо по курсу лежит Фалмут. Барнаби последовал примеру друга и тоже присмотрелся. – Слишком далеко, чтобы различить город, зато сколько парусов! Дорога постепенно спускалась вниз, медленно заворачивая сначала на юг, потом на запад. Скоро Каррик-Роудз скрылся из виду, и древесные часовые, охранявшие аллею с обеих сторон, уступили место открытому пространству. Коляска выехала на солнечный свет, и друзья затаили дыхание. Перед ними лежал один из узких заливов с неровными краями, место, где древнюю долину залила морская вода. Справа находился Сент-Моус – часть полуострова Роузленд, надежная защита от холодных северных ветров. Слева поднимался высокий гребень южной части полуострова, отсекая натиск природы с юга. Лошади продолжали бег, и вид постоянно менялся, открывая все новые поразительные пейзажи. Дорога вела сквозь зеленые поля, спускаясь все ниже, и наконец впереди появились покатые крыши, между которыми блестели зелено-голубые воды залива. Далее дорога описывала широкую пологую дугу и проходила мимо дома, величественно поднимавшегося в небо, после чего делала круг и заканчивалась широкой площадкой у парадной двери. Лошади замедлили ход, одолевая последний участок дороги. Джерард и Барнаби молча разглядывали дом. Он был… необычным… сказочным… великолепным: многочисленные башенки и балконы с перилами из кованого железа, бесконечные контрфорсы, окна всех видов, форм и размеров и сегменты крыши, образующие причудливые углы в серых каменных стенах… – Ты ничего не сказал о доме, – заметил Барнаби, когда коляска въехала во двор. – Я ничего не знал о доме, – пояснил Джерард. – Только о садах. Части этих садов, знаменитых садов Хеллбор-Холла, простирались за границы долины, над которой стоял дом, и словно обнимали фантастическое здание. Но основные сады скрывались позади дома. Как страж, охраняющий верхний конец долины, которая спускалась до каменистого берега залива, дом загораживал вид на долину и разбитые в ней сады. Джерард, все это время забывавший о необходимости дышать, восхищенно выдохнул. – Неудивительно, что никому не удалось тайком пробраться сюда, чтобы все это зарисовать. Барнаби ответил веселым взглядом. Джерард натянул поводья, и коляска остановилась в тенистом дворе Хеллбор-Холла. Жаклин Трегоннинг, сидевшая в гостиной Хеллбор-Холла, услышала звуки, которых ждала: топот копыт и тихий скрип гравия под колесами экипажа. Больше никто из находившихся в большой комнате не обратил на это внимания: все были слишком заняты предположениями об истинной натуре только что прибывших гостей. Жаклин предпочитала не заниматься предположениями, если имелась возможность все увидеть собственными глазами и составить собственное мнение. Поэтому она осторожно, бесшумно поднялась с кресла рядом с диваном, на котором устроились ее ближайшая подруга Элинор Фритем и ее мать, леди Фритем из соседнего поместья Тресдейл-Мэнор. Обе оживленно обсуждали с миссис Элкотт, женой викария, двух джентльменов, которые с минуты на минуту должны были прибыть в Хеллбор-Холл. – Кузина утверждает, что оба крайне высокомерны, – твердила миссис Элкотт с презрительной гримасой. – Осмелюсь предположить, что они считают себя выше нас. – Не знаю, с чего бы это, – парировала Элинор. – Леди Хэмфрис написала, что оба происходят из знатных родов, оба принадлежат к высшему свету, просты и сердечны в обращении. Мама, зачем им задирать носы? Помимо всего прочего, другого общества здесь просто нет. Если они не пожелают водить с нами компанию, значит, им предстоит крайне уединенная жизнь. – Совершенно верно, – согласилась леди Фритем. – Если они хотя бы вполовину так хорошо воспитаны, как пишет ее сиятельство, значит, ни о каком высокомерии не может быть и речи. Помяните мои слова… Леди Фритем торжественно закивала, отчего затряслись ее бесчисленные подбородки и ленты чепца: – Истинного джентльмена сразу можно распознать по легкости, с которой он ведет себя в любой компании. Тем временем Жаклин беспрепятственно ускользнула, направилась к окну, откуда открывался прекрасный вид на двор, и, оглядев комнату, усмехнулась. Из всех собравшихся никто, кроме нее и тетушки Миллисент, сестры отца, которая после смерти матери жила с ними, не имел никаких особых причин оказаться здесь. Никаких… кроме неуемного любопытства. Джордан Фритем, брат Элинор, болтал с миссис Майлз и ее незамужними дочерьми Кларой и Роуз. Тут же стояли Миллисент и Митчел Каннингем. Компания была погружена в обсуждение портретной живописи вообще и успеха миссии Митчела и ее отца, убедивших самого известного художника лондонского света посетить Хеллбор-Холл и уделить здешнему обществу часть своего таланта. Жаклин спокойно пожала плечами. Невзирая на мнение отца, Митчела и модного художника, именно она сделает им всем одолжение. Она еще не решила, будет ли позировать для портрета, и не согласится, пока сама не оценит этого человека, его талант и, самое главное, пока не убедится в искренности и цельности его натуры. Она знала, почему отец так настаивал, что этот человек, и только он один, способен написать ее портрет. Миллисент блестяще удалось заронить нужные семена в отцовскую голову и не только заронить, но и вырастить и собрать достойный урожай. Как одна из участниц заговора, Жаклин хорошо сознавала, что этот человек должен быть центральной фигурой: без него, его творчества, предполагаемой искренности в работе их планы ни за что не осуществятся. И иного пути нет. Остановившись в двух шагах от окна, Жаклин стала рассматривать вновь прибывших: в создавшихся обстоятельствах не грех и проследить за Джерардом Деббингтоном. Во всяком случае, угрызения совести ее не мучили. Прежде всего следует определить, кто из двоих Джерард. Тот, кому досталась роль пассажира? Светловолосый джентльмен ловко спрыгнул вниз и, смеясь, сказал что-то приятелю, который оставался на козлах, продолжая сжимать поводья в длинных пальцах. Пара серых, запряженных в коляску, были породистыми, прекрасно ухоженными животными, Жаклин определила это с первого взгляда. Мужчина, державший поводья, был темноволос, с резкими, чеканными чертами лица; блондин был симпатичнее, брюнет – красивее. Жаклин недоуменно моргнула: уж очень это странно. Ей так редко приходило в голову замечать мужскую красоту! Она снова оглядела приятелей и в душе признала, что их физические достоинства было трудно не заметить. У коляски появился грум. Мужчина на козлах спустился вниз и вручил ему поводья. И Жаклин получила ответ на загадку. Именно он художник. Именно он и есть Джерард Деббингтон. Это подтверждали десятки крошечных мелочей: от очевидной силы этих длинных пальцев до сурового совершенства одежды и ауры сдержанной напряженности, окружавшей его и столь же реальной, как модное пальто. И эта напряженность потрясла ее. Она готовилась к встрече с расфранченным щеголем или тщеславным фатом, но этот человек был совсем иным. Она наблюдала, как он спокойно отвечает другу: тонкие губы почти не шевелились и только едва изогнулись в легчайшем намеке на улыбку. Сдерживаемая сила, тщательно контролируемая энергия, безжалостная решимость – вот определения, пришедшие ей на ум, стоило ему повернуться. И взглянуть прямо на нее. Жаклин от неожиданности задохнулась и застыла, словно прикованная к месту, хотя стояла слишком далеко, чтобы он сумел ее увидеть. Но тут с дальнего конца комнаты послышались шелест юбок и торопливые шаги. Оглянувшись, она увидела Элинор, девиц Майлз и их матушку, столпившихся у другого окна, тоже выходившего на двор. Поверх их голов таращился Джордан. Но в отличие от нее они столпились у самого стекла. Заметив, что Джерард Деббингтон спокойно изучает любопытных, девушка усмехнулась. Если он почувствовал чей-то взгляд, пусть считает, что это были они. Джерард рассматривал людей, прилипших к стеклам и беззастенчиво глазевших на него. Пожав плечами, он вскинул брови и отвернулся, хотя заметил женщину, стоявшую в нескольких шагах от окна. – Похоже, нас тут ожидали, – бросил он Барнаби. Тот тоже заметил любопытную толпу, но угол ближайшего окна скрыл от него одинокую женщину. – Может, войдем? – спросил он, показав на дверь. – Звони, – кивнул Джерард. Барнаби потянул за железную ручку, висевшую рядом с дверью. Джерард в последний раз оглянулся на женщину. Она не шевелилась, очевидно, считая, что он ее не видит. Но в окна за ее спиной лился падающий диагонально свет, едва очерчивавший изящный силуэт. Должно быть, она достаточно умна, чтобы не встать на самом виду. Но забыла или не знала об эффекте крашеных деревянных деталей. Джерард был готов поклясться, что рама окна была не менее восьми дюймов шириной и выкрашена в белый цвет. Он и отбрасывал достаточно света, рассеянного и мягкого, но тем не менее света, позволявшего видеть ее лицо. Только ее лицо. Он уже заметил три молодых женских лица, как и ожидалось, вполне невыразительных. Вне всякого сомнения, среди них и его модель, одному Богу известно, как ему удастся справиться. А вот одна дама… он мог бы ее нарисовать. И понял это мгновенно, с первого взгляда. Хотя ее черты не были ясно видны, все же в бледном овале ее лица угадывались глубина, сложность и та неподвижность, которые привлекли его внимание. Совсем как во сне о саде Ночи… вид этого лица трогал его, взывал к его творческой натуре, артистизму, таившемуся в душе. Но в этот момент дверь открылась, и он отвернулся, готовясь приветствовать и принимать приветствия. На пороге стоял Каннингем. Джерард рассеянно пожал его руку, думая о своем. Гувернантка или компаньонка. Она стояла в гостиной, двери которой уже были видны, так что, если она не вздумает поспешно ретироваться, они сейчас встретятся. Ну а потом придется найти способ сделать так, чтобы она вместе с садами тоже была включена в список предметов, которые ему позволят рисовать. – Это Тредл, – представил дворецкого Каннингем. Тот поклонился. – И миссис Карпентер, наша экономка. Высокая, суровая на вид женщина присела в реверансе. – Если вам что-то понадобится, господа, только попросите. Я еще не отвела вам комнаты, поскольку не знала, каковы ваши требования. Может, вы оглядитесь хорошенько и решите, какие спальни подойдут вам лучше всего, а потом дадите знать Тредлу и мне, и мы мигом все устроим. – Спасибо, мы так и сделаем, – улыбнулся Джерард. Обаятельная улыбка сотворила обычное волшебство: лицо миссис Карпентер мгновенно смягчилось, и даже несгибаемый Тредл немного оттаял. – Это мистер Адер, – представил Джерард Барнаби, который с обычным добродушием кивнул слугам и Каннингему. Джерард вопросительно уставился на Каннингема, который почему-то неловко поежился. – Э… если вы пройдете в гостиную, я представлю вас дамам и уведомлю лорда Трегоннинга о вашем прибытии. Джерард позволил себе улыбнуться чуть шире: – Благодарю вас. Каннингем повернулся и повел их к высоким двойным дверям гостиной. Они оказались в комнате, достаточно просторной, чтобы считаться бальным залом. На одном конце, у кресел, стоявших перед большим камином, собралась компания дам. Среди них была одна средних лет, которую он раньше не видел. Джентльмен был только один, еще совсем молодой и, очевидно, сильно смущавшийся. Прямо перед ним на диване сидели две матроны, одна из которых с нескрываемым неодобрением рассматривала его и Барнаби. И Джерард немедленно, даже не глядя в ту сторону, осознал присутствие той одинокой женщины, которая спокойно взирала на них с противоположного конца комнаты. Едва сдерживая нетерпение, Джерард остановился рядом с Каннингемом, который замер почти у самого порога. Из-за его плеча выглядывал Барнаби. Джерард осмотрел цветник молодых барышень, желая видеть, которая выступит вперед. Какую из трех он возненавидит только за то, что ее придется рисовать. К его удивлению, все оставались на местах. Потом леди средних лет с приветливой улыбкой двинулась к ним. Одновременно с одинокой дамой, стоявшей слева от него. Дама средних лет была слишком стара, она не могла быть его моделью. Женщина помоложе оказалась совсем близко, и он не смог устоять перед соблазном хорошенько ее рассмотреть. Вот так он впервые увидел ее лицо при хорошем освещении. Встретился с ней глазами и осознал свою ошибку. Не гувернантка. Не компаньонка. Та леди, нарисовать которую он мечтал всю жизнь, и была дочерью лорда Трегоннинга. Глава 2 Каннингем, заметивший, что к ним подходят сразу две дамы, растерялся, не зная, кого представлять первой. Но за него все решила пожилая леди, протянувшая руку Джерарду. – Я Миллисент Трегоннинг, сестра лорда Трегоннинга. Позвольте приветствовать вас в Хеллбор-Холле. Хорошо, но строго одетая шатенка, Миллисент Трегоннинг не производила впечатления чересчур суровой женщины лишь благодаря доброте, сиявшей в ее зеленовато-карих глазах. Джерард сжал ее руку и поклонился: – Благодарю вас. Он представил Барнаби и, отступив, чтобы друг мог приветствовать старшую мисс Трегоннинг, оказался совсем близко к дочери лорда, своей модели, той, которая будет предметом его внимания следующие несколько месяцев. Она застыла рядом с теткой. Среднего роста в платье из яблочно-зеленого муслина, соблазнительно открывавшем полные груди и намекавшем на тонкую талию, округлые бедра и ноги, вполне удовлетворявшие его критический взор, она спокойно ждала, пока тетка и Барнаби обменивались приветствиями. Джерард, пользуясь моментом, внимательно ее изучал. Она невозмутимо встретила его взгляд. Ее большие глаза, переливающиеся золотом, янтарем и зеленью, смотрели на него из-под тонко очерченных каштановых бровей. Блестящие каштановые волосы были словно пронизаны более светлыми прядями и аккуратно собраны в узел, из которого выбивались несколько вьющихся локонов, обрамлявших лицо. Внешность девушки показалась Джерарду безупречной: прямой носик, гладкая, словно светившаяся изнутри кожа, изящно очерченные полные губы, одним движением выражавшие гнев, радость, недоумение… Он уже знал, где искать намеки на ее истинные мысли, истинные чувства… Но сейчас ее глаза были тихими озерами спокойной уверенности: она наблюдала, оценивала, сравнивала. Совершенно невозмутимая и хладнокровная. Несмотря на присутствие его и Барнаби, он не мог видеть ни малейшего следа женского кокетства. Она рассматривала их не как джентльменов… вернее, не как мужчин, а как нечто совершенно иное. И тут Джерарда осенило. Она видит в нем исключительно художника. – А это моя племянница, дочь брата, мисс Жаклин Трегоннинг. Жаклин, улыбаясь, протянула руку: – Мистер Деббингтон! Надеюсь, ваша поездка была приятной, мы живем так далеко от столицы. Он взял ее руку, уверенно и твердо обхватив ее тонкие и хрупкие пальцы, и галантно поклонился, не отрывая от нее взгляда. – Мисс Трегоннинг! Я благодарен вашему отцу за то, что выбрал меня. Путешествие действительно было длинным, но если бы я не предпринял его, вне всякого сомнения, жалел бы об этом всю свою жизнь. Она едва вникала в смысл его слов. Тембр его голоса, низкий, мужественный, ощущался бархатной лаской. Сила его пальцев, сжимавших ее руку, вызывала внутренний трепет. Он рассматривал ее с явным интересом, причины которого она не понимала. Ее пальцы невольно дрогнули. Шокированная этим открытием, она постаралась взять себя в руки и, в свою очередь, присмотрелась к Джерарду. Высокие скулы туго обтянуты слегка загорелой кожей, лицо с угловатыми, аристократически суровыми чертами оставалось бесстрастным, и только карие, блестевшие жизнью и напряжением глаза поразили ее. Вынудили снова и снова вглядываться в него и видеть истину. Она с самого начала посчитала его светским львом, и так оно и было. И все же его тщательно отполированная элегантность была не маской, призванной обмануть мир, а отражением его истинной природы. Он словно излучал эту элегантность как ощутимый щит. Слегка вьющиеся каштановые волосы, чуть темнее ее собственных, были модно подстрижены и уложены, обрамляя широкий лоб и глубоко посаженные глаза. Брови темные, красиво изогнутые, ресницы длинные и густые. И он высок, почти на голову выше ее, широкоплечий и длинноногий, хотя скорее стройный, чем тяжеловесный. Грациозные движения буквально кричали о невероятной силе, скрытой вежливыми манерами. И это ощущение внутренней силы отражалось на его лице в жестких линиях лба, носа и подбородка. Нет, он не фат. Не самовлюбленный щеголь. Лев, настоящий лев. И он опасен, куда опаснее, чем любой знакомый ей мужчина. Подумать только, одним пожатием руки и несколькими словами… кстати, что, черт побери, он сказал? – мистер Джерард Деббингтон выбил ее из колеи. И осознание этого потрясло ее. Жаклин вежливо наклонила голову: – Совершенно верно. Оставалось надеяться, что она попала в точку, как всегда… каким бы ни было предыдущее замечание собеседника. Он улыбнулся, коротко, зовуще: искренняя улыбка, исполненная такого поразительного обаяния, что Жаклин опять отвлеклась. Пришлось усилием воли взять себя в руки и обратиться к его другу. Джерард Деббингтон выпустил ее руку, чем снова лишил равновесия духа. Златовласый бог улыбнулся ей: – Барнаби Адер, мисс Трегоннинг. Счастлив познакомиться. Жаклин попыталась вымучить улыбку, подала ему руку и стала ждать. Однако, хотя Адер был сделан из того же теста, что и Джерард Деббингтон, пожатие его пальцев не возымело особого воздействия, голубые глаза так и оставались веселыми, смеющимися глазами, а голос не имел волшебной силы заставить ее забыть все, о чем говорил собеседник. Жаклин с облегчением приветствовала его и отступила, когда Митчел и Миллисент подвели джентльменов к дивану, где сидели дамы. Митчел, Миллисент и Барнаби отошли; Джерард Деббингтон колебался. Она почувствовала его взгляд и, быстро вскинув голову, встретилась с ним глазами. Джерард, легчайшим жестом шевельнув бровью, показал, что просит ее сопровождать его. Она сама не знала, почему послушалась. Но всякие колебания были невозможны. И поэтому она покорно последовала за теткой. Джерард пошел рядом скользящей, как у хищника, походкой. И потом, найдя самый простой способ удержать ее рядом, не двигался, пока Миллисент знакомила его с дамами. Окружающие его не интересовали, но он был слишком хорошо воспитан, поэтому автоматически бормотал комплименты, отвечал банальными любезностями, запоминая имена, отмечая родственные связи. Ни один из тех, с кем он разговаривал, не подозревал о том, что его внимание целиком занимает стоявшая рядом женщина. Он едва верил своей невероятной