Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Придумай что-нибудь сама Ольга Черных «Взгляд отрешенно скользил по вечернему небосводу. Тысячи, десятки тысяч мерцающих звезд, словно туча маленьких светлячков были разбросаны по небу. Над головой сиял ковш Большой Медведицы. В древности люди называли его Великим колесом Возрождения. Вечное колесо, неизменно описав круг, всегда возвращается на место, размеренно переходя из эпохи в эпоху, из поколения – в поколение. И никому не дано изменить этот ход времени…» Ольга Черных Придумай что-нибудь сама «… и зеркало поставлю перед вами, где вы себя увидите насквозь…»     / В. Шекспир/ Взгляд отрешенно скользил по вечернему небосводу. Тысячи, десятки тысяч мерцающих звезд, словно туча маленьких светлячков были разбросаны по небу. Над головой сиял ковш Большой Медведицы. В древности люди называли его Великим колесом Возрождения. Вечное колесо, неизменно описав круг, всегда возвращается на место, размеренно переходя из эпохи в эпоху, из поколения – в поколение. И никому не дано изменить этот ход времени… Мысли, способные увести в запредельные дали. Пора спускаться на землю. Сегодня Рождественский вечер. Он полон чудес и таинственного ожидания. Некоторые из «чудес» до сих пор живут в душе, оставив неизгладимое впечатление, но думать об этом сейчас не хотелось. – Ты куда пропала? – донесся из комнаты обеспокоенный голос сестры, а вскоре она и сама появилась в проеме узкой балконной двери. – Соня, все в порядке? Ты что стоишь в темноте? – Почему в темноте? – спросила я, с сожалением покидая мир грез и философских рассуждений. – Свет уличных фонарей такой яркий и все видно, как днем. И «… месяц величаво поднялся на небо, чтобы посветить добрым людям и всему миру, чтобы всем было весело колядовать и славить Христа…» – пришли на память гоголевские строчки. – М-да, – несколько озадачено протянула Сима, пристально всматриваясь в мое лицо. – Как нельзя, вовремя. Ты снова где-то летаешь и не перестаешь удивлять всем, что напихано в эту хорошенькую головку. Дорогая, на улице зима и, довольно-таки, холодно. Даже тебе не заметить это трудно. Не хватало еще простудиться. Какое легкомыслие, Соня. – Зима? Ну, конечно же, зима, – покорно подтвердила я и плотнее запахнула вязаную мамину кофту. – Сима, ты и представить себе не можешь, что такое зима. Воет вьюга. Ничего не видно на вытянутую руку. Ледяной ветер пронизывает насквозь, а огромные снежинки кружатся в страшном танце, превращаясь в плотное холодное покрывало, неизбежно надвигающееся со всех сторон. Это сравнимо лишь с Царством Ледяной Королевы. Так и не смогла привыкнуть к суровым зимам, хотя прожила там много лет. – Соня, твоя северная поэма пугает. И сама ты сегодня какая-то странная. Большие снега и ледяные ветры уже позади, родная моя, – сестра нежно обняла меня за плечи. – Идем в комнату, ты совсем продрогла. Нас ждет ужин и праздник. Пусть все сегодня будет так, как много лет назад, когда мы встречали Рождество большой семьей. Я благодарно прижалась к теплой родной щеке. Как здорово, что мы снова вместе и больше никогда не будем разлучаться. А Сима уже тащила меня за руку в теплую комнату, окутанную ароматом свечей. Стол был накрыт так же, как и много лет назад, когда еще были живы мама и бабушка. Все выглядело празднично и торжественно. Высокая бутылка вина. Два прибора и два широких фужера на тонких ножках с золотистыми ободками вверху. Семейное столовое серебро, которым пользовались лишь в особенных случаях. В центре на большом блюде красовалась зарумяненная кулебяка. Мы не пожалели времени, чтобы приготовить и украсить ее по правилам. – Красиво! Тепло и уютно, чувствуется семья, хотя сейчас нас только двое. Спасибо тебе. Я всегда буду помнить это Рождество, первое, после возвращения домой… – ком, подступивший к горлу, мешал говорить. Сима промолчала. Она, как никто другой, понимала, что творилось в моей душе. – Так хотелось, чтобы тебе сегодня было хорошо. Я до сих пор чувствую свою вину за то Рождество, которое все изменило для нас на долгие годы. Это я не уберегла тебя, не смогла помочь, а, может, просто не сумела оказаться рядом… – она не договорила, сдерживая слезы. – Наверное, за это жизнь наказала нас, разлучив так надолго. Да-да, именно за мою беспомощность. – Не говори глупости. Все, что со мной произошло, лишь справедливое возмездие за все, что я успела натворить в свои юные неразумные годы. Банально, но неизменно: мы всегда остаемся в ответе за свои поступки. И никому нет дела до того, что ты еще не готова к жизни, молода и наивна, отчего и совершаешь ужасные глупости. И, думаю, неважно, кто в это время стоит за спиной или принимает за тебя решение, ведь в конечном итоге отвечать за все придется самой и наказание придет неизбежно рано или поздно. – Это ты правильно сказала, – согласилась Сима. – Как говорится, нет худа без добра. Мне, кажется, даже хорошо, что все произошло рано – меньше разочарований в жизни. Но еще лучше, что все уже позади, очень хотелось бы в это верить, – добавила тихо, чтобы я не услышала. – Все и так было предсказуемо и очевидно для всех, и только ты никого не хотела слушать и ничего не желала замечать. После ее слов я вдруг впервые осознала, что за личной трагедией, не заметила главного – плохо было всем. Дорогие мне люди безмерно страдали, потому что ничем не могли помочь. Я сама и только сама должна была пройти через все, что так внезапно свалилось. Ну, что же, первые суровые уроки жизни усвоены сполна. Хотя… не уверена, что хотела бы что-то изменить. – Ой, ужасно проголодалась. У меня слюнки текут от одного только взгляда на праздничное меню. Мы что, кого-то ждем? – я решила оставить тему. Сима качнула головой, и мы сели за стол. – Ничто сегодня не сможет омрачить праздник, – сказала я уверенно. – Все, что было в прошлом, пускай там и останется. Согласись, дорогая, жизнь нам ни в чем не дает гарантий, но, к сожалению, это начинаешь понимать лишь тогда, когда уже слишком поздно. А теперь, давай, откроем вино, наполним бокалы и тарелки, отбросим все лишнее и полностью отдадимся власти необыкновенного вечера. Должно же когда-то все измениться в нашей жизни? И этот вечер в будущем должен вызывать только хорошие воспоминания. Правда? – я с надеждой заглянула сестре в глаза. В ответ она улыбнулась. – Ты права, Соня, так и будет. Так должно быть, – добавила уверенно. – Нам хорошо вдвоем, тепло и уютно, праздничный стол, нарядная елка… и никто нам больше не нужен, – я подняла бокал. – За этот вечер, за нас и за Рождество, – сказала слишком сложный тост и отпила несколько глотков. Сима кивнула и пригубила вино. Минут через тридцать я разлила кофе, и мы перебрались на диван. Вечер как-то незаметно приблизился к ночи, и я, было, подумала, что он удался. Вдруг сестра резво поднялась и вышла в соседнюю комнату. Вернулась она с небольшим свертком, украшенным яркой лиловой лентой. – Это тебе. Некоторые вещи бесценны и не теряют своего значения даже через много лет. С праздником, – она наклонилась и поцеловала меня в щеку. Странное дело, обычный рождественский подарок, но меня охватило волнение. Теряясь в догадках, я нерешительно потянула за край ленты… В свертке была моя старая кукла и тетрадь. Обычная тетрадь, насчитывающая 96 листов. Именно в таких тетрадях я писала в институте конспекты. Она ничем особенным не выделялась с виду. Коричневая коленкоровая, слегка потертая обложка, но это только с виду. Эту тетрадь я узнала бы из тысячи. Мой тайный дневник. Он просуществовал всего одну ночь, а потом я распорядилась его судьбой несколько неожиданно даже для себя: выбросила в мусорное ведро. Тогда вместе с дневником в мусорное ведро я отправила часть собственной жизни. Прошло много лет. За это время я ни разу не вспомнила о нем. И вот сегодня получила рождественский подарок – встречу с прошлым. Его я так старательно пыталась забыть. – Да-да, ты правильно поняла, – кивнула Сима. – Сейчас самое время его прочитать, чтобы понять, как все изменилось для тебя, кстати, в лучшую сторону. И сама ты изменилась. Я очень хочу, чтобы ты избежала прежних ошибок. – Откуда? – только и смогла спросить я и нервно сглотнула. – Его уже давно не должно существовать. – Честно? – глаза сестры выражали совершенную невинность. – Я обнаружила ЭТО праздничным утром в мусорном ведре и решила его спасти. Похоже, моей рукой водила сама судьба, а уж ей-то, наверняка, было известно, что он тебе еще может пригодиться. – Спасибо, – я не смогла сдержать тяжелый вздох. – Пойду, отдохну. Не обидишься? – Конечно же, нет. Уже поздно. Иди. Я еще немного посижу у телевизора. У двери я оглянулась. Во взгляде Симы была тревога и еще что-то, так быстро не поддающееся объяснению. Я помахала ей рукой и прикрыла за собой дверь. Свет зажигать не хотелось, но уже с первого шага в темноте зацепилась острым носком туфли за край ковра. Кукла выскользнула из рук и издала писклявый протяжный звук: «ма-а-ма-а». Куклу мне подарили родители, опять-таки, на Рождество, а Сима получила в подарок большую коробку с конструктором. Я до сих пор помню, что на ее крышке было написано: «СТРОИМ ДОМ». Кстати, в своих желаниях еще в детстве она была более практична. Каждый вечер, удобно устраиваясь на ковре с конструктором, сестра бросала в мою сторону снисходительные взгляды, потому что я в это время играла с куклами. Как показало время, мечта Симы осуществилась. Теперь она строит большие и красивые дома. А я, хоть и имела другие интересы, тоже стала строителем, скорее всего, за компанию, о чем нисколько не жалею. Что же касается других детских игр и пристрастий, то им еще не суждено было осуществиться… Воспоминания в тишине маленькой спальни прервал скрип открывающейся двери. – Не спишь? – шепотом спросила Сима, всматриваясь в темноту. – Может, выпьем кофе? Я заботливо уложила куклу в кровать, прикрыла ее одеялом и вышла следом за сестрой. За время моего короткого отсутствия комната преобразилась. Посуда была убрана. Могу, на что угодно поспорить, что Сима вымыла все до последней тарелки. На праздничной скатерти стояла небольшая вазочка с живыми гвоздиками – любимыми цветами сестры. Этот букет я принесла ей вечером, хотя, совершенно не разделяю ее привязанность к столь холодному цветку. Толстые свечи почти прогорели, и в плошках поблескивал расплавленный воск. – Надо погасить их, а то будут коптить, – сказала Сима и взяла в руки щипцы, доставшиеся нам от бабушки. Она поднесла руку к подсвечнику и застыла. Странная улыбка пробежала по лицу. – Сонь, а, давай погадаем, – вдруг предложила сестра. – Сегодня все девушки гадают на женихов. Чем мы хуже других? Не грех и нам попробовать хоть одним глазком взглянуть на своего суженого-ряженого. Как ты думаешь? Ответить я не успела, но Соня уже уверенно открыла ящик старинного комода и достала красивую резную шкатулку. В ней находилось мамино обручальное кольцо. Когда-то папа надел ей его на палец при тайном венчании. Так настояла бабушка. Вспомнила красивые руки мамы и грустно вздохнула. Последние годы она не носила кольцо, потому что поправилась, и оно сильно сжимало палец. – Гм, – я медлила, размышляя над ситуацией, но Сима, похоже, уже приняла решение. – Ну, если ты так хочешь… – произнесла я медленно, понимая, что ее уже не сможет остановить никакая сила, и незаметно вздохнула. – Пожалуй, я не вижу причин, которые могли бы нам помешать. Может, и в самом деле пора напомнить судьбе, что нам давно уже следовало бы надеть подвенечные платья, а то так и состариться недолго. Освободи пока место у большого зеркала, – я этими словами я пошла на кухню за блюдцем и стаканом, чтобы по всем правилам осуществить серьезный ритуал. Бабушка не раз рассказывала, как они в молодости, закрывшись в бане, гадали с подружками. Каждый раз она подробно объясняла, в какой очередности нужно проделывать эту магическую процедуру, какие говорить слова, и, как себя вести. Можно подумать, что тогда она точно знала, что придет время, когда мы с сестрой воспользуемся этими бесценными советами. Однако, несмотря на все теоретические знания, мы с Симой никогда не переходили к их практическому осуществлению. Возможно, мы просто не хотели искушать судьбу и заглядывать в будущее столь необычным способом? А, может, просто были излишне самоуверенны и всегда надеялись на свои силы, не принимая в этом вопросе никаких подсказок. Но, честнее будет сказать, что на то у нас была серьезная причина. Что побудило сестру сегодня забыть о ней, не знаю. Глаза ее выражали решимость и ожидание, и я уступила. В конце концов, почему с нами должно произойти что-то страшное? Размышляя так, я вскоре вернулась в комнату с нужными предметами для ритуала. Казалось, Сима не заметила моего появления. Она в задумчивости стояла перед старинным зеркалом в массивной золоченой раме. Сколько я себя помню, столько я помню и это зеркало. Сестра не отрывала взгляд от одинокой свечи, не тронутой огнем. – Наверное, ты ее пропустила, – мимоходом высказала я предположение. Ничего удивительного. Вон столько свечей вокруг. Не мудрено было одну не заметить. – Я точно помню, что зажигала все свечи, – голос ее звучал непривычно глухо. – Странно как-то. Довольно-таки странно… – повторила она, о чем-то напряженно думая. – Ничего странного в этом нет. Считай, сэкономили свечку. Зажжем ее на Крещение. Не волнуйся – не пропадет, – заметила я рационально. – Нет, – Сима была полна решимости. – Я хочу сейчас. Она принесла спички, но, сколько мы ни пыталась зажечь свечу, та сразу же гасла. Обгоревшие спички горкой лежали на тумбочке, а результата не было. Потеряв все надежды, я наклонилась и подняла с пола плошку, с догорающей свечой. Пламя задрожало, но стоило лишь мне поднести ее к зеркалу, огонек погас, оставив после себя след сизого дымка. Сима последовала моему примеру и быстро поднесла к зеркалу подсвечник с тремя свечами. Они сразу же погасли. Переглянувшись, мы принялись подносить к зеркалу все свечи, которые не успели догореть. Они гасли, словно кто-то старательно их задувал. Я провела рукой по гладкой поверхности. – Какое холодное… Сима, а тебе не кажется это странным? – спросила шепотом. – В квартире достаточно тепло и… – мне стало как-то не по себе. – Раньше я этого не замечала, хотя, может, просто не придавала значения? – Да оно всегда такое, – задумчиво ответила Сима. – Мастера раньше хорошие были и умели делать вещи качественно. Наверное, ему больше ста лет, сколько людей в него смотрелось за это время, а оно все такое же и служит нам, и еще нашим детям и внукам, если Бог даст, служить будет. Смотри, поверхность какая гладкая и прохладная, даже слишком прохладная. Оно совершенно не реагирует на температуру комнаты, – сестра провела рукой по зеркалу. – Настоящая вещь, не то, что нынешние. Вон в коридоре, пойди, посмотри. Еще и года не успело провисеть, а уже какое-то тусклое, в углу появились пятнышки, а стоит, кстати, очень приличных денег, – в ее беспечном тоне я уловила скрытое волнение. – Казалось бы, в наше время и технологии современные и мастера образованные, а толку от этого мало, потому что все на потоке, – продолжала рассуждать сестра. – Ничего не умеют делать. А это, – она обвела взглядом зеркало на стене, – вещь! Я уже не слушала ее рассуждения. Мысли, неожиданно посетившие, напугали меня. – Сима, давай присядем и обо всем поговорим спокойно, – тихо сказала я, все больше утверждаясь в своей догадке. – Думаю, дело тут не в мастерах и качестве изготовления зеркал. Тут что-то другое… Я даже уверена, что знаю ответ. Только как это все связать? Да сядь ты, – дернула я ее за рукав платья. – Что? Что ты хочешь сказать? – она подчинилась мне и напряженно опустилась на краешек дивана. – Не знаю как ты, но я до сих пор помню истории нашей старенькой прабабушки. Тогда мы принимали их за сказки. Только сейчас я поняла, что она ничего не придумывала, а рассказывала жизненные истории. Возможно, она сама была им свидетельницей или даже непосредственной участницей. – Слишком издалека ты начинаешь. Не понимаю, к чему это сейчас? – спросила Сима, но по тому, как блеснули ее глаза, я поняла, что мы думаем об одном и том же. – Помнишь, историю о Лизавете, ее сестре? После рассказа бабушки мы не спали всю ночь и еще долго потом боялись темноты. А мама отругала ее за то, что она придумывает небылицы и пугает детей. Кто знает, может, это и выдумка, но я до сих пор помню каждое ее слово, словно это было вчера. Был такой же вечер, как и сегодня – в канун Рождества, только много-много лет назад, – тихо сказала я и оглянулась на зеркало. Наверное, у меня сдали нервы или отблеск догорающих свечей в комнате, как-то не совсем обычно отразился в нем. Мне показалось, что в зеркале промелькнула легкая тень, и свечи вдруг вспыхнули ярче. Страх мгновенно сковал все тело, и какое-то время я сидела в полном оцепенении. Молчала и Сима. Немного успокоившись, я снова оглянулась на зеркало, но в этот раз ничего не заметила, и, пожав плечами, продолжила свой рассказ: – Бабушка еще говорила, что Лизавета сильно переживала от того, что засиделась в девках. В тот год ей исполнилось восемнадцать лет, а по тем временам было впору бить тревогу. И, хотя Лизавета была настоящая красавица, наверное, у судьбы относительно нее были другие планы. Вот и решила девушка развлечься гаданием и попытать судьбу, тайно надеясь разглядеть долгожданного суженого. В полночь она заперлась в своей комнате и плотно закрыла шторы на окнах. Постелила на стол чистую скатерть и пододвинула его к большому зеркалу, что висело на стене. Сама переоделась в длинную рубаху, распустила волосы и зажгла свечу. Все происходило по правилам. Опустила венчальное кольцо, которое раздобыла заранее, в хрустальный стакан с водой, и произнесла тайные слова. Что там явилось бедной девушке в зеркале, никому неизвестно, но, похоже, что за закрытой дверью разыгралась настоящая трагедия. Утром, когда взломали дверь, зеркало лежало на столе возле прогоревшей свечи. В центре мокрого пятна на скатерти – опрокинутый стакан с кольцом. Сама Лизавета, раскинув руки, вместе со стулом упала на пол и смотрела вверх, застывшими глазами, широко открытыми от ужаса. Она умерла мгновенно. Врач тогда сказал, что смерть наступила от вполне естественных сердечных причин, потому что на теле не было никаких следов насилия, – я замолчала и, поборов страх, снова оглянулась на зеркало. – Прошло столько лет, но я до сих пор помню каждое бабушкино слово, ее грустное лицо. Она любила свою сестру. Сознаюсь, что частенько вспоминаю об этой несчастной девушке. Господи, она и жизни-то не видела, всего восемнадцать лет. Жаль, бедняжку, – я сочувственно покачала головой. – Да, – вздохнула Сима, – я тоже ее вспоминаю. Наверное, она была слишком впечатлительной натурой, и вся эта процедура ночного гадания явилась для нее губительной. Сердце не выдержало нервного напряжения. Уж не знаю, правда ли там, в зеркале появляются какие-то образы или это плод нашей фантазии и безумного ожидания увидеть чудо, но только у меня раньше никогда не возникало желания гадать. Еще в детстве, где-то там, – она прижала пальцы к виску, – выработался своеобразный запрет. – У меня тоже, – тихо сказала я. – Хотя девчонки в институте, да и на стройке потом постоянно гадали, особенно на Святки. Они к этому относились проще, как к развлечению. А мне сразу вспоминалась Лизавета и всякая охота гадать пропадала сама собой. Мы обе задумались. – А, может, это бабушка все специально придумала, чтобы предостеречь нас от желания искушать судьбу? Говорят, большой грех – пытаться заглянуть в будущее. Ты так не думаешь? Зачем заранее знать, что там впереди? – спросила Сима и, не дождавшись моего ответа, вышла на кухню. Вернулась она с двумя маленькими рюмочками и пузатенькой бутылочкой на подносе. – Давай-ка лучше выпьем коньячку. Что-то мне не по себе, – она зябко повела плечами. – И гадать сразу расхотелось. Может, отложим это дело до каких-нибудь других времен? Мы с тобой уже давно не девочки, перескочили этот возраст, и страдать нам нечего. Жили, как будто, неплохо. Что это на меня нашло? Словно подтолкнул кто, – она запрокинула голову и одним глотком выпила коньяк. – Да и то верно, если правду сказать, нам грех жаловаться. Замужем мы побывали, и сейчас вниманием не обделены. Женщины мы еще молодые и красивые. Столько всего интересного есть в жизни? Зачем лишнее ярмо на шею надевать? Это всегда успеется. Тебе что, так хочется стоять у плиты, ловить каждый шорох за дверью, выслушивать бесконечные упреки и стирать грязные носки? Я не ответила и лишь возмущенно посмотрела на сестру, до невозможности округлив глаза. – Вот-вот, на фига они нам приснились со своими радостями? Нам и так хорошо. Правда? По моим наблюдениям, настоящие мужчины, подобно динозаврам, давно перевелись. Сейчас выходить замуж практически не за кого, – уверенно добавила Сима, морщась от лимона. – Однако не отпускает меня эта история с нашей Лизаветой. А ведь было еще и продолжение. Соня ты помнишь? Я утвердительно кивнула головой и налила нам коньяк. Мы молча выпили, хотя но в этот раз я даже не почувствовала его вкус. – Да-а. Зря мама сердилась. Нам бы всем внимательно тогда послушать бабушкин рассказ. Отчего мама называла его полным бредом? А потом и вовсе стала считать, что бабушка выжила из ума. А мне так не кажется. Думаю, разум ее до последнего дня был таким же ясным, как сейчас у нас с тобой. Только вся эта семейная история довольно странная для нормального восприятия, – я поставила пустую рюмку на поднос и снова подошла к зеркалу. Перед ним стояли свечи, которые нам так и не удалось зажечь. Еще раз, чиркнув спичкой, я поднесла ее поочередно ко всем свечам, но ни на одной из них пламя долго не задержалось. Дернувшись неуверенно, оно тут же гасло, словно по комнате гулял сильный сквозняк. – Сима, а что, если это и есть то самое зеркало, перед которым гадала Лизавета? Оно переходило из семьи в семью и, каким-то странным образом сохранилось до сих пор. Постой, это сколько же сейчас ей лет? – Восемнадцать, – сказала Сима. – Ей всегда будет восемнадцать, – она тоже подошла к зеркалу и положила на него обе ладони. – Холодно, – произнесла едва слышно, – даже мороз по коже пробежал. Я заметила, как она передернула плечами и резко убрала руки, спрятав их за спину. – Не мешает выпить еще по рюмочке, – сестра уже разливала коньяк. – Что же теперь делать? Ума не приложу, – она выпила в задумчивости рассматривая донышко пустой рюмки. – Я как-то читала, что старинные зеркала сродни старинным замкам и особнякам. Они, как и те, заселены призраками, и хранят память о людях, которых давно уже нет в живых. Однако непонятно каким образом имеют способность воздействовать на нас. Как бы накладывается отражение того, кто смотрелся в это зеркало раньше и того, кто смотрит в него сейчас, – я почувствовала, что внутри вдруг все похолодело и невольно отодвинулась от зеркала. – Другими словами, ты хочешь сказать, что… что в этом зеркале по сей день заключена душа бедной Лизаветы? – спросила Сима одними губами. Наконец она решилась произнести вслух то, о чем я боялась даже думать. – Так говорила бабушка, – ответила я тоже шепотом. – Помнишь, незадолго перед смертью ей приснился сон, будто она подошла к зеркалу, и вместо своего отражения увидела сестру. Лизавета грустно смотрела на нее, и взгляд умолял освободить ее из вечного и холодного плена. Бабушка тогда уже не вставала с постели, плакала и очень просила разбить зеркало, но ее никто и слушать не хотел. Все думали, что она повредилась рассудком, жалели ее, успокаивали, но никак не воспринимали эту просьбу всерьез, – я ясно вспомнила те дни. – Она так и умерла с последними словами о том, что это зеркало навлечет на всю семью беды и проклятья. Помнишь, она еще сказала, что пока душа Лизаветы будет бродить в замкнутом зеркальном лабиринте и не обретет покой, и нам не будет покоя и счастья на земле. Больше всех достанется женщинам. И так будет продолжаться из поколения в поколение, до тех пор, пока мы не разобьем это зеркало, – я почувствовала, как при этих словах по спине побежали мурашки. – Разбить? – рассеянно переспросила Сима. – Но оно такое ценное и красивое. Это зеркало досталось нам от мамы, а ей, в свою очередь от бабушки, той передала его прабабушка. Откуда и когда оно появилось в нашей семье, вообще, неизвестно. В конце концов, это фамильная ценность, реликвия, и мы не можем просто так выбросить его или еще хуже – разбить. Ты, Сонечка, современная женщина и несешь бред не хуже нашей прабабушки, еще и меня в это втягиваешь. Ну, подумай, как могла душа бедной девушки попасть в это зеркало? Дорогая моя, у тебя высшее образование. Ты инженер, в конце концов, и вдруг такие суеверия и странности. Нет, конечно, я тоже верю, что бывают там всякие необъяснимые явления, бермудский треугольник, например, вещие сны и прочие дела, связанные с привидениями и призраками. Все это, если постараться, вполне можно объяснить. Ну, посуди сама, мало ли что может привидеться в старом доме, если у него уже от времени половицы сами по