удаче. Портрет дочери лорда Трегоннинга – вовсе не та ненавистная работа, которую он заранее презирал, а брошенный природой вызов из тех, что неизменно его привлекали. Она целиком поглотила все его мысли. Ему нужно столько узнать о ней! Короче говоря, она очаровала его. Он смутно сознавал, что она скорее привлекает его как женщина, а не натурщица, и все же, учитывая, что Жаклин Трегоннинг оказалась первой моделью, не состоявшей с ним в родстве, это было вполне естественно. Он видел женщин, какими они были на самом деле, цельными, живыми, чувственными созданиями, и в этом заключалась одна из причин успеха его портретов. Но Жаклин Трегоннинг – это истинный клад: модель, обладавшая душевной глубиной, многогранными эмоциями и чувствами, пристрастиями и заботами и ко всему прочему необычайно интригующим лицом. Всего один взгляд в ее прекрасные глаза – и он понял, что видит перед собой женщину, воплощавшую все необходимое для создания истинного шедевра. Она была энигмой – самим воплощением загадки. И это при том, что она еще так молода! Девушки ее возраста обычно никак не могут считаться глубокими натурами: они прожили слишком мало, не пережили истинных трагедий, чтобы приобрести столь бездонные, хотя и скрытые глубины. О таких, как Жаклин Трегоннинг, говорят: «Тихие воды глубоки»… Она сама была тихим, глубоким озером, спокойным и гладким на поверхности, но с сильными придонными течениями и не менее сильными эмоциями. Он еще понятия не имел о том, каковы эти эмоции, о том, что сделало ее именно такой, но нуждался в ответах, хотя бы для того, чтобы запечатлеть все светившееся в ее глазах, все, что таилось за ее невозмутимым выражением. И даже разговаривая с собравшимися, он мысленно прислушивался к ней, инстинктивно отмечал не столько внешние реакции, сколько то, что считал истинными чувствами. Сдержанная, отчужденная… И это не было застенчивостью, она совсем не казалась застенчивой. Наоборот, вполне владела собой, держалась уверенно и непринужденно в собственном доме с людьми, которых знала почти всю свою жизнь. Но она им не доверяла. Никому, за исключением, возможно, тети Миллисент. Джерард уже успел понять это, когда услышал неторопливые шаги и стук трости. Присутствующие дружно обернулись. На пороге стоял пожилой джентльмен. Прежде чем шагнуть вперед, он нашел взглядом и внимательно рассмотрел гостя. Двигался он медленно, но не от физической немощи. Шаги скорее были размеренными. Маркус, лорд Трегоннинг, был джентльменом старой школы. Джерард распознал все признаки: старомодный покрой фрака, панталоны до колена, намеренно медленная походка. Трость, в которой он не нуждался, явное нежелание замечать всех остальных, кроме тех, кого он предпочел увидеть. А именно Джерарда Деббингтона. Втайне он был рад, что прошел школу Вейна и Габриэля Кинстеров, научивших его сохранять внешнюю бесстрастность. Никакие запугивания стариков не могли подействовать ни на него, ни на Барнаби. Уголком глаза Джерард заметил, как Барнаби поджал губы, стараясь не улыбаться. Выражение лица было добродушным, хотя его сиятельство вряд ли посчитал бы его таковым. В конце концов, они были гостями в его доме. В темном взгляде лорда Трегоннинга таилась более резкая, более критическая оценка гостей, чем в глазах дочери. Лицо очень бледное, с глубокими морщинами, по мнению Джерарда, проведенными скорбью. Волосы его все еще были густыми и темными. Глубоко запавшие глаза полуприкрыты тяжелыми веками. Несмотря на возраст, держался он прямо. Рука, державшая трость, была рукой старика, с покрытой веснушками кожей, но в ней ощущалась сохранившаяся сила. Определение, пришедшее на ум Джерарда: изможден, измучен заботами, но все еще горд как дьявол. Его сиятельство остановился от них не более чем в двух футах. Усталые карие глаза впились в его лицо. Наконец лорд Трегоннинг кивнул: – Джерард Деббингтон, полагаю? Джерард наклонил голову. Его сиятельство протянул руку. Джерард пожал ее, спокойно выдерживая пристальный взгляд графа. – Я счастлив, что вы согласились принять мой заказ, сэр. У Джерарда хватило ума не проявить чересчур большого энтузиазма по поводу переговоров. – Как вам известно, сады – сильнейшая приманка. Разве можно упустить такой шанс? Трегоннинг поднял брови: – А портрет? Джерард устремил взор на Жаклин. Та успела отойти к компании молодых девушек и что-то им говорила. – Что касается портрета, думаю, мои прежние сомнения, о которых вам, разумеется, рассказывал мистер Каннингем, к счастью, развеялись, и я вполне готов начать работу. Ему потребовалось немало усилий, чтобы не выдать себя и оставаться холодно-учтивым. В голосе проскальзывал лишь легкий интерес, хотя на самом деле Джерард мечтал об одном: отправить Трегоннинга и всех остальных на другую планету, выхватить альбом, усадить перед собой Жаклин и рисовать, рисовать… С трудом оторвав взгляд от девушки, он повернулся к хозяину как раз вовремя, чтобы увидеть, как на изможденном лице Трегоннинга промелькнуло облегчение. – Вы позволите мне представить достопочтенного Барнаби Адера? Трегоннинг пожал руку Барнаби. Джерард воспользовался моментом, чтобы проверить свое впечатление. Да, Трегоннинг отчасти расслабился. Плечи чуть опустились, ощущение мрачной решимости слегка померкло. Отвернувшись от Барнаби, Трегоннинг вновь смерил взглядом Джерарда, на этот раз более одобрительно. – Возможно… – Трегоннинг посмотрел в сторону леди, молодых и не очень, но дружно пытавшихся делать вид, будто не слушают, – нам стоит пройти в кабинет и обсудить ваши требования. – Вы совершенно правы. Джерард посмотрел на Жаклин, которая опять отошла в сторону. – Неплохо бы определить методы, которые я собираюсь применить. И вообще все, что будет необходимо для написания именно того портрета, который мы оба хотим увидеть. – Прекрасно, – кивнул Трегоннинг, показывая на дверь. – Прошу вас. – Маркус? Маркус, подождите! Мужчины обернулись. Пожилая дама, представленная Джерарду как леди Фритем, манила их к себе. Трегоннинг, привычно вскинув брови, не двинулся с места. – Да, Мерайя? – Завтра вечером я устраиваю званый ужин и хочу пригласить вас, мистера Деббингтона и мистера Адера. Прекрасная возможность ввести их в наше местное общество. Неестественно светлые локоны подрагивали с каждым словом, унизанные кольцами руки были театрально прижаты к пышной груди. – Умоляю, джентльмены, скажите, что приедете на мой скромный ужин. Джерард взглянул на хозяина, предоставляя ему решение. Трегоннинг мельком встретился с ним взглядом и снова обратился к леди Фритем: – Уверен, что молодые джентльмены будут счастливы побывать в вашем гостеприимном доме. Я же, к сожалению, вынужден отказаться. Он сухо поклонился, прежде чем отвернуться. – Я останусь здесь, – сообщил Барнаби и, вежливо кивнув, подошел к Миллисент. Лорд Трегоннинг направился к двери. Джерард последовал за ним, гадая, позовет ли он дочь и не стоит ли ему первому это предложить. По дороге в библиотеку Трегоннинг расспрашивал о Лондоне, как всякий, кто десятилетиями не посещал столицу. Они пересекли вестибюль и зашагали по длинному коридору. Джерард имел основания предположить, что граф, по-своему, так же загадочен, как его дочь. Видно было, что он чем-то измучен. Усталость звучала в его голосе, и все же ей противостояла мрачная, неумолимая решимость. По лицу графа было невозможно что-то прочитать. Этот человек слишком хорошо прятал свои эмоции, безжалостно давил их, скрывал, и даже такой проницательный человек, как Джерард, не мог определить, что гнетет Трегоннинга. Он снова подумал о Жаклин. Может, сдержанность – их фамильная черта? Но тревоги еще не успели повлиять на ее внешность. И все же непонятно, когда эта молодая девушка успела столкнуться с трагическими тайнами… По пути Джерард старался рассмотреть обстановку. Он привык к богатым резиденциям, и все же этот дом был гораздо просторнее и больше обычных особняков. Мебель была добротной, но не слишком дорогой. Скорее массивной и темной с резьбой и украшениями в стиле барокко. Довольно затейливо, как в готических романах, но ничего особенного. В конце коридора виднелась лестница. Открыв находившуюся рядом дверь, Трегоннинг провел гостя в полутемный, но роскошно обставленный кабинет, очень уютную, типично мужскую комнату. Граф показал гостю на широкое кожаное кресло. Усаживаясь, Джерард предположил, что хозяин большую часть времени проводит здесь, в уединении. – Мой дом и слуги в вашем распоряжении, – объявил Трегоннинг, устраиваясь в другом кресле. – Что вам понадобится? – В мастерской должно быть идеальное освещение. Лучше всего подходят бывшие детские комнаты, – сообщил Джерард. Трегоннинг кивнул: – У нас большая детская, в которой давно никто не живет. Я прикажу хорошенько ее убрать и все приготовить. Там много окон и все высокие. – Превосходно. Но сначала я сам все осмотрю, чтобы убедиться, подходит ли комната. Хорошо бы, если б спальни, моя и моего камердинера Комптона, располагались поблизости. – Уверен, что миссис Карпентер сможет все устроить, – отмахнулся Трегоннинг. Джерард перечислил остальные требования: длинный стол, двойной замок на двери и многое другое. Трегоннинг беспрекословно выслушал и назвал слуг, которые выполнят все его желания. – Остальное я привез с собой: скоро прибудет Комптон с багажом. Рано или поздно мне придется вернуться в столицу, чтобы пополнить запасы, но когда именно, сказать трудно. – Разумеется. Вы можете хотя бы приблизительно определить, когда будет закончен портрет? – Пока не могу. Предыдущие работы выполнялись за несколько месяцев. Дольше всего, восемь месяцев, я работал над последним. Однако во всех этих случаях модели были хорошо мне знакомы. В случае с вашей дочерью мне необходимо провести некоторое время, просто наблюдая за ней, прежде чем я попытаюсь сделать предварительные наброски. Кстати, главный вопрос, который нам необходимо обсудить, – это сеансы и все, что этот термин обозначает. Для такого портрета, который вы хотите получить, мне нужно, по крайней мере вначале, постараться как можно чаще бывать в обществе вашей дочери. Наблюдать ее в различных ситуациях и в различной обстановке этого дома. Ее дома. Крайне важно понять ее характер, натуру и индивидуальность, прежде чем мой карандаш коснется бумаги, – пояснил Джерард и для проформы добавил: – Полагаю, она понимает это и готова пожертвовать временем, необходимым для создания удачного портрета. Трегоннинг замялся. Джерард впервые увидел, как его самоуверенный хозяин несколько растерялся, и вдруг с упавшим сердцем припомнил оценивающий взгляд Жаклин Трегоннинг. Да согласилась ли она, чтобы он ее рисовал?! Трегоннинг нахмурился. – Она дала понять, что готова позировать, но тогда я не знал того, что вы только что сказали. Она может не осознать необходимости… – Он выпрямился и решительно поджал губы. – Я сам с ней поговорю. – Нет. При всем к вам уважении будет лучше, если это сделаю я. И смогу ответить на все вопросы, которые у нее возникнут. Таким образом, у нас просто не появится никаких недоразумений. И я не стану отнимать у нее так много времени, как только начну писать портрет. Лицо Трегоннинга прояснилось. Он кивнул и расслабился. – Пожалуй, так будет лучше. Она действительно сказала, что согласна, и наверняка не откажет вам, но пусть с самого начала все будет ясно. Джерард облегченно вздохнул. Он верил в силу собственного убеждения куда больше, чем в способности Трегоннинга. Граф, похоже, сознательно отдалился и от действительности, и от всех окружающих, включая собственную дочь. Пока что Джерард не успел понять, как относится Жаклин к отцу, и, следовательно, есть риск, что она откажется позировать. Поэтому он сам поговорит с девушкой и заключит соглашение, на которое сможет положиться, если она вдруг заартачится. Теперь он куда сильнее, чем Трегоннинг, был исполнен решимости поскорее начать портрет, причем при самых благоприятных обстоятельствах. И для этого он сделает все возможное. А пока остается последнее условие. – Поскольку я обычно не беру денег за свои картины, думаю, будет вполне естественным оговорить все до начала работы. Вы заплатите за готовый, заключенный в раму портрет маслом вашей дочери во весь рост, если только какие-либо катастрофические обстоятельства этому не воспрепятствуют. Я обязуюсь предоставить вам портрет в течение следующего года. Однако все предварительные эскизы, этюды и наброски останутся у меня. Кроме того, я никогда и никому не позволяю смотреть незаконченную работу. Вы впервые увидите полностью законченный портрет. Если вы не пожелаете принять мои условия, я оставлю портрет себе и не возьму денег. – Нет-нет. Все вполне приемлемо, – кивнул Трегоннинг. – Но вы, наверное, захотите нарисовать сады. – Разумеется. Джерард глянул в окно, на волшебные сады, мечты о которых много лет преследовали его и собратьев по ремеслу. – Но все рисунки, наброски и картины тоже принадлежат мне. Если когда-нибудь мне вздумается выставить их на продажу, то прежде всего они будут предложены вам. – Полагаю, – хмыкнул Трегоннинг, вставая, – что вы захотите осмотреть сады прямо сейчас. Все еще не отрывая глаз от окна, Джерард тоже поднялся и только после этого спокойно обернулся к Трегоннингу: – Собственно говоря, нет. Пока что сады должны стать не чем иным, как задним планом портрета, фоном, на котором будет появляться ваша дочь, пока не начнутся сеансы. Трегоннинг удивился, но явно обрадовался такому решению. Сопровождая его назад, в гостиную, Джерард раздумывал о капризах судьбы. Какая ирония! Он приехал сюда, чтобы рисовать сады, но, несмотря на свою одержимость пейзажами, стоило бросить единственный взгляд на Жаклин Трегоннинг, как в нем разгорелось желание написать ее портрет. Даже сад Ночи не мог соперничать с притягательностью этой девушки. Они вернулись в вестибюль. Лорд Трегоннинг проводил его до гостиной. Но войти не захотел. – Я прикажу Тредлу и миссис Карпентер выполнять все ваши указания. Они, вне всякого сомнения, станут во всем с вами советоваться. – Благодарю вас. Трегоннинг кивнул и направился обратно в кабинет. Из гостиной донесся женский щебет. Очевидно, его сиятельство намеревается искать убежища в своей берлоге, оставив его и Барнаби на милость леди Фритем, миссис Майлз и придирчивой миссис Элкотт. Смирившись с неизбежным, он повернулся и вошел в гостиную. В его отсутствие подали чай; Миллисент Трегоннинг улыбнулась и протянула ему чашку. Джерард взял чашку и стал болтать с ней и миссис Майлз, сидевшей рядом, проверяя свое первое впечатление. В миссис Майлз можно было сразу узнать мамашу с непристроенными дочерьми – по блестящим глазам и угодливым замечаниям. Джерард допил чай, извинился и направился к другу. Разумеется, ни он, ни Барнаби не могли избегать общества местных дам. Они останутся центром внимания, пока новизна их присутствия не поблекнет. Избегая подходить к дивану, на котором сидела леди Фритем, погруженная в горячий спор с суровой миссис Элкотт: одетая в серый твид, в тон седеющим волосам, жена викария вела себя так, словно была готова в любой момент возмутиться и громко осудить все, что попадалось ей на глаза, – он подошел туда, где собралась компания молодых людей. Правил бал, разумеется, Барнаби. Завидев Джерарда, обе мисс Майлз подвинулись так, чтобы между ними оставалось место. Он улыбнулся заученной улыбкой, кивнул и, обойдя их, встал рядом с Жаклин. Та, хотя и занятая рассказом Барнаби, ощутила его приближение, мельком взглянула на него и немного отступила. Джерард учтиво улыбнулся, распознав раздражение в ее взгляде и сообразив, что она не имеет возможности его изучать со слишком близкого расстояния. Что же, поделом ей! Он снова усмехнулся. Глаза обеих мисс Майлз хищно блеснули. Джерард, делая вид, что не заметил, обратился к Барнаби. Не хватало еще будить надежды в этих девицах! Он украдкой глянул влево и вниз, туда, где груди Жаклин вздымались над круглым вырезом платья. Какая безупречная сливочно-белая кожа! Кончики его пальцев буквально зудели: он мог бы поклясться, что эта самая кожа мягче розовых лепестков. Хотя покрой платья был вполне уместен для девушки старше восемнадцати лет, груди Жаклин наполняли лиф до такой степени, что приковывали к себе взгляды каждого джентльмена. Впрочем, если не считать Барнаби, остальные двое казались безразличными к чарам девушки. Привычка к давно знакомому или… Но Митчел Каннингем совершенно игнорировал сестер Майлз и бросал короткие, очень короткие взгляды на Элинор Фритем. Элинор действительно была красива, правда, чуть старше Жаклин и в совершенно ином стиле: высокая, стройная, с алебастровой кожей и длинными, очень светлыми волосами и небесно-голубыми глазами, обрамленными темными ресницами. Она бессовестно строила глазки Барнаби и неприкрыто с ним кокетничала. Заметив очередной быстрый взгляд Каннингема, Джерард мысленно напомнил себе рассказать все Барнаби, хотя бы во имя мирного существования, которое тот ценил так же высоко, как он сам. Впрочем, такое поведение Каннингема можно было почти наверняка отнести на счет второго джентльмена в компании, Джордана, старшего брата Элинор. Заносчивый джентльмен лет двадцати пяти стоял между своей сестрой и девицами Майлз. Заметив его надутый вид, Джерард скрыл улыбку: в голове мгновенно возник набросок, озаглавленный «Петушок из местного курятника крайне недоволен появлением чужих в его владениях». Да, он и Барнаби вторглись в его царство, но насколько мог сказать Джерард, «петушка» раздражало внимание, которое сестра уделяла Барнаби. Он старался не выказать своих эмоций, но жесткий блеск глаз и подергивающиеся тонкие губы выдавали, как он зол. – И когда Монтейт примчался к финишу, изо всех сил погоняя лошадей и воображая, что победил, его уже ожидал Джордж Брэгг, спокойно стоявший, опершись на хлыст. Сестры Майлз ахнули. В глазах Элинор Фритем мелькнули смешливые искорки. Барнаби с чарующей улыбкой закончил рассказ о последнем скандале на бегах среди джентльменов. – Монтейт, разумеется, был вне себя, но оспорить победу Брэгга вряд ли было возможно. Пришлось делать хорошую мину при плохой игре. – О, как, должно быть, это его ранило! – покачала головой Элинор, легонько хлопнув в ладоши. – Вы правы, – заверил Барнаби. – Монтейт немедленно сбежал в свои шотландские горы, и с тех пор его никто не видел. Джерард знал эту историю: он сам был при этом. Джордан Фритем пренебрежительно отозвался о лондонских лошадях. Джерард не расслышал ответа Барнаби. Жаклин повернулась к нему, явно пытаясь рассмотреть. Он опустил глаза и встретился с ее откровенно оценивающим взглядом. – И вы тоже склонны проводить время подобным образом, мистер Деббингтон? Она совсем забыла, что перед ней мужчина. Джерард вложил в улыбку всю силу своего обаяния и заметил, как она растерялась. – Нет, – пробормотал он, – у меня есть куда более интересные занятия. На секунду их взгляды скрестились, но шелест юбок дал ей предлог отвести глаза. И вдохнуть. Глубоко. Он остро ощущал… ощущал до самых кончиков пальцев, как вздымаются ее груди. Оказалось, что им помешала леди Фритем, которая пришла позвать Элинор и Джордана. Миссис Майлз неохотно последовала ее примеру, после чего компания распалась. Миллисент, Митчел и Жаклин отправились провожать гостей к экипажам. Джерард и Барнаби следовали за ними в нескольких шагах. – По-моему, они не представляют особой угрозы, как по-твоему? – спросил Барнаби. – Я сосредоточился на Жаклин Трегоннинг. – Я заметил. – Глаза Барнаби весело блестели. – Художник, без ума влюбленный в модель: не слишком оригинальный сюжет. – Вовсе не влюбленный, идиот ты этакий. Просто поглощенный созерцанием. В ней есть куда больше, чем кажется на первый взгляд. – От меня по этому поводу ты возражений не дождешься. Что же касается моего утверждения… – Барнаби послал ему настороженный взгляд, который он предпочел проигнорировать, – поживем – увидим. В холл вошла миссис Карпентер. – Мистер Деббингтон, мистер Адер, ваши комнаты готовы. Не соизволите пойти со мной, посмотреть, подойдут ли они? – Уверен, что подойдут, – улыбнулся Джерард и, бросив последний взгляд на машущую рукой Жаклин, повернулся и вместе с Барнаби последовал наверх за миссис Карпентер. Как и утверждал лорд Трегоннинг, она и ее штат оказались на диво проворными: комната, в которую она привела Джерарда, находилась в коридоре первого этажа, рядом с лестницей, которая вела в старую детскую. – Тредл велел лакеям передвинуть всю тяжелую мебель. Завтра с утра я заставлю горничных все убрать. Может, вы заглянете туда после завтрака и дадите мне знать, понравилось ли, как мы все устроили? – Благодарю, миссис Карпентер, и вас, и Тредла. Встретимся после завтрака. Миссис Карпентер почтительно присела и вышла. Джерард повернулся и оглядел комнату. Большая, с креслами перед широким камином и гигантской кроватью, установленной на возвышении в противоположном конце. Дверь рядом с камином вела в гардеробную, из которой уже выглядывал Комптон. Увидев хозяина, он кивнул и удалился распаковывать багаж. Барнаби отвели точно такую же комнату и в том же крыле, но ближе к парадной лестнице. Джерард подошел к открытой двери гардеробной и заглянул: – Все, как мы привыкли? – Совершенно верно, сэр. Комптон работал у него восемь лет. Ветеран кампании на Пиренейском полуострове, ему было почти сорок. – Хозяйство ведется прекрасно. И люди приятные. По крайней мере слуги, – заметил Комптон, вопросительно глядя на хозяина. – Что же до господ, – заметил Джерард, отвечая на невысказанный вопрос, – все кажется достаточно приличным, но только на первый взгляд. Кстати, какое место тут занимает Каннингем? – Во всяком случае, обедает он вместе с семьей, – заверил Комптон и, чуть помедлив, осведомился: – Желаете, чтобы я расспросил? – Не о нем. Но докладывай все, что узнаешь о молодой мисс Трегоннинг: мне необходимо познакомиться с ней получше и как можно быстрее. – Будет сделано. А теперь что вы наденете вечером? Коричневый фрак или черный? – Черный, – решил Джерард, немного подумав, и пока Комптон выкладывал его вечернюю одежду, вернулся в спальню и шагнул к стеклянным дверям, открывавшимся на балкон. Закрытый полукруглый балкончик шел вдоль половины спальни. Из-за странной формы дома и угла, под которым была расположена соседняя комната, с балкона были не видны другие помещения, и наоборот: ни балкон, ни спальню было невозможно разглядеть из остальных комнат. Отсюда открывался поразительный вид на сады. Джерард вышел на балкон и потрясенно застыл. Даже в полумраке приближавшихся сумерек сады казались ожившим волшебством: фантастические формы и множество сказочных пейзажей были разбросаны по долине. Один плавно перетекал в другой, третий… и так до бесконечности. Море на горизонте переливалось золотом в лучах заходящего солнца, и прозрачно-голубой прибой разбивался о скалы, нависшие над узким берегом залива. Он медленно обвел глазами сады, отмечая, что по мере приближения к дому они становятся все более ухоженными. На одном холме был устроен сад камней, рядом раскинулся сад в итальянском духе, тут же белели скульптурные группы; на другом холме возвышались сосновые насаждения. До него доносилось веселое журчание воды по камням. Глянув вниз, он увидел под балконом террасу. Терраса окружала дом со стороны долины. С нее тоже можно было любоваться садами; Джерард различил несколько лестниц, ведущих вниз. Ближе к середине дома густая темная растительность подступала к самой террасе и скорее всего теснилась даже под ней. Видимо, это и был знаменитый сад Ночи. Завтра он пойдет туда. Джерард попытался сосредоточиться на мыслях о саде, но обнаружил, что способен думать только о Жаклин Трегоннинг. Как завоевать ее доверие, как узнать все, что он хотел знать? Размышляя, как можно подступиться к молодой леди, которая оказалась вовсе не такой банально-обыденной, как он легкомысленно предположил, Джерард вернулся в комнату и рассеянно закрыл за собой дверь. В целом ужин ему понравился. Еда была превосходной, беседа – приглушенной. Час прошел в странном спокойствии, и хотя и гости, и хозяева подолгу молчали, все же ощущения неловкости не возникало. Говорили только по необходимости и не испытывали потребности заполнять перерывы ненужной болтовней. Джерард был поражен, но и он, и Барнаби предпочитали наблюдать, во всем подражая поведению хозяев. Оба находили семейство интригующим. Барнаби, как сыщика-любителя, интересовали причуды человеческой натуры, а Джерарду были важны отношения Жаклин с родными, отношения, которые неизбежно станут краеугольным камнем в ее образе, основой понимания ее характера, без чего невозможно написать хороший портрет. Несмотря на общее молчание, этикет был соблюден. Когда слуги убрали со стола, дамы поднялись и покинули столовую, оставив джентльменов за портвейном. Митчел расспрашивал Барнаби о скандале на скачках. Лорд Трегоннинг воспользовался моментом, чтобы осведомиться, понравилась ли Джерарду комната. Получив заверения, что все прекрасно, его сиятельство кивнул и снова погрузился в уютное молчание. Джерарду тоже не хотелось говорить. Он продолжал изобретать наилучший способ завоевать доверие Жаклин. Минут через двадцать все встали и вышли из столовой. Лорд Трегоннинг оставил их в холле и ушел в кабинет. Остальные мужчины направились в гостиную, откуда доносились мелодичные звуки сонаты. За стоявшим в углу фортепиано была Миллисент. Жаклин вышивала, усевшись на диван. Лампа на столике отбрасывала мягкий свет на ее разметавшиеся локоны. Он устремился к ней, спеша узнать все о ее занятиях и увлечениях. Жаклин подняла глаза, вежливо улыбнулась и принялась складывать вышивание: корзинка стояла у ее ног. – Нет… мне хотелось бы посмотреть, – попросил Джерард и улыбнулся в ответ на ее удивленный взгляд. – Можно? Несколько мгновений она молча смотрела на него. – Если хотите. Судя по тону, она не понимала, зачем это ему. Сев рядом, он бросил критический взгляд на тонкое полотно, расстеленное на ее коленях, но тут настал его черед удивляться. Он нагнулся ближе, вглядываясь в рисунок. Джерард ожидал увидеть обычный узор, из тех, на которые так любили тратить время дамы. Но она создавала нечто иное. Именно создавала. Глаза художника впитывали линии, равновесие форм и цветов, использование различных текстур, дававших ощущение объемности. – Совершенно необычный узор. Скорее уникальный. – Я сама его придумала, – пояснила Жаклин. – Сюжеты возникают у меня в голове. Он не помнил, как кивнул. Не ожидал, что и в ней горит созидательный огонек. Но это… Он показал на кусочек вышивки чуть повыше центральной части: – В этом месте необходим визуально сильный элемент: это фокальная точка. В ее глазах мелькнуло раздражение. – Знаю. – Она собрала полотно, заворачивая в складки пряди шелка. – Здесь будут солнечные часы. Да, это, пожалуй, действительно эффектно! Девушка нагнулась над корзинкой, складывая туда вышивку. – Вы пишете маслом или рисуете? – Немного рисую, в основном акварелью, – поколебавшись, ответила она. Наверное, ей нелегко сделать подобное признание в присутствии самого известного пейзажиста страны. Акварельные пейзажи Джерарда славились не только среди знатоков. – Вы должны как-нибудь показать мне свои работы. Ее глаза, в которых сейчас было больше зелени, чем золота, вспыхнули. – Не думаю, что это так уж необходимо. – Я не шучу, – с легким нетерпением заверил он. – Я хочу… мне нужно их видеть. Жаклин озадаченно пожала плечами. – Кстати, о живописи: вы получили все необходимое? Если нужно что-то еще, не стесняйтесь попросить. Она явно стремилась сменить тему, но при этом дала ему возможность высказаться начистоту. – Ваши слуги сделали все возможное; однако нам необходимо обсудить ряд вопросов. Он глянул в сторону фортепиано: Барнаби переворачивал ноты для Миллисент и тихо разговаривал с Митчелом. Еще до ужина Джерард попросил друга отвлечь Миллисент и остальных, чтобы иметь возможность спокойно потолковать с Жаклин. Барнаби широко улыбнулся, но мудро воздержался от комментариев, заверив только, что будет рад помочь. Джерард снова обернулся к Жаклин: – Я нахожу, что музыка очень отвлекает. Может, нам лучше погулять по террасе, и я объясню, что необходимо для создания такого портрета, какой желает получить ваш отец? Она нерешительно поморщилась. И хотя смотрела прямо на него, он мог бы поклясться, что ничего не видит. Немного подумав, она кивнула: – Наверное, вы правы. Джерард поднялся и предложил ей руку. Она снова замялась, но на этот раз он знал почему. Чувствовал, как она заставляет себя вложить пальцы в его ладонь. Он сжал эти тонкие пальчики и ощутил чисто мужское удовлетворение, распознав слабую дрожь, прежде чем Жаклин успела ее подавить. Когда девушка поднялась, он учтиво показал на высокие стеклянные двери, выходившие на террасу, напомнив себе, что ни в коем случае не стоит лишать ее душевного равновесия, иначе она насторожится и будет чувствовать себя неловко в его обществе. Бок о бок они вышли в теплую ночь, на террасу, которую он видел со своего балкона. Часть террасы под его комнатой была сравнительно узкой, но здесь расширялась. Именно сюда выходили гости из гостиной и бального зала, восхищаясь живописными видами. Сегодня здесь было темнее обычного, поскольку тонкий рожок полумесяца почти не освещал густую растительность. Легкое серебристое свечение превращало сады в фантастический пейзаж, но Джерард не отрываясь смотрел на эфемерное создание, шагавшее рядом. Жаклин свернула направо, прочь от участка, на котором находился сад Ночи. Говорили, что этот сад особенно красив по вечерам, однако сейчас ему не хотелось любоваться ландшафтами. Он увидит сад завтра, при свете дня. Джерард взглянул на девушку. Ее платье светло-зеленого шелка превратилось в чеканное серебро, кожа казалась прозрачной, только переливающиеся разными оттенками волосы сохранили свое тепло. Лицо было спокойным, сдержанным, и все же он чувствовал, что мысли ее лихорадочно мечутся. Он решил заговорить первым, пока она не успела его отвлечь: – Я перечислил вашему отцу все необходимые обязанности, которые требуются от натурщицы при создании портрета. Он не уверен, что вы осведомлены о подробностях. Жаклин велела себе не сосредоточиваться на его словах и игнорировать голос, их произносивший. – И каковы же эти подробности? Подняв голову, она прямо взглянула на Джерарда и снова задалась вопросом, почему трепещет в его присутствии. Почему реагирует на него, как ни на одного другого мужчину? Ей приходилось делать немалые усилия, чтобы подавить непрошеную дрожь. Странно, что в такую теплую ночь ее пробирает озноб! Вряд ли в этом виноват теплый душистый ветерок, дувший с залива. Немного помолчав, он начал: – Прежде всего мне нужно постоянно быть рядом с вами, хотя при этом вы можете вести обычный образ жизни. Мне нужно понять, кто вы такая, как относитесь к окружающему миру. Как реагируете на те или иные события, каковы ваши пристрастия, что вы любите или не любите и почему. Темы, на которые вам нравится рассуждать, и темы, которых вы предпочитаете избегать. – Они прошли несколько шагов, прежде чем он добавил: – Собственно говоря, мне требуется лучше узнать вас. Она всмотрелась в его лицо. Света было как раз достаточно, чтобы увидеть выражение… но вот глаза оставались темными озерами. Однако то, что он предлагал, откровенно лишало ее равновесия. – Я думала, портретисты пишут то, что видят. Ответом ей была сухая усмешка. – Именно. По крайней мере большинство. Я добиваюсь большего. – Чего именно? Он снова ответил не сразу. Ей показалось, что он впервые задумался над этим вопросом. – Видите ли, – пробормотал он, – все, кого я рисовал до этого времени, были со мной в родстве. Я хорошо знал их семьи и происхождение. Поймите, меня интересуют не только лицо и внешнее выражение. Точно так же и мои пейзажи отражают не только детали, но и атмосферу. И эта атмосфера и есть главное. Жаклин кивнула: – Я слышала о вашей репутации, но не видела ни одной работы. – Все они в частных коллекциях. – Вы их не выставляете? – удивилась она. – Только не портреты. Это мои подарки родным, – пожал плечами Джерард. – Я писал их, чтобы посмотреть, на что способен. – Хотите сказать, что мой портрет первый, который вы напишете за деньги? Ее тон оставался таким же спокойным, вопрос казался вполне прямым и, несомненно, искренним. И все же задел за живое. Джерард остановился и подождал, пока она сделает то же самое. – Мисс Трегоннинг, почему у меня создалось впечатление, что вы пытаетесь оценить мои способности портретиста? – Возможно, потому, что так оно и есть, – не моргнув глазом сообщила она. – Надеюсь, вы не ожидаете, чтобы я просто согласилась позировать для кого-то, чьи таланты мне неизвестны? «Для какого-то замшелого художника». Вот что она хотела сказать. Джерард угрожающе прищурился. Но это не произвело ни малейшего эффекта: выражение ее лица по-прежнему оставалось доброжелательным. – Ваш отец дал мне понять, что вы согласились позировать для портрета. Девушка слегка нахмурилась, но глаз не отвела. – Я согласилась позировать для портрета. Но не для определенного художника. Папа выбрал вас. Мне еще предстоит решить, удовлетворяете ли вы моим требованиям. И снова он мысленно поблагодарил Вейна и Габриэля Кинстеров за умение сохранять невозмутимость даже при самой наглой провокации. Просто помедлил, стараясь сдержать реакцию и найти слова, которыми мог бы достойно ее выразить. – Мисс Трегоннинг, вы имеете хотя бы слабое представление о том, сколько просьб, какие бесчисленные мольбы писать портреты молодых дам из общества мне пришлось отклонить? – Нет, разумеется, нет, но ко мне это не относится. Это мой портрет. Не их. И меня не интересует мнение восторженной толпы, – заявила она и с легким интересом добавила: – Кстати, почему вы им отказали? Полагаю, вы именно так и сделали? – Совершенно верно, – сухо подтвердил он. Но ее это ничуть не взволновало. Она продолжала смотреть на него, словно ждала чего-то. – Мне неинтересно писать дам из общества. А теперь, прежде чем мы пойдем дальше, – объявил он, предвосхитив ее следующий вопрос, – похоже, я должен объяснить вам те детали, которые до этого изложил вашему отцу. Я рисую не только лицо, но и то, что за ним скрыто. Не изменяю, не преувеличиваю и не преуменьшаю то, что вижу. Мои портреты – истинное отражение человека, а не того, чем он кажется. Столь горячая речь вызвала у нее некоторое удивление, но она лишь обронила: – То есть прежде вам необходимо знать, что собой представляет человек? – Совершенно верно. В законченных портретах проявляется их истинная сущность. Она молча смотрела на него, откровенно оценивая, а затем решительно кивнула: – Прекрасно. Именно то, что мне нужно. То, что нужно отцу. С этими словами она пошла дальше. Джерард был несколько удивлен ее ответом – оказывается, это не он делает ей одолжение, а она – ему! Возможность ее отказа вынудила его вести себя немного иначе. Он поравнялся с ней и бросил осторожный взгляд в ее сторону. Абсолютно бесстрастное лицо, полуприкрытые глаза… – Итак… Она все-таки вынудила его задать простой вопрос: – Вы будете мне позировать? Жаклин снова остановилась и повернулась к нему. Впервые он ощутил, что видит не просто поверхность, а то, что за ней кроется. Что она позволяет ему почувствовать, кем на самом деле является и какой силой обладает. Наверное, в этом и кроется причина ее хладнокровия, уверенности в себе, которые так редко можно обнаружить в молодых леди ее возраста… – Сколько вам лет? – А что? – опешила она. – Какое это имеет значение? Джерард раздраженно поджал губы, но все же удостоил ее ответом: – Мне необходимо узнать вас лучше, и тут имеет значение каждая мелочь. Я буду задавать вам множество вопросов, так что ничему не удивляйтесь. Девушка поколебалась. Он почувствовал ее отчуждение и настороженность. – Мне двадцать три, – бросила она и, вздернув подбородок, в свою очередь поинтересовалась: – А вам? Он понял, что его стремятся отвлечь, но все же спокойно ответил: – Двадцать девять. – А на вид вы кажетесь гораздо старше, – удивилась девушка. До чего же было трудно сохранять надменность, когда она так решительно игнорировала все приличия! – Знаю. Неброская элегантность, которую он впитал в окружении Кинстеров, заставляла его казаться куда более зрелым человеком. – Вы тоже, – неожиданно признался он и при этом не солгал. Она ответила мимолетной улыбкой, искренней, хотя и суховатой. Первой непринужденной улыбкой, которую он увидел. Увидел и воспылал желанием видеть как можно больше таких улыбок. Они немного постояли, изучая друг друга, после чего он выдавил: – Вы так и не ответили на мой вопрос. Она немного помолчала. Потом уголки ее губ медленно приподнялись. Развернувшись, она направилась обратно в гостиную. – Если вы хотя бы наполовину такой художник, каким себя