себе скрипят? Да тут от одних этих звуков ночью такое можно увидеть, что, не дай Бог. Хотя на самом деле, это будет просто плод фантазии. Половицы скрипят, потому что доски давно рассохлись. А людям от этого страшно, поэтому этот страх и материализуется перед нашими глазами в различные образы. Или, к примеру, снится что-то невообразимое. Потом выдают весь бред за реальность, явившуюся во сне, со страхом ожидают беды и несчастья, которые приходят незамедлительно лишь потому, что их уже ждут. Хотя на самом деле люди спали в душной комнате. От этого и снится всякая дрянь. Это все так просто и понятно. Однако ты меня удивила. Соня, как ты вообще могла предложить такое? Разбить наше зеркало из-за темных суеверий? Да ты хоть отдаленно представляешь, сколько оно сейчас стоит? – Сима, ну почему ты все сводишь к деньгам? – я почувствовала, что начинаю раздражаться, хотя, если честно, то мне и самой было жалко разбивать это зеркало. – Странный вопрос, дорогая моя сестричка, и, заметь, очень своевременный. Я занимаю такую должность, прилично зарабатываю, премии какие получаю, но при этой бешеной жизни, денег катастрофически не хватает. Посмотри, на какой машине я езжу? Это же настоящий металлолом. Мне стыдно показаться в ней на улице, а ты предлагаешь не просто деньги, а настоящие деньжищи выбросить на ветер, вернее в мусорный бак в виде большой горы зеркальных осколков. – Короче, все упирается в деньги? – не сдавалась я, сама, не понимая, чего я хочу от сестры. Согласись она прямо сейчас разбить зеркало, наверное, я сразу бы дала обратный ход, но меня что-то сегодня несло. – Дорогая Симочка, есть два пути, увеличить наличие денег в твоем кармане и без этого зеркала. Ты не думала о том, что можно их больше зарабатывать? Ведь ты у нас довольно умная и образованная дама. Так что, напрягись, и все у тебя получится. Однако есть и другой путь, слишком упрощенный: их нужно меньше тратить и правильно вести свое маленькое хозяйство. Ты, когда заходишь в магазин, к какому прилавку идешь? – Что значит, к какому? Туда, куда мне надо, туда и иду. – Вот, видишь? Ты не идешь туда, где дешевле, а туда, куда захотелось. И ценники слишком долго не изучаешь. А выбрала себе колбасу или сыр, и сразу в кассу. При этом тебе совершенно наплевать, сколько она стоит. И с одеждой, у тебя отдельная история. – Ну, знаешь, у меня совершенно нет времени изучать ценники и высчитывать, какая колбаса дешевле стоит, – ответила Сима, все еще не понимая, к чему я веду. – Вот, и я о том же. Ты много зарабатываешь, а тратить совсем не умеешь или не хочешь тратить правильно. Давно бы уже купила себе приличную машину и зеркало тут нипричем. Это вопрос не принципиальный. И вообще, мы сейчас говорим о Лизавете и ее бедной душе, затерявшейся в зеркальном лабиринте, а не о насущных финансовых затруднениях. Скажи, пожалуйста, кто, кроме нас, может помочь бедной девушке? И, к тому же… не чужая она нам. Сима ничего не успела ответить, хотя по выражению ее лица и так было ясно, что я ее нисколечко не убедила. Она была готова и дальше защищаться, но в это время раздался сильный стук в дверь. Мы мгновенно притихли и перепугано посмотрели друг на друга. – Черт знает что… – пробормотала Сима и на всякий случай подошла ко мне ближе. – Почудилось, что ли? – Это, наверное, Лизавета… – сказала я то, что первым пришло в голову, лишь бы не показать, что я и сама испугалась. – Что ты несешь? – шепотом спросила Сима и осторожно оглянулась на зеркало. Оно спокойно себе висело на стене. Стук повторился. На этот раз он был намного сильнее. Сима прижала руку к сердцу и бессильно опустилась на кресло. – С ума сойти, – прошептала она бескровными губами. – По-моему все же стучат в дверь, – высказала я предположение, дрожащим голосом, и, осторожно ступая, направилась в коридор. В дверь уже барабанили изо всей силы. – Кто? – спросила, по-старушечьи прижав ухо к двери. – Телеграмма, откройте, – ответил молодой звонкий голос настолько неожиданно, что я невольно отпрянула назад и оглянулась. Сестра была в комнате, и мне самой пришлось принимать решение. В конце концов, не Лизавета же там за дверью на самом деле? Голос, конечно, слишком молодой, но мои опасения – полный бред. Медленно повернула ключ в замке и резко распахнула дверь. – Ой, Серафима Михайловна, я вас разбудила, извините, – затараторила молоденькая девушка, размахивая перед моим носом небольшим листком бумаги. – Вам телеграмма. Ее передали поздно вечером. Я несколько раз вам звонила, но телефон не работает. Вот и пришлось идти к вам домой, хотя уже ночь на дворе. А тут… Странное дело, звонок тоже не работает. У вас все нормально? Может, случилось что? – вдруг осторожно спросила девушка и попыталась заглянуть через мое плечо в квартиру. – Нормальнее не бывает, – ответила я, заметив про себя, что меня, как и следовало ожидать, сходу приняли за Симу. – Мы отключили телефон и дверной звонок, чтобы никто не мешал. Сегодня праздник. – Ах, да, – спохватилась девушка. – С праздником вас, с добрым вечером. – Спасибо, – сдержанно ответила я, все еще оставаясь под впечатлением наших недавних страхов. – А, что за телеграмма? Поздравительная? Утра она не могла дождаться? – Нет… Срочные телеграммы такого содержания мы обязаны доставлять сразу же, независимо от времени. А вдруг что… – она запнулась на полуслове и оторопело посмотрела мне за спину. – Давай, Леночка, где нужно расписаться? – деловым тоном спросила Сима, появившись в коридоре. – Во-о-от к-квитан-ци-ция, – девушка дрожащей рукой подала бумагу. Глаза ее, широко открытые, испуганно бегали и по очереди останавливались на мне и Симе. Та, нисколько не обращая внимания на странное состояние поздней гостьи, неторопливо расписалась и взяла у нее, сложенный вдвое листок. – Леночка, это моя сестра Софья Михайловна, – сказала спокойно и снисходительно улыбнулась. Почтальон не сразу пришла в себя. Молча скомкала квитанцию и машинально сунула ее в сумочку. На прощанье еще раз оторопело посмотрела на нас обеих и поспешно удалилась. – Спасибо, – вежливо поблагодарила я с опозданием. На лестнице Леночка на мгновение остановилась, махнула рукой и со всех ног бросилась вниз по ступенькам, подальше от нашей квартиры. Мы с Симой переглянулись и громко расхохотались. Подобные сцены приходилось наблюдать довольно часто. Порой они выглядели просто комично. Дело в том, что мы с сестрой были близнецами и мало чем отличались друг от друга. В данный момент Сима была коротко подстрижена, а я носила прическу несколько длиннее. Это, пожалуй, единственное, что делало нас чуточку разными на первый взгляд. Люди же, которые нас хорошо знали, почти никогда нас не путали и научились безошибочно определять, с кем имеют дело, особенно если начиналась беседа. Но в детстве, да и потом в студенческие годы, мы частенько и беззастенчиво пользовались своим потрясающим сходством в личных, далеко не бескорыстных целях, и это приносило нам немалую пользу. Но это было давно и, вот теперь бедная девушка чуть было не лишилась дара речи, увидев перед собой сразу двух Серафим, да еще в столь необычный вечер, когда все гадают, вызывают духов и общаются с прочими силами. Тут есть, от чего испугаться и бегом бежать подальше. – От кого телеграмма? – спросила я, опомнившись. Сима сразу перестала смеяться и развернула листок. «Агнесса тяжелом состоянии срочно приезжайте Нюра» – прочитала она вслух. Мы переглянулись. Агнесса, вернее, Агнесса Павловна, приходилась нам тетей и была старшей сестрой нашей мамы. Жила она в небольшом городке, недалеко от областного центра, где работала главным врачом в детском санатории. Там прошла вся ее жизнь. После выхода на пенсию тетя Агнесса уступила свое кресло молодому врачу, а сама осталась просто лечить детей. В этом была вся ее жизнь. Тетя была, довольно своеобразной личностью: слишком строга и справедлива, с властным и суровым характером. Она не верила «ни в бога», «ни в черта», никогда не посещала церковь и не молилась. В общем, была совершенно далека от сантиментов и фантазий, чем являлась полной противоположностью нашей мамы. Долгая жизнь ее нисколько не изменила, и такой она осталась навсегда. Однажды бабушка вскользь проговорилась о ее единственной любви, оборвавшейся внезапно и, в дальнейшем, не имеющей продолжения. Что произошло на самом деле, мы не знали, а у бабушки тогда спросить не догадались. Детей тетя Агнесса не имела, потому что никогда не была замужем. Уже в зрелом возрасте она усыновила мальчика. При воспоминании о нем я тяжело вздохнула. – Ну, что, надо ехать, – сказала Сима, до сих пор самым внимательным образом изучая телеграмму. Похоже, она успела прочитать ее несколько раз. – Как бы там ни было, но тетка у нас одна. Твоя импортная тачка уже на своих колесах или еще в ремонте? – В ремонте. Думаю, еще пару недель простоит, – ответила я без энтузиазма. – Все-таки, она с честью выдержала столь длительный перегон, и вполне заслужила законное право на полную реабилитацию. – Тогда поедем на моей. Давай завтра с утра пораньше и отправимся. Ты знаешь что, Сонечка, иди, отдыхай, а я еще посижу. Боюсь, что скоро не усну. Угораздило же ее принести эту телеграмму к ночи, – лицо Симы было грустным. Тетку мы любили, правда, каждая по-своему. Она была очень похожа на маму, но это было всего лишь внешнее сходство. – Может, таблетку успокоительного или снотворного? – спросила я заботливо. – У меня этого добра – полная сумка. – Нет, спасибо. Не хочу травиться. Печень, она на целую жизнь одна дается. Обойдусь. Ты не замечала, что ночью особенно хорошо думается? Самое время поразмыслить в полной тишине, вспомнить прошлое и задуматься над настоящим. Что ни говори, но и в бессоннице есть своя прелесть, нужно только ее вовремя рассмотреть и направить в нужную сторону, а не насиловать организм медицинскими препаратами и бессмысленными командами: закрыть глаза и забыться сном. Слово-то какое «забыться». За меня не волнуйся. Если не высплюсь, большой беды в этом не будет, подменишь за рулем. Иди, Соня, поспи, – она поднялась, поцеловала меня в лоб так, как это делала мама, и подтолкнула к двери. Я вздохнула и молча пошла в спальню. То, что и меня ожидала бессонная ночь, не вызывало сомнений. На низенькой тумбочке у кровати лежал дневник, и, как только я закрыла дверь, рука сама потянулась к нему. Все, что было там написано, я хорошо помнила от первой и до последней строчки. Через несколько минут я уже сидела на кровати, удобно устроившись в подушках. Куклу посадила рядом. Набрав в грудь воздуха, наугад открыла тетрадь. Торопливый нервный почерк. Он совсем не похож на тот, что так нравился нашей учительнице. Машинально перелистывала страницы не в силах справиться с улыбкой, которую правильнее было бы назвать – гримасой боли. Она застыла на лице и это же состояние я испытывала в душе. Отложить дневник уже не представлялось возможным. Он притягивал, как магнит. Строчки сами прыгали перед глазами, выхватывая отдельные слова. Я открыла первую страницу. «Когда-то я была маленькой и совсем глупенькой. Зачем-то, очень торопилась вырасти. Это было мое самое большое желание. Оно исполнилось очень быстро. Что из этого получилось? Для меня ничего хорошего. Познав все прелести «взрослой» жизни, я вернулась домой. Нет, не просто приехала в гости, а вернулась навсегда, подобно тому, как возвращается в свою нору раненое животное. В доме полно родственников, ведь сегодня праздник, но я закрылась в комнате и никого не хочу видеть. В душе холодно и пусто. Я на грани срыва от того, что не могу никому рассказать свою трагическую историю. Не хочу ни с кем делиться болью. Странное, разрывающее душу чувство. Решение пришло само по себе, словно кто-то тихо и ненавязчиво шепнул на ухо. Это спасение. Мой слушатель должен все принять беспристрастно, без соболезнований и слов сочувствия, не проявляя никакой жалости к самым потаенным уголкам моей плачущей души. С этими мыслями я достала из ящика стола чистую тетрадь и написала на ней крупными буквами: ИСПОВЕДЬ». 