считаете… – она оглянулась, поймала его взгляд и снова устремилась вперед, – тогда да, я буду вам позировать. – До него донеслись ее последние слова: – Думаю, папа сделал хороший выбор. Он смотрел ей вслед, прекрасно понимая замаскированный вызов, который она только что бросила. Чем он мог ответить? Только устремить взгляд на ее обнаженную шею, позволив этому взгляду ласкающе скользнуть по ее спине, к бедрам, щиколоткам… Наконец он встрепенулся и последовал за ней. Глава 3 Джерард провел бессонную ночь и встретил рассвет на балконе, любуясь поднимавшимся над садами солнцем. Всю ночь он думал о Жаклин Трегоннинг. Как же она не похожа на ту капризную молодую леди, которую он себе представлял! И потом, они оказались ближе по возрасту, чем он предполагал, хотя его жизненный опыт был куда больше. Но несмотря на это, и в ее жизни должна была случиться какая-то трагедия, какой-то несчастный случай, успевший так ее закалить. Недаром он сразу почувствовал сталь в ее характере! Это не просто внутренняя сила, дремлющая до поры, а зрелость, прошедшая нелегкие испытания. Эта девушка обладала душевным мужеством человека, способного выжить при любых обстоятельствах. И поэтому невольно возникал вопрос: что же ей пришлось пережить? Именно это нечто стало причиной теней, таившихся в ее глазах. Пусть она исполнена уверенности в себе, все же на душе у нее тяжело. Она не беспечна, как следовало бы в ее годы и в ее положении. Нет, не печаль окрашивала каждое ее слово, во всяком случае, не обычная печаль: ведь по натуре она совсем не холодна и не чопорна. Обида? Возможно. Но кто-то или что-то стали причиной ее сдержанности, ее отчуждения от окружающих. Это не в ее характере. Но это ее сознательный выбор, по крайней мере ему так казалось. Что и когда случилось с ней и почему последствия до сих пор так на нее влияют? Но тут явился Комптон с водой для бритья. Джерард ушел с балкона, чтобы побриться и одеться. По пути вниз он припомнил другой вопрос, терзавший его после вечерней прогулки. Что Жаклин хотела сказать, утверждая, что она и отец нуждались в портрете, способном показать… Что именно? Хмурый и невеселый, он вошел в утреннюю столовую. Из-за того, что его комната находилась в конце самого дальнего крыла, он пришел последним. Склонил голову перед лордом Трегоннингом, сидевшим во главе стола, кивнул Миллисент и Жаклин и направился к буфету. Тредл ловко поднял крышки с блюд. Наполнив тарелку, Джерард вернулся к столу и сел рядом с Барнаби, напротив Жаклин. Она выглядела… на язык просилось слово «неотразимая», как бы брезгливо он ни относился к столь цветистому стилю. Она была просто восхитительна в платье из муслина цвета слоновой кости с узором из золотистых и зеленых дубовых листьев. Джордан уселся поудобнее и потянулся за кофейником. Барнаби ухмыльнулся, но ничего не сказал и принялся с аппетитом поедать ветчину и кеджери[1 - Жаркое из риса, рыбы и пряного порошка карри. – Здесь и далее примеч. пер.]. В отличие от ужина завтрак проходил менее торжественно. Митчел, сидевший рядом с хозяином, вполголоса рассуждал о полях и урожае. – Надеюсь, ваша комната достаточно уютна? – осведомилась Миллисент, поймав взгляд Джерарда. – Более чем, благодарю вас, – заверил Джерард, поднося к губам чашку с кофе. – Кстати, я хотел спросить, не найдется ли у вас и мисс Трегоннинг время показать сады мне и мистеру Адеру? По крайней мере чтобы мы хотя бы сумели сориентироваться. – Разумеется, – согласилась Миллисент, глядя в окно на голубое небо. – Тем более что день чудесный. На несколько секунд воцарилось молчание. Джерард, уже усвоивший необходимость действовать осторожно, едва осмелился спросить: – А вы, мисс Трегоннинг? Когда она подняла глаза, явно не уловив, о чем идет речь, он учтиво осведомился: – Вы свободны после завтрака? Она неожиданно улыбнулась, открыто и чистосердечно, и Джерард невольно улыбнулся в ответ. – Да, конечно. Сады настолько обширны, что незнакомому человеку легко заблудиться, – пробормотала она, опустив глаза в тарелку. Заблудиться в садах? Или запутаться в паутине ее многоликости? Джерард знал, что для него опаснее: он обладал превосходным умением ориентироваться на местности. Час спустя, когда он проверил и одобрил детскую на верхнем этаже, переоборудованную под мастерскую, а также объяснил, как должна быть расставлена мебель, все четверо встретились на террасе. – Пожалуй, нам следует начать с места, которое никого не оставит равнодушным, – объявила Жаклин, показывая свернутым зонтиком на возвышенность справа от дома. – Сад Геркулеса – самый северный из всех. Оттуда можно пройти в конюшни. Итак, идем? Барнаби широким жестом взмахнул рукой: – Ведите, о прекрасная дама! Мы покорно последуем за вами. Девушка рассмеялась и направилась к ступенькам. Барнаби пошел рядом с ней. Джерард предложил руку Миллисент. Он сам попросил Барнаби сопровождать Жаклин и дать ему возможность выяснить отношения с теткой девушки. Они не спешили, позволив Барнаби и Жаклин уйти вперед. – Спасибо, что согласились на прогулку, – начал Джерард. – Для вас, должно быть, здесь все уже привычно. – Вовсе нет, – улыбнулась Миллисент. – И я очень рада возможности освежить свою память. – А я думал… то есть предполагал, что это ваш дом, – удивился Джерард. – Да, я жила тут в молодости, но наша мать предпочитала обитать в Бате, и я, как самая младшая, часто ездила с ней. А после смерти отца мы никуда не выезжали из Бата. Я только иногда приезжала сюда. Мама тяжело заболела, и, честно говоря, мне, как и ей, казалось, что здешние обитатели ведут чересчур уединенное существование. Но потом Мирибель, мать Жаклин, погибла так трагически… у старших сестер были свои семьи, так что я, разумеется, приехала, чтобы помочь. Они добрались до конца террасы; Джерард помог Миллисент спуститься по невысокой лестнице на усыпанную гравием дорожку, которая вела на холм. – Давно умерла мать Жаклин? – неожиданно для себя поинтересовался он. И каким образом?! – Четырнадцать месяцев назад. Мы всего лишь два месяца как сняли траур. Джерард постарался не выказать изумления. Трегоннинг упрашивал его написать Жаклин гораздо дольше, чем два месяца. Может, панически боялся, что потеряет и дочь, и хотел получить ее портрет, пока не случилось беды? Это казалось… определенно странным. Прежде чем он успел задать вопрос на интересующую его тему, Миллисент снова заговорила: – Брат объяснил мне, мистер Деббингтон, что работа над портретом Жаклин потребует от вас проводить немало времени в ее обществе и что сначала необходимо побольше узнать о ней, прежде чем приступать к работе. Заветное желание брата – иметь как можно более точный портрет дочери. Вы кажетесь достойным джентльменом, сэр, и ваша репутация безупречна. Да-да. Я сама проверяла. Джерард чуть приподнял брови, но Миллисент, не глядя на него, продолжала идти. – Следовательно, я должна довериться вашему благородству во всем, что касается отношений с Жаклин. Если вы дадите мне слово, что станете соблюдать правила приличия и делать все, чтобы не очернить доброе имя Жаклин, я смогу ослабить свою бдительность и не стану возражать, если вами и моей племянницей не будет сохраняться должная дистанция, как полагается в таких случаях. Джерард вздохнул. Очевидно, откровенность и чистосердечие – поистине фамильная черта рода Трегоннингов. Приятное разнообразие, ничего не скажешь. – Спасибо, мадам. Даю слово, что репутации вашей племянницы ничто не повредит. – Вот и прекрасно. – Миллисент кивнула в сторону Барнаби, развлекавшего Жаклин очередной историей. – В таком случае предлагаю отослать мистера Адера ко мне. Ужасно хочется услышать, что натворил этот негодяй Монтейт. Я знала его отца и, нужно сказать, в жизни не видела большего мерзавца. Джерард не удержался от ухмылки и, поклонившись, отошел от Миллисент и быстро нагнал парочку. Барнаби, заинтригованный просьбой Миллисент, с готовностью отошел к ней, оставив Жаклин в обществе Джерарда. Перед ними возникла небольшая рощица хвойных деревьев всех оттенков темно-зеленого, где высокие деревья перемежались с густыми кустами. Между деревьями вилась тропинка. Все четверо пошли по ней. Под ногами хрустели сухие иглы. – Конюшни вон там, за холмом, – показала Жаклин. – Эта тропинка выведет вас прямо к ним, но скоро мы с нее свернем. Каждая часть сада представляет одного из древних богов, римского или греческого, или одного из мифических персонажей, каким-то образом с ними связанного. В прохладной тишине ее голос легко доносился до Миллисент и Барнаби. – Это – сад Геркулеса. Толстые массивные стволы олицетворяют его прославленную силу. Конечно, он был всего лишь полубогом, но разве можно забыть о нем! Мои предки вовсе не были догматичны в выборе тем, а в то время общество очень интересовалось древними мифами. Джерард кивнул. Они достигли границы возвышенности и остановились; перед ними открылись здания конюшен, отделенные от садов полосой открытого поля, которое прорезала тропинка. Слева от нее находился огражденный загон, в котором паслись лошади. Справа из высоких стеблей кукурузы поднималась старая, обветренная, но все еще узнаваемая статуя. – Пегас, – улыбнулся Джерард. – Его привезли откуда-то из Греции, – пояснила Жаклин, рассматривая крылатого коня. – Одна из моих любимых статуй. Для того чтобы добраться до конюшен, нужно пройти мимо него. Она свернула влево, на тропинку, которая вела вдоль возвышенности, а затем вновь направилась к садам. Джерард, удивленно покачав головой, последовал за ней. Барнаби и Миллисент остановились, чтобы обменяться мнениями о Пегасе, после чего возобновили прогулку. – Следующий сад, – объявила Жаклин, выходя из тени старой ели на солнце, – сад Деметры. Помимо всего прочего, она была богиней плодородия и урожая, так что… Они оказались в большом плодовом саду. На некоторых деревьях еще сохранились цветы; в воздухе стоял густой аромат зреющих фруктов, над которыми лениво жужжали пчелы. Гуляющие неторопливо углубились в сад. Жаклин и Миллисент раскрыли зонтики: солнце поднялось достаточно высоко, чтобы залить долину теплом и светом. Теперь дом был слева, а прямо впереди, на пересечении нескольких дорожек, расходившихся, как развернутый веер, стояла маленькая открытая беседка, выкрашенная в белый цвет и увитая розами. Желтые цветы вились по резным колоннам и крыше. Жаклин показала налево, на длинный участок, тянувшийся от беседки до самой террасы: – Огороды, известные еще как сад Весты, богини домашнего очага. Джерард в жизни не видывал подобных огородов! Словно прочтя его мысли, Жаклин пояснила: – Здесь растут в основном травы. Между ними посажены овощи, но травы так разрослись, что скрывают их. – «Разрослись» – весьма точный термин, – кивнул Барнаби. – Все здесь кажется… – он огляделся, прежде чем договорить, – на редкость крепким. Остановившаяся в беседке Жаклин кивнула: – Почвы здесь чрезвычайно плодородны, и воды вдоволь. А вот эта дорожка… – девушка показала на ту, что слева, тянувшуюся под углом к дому, – она ведет в сад Посейдона. – Правда? – удивился Барнаби. – А я думал, что он будет ближе к берегу, ведь Посейдон – бог моря. – О нет, Посейдон – бог всех вод, как соленых, так и пресных. Считается, что все ручьи в этой долине – его владения. – Жаклин показала туда, где солнечный свет отражался от журчащих вод ручейка, бегущего по долине: – Этот ручей питается от источника, который зарождается в гроте под центральной частью террасы. Поэтому Посейдон правит всеми здешними водами, оставляя береговую линию Нептуну. – Вот как? Очень мило. – Барнаби прищурился, стараясь разглядеть отдаленную бухту, но заросли были так густы, что нечего было и пытаться. Джерард решил, что ждал достаточно долго; сад Посейдона, похоже, лежал чуть ниже того таинственного участка темной растительности, который он заметил вчера вечером. – Где же знаменитый сад Ночи? Он стоял рядом с Жаклин: она не шевельнулась, но как-то странно оцепенела. Никаких эмоций не отразилось на ее лице, просто оно внезапно превратилось в маску. – В сад Ночи можно пройти через сад Посейдона или прямо с террасы, через главную лестницу, – продолжила она бесстрастным голосом. – Собственно говоря, грот, где бьет источник, – тоже часть сада Ночи, иначе называемого садом Венеры, которая считалась не только богиней любви, но и богиней садов, и поэтому здесь ее царство. Упорно глядя вниз, Жаклин выступила из беседки на пересечение тропинок. – Вы, конечно, слышали о многообразии растений в этом саду. Но поскольку он ближе всего к дому, мы оставим его напоследок. Джерард, ничего не ответив, пошел рядом. Остальные последовали его примеру. Жаклин переложив зонтик в другую руку, показала на правую тропинку, которая вилась сначала вверх, а потом вдоль пологого северного гребня: – Эта тропинка идет через сад Диониса, где растет множество сортов винограда. А за ним видны кипарисы сада Аида, бога подземного царства. Кипарис считается погребальным деревом. Эта тропа соединяется с еще одной, чуть дальше, на последней смотровой площадке. А вот здесь… – она обвела рукой ближайший участок, – чуть ниже сада Посейдона – сад Аполлона. Его можно назвать садом статуй: он – покровитель искусств, и вон там вы видите когда-то позолоченное изображение лиры. Они подошли к статуе – изысканному изделию из кованого железа, стоявшему на пьедестале посреди маленького круглого газона, и, осмотрев ее, отправились дальше. Вскоре на их пути попался ручей, через который был перекинут небольшой деревянный мостик. – Музыка, – продолжала Жаклин, – создается также журчанием воды, бегущей по камням и перекатывающейся через крошечные запруды, специально сооруженные в русле. Они остановились и прислушались. И действительно, водяная музыка наполняла воздух: вода звенела, журчала, почти пела. Приятный, расслабляющий звук. Здесь среди зеленых газонов раскинулись цветочные клумбы. Жаклин ступила на мостик. – Аполлон был также богом света, и в этом саду светло почти до самой ночи. Солнечные часы на том газоне считаются центром всех садов. Они пошли дальше. Тропинка неуклонно спускалась с заросшего зеленью берега. Оглянувшись, Джерард заметил, что, хотя крыши дома до сих пор были отчетливо видны, те сады, через которые они уже прошли, словно исчезли. Ничего не скажешь, здесь действительно легко заблудиться. – Четыре смотровые площадки, – начала Жаклин, когда они добрались до следующей, прямоугольного каменного возвышения с деревянной крышей, – находятся на основных перекрестках дорожек и границах садов. От каменного возвышения отходили пять тропинок, включая ту, по которой они пришли. – Мы только что оставили сад Аполлона. Эта тропа, – Жаклин показала на следующую дорожку, – ведет назад, в дом, через сады Посейдона и Венеры. Следующая также ведет к дому, но через сады Дианы, Афины и Артемиды. Позже мы вернемся этой дорогой. А вот эта, – она показала на ту, что шла к южному гребню, – сначала проходит через часть сада Марса, но затем раздваивается. Можно вернуться домой через сад Дианы или продолжать путь по долине, через сады Гермеса и Вулкана. И мы окажемся на тропе, по которой сейчас пойдем, и доберемся до пещеры. Она пошла вперед; Джерард взял ее под локоть, чтобы помочь спуститься. Жаклин искоса глянула на него и сразу отвела глаза. – Спасибо. Едва они очутились на тропинке, он отпустил ее. Они подождали остальных, прежде чем продолжить путь. – Это сад Марса. Хотя он известен как бог войны, у большинства богов есть и другие, часто противоречащие основному занятия, так что Марс еще и покровитель плодородия и сельского хозяйства, особенно всего, что растет весной. Клумбы, мимо которых они проходили, были полны цветущих растений и коробочек с семенами. – Ваш родственник, кем бы он ни был, оказался весьма изобретательным в выборе богов. Сунув руки в карманы, Джерард шествовал рядом с девушкой, мысленно добавив к списку вопросов о гибели матери Жаклин еще один: почему Жаклин так не любит сад Ночи? – Сады заложил мой прапрапрадед. Завершил посадки прапрадед, но окончательный вид сады приобрели при моем прадеде. Прогулка продолжалась. Жаклин называла сад за садом, объясняя связь каждого с богом, по имени которого он был назван. Они прошли через сад Персефоны, жены Аида, богини изобилия, лежавший чуть ниже темной массы сада Аида, ее мужа, повелителя подземного мира. Эта дорога вела к самой нижней площадке обозрения, деревянной, откуда открывался прекрасный вид на узкую бухту, усыпанную камнями, о которые разбивались волны, прежде чем покорно улечься на песок. Возвышение находилось на перекрестке четырех дорожек. Та, что вела на берег, шла через участок с необычными, доселе не виданными Джерардом растениями. – Сад Нептуна, бога моря. Эти растения были выбраны, потому что похожи на водоросли или словно принадлежат иному миру. Все стояли у балюстрады, завороженные видом моря. Над скалами с резкими криками кружили чайки. Слева бухта была ограничена гигантским массивным валуном. – Смотри, девятый вал! – показал Барнаби. Джерард повернулся, поймал углом глаза взгляд Жаклин, уловил, как кривятся ее губы… что теперь? И тут раздался оглушительный рев. Прежде чем они успели опомниться, из центра валуна вырвался водяной фонтан. Джерард широко раскрыл глаза. Барнаби схватил его за руку. – Господи Боже! Да там нечто вроде гейзера! Карстовая пустота в камне? Жаклин с улыбкой кивнула: – Именно пустота. Дыра, известная как Циклопы. – Ну разумеется! – обрадовался Барнаби. – То, что вы наблюдали, еще довольно слабый взрыв. Во время особенно высоких приливов высота и сила фонтана поистине поразительны. – Можно спуститься по этой тропинке? – спросил Джерард. – Да. Но она идет не к Циклопам, не к самому камню – это слишком опасно. Поверхность очень скользкая, а море в этом месте довольно глубоко, да и течение невероятно сильное. Если кого-то втянет в дыру, обязательно разобьет о подводные скалы. – Не могли бы мы подойти ближе? Ее улыбка стала еще шире. – Я и собиралась. Тропа, не доходя до Циклопов, заворачивает и идет назад, к дому. Жаклин стала спускаться по ступенькам, на последнюю тропу. Джерард последовал за ней. – Жаклин, дорогая, я подожду вас здесь. И Джерард, и Жаклин дружно оглянулись на Миллисент. Та скромно улыбалась. – Хотя я уверена, что у меня хватит сил вернуться отсюда домой, все же последний отрезок пути чересчур сложен для меня. – О, так и быть. Мы просто подойдем чуть ближе и вернемся. Джерард многозначительно глянул на Барнаби, все еще стоявшего на возвышении рядом с Миллисент. – Собственно говоря, – вмешался тот, – у меня идея получше. Вы сказали, что эта тропинка идет вокруг камня… а потом соединяется вон с той? – Он показал на дорожку слева. Жаклин слегка нахмурилась. – Да, они встречаются в саду Вулкана, чуть ниже южного гребня. Оттуда дорога ведет в сады Гермеса и Дианы, к верхней площадке обозрения, единственной, где мы еще не были. – Почему бы нам не пойти туда? Полюбуемся видами, а эти двое пусть посмотрят на Циклопов, а потом присоединятся к нам на верхней площадке, – предложил Барнаби Миллисент. – Неужели вам не хочется получше рассмотреть Циклопов? – удивилась Миллисент. – Хочется, – залихватски усмехнулся Барнаби. – Но меня непременно потянет подойти ближе, чем считает возможным мисс Трегоннинг, а спорить со столь очаровательной хозяйкой не представляется возможным. – Он послал Жаклин неотразимую улыбку. – Вернусь позже. Жаклин нерешительно пожала плечами. – Идите, – напутствовал Барнаби. – Я прогуляюсь с мисс Трегоннинг и полюбуюсь лесными чудесами. Он предложил Миллисент руку. Та сдалась и позволила увести себя по другой тропинке. Жаклин не двигалась. Очевидно, ей стало не по себе. Джерард чуть выждал, прежде чем коснуться ее руки. – Мы идем? Она не вздрогнула, но когда повернула голову, он увидел чересчур широко раскрытые глаза. – Да, конечно, – пробормотала она, чуть задыхаясь. Они дружно зашагали по идущей под откос тропе. Вопросы не давали Джерарду покоя, но он решил расспросить о матери Жаклин кого-то другого, скорее всего Миллисент: иначе слишком велик риск все испортить. Что же до ее реакции на сад Венеры… он еще не понял, что это было, но она обещала, что они пройдут сад на обратном пути. Достаточно времени, чтобы все проверить. Они сделали последний поворот. Ветер с моря ударил им в лица и едва не вырвал у Жаклин зонтик. Девушка поспешно его свернула. Джерард все это время терпеливо ждал, после чего предложил ей руку. – Вам лучше держаться за меня. Она затаила дыхание, прежде чем схватиться за его локоть и положить пальцы на рукав. Ощутив ее нерешительность, он не привлек девушку ближе. Теперь они стояли на открытом пространстве. Вокруг завывал ветер, дергая за юбки, приклеивая платье к телу Жаклин. В самом деле, будет безопаснее, если она прижмется к нему. Большинство молодых леди не задумались бы так и поступить. Но Жаклин предпочла идти рядом, сохраняя положенное этикетом расстояние. Несмотря на желание, которое она будила в нем, такая осторожность больно ранила. Они достигли границы камней над откосом. На южном конце пещеры из волн возвышалась тяжелая масса Циклопов. Повернутые к морю лица были скрыты мелкой водяной пылью. Джерард прищурился. – Кажется, вдоль Циклопов проходит карниз? – Да! – крикнула Жаклин, стараясь перекрыть грохот волн. – Там очень опасно, но если прилив невысок, можно пройти по карнизу вокруг камня и заглянуть в дыру, однако чаще всего волны слишком высоки, и всегда есть опасность поскользнуться на мокрых камнях. Джерард сошел с тропы, чтобы лучше разглядеть необычайное явление природы. Поставив обутую в сапог ногу на большой камень, он стал изучать валун, отмечая его пропорции. – Я обязательно приду сюда на закате. Или на рассвете. А может, в шторм? Ему хотелось запечатлеть Циклопов при разном освещении и высоком приливе. Оттолкнувшись от камня, он выпрямился и обернулся. Только чтобы увидеть, как Жаклин подалась к нему, пытаясь удержать одной рукой разлетавшиеся волосы. Они вдруг оказались совсем близко, так, что лица были почти в дюйме друг от друга. Ее глаза широко раскрылись. Губы чуть приоткрылись, словно она пыталась что-то сказать. Их взгляды скрестились. Глядя в ее глаза, в их агатово-зеленые глубины, он понял, что она внезапно забыла, о чем хотела спросить. Джерард, потеряв самообладание, уставился на ее губы. Мягкие, поразительно женственные, созданные для страсти… и совсем-совсем рядом. Как и ее тело. Эти восхитительные груди и мягкие изящные изгибы. Все, что ему оставалось, – привлечь ее к себе или сделать еще полшага. Джерарда невыносимо тянуло к Жаклин; только мысль о том, что она может запаниковать, удерживала его от решительных действий. И все же притяжение этих губ, желание испробовать их на вкус, поднять руки и сжать ее лицо, наклонить его так, чтобы можно было накрыть губами ее губы и узнать… Он устремил взгляд к тому месту у основания ее шеи, где бешено бился пульс, посмотрел ниже, на ее груди… высокие, полные… неподвижные. Она не дышала. Вынудив себя поднять голову, он взглянул ей в глаза. И прочел в них, насколько она шокирована, потрясена и растеряна. До какой степени выведена из равновесия. Он не мог воспользоваться ее невинностью, такой явной и открытой наивностью. Пусть ей двадцать три года, но она понятия не имеет, что происходит. Очевидно, она и не подозревает о существовании желания. Не говоря уже о похоти. Решительно взяв себя в руки, он схватил ее за плечи, осторожно отодвинул и ступил на тропу. – Э… – Жаклин моргнула и огляделась. – Я хотела спросить… Она глубоко вздохнула, пытаясь собраться с мыслями, успокоить разгулявшиеся нервы и игнорировать стоявшего рядом мужчину. – Я хотела спросить о мистере Адере. Надеюсь, он не настолько легкомыслен, чтобы пройти по карнизу? Не дождавшись ответа, она искоса глянула на своего спутника, готовая сгореть от стыда, если он упомянет о случившемся всего несколько мгновений назад. Но тот пристально смотрел в сторону Циклопов. Немного погодя он снова взял ее за руку и повел по тропинке. Она нерешительно повиновалась. – Любопытство Барнаби ненасытно, но все же у него есть голова на плечах. Он не настолько безрассуден, чтобы подвергать себя ненужной опасности. Пусть он неисправим и неукротим, но отнюдь не глуп. – О, я не хотела сказать о нем ничего плохого, – поспешно ответила она. – Но… вы знаете… Молодые люди и их прихоти. Они иногда бывают так легкомысленны… Она снова осмелилась взглянуть на него. И обнаружила, что глаза его потеплели, а губы изогнулись в легкой улыбке. Кажется, он искренне развеселился и вовсе не пытается быть учтивым. Боже, какая у него заразительная улыбка! – Молодые люди, – повторил он. – Но ни я, ни Барнаби не так уж и молоды. Он снова впился глазами в ее губы и тут же отвернулся. Они прошли шагов пять, прежде чем она вспомнила, что вряд ли сможет обойтись без воздуха. Глупая, глупая, глупая! Ей необходимо преодолеть эту смехотворную чувствительность, которую он каким-то образом разбудил в ней. Пусть она вела спокойную провинциальную жизнь, но все же посещала достаточно местных собраний, балов и вечеринок. Однако до этой минуты никогда… никогда в жизни не реагировала на джентльмена… на мужчину, на его присутствие… так остро, как на Джерарда Деббингтона. Все это бред… абсурд, не имеющий никакого смысла. Она обязана, просто обязана справиться с этим. А если не сможет, придется не обращать внимания… скрывать свои эмоции, чтобы он не догадался о ее дурацкой чувствительности. Это единственный выход. Иначе она пропала. Дорога вилась вокруг Циклопов, на некотором отдалении от дыры. Джерард остановился у того места, где тропинка шла в гору. Отсюда, глядя на камень, можно было ясно увидеть дыру. До них донеслось приглушенное ворчание, и из дыры вырвался небольшой фонтанчик. – Начинается отлив, – пояснила Жаклин. И повела его дальше. Он продолжал придерживать ее за локоть; она не пыталась освободиться. Не желала, чтобы он понял, как волнует его прикосновение. И все же она сознавала… отчаянно сознавала не только силу его пальцев, но и близость его стройного упругого тела. Едва они отошли от Циклопов, красоты сада Вулкана с его огненно-красной, оранжевой и бронзово-золотистой растительностью, а также сада Гермеса с резными каменными урнами и сада Дианы с небольшой рощицей, приютившей стадо оленей, оказались достаточно притягательными, чтобы отвлечь Джерарда. К тому времени как они добрались до верхней площадки обозрения, изящной беседки из кованого железа, и присоединились к Миллисент и Барнаби, девушке удалось загнать мысли о случившемся на берегу в самый дальний уголок своего сознания. Она показала на тропинку, которая отходила от беседки и вилась по склону южного гребня: – Тропа ведет к саду Атласа, поразительному образцу сада камней, где нет ничего, кроме круглых булыжников. – В подражание земному шару, который держал на своих плечах Атлас? – спросил Барнаби и, приложив руку козырьком ко лбу, уставился на гребень. – Совершенно верно. От верхней точки сада можно спуститься по ступенькам к южному концу террасы. А по этой тропе мы придем к саду Афины. Оттуда мы тоже можем пройти к террасе, но если добраться до развилки и свернуть к саду Артемиды, мы пройдем сад Ночи, прежде чем добраться до главной лестницы террасы. – Ведите, – беспечно улыбнулся Джерард. Он смотрел вперед; Жаклин воспользовалась моментом, чтобы исподтишка изучить его профиль. Он оживленно расспрашивал ее о садах, через которые они проходили. Настоящий пейзажист: сады интересуют его больше всего… однако не одни только сады… Она тоже привлекала его внимание, но, наверное, он хотел, чтобы она успела освоиться. Успокоить ее разгулявшиеся нервы… неужели понимает, как действует на нее? Нет, ей следует выбросить из головы эти тревожные мысли. – Сад Афины, богини мудрости, разбит в традиционном стиле. Там в основном растут оливковые деревья, священные для богини. Она действительно успела изучить здешние сады, потому что с детства донимала расспросами садовников, многие из которых были старше ее отца и помнили обо всех изменениях. Они добрались до развилки и оказались в причудливом саду Артемиды, где деревья и кусты были подстрижены в виде различных животных, среди которых в основном преобладали львы и тигры, любимые стражи богини. Солнце уже не грело, а припекало. Становилось все жарче. Девушка замедлила шаг: Миллисент, должно быть, устала. Они с теткой подружились совсем недавно, но Жаклин успела полюбить Миллисент. Впереди показалась главная лестница на террасу, из белого мрамора, с высокими перилами, точно такими, которые шли вдоль всей террасы. Дорога вела к подножию лестницы, а уж оттуда сворачивала к саду Ночи. Жаклин думала, что сумеет показать мужчинам по крайней мере часть знаменитого сада, но чем ближе они подходили к темно-зеленым зарослям с широкими листьями, все острее чувствовала, как поднимается в ней сопротивление, под конец почти перехватившее горло удушьем. Напрасно она твердила себе, что сейчас день. На ум тотчас же приходил полумрак, царивший в саду независимо от времени суток. Перед глазами стоял широкий пруд с неподвижной водой, в который молчаливо вливался ручей… В воздухе духота и сырость, окутывавшие любого, кто набирался смелости войти в это мрачное царство, слабый, рассеянный свет, едва пробивавшийся сквозь кроны, так что даже в полдень сад напоминал пещеру, и, главное, неестественная тишина и тяжелая, давящая смесь густых ароматов… Тяжело переводя дыхание в напрасной попытке вырваться из невидимых клещей, которые с каждым шагом все сильнее сдавливали легкие, Жаклин остановилась у подножия лестницы. – Прошу меня простить. У меня срочные дела, которыми необходимо заняться до второго завтрака, так что, тетя… – Она взглянула на Миллисент. – Может, мы войдем в дом? Подошедшая Миллисент кивнула: – Наверное, ты права. Очевидно, долгая прогулка утомила немолодую женщину. Она сложила зонтик. – Я хочу поговорить с миссис Карпентер. Втайне обрадованная, Жаклин повернулась к мужчинам: – Если хотите продолжить прогулку, знайте, что эта тропа ведет через сад Ночи к саду Посейдона. – Она даже умудрилась выдавить слабую улыбку. – Папа, несомненно, уже успел сказать, что вы можете сколько угодно бродить по садам. Она взглянула на Барнаби, раздумывая, не стоит ли предупредить его насчет опасности, грозившей всякому, кто вздумает приблизиться к Циклопам, но вспомнила слова Джерарда и передумала. Барнаби, учтиво улыбнувшись, склонился над ее рукой. – Благодарю за интересную экскурсию. Уверен, что дальше мы вполне сумеем самостоятельно осмотреть остальные сады. Жаклин улыбнулась в ответ и перевела взгляд на Джерарда, готовая увидеть в его лице нетерпеливое желание отправиться дальше. Но вместо этого обнаружила, что он пристально ее изучает. Уже знакомое удушье подступило к горлу. Слава Богу, Миллисент догадалась заговорить с ним, и Джерард на мгновение отвлекся. К тому времени, когда его чересчур проницательный взгляд снова обратился к ней, Жаклин уже оправилась, взяла себя в руки и, наклонив голову, слегка улыбнулась: – Надеюсь, отныне вы не заблудитесь, сэр, и сможете свободно расхаживать по всей долине. – Разумеется. Если вы уверены, что мы не сможем соблазнить вас продолжать поход и оставить неотложные дела на потом. Губы Жаклин свело от напряжения. – Абсолютно уверена. К сожалению… Она осеклась, не желая лгать. Миллисент прошла мимо и стала подниматься по ступенькам. Жаклин вовремя напомнила себе, что не обязана ничего объяснять, и поэтому, решительно вскинув голову, взглянула ему в глаза. – Увидимся за столом, сэр. Тредл позвонит в колокол на террасе, так что вы наверняка услышите. Его тревожаще-пристальный взгляд на миг задержался на ее лице, но он тут же вежливо поклонился: – До встречи, мисс Трегоннинг. Жаклин кивнула, повернулась и последовала за Миллисент, едва сдерживая сотрясавший ее озноб. Поднявшись на террасу, она оглянулась. Джерард не двинулся с места. Остался там, где стоял, наблюдая за ней… словно знал, как трудно ей дышать, как натянуты ее нервы… как колотится сердце. И снова их взгляды встретились. На какой-то миг оба замерли… Потом она отвернулась и ушла в дом. Глава 4 После второго завтрака в такой же молчаливой обстановке Джерард ушел в мастерскую, а Барнаби решил еще раз прогуляться к Циклопам и побродить по садам. Перед этим они все-таки оказались в саду Ночи, странном, трагическом и чем-то неприятном месте. Атмосфера была именно такой, как во сне Джерарда: не только мрачно-готической, но и несущей зловещие обертоны, особенно ясно ощущаемые в гнетущей неподвижности. Более жизнерадостный сад Посейдона несколько поднял настроение, прежде чем звон колокола призвал их в дом. Закрыв дверь бывшей детской, Джерард приступил к работе. Сегодня ему предстояло все подготовить к первому сеансу: распаковать коробки, которые лакеи поставили у стены, разложить кисти, краски, палитры, карандаши, альбомы и все остальные мелочи, которые художники обычно возят с собой. И все же думал он совсем о другом. О Жаклин Трегоннинг. Воскрешал в памяти все моменты, которые делил с ней, пытался найти смысл в каждом, разгадать истинное значение слов, жестов, взглядов, понять, кто она на самом деле, проникнуть в самую ее суть. Он с первого взгляда увидел, что перед ним – женщина с характером. Впечатление оказалось верным. Мало того, этот характер был сложным. Куда сложнее, чем он ожидал. Недаром посчитал ее загадкой. Такой она и оставалась для него. Он не получил ни одного ответа. Зато вопросов возникало все больше. И это поражало его. Он, разумеется, справился бы и со своим удивлением и достойно ответил на вызов, который она представляла, если бы… если бы не некоторые аспекты их отношений, которых он не предвидел. С которыми пока не знал, что делать. Несмотря на свой опыт, до этой минуты он ни разу не попадал в подобные ситуации. Даже когда его моделями были несравненные красавицы (взять хотя бы близнецов!), он ни разу не задался вопросом, каковы на вкус их губы. Он твердил себе, что чувственное притяжение поблекнет, превратится в отстраненное любопытство, как только он лучше узнает Жаклин. Но чем больше времени он проводил в ее обществе, тем неодолимее становилось это притяжение. Расстегнув тяжелые запоры, он раскрыл футляр на полу и нагнулся, чтобы рассмотреть карандаши, цветные и угольные, аккуратно разложенные внутри. И вновь попытался сосредоточиться на искусстве, на обычных действиях, призванных вернуть прежнюю энергию, направить раздражение в практическое русло, но и на этот раз не преуспел… Выбрав два карандаша, Джерард закрыл футляр и подошел к столу, на котором лежали аккуратно сложенные альбомы для эскизов и девственно-белая, чуть шершавая бумага для набросков. Все ждало его впечатлений, первых попыток выразить их в эскизах. Это зрелище пробудило в нем обычное волнение, желание с головой окунуться в новую работу. Он чувствовал ожидаемый подъем, и все же его не оставляло нечто еще, более притягательное, более сложное, отвлекавшее от привычных забот. Отложив карандаши, он вздохнул и зажмурился. И живо представил ее глаза: лесной мох, золото, янтарь и бронза… такими они были в тот момент на берегу. Вспомнил, что ощущал при этом. Как менялись эти ощущения. Понял, что дело не в его реакции на нее, не в самом чувственном притяжении. Не это мешало ему сосредоточиться. Главное – ее реакция на него… и то, что он при этом испытывал. Джерард открыл глаза и, моргнув, мрачно нахмурился. Странно… он не мог припомнить, когда бы еще был поражен, потрясен, заворожен и увлечен реакцией женщины на него. Всякий раз, когда ее пальцы дрожали в его ладони, он хотел схватить, сжать… не только их, но и ее всю… а когда ее прелестные глаза загорались, его обуревал порыв коснуться ее, ласкать… и видеть, как они удивленно и широко раскрываются… Джерард тихо выругался. Всякий раз, думая о ней, он испытывал жгучее желание. За дверью раздался стук… легкий… нерешительный. Первой мыслью Джерарда было: «Это не Жаклин». Он раздраженно провел рукой по волосам. – Войдите. Может, это и к лучшему. По крайней мере он отвлечется от назойливых мыслей. Дверь распахнулась, на пороге стояла Миллисент. Увидев его, она улыбнулась, шагнула вперед и огляделась. Но похоже, сделала это только из вежливости, считая, что обязана проявить интерес. – Вижу, вы неплохо устроились, надеюсь, здесь все по вашему вкусу? «Нет, вожделение к вашей племяннице, сжигающее меня, сводит с ума, не дает покоя…» – Благодарю. У меня есть все необходимое. – Но… Миллисент поколебалась. Очевидно, она пришла не просто так, но не слишком торопилась открыть цель своего появления. Джерард показал на подоконник-скамью под дальним окном в укромном уголке: – Не соизволите ли сесть? – О, разумеется. Спасибо, – кивнула Миллисент, проследив за направлением его взгляда. Джерард учтиво