6 января, 1987 года, вторник, поздний вечер. Здесь не будет никаких желаний и иллюзий. За иллюзии расплачиваются действительностью, подметил кто-то верно, и я не могу с ним не согласиться. Просто хочу правдиво, не скрывая подробностей, поведать грустную историю несбывшейся сказки, в которой жили мальчик и девочка. Прошло время, они выросли, и, конечно же, по всем законам жанра, влюбились друг в друга так сильно, что больше не представляли своей жизни, в которой не будет ЕГО и ЕЕ. Так начинаются все сказки. Как правило, они заканчиваются свадьбой. Все остальное, вернее, главное, что потом с ними происходит, в сказках никто не рассказывает. А я расскажу о том, что же в моей сказке произошло дальше, хотя сделать это совсем нелегко, потому что… потому что вчера, я уже умерла. Да-да, умерла. Так можно назвать мое состояние сейчас, когда я пишу эти строчки. Однако я забежала далеко вперед или же наоборот, оказалась уже в конце, а мне так хочется начать все сначала и остановиться на всех событиях самым подробным образом. Все еще, шмыгая носом, я в который раз пытаюсь осмыслить все, что произошло со мной и, что повергло в это жуткое состояние пустоты и полной потери всякого интереса к жизни. Это и есть смерть. Я с надеждой прислушиваюсь к себе и окончательно убеждаюсь, что нет ничего такого, что бы хоть как-то радовало меня. За считанные часы я стала совершенно другим человеком, чужим, и мне не знакомым. Сейчас мои эмоции все еще похожи на извергающую лаву вулкана. Они готовы в любое время с новой силой вырваться наружу. Но я хочу другого. Душевные муки и оскорбленные чувства, перенесенные на бумагу, помогут мне увидеть и разобраться в том, как за столь короткое время я умудрилась пройти свой путь, который привел меня к краю бездны. Слезы застилают глаза и мешают писать, а мне так необходимо сосредоточиться и вызвать в памяти тот далекий рождественский вечер, когда вся наша я семья собралась у нарядной елки. Вот, с этого вечера все и началось. Был канун Сочельника. В большой комнате стояла празднично украшенная елка. В доме было много детей, играла музыка. Все веселились, танцевали и прыгали вокруг нее, украдкой поглядывая на праздничный стол. Для детей его накрывали отдельно – с обилием сладостей и подарков. В самый разгар веселья дверь открылась и вошла тетя Агнесса. Она была одета, как всегда, в строгое черное платье. Однако пышное жабо, белоснежный, туго накрахмаленный воротничок и праздничная брошь-камея – для самых особенных случаев, свидетельствовали о том, что сегодня не совсем обычный день. Тетя Агнесса вела за руку невысокого худенького мальчика. Что-то жалкое и неуверенное было в его внешности. Возможно, его смущало то, что он был острижен налысо, и этим выделяется среди остальных детей. А может, стеснялся своего казенного темно-синего костюма, из которого уже прилично вырос? На ногах были большие черные ботинки со сбитыми носками. Они полностью выглядывали из-под коротких брюк. Кто-то выключил музыку, и все молча, с откровенным любопытством рассматривали странного гостя… От столь пристального внимания щеки мальчика полыхали нешуточным огнем. Он опустил голову, чтобы спрятать глаза, в которых блестели слезы. – Попрошу минуточку внимания, – звонко произнесла тетя Агнесса и обвела присутствующих строгим взглядом. Все послушно замолчали, не спуская с нее глаз. Тетя улыбнулась и тише добавила: – Это Борис. Теперь он будет жить с нами и будет моим сыном, – она посмотрела на мальчика долгим и теплым взглядом, под которым он еще ниже опустил голову. В зале воцарилась невероятная тишина. Мне показалось, что я отчетливо слышу, как быстро стучит сердце Бориса, готовое в любую минуту вырваться из его груди. Он стоял посреди зала, с низко опущенной головой, словно в ожидании сурового приговора своей судьбе. Все озадачено молчали. Смелый поступок тети Агнессы еще не дошел до сознания родственников. Конечно, все знали, что она всегда жила одна и ни разу не была замужем. Злые языки называли ее «старой девой», и нам с сестрой всегда было жалко ее. Мы понимали, что это насмешка. Наша тетя никак не может быть девой. Та была другая: молодая и красивая, на коне и с длинными, развевающимися на ветру волосами. Мы не раз видели ее на рисунке в большой красочной книге. Ее называли Орлеанской девой, и она ничем, даже отдаленно, не походила на тетю Агнессу, разве толь тем, что у нее тоже не было детей. И вот теперь, откуда-то появился мальчик, и тетя назвала его своим сыном. Сима крепко сжала мою ладошку, и молча кивнула в сторону Бориса, похоже, готового разреветься от гнетущей тишины, затянувшейся до неприличия. – Он нам чужой и ничей сын, – прошептала с непосредственной детской жестокостью. Мне стало жалко его. Не отдавая отчета в своих действиях, я поддалась какому-то порыву, выдернула ладошку из руки Симы, и медленно подошла к мальчику. Он еще ниже опустил голову, сквозь слезы рассматривая блестящие носки моих маленьких изящных туфелек. Я протянула ему конфету, уже порядком, подтаявшую в руке. Это был любимый «Гулливер», честно заработанный за длинное стихотворение, которое я специально разучила для праздничного вечера. Борис поднял глаза, наполненные слезами, и быстро спрятал руки за спину. Гордость не позволяла ему принять мою жалость даже в виде вкусной конфеты. Я растерянно посмотрела на тетю Агнессу. Она улыбнулась, погладила меня по голове и сказала Борису: – Ну, не надо вести себя так, будто ты маленький дикарь. Возьми конфету и поблагодари Соню. Гости словно очнулись и обступили нас плотным кольцом. Все стали поздравлять тетю с праздником и с «прибавлением» в семействе. Борис с сожалением посмотрел на конфету и, неожиданно гордо вскинув голову, отвернулся в сторону. – Что ты пристала к нему? – дернула меня за рукав Сима. – Ешь сама свою конфету или отдай половину мне. А этот… приблуда, – она кивнула головой в сторону мальчика, – ишь, какой, еще не стал сыном, а уже задается, – она показала ему язык, потом снова крепко ухватила меня за руку и потащила в другую комнату. Я хотела спросить ее, что значит «приблуда», и, где она слышала такое слово, но Сима тащила меня за собой, не останавливаясь. Я все время оглядывалась, а Борис неотрывно смотрел нам вслед. Так состоялось наше первое знакомство с мальчиком, которого усыновила наша тетя. Она никогда не вдавалась в подробности и ничем не объясняла свой странный поступок. За нее это сделала старая нянька Нюра. Она и не заметила, как ловко нам с сестрой удалось все у нее выспросить, и простодушно поведала все, что сама знала о нем. Оказывается, Борис был сиротой и давно уже жил в детском доме. Вернее, он был не совсем сирота, и у него была какая-то семья, но он все равно почему-то оказался в детском доме. Почему родственники от него отказались и отдали на воспитание государству, Нюра не знала. Не мог понять этого и сам мальчик. Он рос молчаливым и замкнутым, часто болел. Каждый год летом, санаторий, где работала тетя, принимал детей из детских домов и интернатов на лечение. Чем запал в душу нашей строгой тете этот худенький мальчик, мы не знали и никто этого не знал. Его, не по-детски тоскливый взгляд, будил ее по ночам и уже до утра не давал уснуть. Тетя Агнесса была серьезной и ответственной женщиной. Она долго все обдумывала и взвешивала. И, все же, спустя полгода, после долгих мытарств и хождений по кабинетам, оформила все бумаги, и забрала Бориса домой. Это произошло как раз накануне Рождества. Она сразу привела мальчика к нам, чтобы познакомить со всей семьей». Тяжело вздохнув, я отложила тетрадь в сторону. Поискав глазами сумку, обнаружила ее у кровати. Оглянувшись на дверь, достала оттуда пачку сигарет. Я не была заядлым курильщиком, но иногда мой организм требовал какого-то допинга. Особенно это наблюдалось в минуты стресса или нервного срыва. Сейчас ситуация вполне соответствовала тому, чтобы закурить. Быстро затянувшись сигаретой, я снова посмотрела на дверь. Не хотелось, чтобы сестра застала меня за этим занятием. Вдыхаемый дым быстро достиг нужной точки, и я, ощутив легкое головокружение, откинулась на спинку кровати, стряхнув на салфетку дрожащими пальцами пепел. Однако тетрадь уже ждала меня. «…В следующий раз мы встретились через полгода. За это время Борис очень изменился. Он держался подчеркнуто независимо и делал вид, что нас с сестрой совсем не замечает. На самом же деле я всегда ловила на себе его странный взгляд. Похоже, он быстро привык к тому, что у него теперь есть мама и не просто мама, а еще и главный врач в санатории. Ему нравилось, что ее все уважают и даже побаиваются. В общем, теперь он мало походил на того мальчика, с низко опущенной головой и худенькой тонкой шейкой. Он ни перед кем не опускал голову, а скорее наоборот, посматривал на всех свысока. Борис изменился и внешне. Он вырос, поправился и раздался в плечах. У него оказались красивые волосы. Их больше не стригли «под машинку», а позволили свободно подниматься надо лбом высокой пшеничной шапкой. Но, самое главное, он больше не носил казенный темно-синий костюм, который так ему не нравился и вызывал сплошные комплексы. В комнате Бориса стоял двухстворчатый шкаф, заполненный приличными вещам. Они были подобраны заботливо и со вкусом. С появлением в своей одинокой жизни этого мальчика, тетя Агнесса и сама очень изменилась: стала мягче и чаще улыбалась. Мы раньше почему-то не замечали, что она еще совсем молодая. И глаза у нее добрые и красивые. Она нежно, с особенным трепетом относилась к Борису, хотя и старательно скрывала свои чувства, напуская на себя излишнюю строгость. Но мы с сестрой уже давно поняли, что теперь сердце нашей с ней тети принадлежит ему и она уже не представляет своей жизни иначе. Хотя для нас ничего не изменилось. Все каникулы мы, как и прежде, проводили у нее. Казалось, все идет, как надо, но родственные отношения с «новым братом» не складывались. Мы ревновали к нему тетю Агнессу и никак не могли смириться с тем, что теперь наше место в ее сердце занимает чужой мальчик. Борис был старше на три года. Он никогда с нами не играл, однако, не упускал случая оттеснить в сторону. При этом, проходя мимо, презрительно цедил сквозь зубы обидное для нас: «малявки». Мы с сестрой были не робкого десятка. Не ябедничали, но в обиду себя не давали и в долгу не оставались. Борис, зачастую, просто не решался с нами связываться, а лишь посматривал презрительно и высокомерно. Удивляло то, что Борис с первого взгляда научился нас безошибочно отличать друг от друга, хотя мы с сестрой были как две капли воды похожи, со смешными торчащими в стороны косичками и носили совершенно одинаковую одежду. Нам это очень не нравилось, но мама была непреклонна и всегда покупала одинаковые платья и костюмы. Почему-то с Симой, которая его откровенно не любила и никак не могла смириться с его появлением в нашей семье, Борис чаще находили общий язык. Я не раз замечала их за беседой или каким-то общим делом. Меня же, он просто открыто игнорировал, одаривая насмешливым взглядом. Это потом уже, намного позже, я узнала, что моя жалость в тот рождественский вечер и «Гулливер» в потной ладошке, не просто ранила его, а больно задела детское самолюбие. Прошло время. Борису исполнилось восемнадцать лет. Он успешно окончил школу и уехал учиться в Москву. В то лето мама, как обычно, отправила нас к тете Агнессе. Накануне мы с сестрой отметили шестнадцатилетие и чувствовали себя уже совсем взрослыми. Тетя с утра до вечера пропадала на работе – это была ее обычная жизнь. Борис все еще находился в Москве. Он сдавал экзамены и домой его раньше, чем через неделю, никто не ждал. Мы наслаждались полной свободой и целыми днями были предоставлены сами себе. Хотя сначала привели маленькую квартиру тети с идеально-чистое состояние. Да и заботы по кухне тоже взяли на себя. Для двоих это не составляло большого труда и не занимало слишком много времени. После этого шли на пляж, а вечером посещали библиотеку или смотрели фильмы в местном кинотеатре. Девочки мы были заметные и очень симпатичные. Вскоре у нас появились поклонники, и мы уже толпой собирались в парке, слушали, как ребята играют на гитарах, вместе пели и хорошо проводили время. Тот день, от которого я стала вести новый отсчет в своей жизни, с утра был самым обычным днем наших беззаботных каникул. Ничего заранее не предвещало новых событий и перемен. Мы с Симой утром испекли яблочный пирог и отправились на пляж. Там уже поджидали новые друзья. День пролетел незаметно и только к вечеру мы вернулись домой. Тетя все еще была на работе и ругать нас за длительное пребывание на солнце было некому. Сима первая заняла душ, а я терпеливо ждала свою очередь, слоняясь по квартире со стаканом воды в руке. Похоже, мы здорово перегрелись. Во всем теле чувствовалась апатия и абсолютное безволие, кожа горела огнем и немного побаливала голова. Неожиданно дверь скрипнула и открылась. Я с удивлением уставилась на Бориса. Мы не виделись полгода. В плотно облегающих джинсах и модной рубашке, он мне показался необыкновенно мужественным