проводил ее к скамье и, захватив по пути стул, уселся напротив, достаточно близко, чтобы видеть глаза Миллисент, но на таком расстоянии, чтобы ее не смутить. – Итак, что вы желали мне сообщить? Миллисент, немного помедлив, поморщилась. – Да… вы очень проницательны. Джерард не ответил. Предпочел выждать. Миллисент вздохнула. – Это насчет Жаклин… и причины, по которой она больше не бывает в саду Ночи. Джерард ободряюще кивнул: – Я заметил ее колебания сегодня утром. – Совершенно верно, – выдавила Миллисент, сжимая лежащие на коленях руки. – Это из-за ее матери… вернее, гибели Мирибель. Она упала с террасы и сломала шею. Ее тело нашли в саду Ночи. Джерард опешил. Такого он не ожидал. Лицо недоуменно вытянулось. Миллисент заметила это и расстроенно подалась вперед. – Простите, вижу, вы не знали. Однако я не была уверена, упоминал ли Маркус о подробностях. Но разумеется, если вы хотели как можно больше узнать о Жаклин, чтобы написать правдивый портрет, значит, уже заметили что-то неладное и задались вопросом… Он с трудом заставил себя кивнуть, хотя в эту минуту сознавал отчаянную необходимость поразмыслить. – Как это случилось? Чем было вызвано падение? Миллисент нахмурилась и растерянно прикусила губу. У Джерарда создалось впечатление, что он сделал неверный шаг. Но какой именно? – Все посчитали это несчастным случаем, – осторожно пояснила Миллисент. – Все остальное… собственно, никто ничего другого не предполагал. Неизвестно по какой причине она раскраснелась и, к его досаде, поспешно вскочила. – Теперь вы понимаете, почему Жаклин не может заставить себя зайти в этот сад. Не знаю, сумеет ли она когда-нибудь там появиться. Пожалуйста, не вынуждайте ее. – Ни в коем случае, – заверил Джерард, тоже поднимаясь. Миллисент немедленно шагнула к двери. – А теперь мне пора. Надеюсь, вы помните, что сегодня мы ужинаем у Фритемов? Экипаж будет подан в семь. – Да, спасибо. Джерард проводил ее до двери. Не дожидаясь, пока он повернет ручку, она сама открыла дверь и стала спускаться по узкой лестнице. – Помните, в семь, – окликнула она, исчезая внизу. Джерард прислонился к косяку, гадая, почему Миллисент неожиданно решила, будто сказала чересчур много. Что же она выдала, сама того не желая? Но, по его мнению, она почти ничего не сказала. Ровно столько, чтобы он понял, сколько еще придется выведывать. – Боже милостивый! Так она погибла, упав с террасы? – Так по крайней мере утверждает Миллисент. Сомневаюсь, что она это придумала. Джерард улегся на край кровати Барнаби, наблюдая, как приятель рассеянно возится с галстуком. Барнаби опустил подбородок, искусно смяв складки, и искоса взглянул на друга. – Хочешь сказать, что в связи с ее смертью возникли какие-то вопросы? – Нет, я попытался было узнать, но… – Джерард манерно повысил голос, подражая Миллисент: – Все остальное… собственно, никто ничего другого не предполагал. – И уже обычным тоном добавил: – Все это было произнесено с расширенными глазами и видом, явно свидетельствующим, что, хотя вслух никто ничего не предполагал, на уме у каждого вертелся один и тот же вопрос. – Тайна! – Глаза Барнаби блеснули. – Возможно. Джерард не был так уж убежден, стоит ли наводить Барнаби на след, но ему просто необходимо узнать больше, а его друг – мастер выпытывать чужие секреты. – Я спросил Комптона, что он слышал. Очевидно, покойную леди Трегоннинг любили все, кто ее знал. Общепринятая версия такова: она перегнулась через перила террасы, чтобы разглядеть что-то в саду Ночи, потеряла равновесие и упала. Трагическая, достойная сожаления случайность, но ничего больше. Нет ни малейшего сомнения в том, что падение стало причиной смерти: шея несчастной была сломана. По крайней мере слуги твердят именно это. – Обычно они знают больше хозяев, – пробормотал Барнаби, натягивая фрак. – Верно, – кивнул Джерард, садясь. – Однако, если нет никаких сомнений в причине смерти, что же заставило ее перегнуться через перила? Это обстоятельство – единственное, что может объяснить столь необычную реакцию Миллисент. Старательно размещая по карманам платок, часы и другую мелочь, Барнаби задумчиво хмыкнул: – Самоубийство? В таких случаях это первое, что приходит на ум. Джерард поморщился и встал. – Вполне вероятно. Миллисент пришла просить меня, чтобы я не заставлял Жаклин идти в сад Ночи, потом вдруг поняла, что чересчур много открыла… да, должно быть, именно так. Он направился к дверям; было почти семь вечера. Барнаби поспешно догнал его. – Но… Взявшись за ручку двери, Джерард обернулся и посмотрел в глаза друга. – Мне необходимо знать правду. Какова бы она ни была. Но по вполне очевидным причинам я не могу расспрашивать Жаклин. Барнаби с ухмылкой хлопнул его по спине. – Предоставь это мне, посмотрим, что я смогу сегодня узнать. Наверняка среди присутствующих найдутся злые языки, которым не терпится сообщить вновь прибывшим то, что давно уже известно остальным. Джерард, покачав головой, ступил через порог. – Только не обставляй все так, словно мы ведем расследование. – Доверься мне, – объявил Барнаби, закрывая дверь. – Я буду олицетворением скрытности и благоразумия. Джерард направился к лестнице, ожесточенно споря с собой. И все-таки сдался. – Есть кое-что еще. – Да? И что именно? – Мне необходимо знать, почему Жаклин до сих пор не замужем. Двадцать три года, привлекательна, единственная наследница Трегоннинга. Даже похороненная в этой глуши, она должна иметь поклонников. И где же они? Пока что мы не слышали о таковых. Неужели все дело в смерти матери? – Интересное наблюдение. Они добрались до верхней площадки, и Барнаби послал другу жизнерадостно-испытующий взгляд: – Только скажи мне: значит, ветер дует именно в эту сторону? – Избавь меня от своих намеков, – фыркнул Джерард, принимаясь спускаться. – Мне необходимо узнать как можно больше. Для портрета. – Ну, узнать подобные вещи не слишком сложно. – Только помни: главное – осмотрительность и скрытность. – Как всегда. Мы знакомы много лет. – Именно поэтому я тебе и напоминаю. Собственно говоря, Джерард боялся не столько болтливости Барнаби, сколько его энтузиазма. Погрузившись с головой в расследование очередного дела, Барнаби был склонен забывать о таких мелочах, как женская проницательность и правила общепринятой морали. Окруженный компанией гостей, среди которых была и Жаклин, Джерард одним глазом следил за Барнаби, кравшимся по гостиной Фритемов. Сразу видно, что охотится за информацией. И он ее получит: трудно не довериться человеку с такими ясными глазами, веселой улыбкой и безупречными манерами! Джерард тоже попытался кое-что разведать, тем более что леди Фритем пригласила немало местных дворян. Оставаясь рядом с Жаклин, он легко мог распознать ее реакцию на прибывающих гостей. Пожимая руки и приветствуя новых знакомых, он исподтишка наблюдал за девушкой. Внешне она держалась уверенно и безмятежно, но при этом оставалась сдержанной и эмоционально замкнутой, словно сторонилась присутствующих, и хотя была прекрасно знакома со всеми, очевидно, считала нужным сохранять дистанцию. Теперь, узнав об обстоятельствах смерти ее матери, Джерард задался вопросом, уж не создала ли девушка некий внутренний барьер, защиту, сквозь которую не могли проникнуть посторонние, чтобы больно ранить ее. Но зачем им ранить ее? И ранили ли ее эти люди? Если да, то каким образом? Он стал присматриваться пристальнее, не к Жаклин, а ко всем остальным. Наблюдал, анализировал, словно вдруг почувствовал необходимость держаться настороже. Кроме лорда и леди Фритем и их детей, здесь присутствовала вся семейка Майлзов: муж, жена, их сын Роджер и обе мисс Майлз, Клара и Роуз. Суровая миссис Элкотт и ее супруг отсутствовали, что было неудивительно. Зато прибыли мистер и миссис Хэнкок с двумя дочерьми, Сесили и Мэри, местный сквайр сэр Хамфри Кертис, вдовец, сопровождавший свою сестру, мисс Амабел Кертис. Кроме того, на вечере присутствовали лорд Треуоррен, местный землевладелец, с женой и двумя сыновьями, Джайлзом и Седриком, и, разумеется, Митчел Каннингем и Миллисент. – Мистер Деббингтон, вы просто обязаны высказать свое мнение о садах Хеллбор-Холла, – заявила леди Треуоррен, высоко вскинув голову и близоруко оглядывая компанию. – Миллисент рассказала, что вы сегодня прогулялись по ним. Станете их рисовать? – В свое время обязательно, что же до моего мнения… очень сложно высказаться по поводу столь уникального явления. Во всяком случае, это лучший источник вдохновения для любого пейзажиста, который я когда-либо видел. – Миллисент, дорогая, вы должны упросить Маркуса хотя бы иногда открывать сады для всеобщего обозрения, – не унималась леди Треуоррен. – Какой смысл иметь замечательные сады, если никто их не видит? Миллисент пробормотала, что совершенно согласна с многоуважаемой леди. – Уверена, что интерес, который вызовут работы мистера Деббингтона, поможет убедить Маркуса. Джерард вернул улыбку Миллисент, но его внимание отвлекла леди Треуоррен и несколько странное выражение ее лица. Она смотрела в ту сторону, где ее старший сын Джайлз разговаривал с Жаклин. До Джерарда доносились обрывки беседы. Джайлз вежливо осведомлялся, не захочет ли Жаклин присоединиться к веселому обществу, решившему прокатиться верхом в Сент-Джаст с утра пораньше. Джайлз, казавшийся довольно славным малым, радостно улыбнулся, когда Жаклин приняла приглашение. А вот его мать явно заволновалась. Джерард видел нечто подобное раньше, обычно на лицах заботливых маменек, стремящихся защитить дражайших сыночков от очередной охотницы за мужьями. Однако Джайлза трудно было назвать ребенком, и Жаклин – вовсе не охотница за мужьями. Тем не менее леди Треуоррен немедленно обернулась к молодым людям и Миллисент, словно желая предупредить ее и попросить немедленно прервать всякие отношения между Жаклин и Джайлзом. Но Миллисент, обсуждавшая с лордом Треуорреном прекрасную погоду, ничего не заметила. Джерард тоже что-то спрашивал и что-то отвечал, не сводя при этом глаз с леди Треуоррен. И точно: едва представился подходящий случай, как она взяла под руку старшего сына, извинилась и повела его к другой компании. Место Джайлза немедленно занял Роджер Майлз. – Очень, – кивнул Джерард, отвечая на вопрос о столице. – В конце лета там всегда стоит ужасная жара. С этими словами он чуть отодвинулся, ища глазами миссис Майлз. Интересно, отреагирует ли и она так же, как леди Треуоррен? В этот момент в дверях появился дворецкий Фритемов. – Леди и джентльмены, – произнес он с величественным поклоном. – Ужин подан. Последовала обычная в таких случаях легкая суматоха. Леди Фритем ловко расставила гостей по парам. Барнаби выпало провожать к столу Клару Майлз, после чего леди Фритем выхватила из толпы Джерарда и, взяв его под руку, повела на другой конец комнаты. – Миллисент упоминала, что вам следует как можно больше времени проводить с Жаклин, – пробормотала она, – чтобы написать достойный портрет. Но сегодня не время для работы. Я попросила Элинор развлечь вас. Значит, сегодня ему выпало сидеть рядом с ее дочерью. Джерард согласно улыбнулся и взял руку Элинор, гадая, какие возможности предоставит ему такое соседство. Когда они вошли в длинную столовую, оказалось, что леди Фритем все устроила как нельзя лучше. Вероятно, вовсе не собираясь угождать ему и скорее всего по своим собственным соображениям она посадила его прямо напротив Жаклин. Джерард облегченно вздохнул. Просто идеально! Значит, он не сможет с ней беседовать, но пока что это и не обязательно. Главное – понаблюдать за леди Треуоррен и миссис Майлз, мамашами молодых джентльменов. Получилось так, что Жаклин сидела между Роджером Майлзом и Седриком Треуорреном. Все трое казались почти ровесниками, следовательно, по мнению Джерарда, и Роджер и Седрик были слишком молоды для Жаклин. Судя по дружеской болтовне, они знали друг друга много лет и находились в приятельских отношениях. Не более того. Сам Джерард оказался между Элинор и Сесили Хэнкок. Глаза молодых дам возбужденно блестели: обе были готовы из кожи вылезти, чтобы развлечь гостя. Поэтому он, очаровательно улыбаясь, стал расспрашивать о местных достопримечательностях. Ужин проходил очень весело. Обе девушки открыто старались завладеть его вниманием, но Джерард продолжал исподтишка наблюдать за леди Треуоррен и миссис Майлз. Дамы сидели друг против друга на дальнем конце стола. Приходилось то и дело оборачиваться к Сесили, чтобы увидеть леди Треуоррен, но благодаря нескрываемо дерзким попыткам девушки завоевать столь блестящего джентльмена это удалось довольно легко скрыть. Оказалось, что леди Треуоррен куда меньше волнует оживленная беседа младшего сына с Жаклин: вероятно, она знала, что между ними нет ничего серьезного. А вот миссис Майлз… Уже подали десерт, когда Джерард сумел разглядеть мимолетную озабоченность на ее лице. Ту же самую материнскую тревогу, что и у леди Треуоррен. Миссис Майлз, по-видимому, куда лучше последней умела скрывать свои эмоции, и все же Роджер был ее единственным сыном. Когда он вместе с Жаклин и Седриком смеялся какой-то шутке, она подалась вперед и глянула в их сторону: не осуждающе, но обеспокоенно. Увидела, в чем дело, снова отвернулась, промокнула губы салфеткой, слегка нахмурилась… но тут к ней обратился лорд Фритем, и она что-то ответила. Джерард немедленно заговорил с Сесили. Как раз вовремя, чтобы увидеть ее самодовольный, злорадный взгляд, брошенный сначала в сторону Элинор, потом – на Жаклин. Наконец Сесили уставилась на него, положительно источая то, что сама считала чувственным обольщением. Похоже, он упустил нечто такое, что следовало бы задавить в самом зародыше. – Право, не понимаю, – мурлыкала Сесили, наклонившись ближе, – почему так уж необходимо рисовать Жаклин: что ни говори, а всем известно, что у нее совершенно немодные волосы. Но теперь, когда вы приехали сюда, осмелюсь предположить, наверняка станете искать других дам, достойных вашей кисти, чтобы не тратить время зря. – Коснувшись кончиками пальцев идеально причесанных белокурых локонов, она улыбнулась и кокетливо захлопала ресницами. – Буду очень счастлива позировать вам. Джерард едва удержался от неуместной откровенности и не высказал, что она принадлежит именно к тому племени девиц, которых он опасался как огня и поэтому ежедневно молил Господа не посылать ему подобных заказов. Вряд ли стоит объяснять, что, если он напишет ее, все дурные черты характера, к которым, несомненно, относились злоба и подлость, проявятся в выражении ее хорошенького личика. Нет-нет, лучше промолчать. Иначе она завизжит, упадет в обморок или обвинит его в чем-то гадком. И все же благодаря ее довольно громкому шепоту, который – в чем он был совершенно уверен – предназначался для ушей окружающих, все ждали его ответа. Элинор рассерженно сверкнула глазами, Митчел Каннингем, сидевший по другую сторону от Сесили, мучительно покраснел, но жадно прислушивался к каждому слову. Жаклин спокойно обернулась к Роджеру и что-то сказала, вовлекая в разговор и Седрика, и Мэри – спокойную, совершенно непохожую на сестру девушку. Но хотя беседа между ними и завязалась, они, сами того не желая, тоже прислушивались. Джерард мгновенно понял, что происходит и чего пытается добиться девица. И поэтому мягко улыбнулся Сесили: – Боюсь, мисс Хэнкок, что художники вроде меня не любят следовать моде. Тон его был ощутимо холодным, интонации – нескрываемо снисходительными. Чуть поколебавшись, он довольно громко добавил: – Мы сами законодатели мод. С этим он повернулся к Элинор и задал ей какой-то вопрос насчет Сент-Джаста, оставив Сесили бессильно кипеть от злобы. Несколько минут она молчала. Потом Джерард услышал вежливый вопрос Митчела, обращенный к ней. Сесили что-то тихо ответила. Джерард неожиданно встретил устремленный на него взгляд Жаклин, благодарный и одновременно озадаченный. Только вот почему? Он понятия не имел. Вскоре леди Фритем поднялась и увела дам из комнаты. Джентльмены пересели поближе к тому месту, где восседал лорд Фритем, перед которым поставили бренди и портвейн. К удивлению Джерарда, Джордан Фритем обогнул стол, чтобы сесть рядом. Оба налили себе портвейна из ходившего по кругу графина. – Что я слышал о Бентинке, мистер Адер? – обратился лорд Фритем к Барнаби. – Похоже, глупец нажил себе немало хлопот. Барнаби немедленно пустился в сильно приукрашенный рассказ о недавней и, возможно, последней попытке Сэмюела Бентинка, лорда Мейнуорринга, вступить в законный брак. Джерард, уже дважды слышавший версию Барнаби, погрузился в свои мысли. Впрочем, его друг был таким занимательным рассказчиком, что не мешает послушать историю еще раз. Однако Джордана Фритема явно что-то беспокоило. Он не находил себе места и наконец, наклонившись к Джерарду, понизил голос: – Смотрю, старикашка Трегоннинг сделал весьма удачный ход, убедив вас приехать в наш Богом забытый угол, чтобы написать портрет Жаклин. Джерард удивленно вскинул брови, не понимая, что хочет сказать Джордан. Последнему было уже около тридцати лет, но Джерард отказывался считать его своим ровесником: бесконечное высокомерие, снисходительное отношение к окружающим, неизменно капризное выражение лица явно указывали на незрелость ума и духа. История Барнаби все продолжалась, и Джерарду стало любопытно, куда клонит Джордан. – Я вообще редко пишу портреты. Джордан кивнул, глядя при этом не на Джерарда, а куда-то вдоль стола. – Понимаю. В действительности вас интересуют сады. Весьма счастливое обстоятельство, что Трегоннинг в качестве приманки смог предложить вам доступ туда. Джерард слегка нахмурился. На что, черт возьми, намекает Джордан? – Приманки? Джордан искоса глянул на него, но тут же принялся изучать бокал с портвейном. – Что же, ни для кого не секрет, по крайней мере для тех, кто хорошо знаком с семьей, с какой целью Трегоннинг хочет получить этот портрет. – А вы и ваши родные хорошо знают Трегоннингов? – спросил Джерард. – Разумеется, – буркнул Джордан. – Ваш отец упоминал, что сами вы родом из Суррея. – Да, как и Мирибель, покойная жена Трегоннинга. Она и моя мать были соседками и лучшими подругами. Потом обе вышли замуж, и Мирибель перебралась сюда. Но через несколько лет она и мама устали от переписки, и, поскольку Трегоннинг не желал покидать Хеллбор-Холл, мама убедила отца купить Тресдейл-Мэнор, и… вот мы здесь. Он широким жестом обвел столовую и осушил бокал. Джерард заметил иронически искривленные губы и