и привлекательным. Короткие рукава обнажали мощные бицепсы, крепкая загорелая шея. Трудно было узнать в этом красивом парне того худенького мальчика с тоскливым взглядом, напоминающим затравленного зверька, когда тетя Агнесса привела его на Рождественские праздники. Борис поставил чемодан на пол и, откинув со лба волнистые выгоревшие волосы, улыбнулся. – Привет, Соня. Как поживаешь? – он ей озорно подмигнул, явно довольный произведенным на меня впечатлением. – Ну, что же ты молчишь? Это так не похоже на тебя. Раньше мне частенько доставалось от твоего острого язычка. Скажи же, хоть что-нибудь. Ты не рада моему приезду? Надо же? Он меня сразу узнал и не перепутал с сестрой, хотя и не видел нас несколько месяцев. Мне это показалось особенно приятным, но я, по-прежнему, молчала и стояла перед ним, как истукан. Почему-то язык не хотел меня слушаться. Я понимала, что выгляжу, по меньшей мере, глупо. Нужно взять себя в руки, и как-то реагировать на слова и улыбку Бориса, но сейчас это было невозможным. Я нервно сглотнула и заставила себя слегка кивнуть головой. Этот жест вызвал у Бориса странный интерес. Под его пристальным взглядом я чувствовала себя так, словно находилась на раскаленной сковородке, и не знала, как себя вести и куда девать вторую руку? В правой – у меня все еще был стакан с водой. Неожиданно я нашла ей применение и поправила волосы, слабо надеясь на то, что внешне выгляжу не такой растрепанной, какой казалась себе внутренне. Все слова куда-то пропали. Я сейчас была способна лишь безмолвно смотреть на Бориса и хлопать своими красивыми ресницами. Он это сразу заметил и снова улыбнулся своей неотразимой улыбкой, открыто наслаждаясь моим замешательством. Я вдруг почувствовала, что теряю равновесие и прислонилась к стене, чтобы не упасть. Хорошенькое дело. Что-то со мной происходило, но я не находила объяснения этому состоянию. Я уже знала внимание мальчиков, и в настоящее время у меня было несколько поклонников из нашей компании, но ни один из них так не смотрел на меня, и, тем более, никто из них не имел на меня такого влияния. – О, да ты совсем выросла, Сонечка, и стала просто красавицей, – произнес Борис своим приятным бархатным голосом и попытался заглянуть мне в глаза. Я всячески старалась избегать его взгляда, который действовал на меня совершенно разрушительно. Он обжигал кожу, кровь клокотала в венах и пульсировала в висках. При этом бедное мое глупое сердечко трепетало, как перепуганная птичка в чужих руках. Борис подошел ко мне и взял мои маленькие ладошки в свои крепкие руки. Я замерла, лихорадочно соображая, как выбраться из этого водоворота, внезапно нахлынувших и незнакомых чувств. Пока я пыталась как-то обрести себя, то, что произошло дальше, и вовсе плохо поддавалось какому-либо анализу в моей внезапно поглупевшей голове. Борис стоял совсем близко. Странная и, ранее незнакомая мне улыбка, блуждала на его лице. Он вдруг с силой притянул меня к себе и слегка прикоснулся своими губами к моим побледневшим губам. Я едва не лишилась чувств. Будто по телу разлилась огненная река. Она заполнила меня всю, отчего стало трудно дышать. До этого я не раз целовалась с мальчишками, но все было совсем не так. Неизвестно, чем бы закончилась, вернее, как дальше происходила бы наша встреча, если бы не моя сестра. Она появилась из ванной комнаты, завернутая в большое махровое полотенце. – Борис! – воскликнула Сима. – А мы ждали тебя через пару дней. Сонька, что же ты стоишь? Тети Агнессы еще долго не будет дома, подсуетись, ставь чайник, я сейчас моментом оденусь, – она быстро прошмыгнула в комнату и прикрыла за собой дверь. Я не знала, как себя вести дальше. Спас меня пустой стакан, который я до сих пор вертела в дрожащей руке. Я даже не заметила, когда выпила из него воду и теперь принялась его внимательно рассматривать. Борис не сводил с меня глаз. Белокурый, самонадеянный и невероятно привлекательный. В нем было все, что способно было запросто заморочить голову наивной девушке. Он это прекрасно понимал и сейчас улыбался, стоя в узком проходе коридора, чем окончательно отрезал мне путь к отступлению. – Ну вот, я готова, – появление сестры было, как нельзя кстати. – Борис, ты уже вымыл руки? Идем на кухню, мы с Соней утром испекли вкусный яблочный пирог, будто нарочно к твоему приезду. Борис быстро повернулся к ней и уже что-то рассказывал по дороге на кухню. Сима отвечала ему, но я не слышала из их разговора – ни слова. Дрожь в коленках и других местах, не оставляла меня. Я ухватилась за спасительную дверь и закрылась в ванной. Стояла под прохладным душем до тех пор, пока не почувствовала, что начинаю немного приходить в себя. В голове стали появляться мысли и даже возникли некоторые вопросы. Что это со мной? Какое-то странное наваждение. И почему это я позволила этому самодовольному Борису так себя вести? Я уже достаточно взрослая и не раз приходилось ставить нахалов на место, но… совсем нельзя сравнивать его прикосновения с прикосновениями парней, которых я одергивала. Это было нечто неописуемое и совершенно НЕ земное. В дверь постучали. – Сонечка, детка, у тебя все в порядке? Что-то ты там притихла? – послышался встревоженный голос тети Агнессы. Я сразу открыла дверь и смущенно улыбнулась. – Пойдем пить чай, мы тебя ждем, – тетя Агнесса слегка ущипнула меня за щеку и подтолкнула к кухне. С появлением Бориса она мгновенно преобразилась. Глаза молодо блестели, и с лица не сходила счастливая улыбка. А я? Разве меня его приезд оставил равнодушной? Со мной творилось что-то непонятное. Я сама себя не узнавала. Глупенькая, тогда я еще и не подозревала, как с этого вечера круто изменится вся моя дальнейшая жизнь, вплоть до сегодняшнего дня. Это я осознала значительно позже. А в тот вечер мое маленькое и глупое сердечко стучало так сильно, что не давало уснуть до самого утра. Я послушно поплелась вслед за тетей на кухню, стараясь не смотреть на этого наглеца, который, как ни в чем не бывало, сидел за столом и с большим аппетитом уплетал наш яблочный пирог. Соня поставила перед ним большую дымящуюся кружку крепкого чая. Борис встретил меня слегка прищуренным взглядом и промычал туго набитым ртом: «Вкусно». Я до сих пор помню все до мельчайших подробностей, до каждого взгляда и слова, сказанного им в тот вечер, впрочем, как и все остальное, что было связано с ним в дальнейшей моей жизни. Прошло несколько дней. Чем старательней я избегала Бориса, тем чаще наталкивалась на его многозначительный и изучающий взгляд. Порой мне казалось, что он постоянно держит меня в поле зрения и не выпускает ни на минуту. Не скажу, что мне это было неприятно, но этот взгляд отчего-то пугал. Я никому не сказала о том, что у нас произошло при встрече, хотя Сима сразу заметила, что с того вечера я стала какая-то странная, словно сама не своя. Надо сказать, что маленькая квартира тети Агнессы буквально ожила с приездом Бориса. Он стал душой компании, много шутил, рассказывал нескончаемые, смешные истории из своей студенческой жизни, всячески развлекал нас и при этом сам громко смеялся. Однако глаза его всегда оставались серьезными, когда он смотрел на меня. Я видела в его взгляде вопрос, на который не готова была ответить. Теперь этот взгляд я бы смело и спокойно назвала взглядом интереса самого обычного банального самца (похоже, я все же сумела найти обидное выражение), но тогда мне было всего лишь шестнадцать лет, и опасный блеск его глаз разжигал во мне сумасшедший огонь. Время неумолимо бежало вперед. До отъезда Бориса оставалось всего несколько дней. Именно эти дни и превратились для меня в целую жизнь. В тот вечер Бориса долго не было дома. Тетя Агнесса обеспокоено посматривала на часы и выразительно вздыхала. Мы с Симой незаметно переглядывались и пытались хоть чем-то ее отвлечь. Это оказалось непросто. Она вся превратилась в сплошное ожидание, вздрагивала при каждом шорохе и постоянно смотрела на дверь. Сима на этажерке нашла старую газету и принялась разгадывать кроссворд, постоянно обращаясь за помощью к тете. Та старалась сосредоточиться, но часто отвечала невпопад. Ее интересовали лишь часы, стрелки которых которых неумолимо приближались к двенадцати. Скоро полночь, а Бориса все не было дома. – Ладно, девочки, пора спать, – решительно поднялась она с дивана. – Уже слишком поздно. Думаю, у него просто нет возможности позвонить. Просто засиделся с друзьями и забыл посмотреть на часы. Борис – взрослый мальчик и зря мы за него волнуемся. Я уверена, он в любой ситуации сможет за себя постоять. Все нормально. Спать, спать, спать… Мы с сестрой, словно по команде, встали, и в этот момент в комнату ворвался резкий звук телефонного звонка. Тетя Агнесса вздрогнула и с нетерпеливо схватила трубку. Я со страхом наблюдала за ней, повторяя про себя как, заклинание: «Лишь бы только ничего с ним не случилось, лишь бы не случилось…» – Все ясно. Без паники. Я сейчас буду, – строго сказала она и быстро прошла в свою комнату. Мы не решались спросить, что же такое произошло, если где-то понадобилось срочное присутствие тети. Не знаю, о чем думала Сима, но я думала только о Борисе. К счастью, все оказалось гораздо проще. Помимо Бориса жизнь продолжалась и в другом направлении. Тетя Агнесса быстро вышла из своей комнаты, на ходу застегивая кофту. В руках у нее был рабочий ридикюль, так она называла свою небольшую, но довольно объемную, сумку. – Девочки, немедленно ложитесь спать, и никому не открывайте дверь. У Бориса есть ключи. Я ухожу. – А… что случилось? – тихо спросила я. – Да, уж, случилось, – ответила она уже из коридора. – Сегодня в санаторий поступила новая партия детей. У двоих к вечеру поднялась высокая температура и появилась сыпь. Звонила медсестра, она в панике. Неприятное событие. Еще чего доброго придется закрыть санаторий на карантин. Ну, все, – она снова заглянула в комнату и строго посмотрела на нас с сестрой. – Закройте дверь и ложитесь. Я буду поздно. Мы остались одни. Наверное, так угодно было судьбе, потому что за всем, что произошло потом, я до сих пор чувствую неподвластную моему пониманию силу, в которую можно только верить и слепо следовать ее начертанию. С этой минуты, все, что происходило со мной дальше, все больше убеждало меня в том, что я уже не принадлежу себе и лишь безропотно выполняю чью-то жестокую волю. Господи, да я только сейчас это поняла, а в тот вечер, проводив тетю Агнессу, вернулась в свою комнату и легла в постель рядом с Симой. Она быстро уснула, а я все ворочалась, пытаясь избавиться от смутного и дурного предчувствия. Промучившись без сна, я тихонько встала, и, чтобы не разбудить сестру, на-цыпочках вышла на балкон. Занятая своими тревожными мыслями, я не услышала, когда вернулся Борис. Он подошел сзади и, сильно обхватив меня руками, прижал к себе. – Ну, что ты дергаешься? Неужели я настолько тебе отвратителен? – взволнованно прошептал на ухо. Я почувствовала легкий запах спиртного. – Отпусти, ты пьян, – сказала твердо и решительно освободилась из его рук. – Ого! – засмеялся Борис. – Наконец-то я узнаю нашу Сонечку. Я не пьян и полностью отдаю отчет всему, что делаю. Только не надо на меня так смотреть. Вот не пойму, ты притворяешься или на самом деле не видишь, что давно уже покорила меня? С первого дня, с первой минуты моего появления в вашем доме. Помнишь, ты была единственной, кто принял меня сразу? И, пока все размышляли, как себя следует вести, ты протянула мне конфету. – Но ты же ее не взял? – я немного стала приходить в себя и даже улыбнулась, хотя мне это далось нелегко. – И, потом, почему ты считаешь, что мне приятны твои объятья? – спросила я и высокомерно подняла подбородок и плавно повела плечами. Этот жест я видела как-то в кино, так проделывала взрослая и красивая актриса. И, хотя мне далеко было до ее мастерства, сейчас мне самой понравилось, как это у меня так получилось. В глазах Бориса промелькнуло незнакомое мне выражение. Он немного отступил назад и смерил меня долгим оценивающим взглядом, а потом протянул руку и нежно провел по моим белокурым волосам, в живописном, чересчур художественном беспорядке, спадающим на плечи. В тот момент я еще не заметила, что стою перед ним в одной тоненькой ночной рубашке. – Мне всегда нравились твои волосы, – сказал он просто. – Знаешь, сколько раз мне хотелось зарыться в них лицом и забыть обо всем на свете? Сейчас передо мной был другой Борис, нисколько не похожий на того, которого я знала много лет. К этому незнакомому Борису меня неумолимо влекло. Я крепко сжала кулачки, чтобы взять себя в руки и не наделать глупостей. «Не наделать глупостей». Какая фраза! И, как часто нам ее повторяют в жизни. Она заслуживает предельного внимания практически всегда, но тогда, именно в ту минуту, мне, все же, следовало прислушаться к своему внутреннему голосу и не поддаваться соблазну, а всячески избегать, дьявольски горящий и, дотла сжигающий меня взгляд. Он не оставлял меня ни на минуту. – Иди же ко мне… Что ты ведешь себя, как дикарка? – Борис протянул ко мне руки. – Ты еще сама не знаешь, какая ты… ты необыкновенная… Я просто обалдел, когда вошел и увидел тебя. И уже давно для себя решил, что ты будешь моей, – прерывисто шептал он, подступая ближе. – Никому, слышишь, никому не позволю даже посмотреть на тебя. Ты моя, моя… моя… – он запустил пальцы в мои волосы и с силой притянул мое лицо к своему лицу. Ситуация принимала слишком опасный оборот, и, несмотря на полную карусель в моей бедной голове, я это хорошо понимала и изо всех сил боролась с собой. Неискушенная моя душа была охвачена смятением, голова уже давно кружилась на ускорение, но вдруг на помощь пришло пуританское воспитание, не позволяющее окончательно потерять бдительность. – Борис, ты же знаешь, что тете Агнессе не понравится то, что ты делаешь, – сказала я дрожащим голосом и, как-то умудрилась оттолкнуть его. В ответ он засмеялся и неожиданно привлек меня к себе с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Я ощутила, как кровь прилила к моим щекам. Еще никто так не целовал меня. Его горячие губы касались волос, лица, шеи, опускались к плечам и жгли тело через тонкую ткань ночной рубашки. Мы были не на равных. Я беззащитная и неопытная девочка. Он – взрослый мужчина, противостоять которому уже было выше моих сил. Вышедшие из-под контроля эмоции, рвали меня на части, но я все еще продолжала глупо и бессмысленно бороться с собой. Очень скоро мой последний, слабый и протестующий возглас был заглушен ошеломляющим и сокрушительным поцелуем. Я сдалась, обмякла в его объятиях и больше не сопротивлялась. Близость Бориса волновала и кружила голову, и я больше ни о чем не могла, да и попросту, не хотела думать. Рядом был ОН, и только это сейчас для меня имело значение. Наверное, он это понял или почувствовал, потому что легко, как пушинку, подхватив меня на руки, и понес в свою комнату. По пути меня все же посетили слабые проблески сознания, но анализировать свой безумный поступок, уже было некогда. Я зажмурилась и крепче прижалась к груди Бориса. Стоит ли говорить о том, что в тот момент, я находилась лишь во власти чувств и готова была отдать ему не только свои жалкие остатки разума, а и всю-всю себя до последней капельки. Когда я открыла глаза и поняла, что случилось непоправимое, по щекам резво заструились слез. Я, неловко вытирая их пальцами, громко зарыдала. – Соня, Сонечка, девочка моя, не плачь, все будет хорошо. Я всегда буду с тобой, – он пытался меня успокоить, но это, оказалось не так просто. Я сразу вспомнила маму и строгое лицо папы, тетю Агнессу и даже Симу. Вот теперь мне стало по-настоящему страшно. Борис вытирал мои слезы и целовал мокрое соленое лицо. Его горячий шепот, прикосновения, сводившие с ума поцелуи, разжигали во мне новый, еще более сильный огонь. И уже очень скоро слезы высохли. Я совершенно забыла о маме, и о папе, и о его строгом лице, и, самое главное, о том, что веду себя ужасно безнравственно и достойна всяческого осуждения. Рядом был ОН, мой Борис, взрослый, мужественный с великолепным крепким мускулистым телом и горящим взглядом, в котором я видела нежность, любовь и неутолимую страсть одновременно. Он принадлежал мне, только мне, и я окончательно поняла, что сейчас больше ни о чем другом не способна думать…» На этом месте я прервала чтение и снова потянулась за сигаретами. Господи, мне ведь тогда было всего лишь шестнадцать лет. Я была не по-детски счастлива и думала, что это навсегда. Да, внеземные мечты. Как часто нам хочется, чтобы наши мечты стали реальностью и никогда не покидали нас. Я курила, наблюдая за тем, как тлеет кончик сигареты, все еще пребывая в событиях того рокового для меня вечера. Закрыть, и отложить в сторону дневник не было сил, но и читать дальше я боялась. Скорее всего, я боялась еще раз пережить то, что мысленно переживала уже десятки, сотни раз и, что никак не оставляло меня все эти годы. Все, что тогда со мной произошло, до сих пор было мне дорого. И я всегда боялась сознаться даже себе в том, что все еще люблю Бориса. Я не могу его не любить. Мои чувства к нему – наваждение, от которого мне, наверное, не избавиться никогда. Я облизала пересохшие губы и, поискав глазами, чем можно утолить жажду, вышла из комнаты. Сима сидела на кухне и… курила. Заслышав мои шаги, она резво спрятала сигарету и посмотрела совершенно невинным взглядом. – Не спится? – спросила я, сделав вид, что ничего не заметила. Да и, что в этом такого? В конце концов, мы взрослые женщины. Мамы, к сожалению, давно нет на этой грешной земле и воспитывать нас больше некому. – Да, что-то не по себе. А ты что? – спросила она в ответ. – И мне не спится. Да, какой, к черту, сон? Все как-то один к одному. Еще и тетя Агнесса заболела. Я, конечно, все понимаю. Возраст и все такое прочее… Это неизбежно, но все же тяжело, когда что-то подобное происходит именно с твоими родными и близкими, – я отодвинула стул и уселась напротив сестры. Она промолчала и нервно застучала по столу пальцами, а потом отрешенно произнесла: – Завтра рано вставать. Хоть и недалеко ехать, но все равно отдохнуть не помешает. Как назло, сна – ни в одном глазу. Я поняла, что сейчас мы думаем об одном и том же и не ошиблась. – Ты готова встретиться с Борисом? – спросила Сима осторожно. – Прошло двенадцать лет… это немало. – Вот, дорогая, ты сама и ответила на свой вопрос, – мои губы изобразили жалкое подобие улыбки. – Прошло уже двенадцать лет. Господи, неужели двенадцать? – Знаешь, а ведь нам никак не избежать этой встречи. Наверняка, он сейчас с тетей. Собственно, так и должно быть, ведь она же его вырастила и воспитала, всегда считала своим сыном, – Сима испытывающее посмотрела на меня. – Ты так и не ответила на мой вопрос. Ты готова к встрече с ним? – «Всегда готова!» Как пионер, – попыталась бравировать я и вдруг с ужасом осознала, что на самом деле я нисколько не готова к встрече с ним. От одной только мысли об этом у меня предательски задрожали коленки, как это случалось и раньше, лишь при одном взгляде на него. Все эти годы я тщательно старалась его забыть и выбросить из своей жизни так же, как поступила когда-то с дневником. Порой мне казалось, что я с этим справилась. Теперь же, прочитав некоторые страницы из своей «Исповеди», я поняла, что ничегошеньки не забыла и, что Борис до сих пор живет в моем сердце. И все, что с ним связано, сравнимо с незаживающей раной, которая до сих пор болит и ноет, мешает нормально жить и спать по ночам. Я осознавала, что это чистое безумие, но изменить что-либо не силах. Было время, когда я ненавидела Бориса больше всего на свете, но потом, однажды, поняла, что ненависть – это своеобразная форма любви, которая способна мучить и уничтожать еще больше, чем самое пламенное чувство. Вот так и жила все эти годы: не способна его ненавидеть, но и бессильна забыть. Мой поспешный ответ, похоже, напугал сестру. Это отразилось во взгляде: вопрос и обеспокоенность одновременно. – Дорогая Симочка, скажи, чего ты ждешь от меня? Поверь, мне в самом деле нечего ответить. Наверное, это именно тот случай, когда разлука с родственниками – не всегда горе, а встреча с ними – не всегда счастье. Тут ничего нельзя изменить, а остается только принять событие достойно, потому что оно неизбежно, – добавила я. – А, вообще, ты за меня не переживай. Теперь мне уже не шестнадцать лет, а значит… – Я так и поняла. Поскольку тебе теперь не шестнадцать, а всего шестнадцать с половиной, значит, ты все еще не можешь считать себя взрослой и, боюсь, что при новой встрече с ним не сможешь отвечать за свои поступки, – не дала мне договорить Сима, поспешно изложив свою версию. – Дорогая, мы с тобой не вчера родились, и не забывай, что все происходило на моих глазах. Мне трудно было возразить, но, все же, я попыталась. – Спасибо за комплимент. Обещаю, что постараюсь тебя ничем не огорчать. Честное слово, я буду очень стараться. Будь спокойна «…дважды в одну дверь я не стучусь, хватит мне и первого разочка…» – процитировала уверенно давно знакомые строки, совсем не уверенная в том, что так сама думаю. – А, вообще, ты на часы смотришь? Давай ложиться, а то завтра будешь клевать носом за рулем. Как бы ни пришлось дорожным службам нас долго откапывать и потом еще нудно вытаскивать из сугроба. Это, заметь, в лучшем случае… – я произнесла это таким тоном, что Сима тут же замахала руками. – Не продолжай, не стоит. Хорошего, ты сейчас не скажешь, так зачем зря испытывать судьбу и притягивать неприятности? Лучше отправляйся в свою комнату. Спокойной ночи. Я послушно ушла, чтобы не продолжать этот разговор, который обязательно бы плохо закончился. Ссориться с Симой не хотелось, но было обидно. Подумаешь, какая строгая воспитательница. Надо же, все ей в этой жизни понятно и известно. А сама-то, сама… Сима дважды побывала замужем. И оба ее мужа в небольшой уютной квартире сестры надолго не задержались. Я думаю, что сам ее дом и маленький мир, заключенный в этих стенах, просто не хотел принимать ее избранников. Первый брак был неудачный. Как-то я услышала от Нюры фразу, которая, как нельзя лучше подходит для всепоглощающей характеристики ее мужа: «… у него было все, кроме ума и денег». От себя могу добавить, что в придачу к этому, у этого субъекта довольно быстро проявилась еще одна необыкновенно поразительная способность: в любой ситуации накачиваться алкоголем. Второй брак Симы был тоже непонятный, по крайней мере, так казалось нам, ее родственникам. Он был слишком крутой: накачанный, богатый и наглый. Я поражалась неиссякаемым способностям его мозга, который состоял сплошь из набора тупых шуток и пошлых анекдотов. К тому же, я все чаще подозревала, что он даже отдаленно ничего не слышал о художественной литературе или хорошей музыке, о том, что помимо ресторанов и ночных притонов, прошу прощения, клубов, еще существуют музеи и картинные галереи, выставки и театры. Вся его мужская сущность была в том, чтобы пускать слюни при виде первой встречной юбки, и с утра до вечера «качать» мышцы, постепенно превращаясь в надувного пупсика. Безразмерный пупсик в своем развитии слишком отставал от Симы, хотя внешне выглядел, как супермен из модного журнала. С ним было страшно ходить по улице, потому что женщины провожали доморощенного плейбоя слишком откровенными и восхищенными взглядами, которые он с удовольствием коллекционировал. И готовы были вцепиться в волосы «счастливице», допущенной к божественному телу. Возможно, мое мнение о нем излишне субъективно, однако же, хрустальные мечты сестры разбились в этот раз быстрее предыдущего. Боюсь, что теперь навсегда. Она больше не верит в любовь, зациклилась на работе и все ее настоящее можно вместить всего в несколько слов: очень привлекательная дама, но с «вывихом» на карьеру. Господи, что же нам так обеим «везет» в этой жизни? Я закрылась в комнате и включила настольную лампу. Рука машинально потянулась к пачке с сигаретами. Похоже, сегодня слишком часто мой организм ищет поддержку в сигаретном дыме, но отказаться от него не хватило силы воли, и я снова закурила. Взгляд упал на открытую тетрадь: она ждала меня. Эта школьная тетрадка в клеточку, исписанная нервным почерком, уверенно потянула бы на бестселлер о красивом мужчине, смелом любовнике и всех запретных радостях жизни, которые, кстати, слишком рано начались и очень быстро закончились, спустя некоторое время после свадьбы. Банально и старо, как мир. Наверное, я не смогу добавить ничего нового. Слишком много женщин во все времена и века переживали подобную трагедию. Жизнь интересна именно своей непредсказуемостью и самыми невероятными сюрпризами. Но, не так же, сразу, словно обухом по голове? Хотя и на самом деле все закончилось слишком неожиданно и быстро. Я даже не успела привыкнуть к мысли о том, что стала взрослой, и к тому, что у меня есть муж, которого я безумно любила больше всего на свете. Это сейчас, спустя двенадцать лет, я, вдыхая сигаретный дым, с легкой грустью размышляю о коварных и неожиданных изменениях погоды. Совсем слабенький ветерок подул со стороны и принес с собой запах