неприязненный тон. Интересно, знает ли Джордан, насколько явно его нежелание быть похороненным в деревне, вдали от блестящего общества? Возможно, и знает, только ему все равно. – Вы пробыли в Хеллборе целый день. Вполне достаточно, чтобы понять, в какой мавзолей он превратился. Мирибель была жизнью этого дома. Они с мамой постоянно устраивали вечеринки и балы, большей частью здесь, но веселья хватало на оба дома: даже Трегоннинг иногда улыбался. Джордан поставил бокал и потянулся к графину. Он еще не был пьян. Всего лишь навеселе. Джерард, не отвечая, молча ждал. Как он и надеялся, Джордан продолжил свой рассказ: – Потом Мирибель умерла. Неожиданно, без всяких причин упала с террасы. С тех пор в округе почти не устраивают вечеринок. – Он снова скривил губы, мрачно оглядел комнату и уже спокойнее добавил: – Конечно, все представили как несчастный случай. Вот оно! Джерард застыл, ошеломленный своим открытием. Теперь он понял, зачем Трегоннингу понадобился портрет. Понял, почему Трегоннинг был так убежден, что Джерард – единственный, кто способен этот портрет написать, что не задумался прибегнуть к шантажу. Понял, почему Жаклин считает, будто портрет его кисти – именно то, что требуется ей и отцу. Недаром она столь большое значение придавала необходимости показать, какова она на самом деле… Подняв стакан, Джерард глотнул превосходного портвейна лорда Фритема… и едва ощутил вкус. И все же неожиданный взрыв чувств, столь же внезапное озарение ничуть не отразились на его лице, за что он был крайне благодарен Кинстерам. Не хватало еще выдать себя перед швалью вроде Джордана Фритема! – Интересно… Всякий, кто хоть немного знал его, поостерегся бы, услышав этот ледяной голос. Джордан поднял глаза, явно не понимая, что к чему. Джерард снова выпил и вопросительно поднял бровь. – Насколько я понял, все присутствующие знают о причине, по которой мне поручено написать портрет мисс Жаклин? Как он ни старался сдержать рвущийся наружу гнев, ему это не слишком хорошо удалось. Даже Джордан почуял что-то неладное и встрепенулся было. Но тут же слегка пожал плечами. – Я же сказал: все, кто хорошо знаком с семьей Трегоннингов. – Значит, большинство тех, кто сегодня здесь собрался. – Только не молодежь вроде девушек, Роджера и Седрика. – Понятно. Джерард неожиданно уверился, что и в самом деле все понял. Лорд Фритем выбрал именно этот момент, чтобы отодвинуть стул. Барнаби закончил рассказ: тут же последовали соответствующие замечания и комментарии. – Весьма забавно, мистер Адер. А теперь нам пора. Думаю, дамы уже заждались, – заметил сияющий лорд Фритем, вставая. Послышался скрежет стульев о паркет. Джентльмены поднялись. Лорд Фритем принялся отдавать распоряжения дворецкому. Джерард вместе с остальными направился к двери, но при этом намеренно отстал. Барнаби подошел к нему. Они плелись в хвосте компании. Лорд Фритем остался в столовой, вне всякого сомнения, собираясь догнать остальных. Друзья замедлили шаг. – Что случилось? – спросил Барнаби. Джерард метнул на него раздраженный взгляд: Барнаби был одним из немногих, способных заметить его состояние. – Я только сейчас узнал кое-что неприятное, но это слишком сложно, чтобы объяснить на ходу. А ты? Разнюхал что-то новенькое? – Не о гибели леди Трегоннинг, а о поклоннике Жаклин. – У нее есть поклонник? – Не есть, а был. Сын местного землевладельца, славный парень, прекрасная партия. Очевидно, они симпатизировали друг другу, со дня на день ожидалось объявление о помолвке… а потом он исчез. – Исчез? Джерард уставился на Барнаби. Тот мрачно кивнул: – Просто взял и исчез. Как-то раз навестил Жаклин, после чего пошел на конюшню, и по сей день его никто не видел. – Господи Боже! – пробормотал Джерард, глядя перед собой. – Именно. Они остановились перед дверью гостиной и оглянулись. И увидели приближавшегося гостеприимного хозяина. Оба поколебались, и Барнаби пробормотал: – Как странно, что эти два необъяснимых события случились в одном доме, не находишь? – Нахожу, – вздохнул Джерард, входя в гостиную. Он стал искать глазами человека, которого хотел допросить самолично. Но Митчела Каннингема нигде не было видно. Миссис Хэнкок и мисс Кертис, сидевшие на диване, мгновенно заметили его и окликнули. Джерарду волей-неволей пришлось подойти. Он поболтал с ними, пока сестры Майлз и Мэри Хэнкок развлекали общество игрой на фортепиано и пением. Митчел не появлялся. Время шло, а его все не было. Уставший ждать Джерард пристально оглядел собравшихся и отметил отсутствие Элинор Фритем. Не прошло и нескольких минут, как шторы в конце комнаты шевельнулись и вошла Элинор, как всегда неотразимая, с длинными белокурыми волосами, обрамлявшими ангельское личико, и стройной хрупкой фигуркой. Конечно, неземной ее вряд ли назовешь, и все же было в ней нечто не от мира сего. Кроме того, она тоже была не замужем и даже не обручена. Джерард угрюмо наблюдал, как Элинор приблизилась к Жаклин и взяла ее под руку жестом, говорившим о старой дружбе. Учитывая все его нынешние подозрения, Джерард усомнился в столь явной близости. Жаклин стояла вполоборота к нему, так что ее реакции он не видел. Джерард снова оглядел комнату и уже собирался отправиться на поиски, когда те же шторы, из-за которых возникла Элинор, снова шевельнулись и в комнате появился Митчел Каннингем. Джерард поспешно изменил направление и перехватил Митчела, прежде чем тот успел присоединиться к остальным гостям. – Можно перемолвиться с вами словечком, Каннингем? – осведомился он и, увидев озадаченное лицо Митчела, добавил: – Это насчет портрета. Митчел достаточно часто общался с Джерардом, чтобы распознать истинное значение его сухого тона. Недовольно поджав губы, молодой человек кивнул: – Разумеется. Джерард свернул к высоким стеклянным дверям, выходившим на террасу. – Нам придется поискать более уединенное место. Каннингем последовал за ним. Когда они вышли на террасу, Джерард огляделся. Та дверь, через которую прошли Митчел и Элинор, находилась в густой тени деревьев. Теперь ему стало ясно, почему Джордан Фритем вел себя в отношении сестры как собака на сене, особенно каждый раз, когда Каннингем подходил ближе. Вряд ли ему льстила мысль о простом управляющем в качестве зятя. Каннингем заметил взгляд, брошенный на дальнюю дверь. Джерард даже не дал себе труда скрыть свои наблюдения; впрочем, честолюбивые надежды молодого человека вряд ли его касались. – Я обнаружил, – начал он, – что за настойчивыми требованиями лорда Каннингема написать портрет дочери кроется нечто иное, чем обычное восхищение моим искусством. Каннингем смертельно побледнел. Даже в полумраке было заметно, как он нервничает. – Э… видите ли… – Вижу, – перебил Джерард, усилием воли держа себя в руках. – Вижу, что вы об этом знаете. У меня один вопрос: почему никто не позаботился сказать мне правду? Каннингем судорожно сглотнул и вскинул голову. – Я советовал сказать вам, но лорд Трегоннинг запретил. – Почему? – Потому что не был уверен, как вы отреагируете на его доводы. Боялся, что в подобных обстоятельствах вы откажетесь писать портрет. А позже, когда вы приняли заказ… не хотел влиять на ваше мнение. Джерард из последних сил старался не выказать захлестнувшей его ярости. Ситуация была более чем возмутительна… и все же… он не мог повернуться и уйти. – А мисс Трегоннинг знает, чего ждет ее отец от портрета? Каннингем даже отшатнулся. – Полагаю, что нет… но наверняка сказать не могу. Она не обсуждала это со мной. – Ясно. Его трясло от гнева, мысли беспорядочно метались. Есть ли выход из этого положения? Представить только, что Трегоннинг мог питать подобные подозрения в отношении родной дочери! А Жаклин?! Зная о планах отца, так покорно согласилась выполнить его желания?! Немыслимо! Как могла она смириться, признать резонность подобных подозрений?! Как могла спокойно принять известие о том, что он, совершенно чужой человек, имеет право судить ее? Как посмела она… они… возложить на него подобное бремя? Джерард был в бешенстве, но все еще сдерживался. Мрачно уставясь в бледное лицо Каннингема, он кивнул: – Прекрасно. Поскольку лорд Трегоннинг не желает, чтобы я знал о его намерениях, лучше не сообщать ему о нашем разговоре. Адамово яблоко Каннингема чуть дернулось. – Как пожелаете, – кивнул он. – Предлагаю забыть, что этот разговор вообще имел место. И я… – он снова подчеркнуто глянул в конец террасы, – я сделаю то же самое. Каннингем с очередным нервным кивком повернулся и направился в гостиную. Выждав немного, Джерард последовал за ним. Остановился на пороге и отыскал взглядом Жаклин Трегоннинг. Ему не терпелось вернуться в Хеллбор-Холл. Глава 5 Званый ужин подходил к концу. Джерард и Барнаби вместе с Миллисент и присмиревшим Митчелом поблагодарили хозяев и покинули Тресдейл-Мэнор, отправившись домой в старомодном экипаже лорда Трегоннинга. Расстояние было невелико: Тресдейл-Мэнор стоял по соседству, но поскольку тяжелую карету тянули только две лошади, дорога заняла почти полчаса. Джерард сидел рядом с Барнаби и напротив Жаклин. Ее колени, прикрытые тонким шелком, при каждом толчке легонько касались его ног. Но не это лишало ее равновесия, а его неотрывный взгляд. Он понимал, что ей неловко, но сейчас это не имело ровно никакого значения. Джерарду требовались ответы на бесчисленные вопросы, и она знала самые важные. «Именно то, что нужно мне… моему отцу…» Она знала; он хотел услышать это из ее уст. Они добрались до дома, вошли в холл и остановились, чтобы пожелать друг другу спокойной ночи. Джерард склонился над рукой Жаклин, сжал, поймал ее взгляд и отступил. Она не знала, что он задумал, но по крайней мере теперь будет настороже. Взгляд, которым она ответила ему, прежде чем подняться наверх вслед за Миллисент, подтвердил это. Митчел кивнул Джордану и Барнаби и быстро зашагал по коридору. Приятели последовали примеру дам. Галерея, начинавшаяся от верхней площадки, превратилась в смешение лунного света и теней. Женщины свернули вправо, Джордан и Барнаби направились налево, к своим комнатам. Джерард вытянул руку, остановив Барнаби, и оглянулся. Убедившись, что Жаклин и Миллисент ушли достаточно далеко, он прошептал: – Ты что-нибудь узнал о поклоннике? – Только то, что он исчез года два с половиной назад, когда Жаклин было двадцать лет. И хотя формального объявления о помолвке не делалось, она надела полутраур. Потом, четырнадцать месяцев назад, умерла ее мать, что объясняет отсутствие других поклонников. – А что ты слышал о гибели ее матери? – Ничего. Просто не представилось возможности узнать. Нужно подольститься к другим дамам. – Тут ты прав, – вздохнул Джерард, снова оглядываясь на Жаклин и Миллисент. – Увидимся завтра, – бросил он и, развернувшись, бесшумно пошел следом. – Эй! – шепотом воскликнул Барнаби. – Завтра, – вполголоса повторил он, продолжая идти. Дошагал до коридора и увидел, что там никого нет. Но в самом конце виднелся еще один коридор. Джерард поспешно метнулся туда и осторожно заглянул за угол, в следующее крыло. И увидел, как Жаклин остановилась у одной из дверей, что-то сказала Миллисент, которая пошла дальше. Жаклин открыла дверь и вошла. Джерард оставался на месте, наблюдая, как темная фигура Миллисент тает во мраке. Наконец она тоже остановилась, открыла дверь и вошла. Джерард выждал, пока замок не щелкнул, и стал красться по коридору. Ненадолго замер у двери комнаты Жаклин, резко, но не слишком громко стукнул дважды, и дверь почти сразу же открылась. На него ошеломленно уставилась молоденькая горничная. Джерард попытался заглянуть через ее плечо. – Холли! Кто там? – спросила Жаклин. Глаза Холли растерянно округлились. – Э… это… За ее спиной появилась Жаклин. Она успела снять украшения, но еще не распустила волосы. При виде Джерарда она тоже лишилась дара речи. Джерард не обратил внимания на горничную, зато повелительно поманил Жаклин к себе: – Мне нужно поговорить с вами. Его тон не допускал ни малейших возражений: очевидно, он пришел не затем, чтобы предложить тур вальса при лунном свете. Девушка мгновенно насторожилась, но все же шагнула к двери. Маленькая горничная поспешно отскочила в сторону. Жаклин оперлась о дверной косяк. – Вы хотите говорить со мной сейчас?! – Именно сейчас, – кивнул Джерард и, подавшись вперед, сжал ее пальцы. Она даже не попыталась вырваться. – Подождите здесь. Ваша госпожа скоро вернется, – велел он горничной и потянул Жаклин за собой. Та было приоткрыла рот, но получила в ответ неприкрыто взбешенный взгляд и сочла за лучшее промолчать. Джерард бесцеремонно протащил ее по коридору, сначала в галерею, потом – к боковой лестнице, которая вела прямо на террасу. Они оказались рядом с гостиной, прямо напротив парадной лестницы, по которой можно было спуститься в сады, к дорожке, вьющейся через сад Ночи. Только сейчас Жаклин попыталась освободиться. – Нет! Только не туда! – А что, ваша мать умерла ночью? – Нет, – помедлив, ответила Жаклин. – Скорее вечером. – Значит, вы сами не знаете? – нахмурился Джордан. Жаклин покачала головой: – Ее нашли, когда только-только стемнело. На миг ее лицо исказилось болью. Глаза мгновенно потемнели и словно заволоклись дымкой. Джерард коротко кивнул и продолжал неумолимо тащить ее по террасе, прочь от главной лестницы. Жаклин все поняла и неохотно последовала за ним. – Куда мы идем? – Куда-нибудь, в относительно открытое место. Где их увидит каждый, кому вздумается выглянуть в окно. Где никому не удастся их подслушать. Тогда все приличия будут соблюдены. Они останутся наедине, но не собираются прятаться. И никто не осудит их за тайную беседу среди ночи. – Сад Афины вполне подойдет. Английский сад, менее всего подходящий для обольщения. Да и обольщение – последнее, что было у него на уме. Сад Афины – место, где любой намек на мудрость не пройдет даром. Жаклин, смирившись, последовала за ним через всю террасу, подобрала юбки и поспешно спустилась по ступенькам, ведущим в сад Афины. Одного взгляда, брошенного на нее, когда она уже собиралась протестовать, оказалось вполне достаточно, чтобы убедиться в необходимости во всем угождать похитителю, независимо от того, что взбрело ему в голову. Очевидно, он узнал о гибели ее матери, и скоро она поймет, что именно ему удалось пронюхать. Несмотря на сковавшее ее напряжение, с трудом подавляемый Джерардом гнев, резкие речи, несмотря на силу пальцев, сжимавших ее руку, она не испытывала ни малейшей тревоги, ни малейшего волнения, когда позволяла ему увести ее из комнаты в глубину садов посреди ночи. Правда, здесь было не так уж темно. Пока они шли по усыпанной гравием дорожке между аккуратно подстриженными кустами и геометрически посаженными оливковыми деревьями, луна заливала все окружающее желтоватым светом. Скоро они остановились в центре сада, в круге между четырьмя длинными прямоугольниками. Джерард выпустил руку Жаклин и повернул девушку лицом к себе. Его глаза, казавшиеся сейчас совсем черными, вонзились в нее, как два кинжала. – Вы знаете, почему ваш отец хотел, чтобы я, именно я нарисовал ваш портрет? – Да, – буркнула она, вскинув подбородок. – Как вы узнали? Потому что она и Миллисент затеяли весь этот план, и Миллисент удалось уговорить отца обратиться к Джерарду Деббингтону. Но она скорее умрет, чем признается. По крайней мере пока не узнает, почему он так зол. – Он не говорил мне… но когда я узнала о вашей репутации, его… намерения было нетрудно угадать. – Нетрудно? Только вам? Или другим, интересующимся тайной гибели вашей матери? Знакомые клещи медленно сжали грудь, она постаралась не обращать на них внимания. – Полагаю, и другим тоже, хотя я не слишком об этом задумывалась. – А вот они, несомненно, подумали. Вполне вероятно… но он так злобно шипел, что она побоялась отвечать. После долгого, мрачного молчания он резко бросил: – Давайте снимем перчатки. Девушка удивленно подняла брови. – Будем говорить прямо, – пояснил он. – По неясной мне причине люди подозревают, что вы каким-то образом стоите за смертью леди Трегоннинг, то есть за ее падением с этой террасы. Он круто развернулся и принялся бродить между клумб. – Ваш отец, будучи одним из тех, кто считает, будто портретисты обладают способностью видеть истину за красивыми фасадами, заказал мне ваш портрет, свято убежденный, что я сумею разглядеть и показать всему миру вашу вину или невиновность. Едва сдерживаемый гнев… нет, ярость пропитывала каждое решительное, размашистое движение, звенела в голосе, в холодных, коротких словах. Повернувшись, он направился обратно и остановился перед ней. – Я прав? Жаклин бесстрашно посмотрела ему в глаза, перед тем как кивнуть: – Абсолютно. На какое-то мгновение ей показалось, что он сейчас взорвется. Но Джерард отскочил как ошпаренный и воздел глаза к небу, словно взывая к богам, чьи сады их окружали. – Во имя неба, почему? – завопил он, пронзив ее яростным взглядом. – И почему отец вас заподозрил? Как он мог вас заподозрить? Вы не имеете со всем этим ничего общего. Жаклин ошеломленно уставилась на него, в полной уверенности, что земля под ногами покачнулась. Пришлось зажмуриться, но, когда она открыла глаза, выражение убежденности на его залитом лунным серебром лице нисколько не изменилось. Жаклин медленно выдохнула: обруч, сжимавший легкие, чуть ее отпустил. – Откуда вы знаете? Он знал. Совершенно точно. Вера в нее светилась в его глазах. Он уже видел правду там, где другие не могли ее разглядеть. Джерард нетерпеливо поморщился. Она сразу поняла, что он действительно в нее верит. – Я вижу… знаю. Не сомневайтесь: знаю. Он шагнул ближе, острым как бритва взглядом резанул по ее лицу. – Я видел много зла… и смотрел в глаза не одному человеку, олицетворявшему зло. Некоторые люди прекрасно это скрывают, но если провести с ними достаточно времени, они обязательно себя выдадут. От меня невозможно что-то скрыть. – Он немного помедлил, не отводя от нее глаз. – Я внимательно следил за вами, хотя и совсем недолго: меньше двух дней. За это время вы успели испытать множество эмоций, сложных и утонченных чувств, но я не увидел и тени порока. К этому моменту я бы успел понять. Но сейчас вижу нечто совершенно иное. Его голос неожиданно смягчился. Достаточно для того, чтобы она посмела спросить: – Что же вы в таком случае видите? Джерард нахмурился и покачал головой. – Я не слишком красноречив… но просто рисую то, что не могу выразить словами. Жаклин молчала, и Джерард пояснил: – Мне нужно знать, прежде чем я поговорю с ним, почему ваш отец считает, что вы каким-то образом виновны в гибели матери? – Но… о чем вы собираетесь с ним беседовать? – выдавила девушка, сгорая от дурных предчувствий. Он снова нахмурился и, судя по улыбке, едва сдерживал гнев. – Потому что не желаю быть ничего не подозревающей пешкой, которую он использует, чтобы судить собственную дочь. – Нет! – вскрикнула она, вцепившись в его рукав. – Пожалуйста… вы должны написать портрет! Вы согласились! Она была вне себя от отчаяния. Джерард резко вырвался и поймал ее руку. Они ощутила крепкое пожатие его пальцев. Прошло несколько мгновений, наконец он вздохнул, провел свободной рукой по волосам и пробормотал: – Не понимаю. Почему бы просто не сказать ему о своей невиновности? Не заставить его поверить вам? В конце концов он ваш отец. Сочувствие, неприкрытое и искреннее, звучало в его голосе. Сочувствие к ней. Как давно никто не предлагал ей столь безусловную и полную поддержку, более того – защиту! Ей хотелось закрыть глаза и наслаждаться всем, что обещал этот низкий голос. Но Джерард был сбит с толку и хотел понять… понять, чтобы писать ее портрет. Оглядевшись, Жаклин заметила скамью у центрального фонтана, сейчас безмолвного и спокойного. – Пойдемте сядем, я объясню, что случилось, и вы сами увидите, что происходит. Не выпуская ее руки, Джерард повел девушку к скамейке, дождался, пока она усядется, и сам сел рядом. Подался вперед, опершись локтем о колено, чтобы лучше видеть ее лицо, и стал ждать. Его близость невероятно ее смущала, но Жаклин, игнорируя постыдную слабость, деликатно откашлялась. – Отец… вы должны признать, что он в сложном положении. Он горячо любил мою мать: она воистину была светом его жизни. Когда она умерла, свет погас, и он потерял… потерял все связи с миром. В этом смысле он зависел от нее, и теперь ему вдвойне труднее смириться с ударом судьбы. Жаклин чуть помедлила, чтобы собраться с мыслями. – Мы с матерью прекрасно ладили. В некотором отношении я больше похожа на нее, чем на папу: не чураюсь развлечений, балов и вечеринок. Но мама ими жила. Развлечения были частью ее существования. И я с удовольствием участвовала в них. Но во мне есть много и от отца – я спокойно могу обходиться без шума и веселья. А вот маму тишина и бездействие сводили с ума. Легкая улыбка заиграла на ее губах при дорогих сердцу воспоминаниях. – Она была в восторге, когда Томас Энтуистл стал наносить нам визиты. Он сын сэра Харви Энтуистла, и, полагаю, его можно назвать моим поклонником. Мы собирались обвенчаться, решили объявить о помолвке… но тут Томас исчез. Мама очень расстроилась Я, разумеется, тоже. Но потом она посчитала, что мои неосторожные слова могли охладить чувства Томаса и побудить его уехать из страны. Это стало началом… Она нахмурилась, опустила глаза и пожала плечами. – Это стало началом растущего отчуждения. Никакой ссоры, просто она почему-то ко мне охладела. Я так и не поняла, что случилось. Возможно, со временем… но потом… Она судорожно вздохнула, подняла голову и уставилась прямо перед собой. – В тот день она поздно спустилась к завтраку… папа уже ушел в кабинет. Входя в столовую, она столкнулась с Митчелом. Потом он уверял, будто она выглядела так, словно не спала всю ночь. Видите ли, моя мать была красавицей, но малейшее недомогание сразу отражалось на ее лице. Я спросила, что случилось, но она поспешно ответила, что все в порядке. Очевидно, хотела, чтобы я не обращала внимания на ее состояние, поэтому я не настаивала. И вдруг она увидела, что на мне амазонка. Помню, как она смотрела на меня… вернее, на амазонку… это было так странно! Мама видела ее много раз, сама купила мне этот наряд, но в то утро воззрилась на него с такой брезгливостью… как на грязную кухонную тряпку. Она спросила, куда я собираюсь, и голос был сдавленным. Я сказала, что еду на прогулку вместе с остальными, и она… запретила мне выходить из дома. Я так опешила, что даже рассмеялась, но тут же поняла, что мама не шутит. Спросила почему, но она только качала головой и твердила, что мне нельзя ехать. Жаклин вздохнула. Мертвящее ощущение, которое всегда преследовало ее при воспоминании о том дне, медленно распространялось по венам. – Мы поспорили. Нужно сказать, очень горячо. Слуги, разумеется, слышали, и, думаю, Митчел тоже: его контора как раз напротив утренней столовой. Мама все время повторяла, что мне нельзя ехать на прогулку, без всяких доводов и объяснений. В конце концов она так вышла из себя, что я просто повернулась и оставила ее. Жаклин надолго замолчала. Джерард, погладив ее по руке, мягко спросил: – И что было дальше? – Я поехала кататься. – А она? Она упала с террасы? – Нет, – покачала головой Жаклин. – Это случилось позже. Мы с друзьями отправились в Сент-Джаст. Вернулась я только во второй половине дня и сразу поднялась к себе. Несмотря на быструю скачку, я была расстроена. Несчастна и растерянна. Я не знала, что будет дальше. Но не желала, чтобы со мной обращались как с младенцем, отдавали приказания и ожидали немедленного повиновения. Я бросилась на постель и заснула, а когда проснулась, приняла ванну, оделась к ужину и спустилась вниз. Отец тоже пришел: судя по всему, он ничего не знал о ссоре. Потом появился Митчел, и мы стали ждать маму. – Она беспомощно махнула рукой. – Но так и не дождались. Наконец отец послал за маминой горничной. Та прибежала и сообщила, что мама не пришла переодеваться к ужину. Только выпила чая в гостиной, но когда Тредл пришел за подносом, ее уже не было. Тредл предположил, что она гуляет на террасе или спустилась в сад. Тогда все решили, что она пошла гулять и, вероятно, подвернула ногу. Слуги отправились на поиски и осмотрели каждый сад. Сад Ночи был последним, поскольку он ближе всего к дому, оттуда можно услышать любой крик, и тот, кто находится там, слышит все, что происходит на террасе. Но она к тому времени уже была мертва. Джерард выпрямился, медленно погладил ее руку, пытаясь осмыслить все сказанное Жаклин. – Но я так и не понял, почему кто-то способен посчитать, будто вы виновны в смерти матери. Девушка рассмеялась. Тихо. Невесело. С болью в голосе. – Можно сказать, это подразумевается само собой. Просто потому, что других подозреваемых не было. И я… я и не подумала объявить о своей невиновности. Пока не стало слишком поздно. – Она тяжело перевела дыхание. – Сразу после… когда ее нашли, я была вне себя. Несмотря на странное отчуждение, мы были по-прежнему очень близки. Меня снедала тоска не только из-за ее смерти и ее причин, но из-за ссоры, из-за того, что мы расстались в гневе, а последние слова, которыми обменялись, были слишком ужасны. Голос девушки дрогнул. – Я целыми днями плакала. Не помню, что говорила тогда, но знаю одно: люди посчитали мое поведение доказательством вины. Джерард ощутил, как челюсти судорожно сжимаются. Откровенно и открыто грустить о матери, чтобы потом это использовали против тебя… Он проглотил едкие слова, вертевшиеся на языке. Она наконец разговорилась, сейчас не время прерывать ее исповедь. Жаклин продолжала тихо, но отчетливо, уставившись на сцепленные руки: – Мы все были в глубоком трауре. Я не выходила из дома три месяца и не принимала визитеров. И почти ничего не помню о том времени. Только то, что Миллисент приехала на похороны и осталась. Не знаю, что бы я делала без нее. Но в конце концов я снова стала вести прежнюю жизнь и только тогда осознала, что обо мне думают люди. Что это я столкнула маму с террасы! Сначала я смеялась, считая это чистым абсурдом. Не могла поверить, что кто-то способен думать подобным образом. Предполагала, что это одна из глупых случайностей, которые возникают и скоро забываются. Только ничего не забылось. Голос Жаклин креп. Сквозь боль и обиду пробивался гнев, подогревающий желание добиться своей цели и получить портрет. – Повторяю, к тому времени, как я это поняла, было слишком поздно. Я пыталась потолковать с отцом. Но он отказался обсуждать эту тему. Остальные – Фритемы, миссис Элкотт – вели себя как обычно и ничего не скрывали. Именно миссис Элкотт и дала мне понять, что происходит и почему все хотят, чтобы гибель мамы отнесли на счет несчастного случая. Они свято верили, что любое расследование укажет на меня как убийцу. Жаклин снова перевела дыхание и уже спокойнее продолжала: – Они воображают, будто таким образом защищают меня. Единственные, кто верят в мою невиновность, – это Миллисент, Джордан и Элинор. Правда, те, кто помоложе, ни о чем не подозревают или не имеют собственного мнения… но все остальные… мы пытались, но никто не желает даже упоминать о случившемся. В голосе девушки звенело давно копившееся раздражение; Джерард сжал ее пальцы. – Значит, пока вы были в глубоком трауре и не выходили из дома, вас судили, признали виновной и затем простили, с тем чтобы замять инцидент. – Именно! – Немного подумав, она поправилась: – Нет, не совсем. Соседи знали меня всю жизнь. Они не хотят верить, что я виновна. Но боятся, что так и есть. Поэтому и решили вообще избегать этого вопроса. Не хотят узнать, кто убил маму. Боятся, что преступницей окажусь я. Поэтому и объявили ее гибель несчастным случаем и полны решимости забыть обо всем. – Но вы этого не хотите. – Не хочу! – воскликнула она, сама не понимая, почему чувствует, что имеет право быть с ним полностью честной и откровенной. – Гибель мамы не была несчастным случаем. Но пока не смогу убедить их, что это не я толкнула ее вниз, они не станут искать настоящего убийцу. Она встретилась с ним глазами. И увидела, что он все понимает. Поэтому и продолжала, не отводя взгляда: – Джордан и Элинор сдались, но мы с Миллисент продолжали думать. Искать способы разубедить людей в моей виновности. Вот и вспомнили о портрете. Если он будет достаточно хорош, чтобы ясно показать мою невиновность… это единственный способ открыть людям глаза. – Так, значит, портрет – это ваша идея, – заключил он. Жаклин покачала головой: – Наша. У Миллисент ушло несколько месяцев на то, чтобы убедить отца в необходимости получить мой портрет. Она сумела доказать ему, что это своеобразный выход из положения: если он увидит, что я виновна, просто уничтожит его или скроет от посторонних глаз. Даже если портрет найдут, это еще не доказательство. Во всяком случае, не такое, чтобы обвинить кого-то в преступлении. Для него это единственная возможность положить конец своим страданиям. Он любит меня, но маму любил больше и терзается мыслями о том, что я могла ее убить, – хрипло пояснила она, но тут же откашлялась. – Через своих приятелей в городе Миллисент услышала о выставке в Королевской академии искусств и ваших портретах: словно сам Господь ее надоумил. Она назвала ваше имя папе. Ну… остальное вам известно. Джерард наконец отвел глаза и стал рассматривать стройные ряды олив. Камни фонтана, на которые он опирался, холодили спину, и это помогало ему собраться с мыслями, заново составить мнение о том, что происходит в Хеллбор-Холле. Все гораздо сложнее, чем он воображал, соглашаясь писать портрет дочери лорда Трегоннинга. Джерард не сомневался, что все сказанное Жаклин – правда. Он был искренне убежден, что она не умеет лгать. Мало того, ее история объясняла многое из того, что до сих пор было ему непонятно: например, странное, отчужденное поведение Трегоннинга и отношение окружающих к Жаклин. И ее отношение к окружающим. Все это время он держал ее руку. Прикосновение ее тонких пальцев помогало сосредоточиться и придать мыслям верное направление. – Но что, по-вашему, произойдет, когда портрет будет написан и выставлен на всеобщее обозрение? Как только люди усомнятся в обстоятельствах смерти вашей матушки… не посчитают ли они… – Он запнулся, прежде чем перефразировать вопрос. – Не могло это быть самоубийством? Жаклин яростно затрясла головой: – Нет! Никто из знавших маму не предположил бы ничего подобного. Она так любила жизнь! И с чего бы ей вдруг умирать по собственной воле? – Вы уверены? – Абсолютно. Никто даже не задавался этим вопросом. Несмотря на то что считали виновной меня и одновременно не желали, чтобы это было так. Они схватились бы за любую соломинку. Только не за эту. Пока мы не убедим их… что это не я… они не станут искать убийцу мамы. И настоящий преступник останется на свободе. Он понимал, что хотела сказать Жаклин, и все же для пущей верности уточнил: – Убийца вашей матери все еще здесь. Он из тех, кого вы хорошо знаете. Она спокойно смотрела ему в глаза. – Иначе и быть не может. Вы видели поместье. Согласитесь, не так-то легко проскользнуть сюда незамеченным, особенно если не знаете здешних мест. Кроме того, когда она погибла, во всей округе не было ни цыган, ни подозрительных чужаков. Джерард снова отвернулся, оглядывая спокойный, молчаливый, призрачно-прекрасный сад, и вдруг ощутив, как напряглись ее пальцы, повернул голову и вопросительно вскинул брови. – Вы напишете мой портрет, правда? Как он мог отказать? Она склонила голову набок, словно боясь услышать «нет». – Вы сумеете сделать это? Показать всем мою невиновность? – Конечно, – уверенно кивнул он. Жаклин перевела дыхание. – Вы не желаете, чтобы вами манипулировали, и это вполне понятно. И хотя вы не пожелали стать моим невольным судьей, согласитесь ли по моей просьбе сознательно судить меня? – Если вы искренне хотите этого, тогда соглашусь. Жаклин улыбнулась. – Но за определенную цену. Девушка удивленно уставилась на него, не сразу поняв, что цена не выражается в деньгах. – Какую именно? Он сам не знал. Не знал даже, что подтолкнуло его сказать это. Но не собирался брать свои слова обратно. – Пока еще не уверен. – В таком случае дадите знать, когда придет время, – спокойно ответила она. Желание пронзило его. Хотя в тихом голосе звучали чувственные нотки, он не мог понять, намеренно ли она бросает ему вызов или просто со своей обычной прямотой встречает его выпад. – Ну а до той поры, – бесстрастно продолжала она, – я сделаю все, что вы ни попросите. Расскажу все, что захотите знать. Стану позировать столько часов, сколько потребуется. Лишь бы вы выразили на холсте мою суть, чтобы все поняли: я не убивала мать. – Договорились, – кивнул он, поднося ее руку к губам. Коснулся поцелуем костяшек пальцев, уловил легкую дрожь, которую она постаралась подавить, и, продолжая наблюдать за ней, намеренно прижался куда более интимным поцелуем к ладони. И с удовлетворением заметил, как опустились ее ресницы. Ощутил неизбежную реакцию. Она была воплощением попавшей в беду дамы и попросила его стать ее рыцарем на белом коне. Ее защитником. Поэтому он имел право на ее благосклонность. Но Джерард еще не решил, чего хочет от нее, и, кроме того, они стояли посреди сада. Поэтому ему пришлось сдержать свои порывы. Поднявшись, он помог Жаклин встать и проводил домой. – Ад и проклятие! Ну и попали мы в переплет! – воскликнул Барнаби. – Неужели ты способен на такое: изобразить ее невиновность? – Да, только не спрашивай, каким именно приемом, – бросил Джерард. Он встал раньше приятеля, и сейчас приходилось дожидаться, пока тот оденется. – Это не настолько определенное качество, которое проявляется в отсутствие других, которые скрывают или чернят человека, как, например, злоба и вина. В этом случае, учитывая воздействие убийства на Жаклин, придется выражать все черты ее характера, уравновесив самые различные элементы так, чтобы всем стало ясно, каких качеств в ней нет и никогда не было. – Того зла, которое побуждает совершить убийство матери? – Совершенно верно. Наблюдая, как Барнаби сует в карманы различные мелочи, которые всегда носил с собой, не те, что обычно требуются джентльменам, как, например, носовой платок, часы и кошелек, а карандаш, альбом, бечевку и перочинный нож, Джерард покачал головой и встал. – В создавшихся обстоятельствах я хотел бы начать портрет прямо сейчас. Чем раньше я схвачу суть дела, пойму, как показать все необходимое, и решу, какие способы для этого требуются, тем лучше для всех. Тем скорее Жаклин освободится от подозрений. И тем скорее освободится он. Хотя… так ли уж он стремится к свободе? Они направились к выходу, но Барнаби неожиданно приостановился и серьезно спросил: – Значит… теперь ты обречен писать портрет и благодаря этому начать поиски истинного убийцы? – Да. Ты же и сам это знаешь. Почему же спрашиваешь? Они зашагали по коридору. Барнаби долго молчал, прежде чем ответить без тени обычной беспечности: – Потому что, дорогой мальчик, если такова твоя цель, значит, я действительно понадоблюсь тебе. Нужно же кому-то охранять тебя со спины. Они добрались до лестницы; шум внизу привлек их внимание. Жаклин, не ведая, что за ней наблюдают, пересекла вестибюль, направляясь к утренней столовой. Они тоже стали спускаться. – И разумеется, – продолжал Барнаби, – кто-то должен охранять и прелестную мисс Трегоннинг. Джерард мгновенно распознал издевку, но, даже понимая, что не должен реагировать, все же услышал собственный голос, слишком решительный для обычной дружеской перепалки: – Это можешь предоставить мне. – Я так и думал, – негромко фыркнул Барнаби. Однако, когда они спустились вниз, Барнаби уставился на друга с серьезным видом и сказал: – Кроме шуток, старина, нам нужно быть настороже. Я еще не узнал ничего существенного, но слышал больше чем достаточно, чтобы убедиться: в этом доме творится нечто очень странное. Он хотел начать сеансы немедленно, но… – Мне ужасно жаль, – смущенно пробормотала Жаклин. – Вчера вечером Джайлз Треуоррен пригласил меня и еще нескольких человек прогуляться верхом до Сент-Джаста. Я обещала встретиться с ним у ворот. Судя по выражению глаз, она действительно жалела, что приняла предложение Джайлза, тем более что обещала Джерарду сделать все в обмен на согласие писать ее портрет. Поэтому он решительно отказался от намерения закатить истерику, как приличествует творческой натуре, и настоять, чтобы она провела с ним день в прогулках по дому и садам, где сможет запечатлеть ее в первых карандашных набросках. Сколько еще их будет, прежде чем он поймет, что нашел нужный фон, нужную позу и, что важнее всего, необходимое выражение лица для портрета, который намеревался создать… Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=51801002&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Жаркое из риса, рыбы и пряного порошка карри. – Здесь и далее примеч. пер.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 199.00 руб.