чужих французских духов. Немного покружил и, словно невзначай, подхватил моего любимого. Он улетел вместе с ветром, как последний, осенний листок, сорвавшийся с дерева. Грустно и романтично, а еще несказанно больно. Теперь, конечно, я могу и так рассуждать, ведь прошло столько времени. Но тогда мне казалось, что я уже никогда не согрею свою одинокую душу. Все вокруг напоминало Бориса, и это было невыносимо. У меня не оставалось выбора, и я ничего лучшего не придумала, как сбежать. Да-да, сбежать, и, не куда-нибудь, а на север. Как будто на просторах нашей необъятной родины не нашлось бы другого местечка получше и потеплее. Но тогда я об этом не думала, а просто села в поезд, ни с кем не простившись, и уехала. Отчего-то мне казалось, что там, куда я еду, и есть тот самый край земли, где меня никто не найдет. Как потом оказалось, меня никто и не искал. Своим бегством я лишь добавила седых волос бедным родителям, о чем теперь сильно жалею, но назад уже ничего не вернешь. Я докурила и окончательно поняла, что сегодня не усну. Удобно устроившись на подушке, снова взяла в руки тетрадь. «…Теперь моя жизнь была заполнена только им. Лишь Борису принадлежали все мои мысли, поступки и я сама. Я уже не могла, да и просто не хотела, отказывать себе в том, в чем так отчаянно нуждалась, совершенно не представляя свою дальнейшую жизнь, в которой не будет ЕГО. Это, неожиданно вспыхнувшее, безумное чувств, поглотило нас настолько, что ни на что другое не оставалось места. Мы считали каждую минуту, проведенную вдвоем. Мне тогда все время казалось, что все, что со мной происходит, и я сама, пребываю в волшебном сне. Мы парили в облаках, совершенно позабыв о том, что живем на земле, среди людей, и, что далее скрывать, наши, далеко зашедшие отношения, уже становится невозможным. Сима первая заметила, что со мной творится неладное. Стоило только Борису появиться, как я тут же глупела, теряла дар речи и только хлопала своими длинными ресницами, не в состоянии оторвать от него свой преданный и восхищенный взгляд. Подозрения сестры оказались не напрасны, и избежать серьезного разговора не удалось. Мне пришлось во всем сознаться. Боже мой, как была тогда права. Сейчас, вспоминая все, о чем она говорила, я могу подписаться под каждым словом, но это сейчас, а тогда… Я до сих пор помню этот негодующий и гневно сверкающий взгляд, хлесткие, обидные слова. Но, разве могла она понять меня? Да и я не могла объяснить ей, что Борис, мой Борис – ненасытный, страстный и необузданный, уже ничем не похож не того мальчика, которого мы знали с детства. Он давно вырос. И для меня не было ближе и дороже человека. Я готова была без малейших колебаний отдать за него свою жизнь, если бы она ему только понадобилась. И Сима совершенно напрасно призывала меня смотреть в будущее, думать о предстоящей учебе в институте, вспомнить о родителях, наконец, ничего не помогало. Я крепко прижимала ладони к ушам и ничего не хотела слушать. Без Бориса у меня не было настоящего, без него у меня не было будущего, без него я не могла больше жить. К счастью наша тетя Агнесса была слишком занята в тот период. Ее мрачные прогнозы полностью оправдались. В санатории обнаружилась скарлатина, и его закрыли на карантин. Это было настоящее ЧП. Тетя целые дни, а иногда и ночи проводила на работе, и ей было не до нас. Однако всему когда-то приходит конец. Так закончилось и неведение тети. В то утро, как только Сима ушла в магазин, Борис появился на кухне. Он сел за стол и, молча наблюдал за мной. Я убрала со стола посуду, тщательно вытерла клеенку и искала чем бы еще заняться. Сердце мое тревожно сжималось, предчувствуя что-то дурное. Борис прикоснулся к моей руке, притянул к себе и усадил на колени. Я молча подчинилась. – Сонечка, нам нужно поговорить, – сказал он тихо, и голос его был совсем грустным. – Дело в том, что послезавтра я уезжаю… У меня внутри все похолодело. Конечно же, я знала, что Борис должен уехать. Ему нужно было учиться, так же, как и мне, но я не думала, что это будет так скоро. – Ты же понимаешь, что это неизбежно и другого выхода у нас сейчас нет. Мой отъезд ничего не меняет. Я люблю тебя. Мы обязательно поженимся сразу же, как только ты закончишь школу. Ну, – он приподнял мое лицо за подбородок и заглянул в глаза, из которых вот-вот должны были хлынуть слезы, – Сонечка, не надо. Я же не насовсем уезжаю, а только, до зимних каникул. Это всего несколько месяцев и мы снова будем вместе. Ты приедешь зимой, и мы будем кататься на лыжах или ходить на каток, украдкой целоваться и снова будем вместе целых две недели. Скоро начнутся занятия, и время до зимы пролетит очень быстро, ты его и не заметишь, но я все равно буду скучать. Я буду по тебе сильно-сильно скучать. А летом мы обо всем расскажем твоим родителям и моей маме. Вот увидишь, они не будут против нашей любви. Я обязательно заберу тебя в Москву. Там ты будешь учиться и станешь моей женой. Мы всегда будем жить вместе, и уже ничто не сможет нас разлучить. Борис успокаивал меня, как мог. Он целовал мое мокрое от слез лицо, ладошки и отдельно каждый пальчик. Однако это не помогало. Я была безутешна и, сдерживая рыдания, никак не хотела понять, зачем в жизни существуют разлуки. – Глупенькая моя девочка, все будет хорошо, – он нежно гладил мои волосы и грустно улыбался, а потом неожиданно наклонился и страстно поцеловал меня в губы. На этой трогательной сцене нас застала тетя Агнесса. Я резко вскочила с его колен, и стояла у стола, виновато потупив взгляд, и, замерев от ужаса. Тетя Агнесса тяжело опустилась на стул. Мне показалось, что ноги ее в тот момент плохо держали, и ей нужно было на что-то опереться. – Т-а-к! Вот оно, значит, что? – голос ее звучал как металл. – И давно это происходит? Мы молчали. – Отвечать! – громко приказала тетя. От ее ледяного голоса, я вся сжалась в комочек, и еще ниже опустила голову. Борис тоже молчал. – Значит так, завтра же, я отправлю вас с сестрой домой и напишу письмо матери, а ты, – она повернулась к Борису, – ты уже взрослый и не должен так поступать. Зачем ты морочишь голову этой глупенькой девочке? Она еще совсем ребенок. Ты огорчаешь меня, Борис, очень огорчаешь. Несколько минут назад, Борис тоже назвал меня «глупенькой девочкой». Похоже, так оно и было на самом деле. – Мама, она вырастет, и мы поженимся, – тихо сказал он. – Что? Что ты сказал? – глаза тети Агнессы сверкнули молнией. – Ты соображаешь, что говоришь? Надеюсь, ты еще не успел забить голову этой наивной глупышке подобной ерундой? Тебе нужно окончить институт, а Соне – школу и потом серьезно думать о дальнейшей учебе. Это главное в жизни. Вам понятно? Учеба, дорогие мои, должна быть на первом месте. Все остальное, что отвлекает от главного, нужно немедленно выбросить из головы. О чем ты только думаешь, Борис? Я считала тебя взрослым и серьезным человеком. – Но, мама… – пытался он возразить, – мы любим друг друга и это не помешает нам дальше учиться вместе, скорее наоборот… – Все! – не дала ему договорить тетя. – Я больше ничего не хочу слышать на эту тему. – Соня позови Симу, и собирайтесь домой. Пожалуй, я отправлю вас сегодня же. Когда я вышла из комнаты, в глазах было темно. Мои, до сих пор непролитые слезы, очень быстро хлынули горным водопадом. Сима неловко топталась рядом, пытаясь как-то меня утешить. Моя бедная сестра. В обед мы уехали. Тетя Агнесса проводила нас на вокзал и стояла на перроне до тех пор, пока электричка не тронулась с места. Борис на вокзал не пришел. С этого дня мое «взрослое счастье» закончилось, и начались самые настоящие «взрослые неприятности», писать о которых просто не хочется, но я должна рассказать все, без утайки, иначе, какая же это будет исповедь? Я каждый день ждала и очень боялась, что тетя Агнесса напишет маме письмо. Нервы были, как туго натянутая струна. Я вздрагивала и покрывалась холодным потом при каждом звуке за дверью. Но, по-видимому, тетя писать передумала или просто не хотела раздувать скандал, связанный с ее сыном, полагая, что разлука и время все поставят на свои места. О чем она говорила с Борисом, для меня до сих пор остается тайной, но то, что разговор был долгий и серьезный, я нисколько не сомневалась. Прошло несколько месяцев. Осень сменилась холодной зимой. И даже долгожданные новогодние праздники впервые в моей жизни не принесли никакой радости. Я равнодушно посмотрела на подарок под елкой, втайне надеясь, что Дед Мороз сжалится надо мной и исполнит мое единственное заветное желание: откроется дверь и на пороге появится, улыбающийся Борис. Под Рождество к нам приехала тетя Агнесса. За обедом она не спускала с меня глаз и в ее взгляде я не заметила ничего для себя утешительного. Мне было все равно, потому что мысли мои уже несколько месяцев были заняты совсем другим – я упорно ждала Бориса. После обеда тетя с мамой отправили папу в магазин, а сами закрылись на кухне и долго там о чем-то разговаривали. Я догадывалась, о чем они говорили, но, все же, слабо надеялась на то, что ошибаюсь, и они просто обсуждают меню праздничного ужина. Наконец дверь кухни открылась, и меня пригласили войти. Сима решительно двинулась со мной, но перед ней дверь вежливо закрыли. Она лишь успела мне крепко пожать руку. Группа поддержки для меня была бы совсем не лишней, однако она осталась за дверью. Я нерешительно остановилась посреди кухни. Мама сидела за столом и прикладывала платочек к глазам, а тетя Агнесса строго возвышалась у окна и пристально меня рассматривала через свои увеличивающие очки. Она смотрела на меня так, словно видела в первый раз. – Ну, дорогая моя племянница, скажи, пожалуйста, нам, о чем ты думаешь? – Сейчас? – дрожащим голосом спросила я. – Сейчас, в частности, и вообще, тоже. Почему ты ничего не рассказала маме? Я виновато опустила голову и промямлила едва слышно: – Я боялась. – Ха-ха, хорошенькое дело, боялась она, – тетя Агнесса подошла ко мне совсем близко и положила обе руки на мой немного округлившийся живот. – Я врач и мне ничего не нужно объяснять. Что же ты думаешь делать? Я вижу, что утягивать живот у тебя хватило ума, но, надеюсь, ты понимаешь, что это ненадолго. Что будет дальше? На что ты рассчитываешь? Теперь от тебя уже ничего не зависит. Соня, пойми, твой живот с каждым днем будет увеличиваться и, в конце концов, придет день, когда ребенок должен будет родиться. Хоть в этом ты отдаешь себе отчет? Тут уж, дорогая моя, ничего не скроешь. Медицине не известны факты, когда живот беременной женщины сам по себе исчезал бы бесследно. Мама громко заплакала, закрыв руками лицо. – Боже мой, какой позор. Как я буду смотреть в глаза людям? Что скажут соседи? А школа? Тебя же выгонят… Как же институт? Соня, ты вообще о чем-нибудь думала? Где была твоя голова в тот момент? Разве я этому вас учила? Господи, могла ли я подумать? Даже в страшном кошмаре… Какой позор… – причитала она, продолжала плакать. – Я и представить боюсь, что скажет твой отец? Как мне ему все объяснить? Соня, ответь, на что ты надеялась? Каждое слово отзывалось во мне громким эхом и вызывало боль и обиду. Очень хотелось сказать что-то грубое или дерзкое. В голове уже созрели ответы, готовые вот-вот сорваться с языка. Может, сказать им, что на самом деле я думала о том, что мой, округлившийся сверх меры живот, вскоре рассосется и все придет в норму. Или лучше сказать, что я ждала, как в один прекрасный день проснусь утром, а его уже нет. Живот сам по себе исчез, подобно миражу в тумане. Однако строить из себя дурочку было глупо. Я с сожалением посмотрела на маму. Она горько плакала. Чем ее утешить? Все уже произошло и теперь поздно говорить о том, о чем я думала или не думала в тот момент. Конечно же, я думала. Тогда рядом был Борис, и я думала только о нем и полностью отдала ему себя. – За свои поступки нужно отвечать, – строго сказала тетя. Я впервые за весь разговор посмотрела ей в глаза. Сейчас тетя Агнесса вызывала у меня довольно противоречивые чувства. В конце концов, Борис ее сын. И почему я одна должна за все отвечать, если мы с Борисом оба виноваты? У меня вряд ли хватило бы ума самой забраться к нему в постель, даже, если бы я и умирала от любви. – Соня, не молчи, – строго сказала мама. Она подошла ко мне и сильно тряхнула за плечи. – Я хотела… Я ждала Бориса, – тихо ответила я и опустила глаза. – Он обещал, что мы поженимся. – Здравствуйте, пожалуйста, – подскочила тетя, как будто ее ошпарили крутым кипятком. – Бориса она ждала! Борис мужчина и находится совсем в другом статусе. Последствия – вот они, – она ткнула пальцем в мой живот, – у тебя, а не у Бориса. Мужчины и женщины, дорогая племянница, этим и отличаются друг от друга. Головой надо было думать, а не другим местом. К тому же, Борису еще рано жениться. Сначала он должен окончить учебу и крепко встать на ноги. Семью нужно на что-то содержать. Это вопрос серьезный и принципиальный. А тебе, Соня, сейчас нужно думать совсем о другом. Ты учишься в десятом классе. О каком ребенке может идти речь? Кстати, ты знаешь, что Борис не приедет домой на каникулы? Они всей группой едут в горы кататься на лыжах, и ему совершенно не нужны сейчас эти проблемы. Пойми, он еще молод и не готов к семейной жизни. А ты, так и, вообще, еще сама ребенок. Боже мой! Ну, натворили, так натворили… – она прижала ладони к щекам и покачала головой. На кухне повисла гнетущая тишина. По тому, как гневно сверкнули глаза мамы, я поняла, что она думает примерно так же, как и я: виноваты мы вместе с Борисом, а отдуваться приходится мне одной. Однако тетя Агнесса неистово отстаивала интересы сына, и ссориться с ней сейчас маме не было никакого смысла. Я вдруг с ужасом поняла, чего они от меня хотят, и никого на этой кухне даже не интересовало мое мнение. Этот разговор был лишь запоздалым воспитательным процессом. Сейчас все зависело только от тети. Она и только она будет принимать единственно правильное и нужное решение, а мы должны будем ему подчиниться. Похоже, в своих выводах я не ошиблась. Тетя Агнесса встала перед столом и, как суровый судья, совершенно чужим голосом сказала: – У нас есть только один – единственный выход. Ничто другое мы обсуждать не будем. Сейчас главное, чтобы об этом неприятном семейном деле никто не узнал. По моим подсчетам, выходит, около пяти месяцев… – она вздохнула. – Срок достаточно большой. Ребенок шевелится? Я отрицательно качнула головой. – Ясно, хотя для нас это роли не играет, в любом случае – это уже слишком поздно. Он даст о себе знать уже не сегодня-завтра. Я почувствовала, как у меня мороз прошел по коже, а мама громко заплакала. – Но оставлять все, как есть, тоже нельзя ни в коем случае. Если я не досмотрела, значит, мне и исправлять ошибки. Завтра же поедем ко мне, и пока длятся школьные каникулы, мы должны покончить с этим, – сказала тетя Агнесса так, словно, дело уже давно было решено. – Я никуда не поеду, – вдруг твердо заявила я, сама, не ожидая от себя такой смелости. – Это наш с Борисом ребенок, и мы все будем решать вместе. Он скоро приедет, он мне обещал. Как всякая нормальная девушка, я была уверена, что первый мужчина в моей жизни, станет моим мужем, а первая беременность принесет нам плод нашей любви, а не закончится абортом. – Ты что, с ума сошла? – глаза мамы округлились от страха и возмущения одновременно. – Что ты можешь решать? Ты еще несовершеннолетняя и я не позволю тебе сдуру испортить себе жизнь…Ты… – Подожди, Леночка, – тяжелая рука тети легла на ее плечо. – Успокойся, пожалуйста. Так мы ни до чего не договоримся. Она порылась в сумочке и достала оттуда конверт. – Скажи Соня, Борис тебе пишет? Я отрицательно качнула головой. – Вот, видишь, это еще раз подтверждает, что для него ваш роман был просто забавным и увлекательным летним приключением, о котором он уже успел позабыть. Он свободный и красивый молодой человек и имеет право выбирать себе женщин, а ты еще ребенок и не можешь играть во взрослые игры. Вот, посмотри сама… – добавила она и протянула мне конверт. Я осторожно взяла его в руки и нервно теребила дрожащими пальцами. Что-то подсказывало, что в этом конверте конец всем моим надеждам. Тетя, теряя терпение, забрала его из моих рук и вытряхнула оттуда фотографию. – Смотри. Я увидела Бориса. Мой родной и, горячо любимый Борис, за которого я, не задумываясь, положила бы голову на плаху, обнимал красивую яркую брюнетку с пышными женскими формами. Они улыбались, позируя перед объективом. Я смотрела на снимок и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Голова кружилась, в висках сильно пульсировало. Я покачнулась, до боли в пальцах, сжав фотографию, смяла ее в кулачке. Тетя, заметив это, поддержала меня за плечи и усадила на стул. – Бог с ней, с фотографией, – сказала она, наблюдая, как я продолжаю ее мять в ладони. – Сегодня рождественский вечер. Не будем портить праздник, но завтра с утра поедем ко мне. Это займет всего несколько дней. К сожалению чтобы тебя, хоть как-то утешить, я, наверное, должна сказать, что ты далеко не первая. Через это проходят многие женщины, – голос ее прозвучал спокойно и буднично. Она сказала это так, словно речь шла о самой обыкновенной поездке в гости. Мне уже было все равно. В тот момент я ничего не видела и не слышала. Перед глазами был Борис и яркая девушка, которую он нежно обнимал за плечи. …Написать о том ужасе и боли, которые мне довелось испытать, значит, ничего не написать. На бумаге это передать невозможно, нужно все прочувствовать самой. Но, даже в тот момент, я все равно думала о Борисе, вспоминала его взгляд, прикосновения и обещания. Скорее всего, именно это и дало мне силы пройти через все муки ада до конца. В Библии есть такие слова: «по вере вашей, да будет вам». Я, захлебываясь слезами, вспоминала эти слова и воспринимала их по-своему: по делам моим и воздаяние. Я слишком щедро и дорого платила за свою первую любовь. …Прошло полтора года. К этому времени мы с Симой уже были студентками Инженерно-строительного института. Заканчивалась летняя сессия и мы, сдав последний экзамен, спускались по широкой лестнице в главном учебном корпусе. Мы дурачились, перепрыгивали через ступеньки, перегоняя друг друга, и весело делились впечатлениями от пережитого волнения. Первый курс окончен. Ура! Впереди был целый месяц беззаботных каникул, и мы его по праву заслужили. Вдруг я ощутила какой-то толчок внутри и остановилась, как вкопанная Чтобы не потерять равновесие, вцепилась в перила с такой силой, что пальцы побелели от напряжения. Это было не видение, а вполне реальный образ. Внизу стоял сногсшибательный высокий загорелый мужчина. Светлая футболка плотно обтягивала его крепкий торс, на котором при малейшем движении поигрывали мощные мускулы. Взгляд его быстро нашел меня в толпе студентов и уже не отпускал. Борис! Мы ни разу не виделись за все это время. Я медлила и продолжала оставаться на месте. Сказать, что я разволновалась, значит, ничего не сказать. Ноги так просто приросли к полу и отказывались идти вперед. Сима быстро сообразила, что к чему и закрыла меня собой. Борис улыбнулся и стал подниматься по ступенькам навстречу. Он молча взял меня за руку и притянул к себе. С этой минуты я опять была в полной его власти и подчинялась ему слепо и безоговорочно. – Э-э, Борька, что это значит? Сейчас же отпусти ее. Ну, нахал, – злилась Сима, пытаясь его оттолкнуть от меня. На нас стали обращать внимание. За спиной хихикали девчонки, а кто-кто даже остановился рядом и, с нескрываемым любопытством, прислушивался ко всему, что между нами происходило. Слышались реплики. Мнения разделились. И слова поддержки в сторону Бориса звучали чаще. Он этого не слышал и смотрел только на меня. Больше ничего вокруг нас не существовало. Я тоже не могла оторвать от него взгляда, чувствуя себя, как под гипнозом. – Сонечка, я приехал за тобой, – сказал особенным бархатным голосом, от которого я едва не лишилась чувств. – Как же, прямо сейчас побежали собирать чемодан, – язвительно заметила Сима, не оставив своих попыток втиснуться между нами. – Что же ты молчишь? – спросил он меня, полностью проигнорировав явное недружелюбие сестры. – Ты согласна? Я смотрела на Бориса и отказывалась верить всему, что происходило. – Ты, согласна выйти за меня замуж? – все тем же голосом спросил Борис. – Да… – тихо ответила я и почувствовала, как кровь отхлынула от моего лица. – Дура ты, Сонька, – разозлилась Сима. – Мало тебе всего? Держись от этого мерзавца подальше. А ты… Эх, угораздило же нашу тетю привести в дом именно тебя, – повернулась она к Борису. – Отойди от моей сестры. – Я согласна, – ответила я тихо и твердо и с надеждой посмотрела ему в глаза. …Свадьбу сыграли пышную, с размахом. Вот только мама во время регистрации неожиданно громко заплакала, уткнувшись папе в плечо. Я тогда не понимала их отчаяние, ведь я была так счастлива. Папа бледный, с глазами полными слез, дрожащей рукой гладил ее, аккуратно уложенные в прическу волосы. И я, глядя на них, вдруг догадалась, что папа давно знал о нашей с Борисом непростой истории любви, только молчал, чтобы лишний раз не травмировать меня. Возможно, уже тогда, когда звучал торжественный марш Мендельсона, мои родители слышали похоронный марш по нашему короткому браку. Тетя Агнесса строго посмотрела в их сторону, и произнесла тихо, но четко: «Горько!». Гости подхватили ее начало и понесли по большому залу Дворца бракосочетания разными голосами. Господи, как я была счастлива! В тот момент для меня никого больше не существовало. Рядом был ОН, мой Борис. Он смотрел на меня влюбленными глазами и так нежно целовал… Борису оставалось учиться два года. Я даже слушать не хотела о том, чтобы отпустить его одного. Теперь уже ничто не могло меня остановить и разлучить с мужем. Сразу же после свадьбы, я перевелась на заочное отделение, и осенью мы уехали в Москву вдвоем. Это было самое счастливое время в моей жизни. Мне казалось, что я разучилась ходить по земле. И лишь летала, окрыленная безумным чувством. Нашей молодой семье нужно было за что-то жить, и я устроилась на работу чертежницей в проектный институт. Он находился недалеко от дома, вернее, комнаты в шумном студенческом общежитии, которую дали Борису, как главе семьи. Едва только заканчивался рабочий день, я со всех ног мчалась домой, успевая по дороге забежать в гастроном. Меня ждал ОН. Крохотная комнатушка сразу преображалась, с трудом вмещая огромный мир любви и счастья. Пожалуй, здесь, следует сделать передышку, как перед главной и основной дистанцией, которую еще предстоит одолеть. До сих пор я писала о том, ради чего жила и дышала. Как теперь мне написать о том, отчего я умерла? Сижу в полном оцепенении с ручкой в руке, преисполненная отчаяния. Как можно написать о том, что произошло? Думаю, возможен лишь один способ: написать мужу письмо. Конечно же, он никогда не прочтет его, но, если я промолчу, так же, как промолчала вчера вечером, то просто-напросто сойду с ума от горя и безысходности на своем горьком пути любви, страдания и унижения. Итак, мой дорогой Борис, мне не нужны твои объяснения и оправдания, не нужны твои ответы. Передо мной стоит твоя фотография, и ты сейчас смотришь на меня. Теперь, оглядываясь назад, мне кажется, что я любила тебя всегда, а ты просто этим пользовался. Когда-то, давным-давно, ты пришел в наш дом, в нашу семью, и мы приняли тебя, хотя решение тети Агнессы стало для всех несколько неожиданным. Наверное, этот период был и для тебя не совсем простым. Однако мы окружили тебя заботой и старались, чтобы ты чувствовал себя одним из нас, а, вернее, полноправным членом большой семьи… Кажется, я только сегодня поняла, что значили слезы на глазах моих родителей в день нашей свадьбы. Бедные мои родители. Могли ли они тогда найти нужные слова, чтобы объяснить, что ждет меня впереди? Стала бы я их слушать? Если быть честной до конца, мне до сих пор невозможно себе представить, что я могла бы поступить иначе и не выйти за тебя замуж. Я не слышала мудрый совет мамы: бежать от тебя подальше. Я ничего не слышала, кроме твоего мягкого голоса и никого не видела перед собой, кроме тебя. Никого! Больше никого не существовало в целом огромном мире. Ты затмил для меня все и сам мир был заключен в одном имени – БОРИС. А вчера… я вернулась домой раньше обычного. Ничего не случилось, просто отпросилась с работы. Руки были заняты полными сумками. В одном из пакетов – рождественский подарок для тебя. Красивый свитер, за которым я простояла в ЦУМе несколько часов. Длительное пребывание в очереди утешало тем, что я уже видела тебя в этом свитере. Стояла среди огромной толпы и улыбалась, представляя, как ты меня обнимаешь и целуешь, благодаришь за подарок. Сегодня особенно хотелось пораньше вернуться домой и сделать тебе сюрприз. Ведь еще пару дней назад ты жаловался на то, что мы мало бываем вместе. Я поздно прихожу с работы, а ты скучаешь в одиночестве. Сюрприз удался, но только для меня. Вечер только начинался. Дверь открылась легко и бесшумно. С первых минут я даже не совсем поняла, что происходит. По полу нашей маленькой и, всегда чисто убранной комнаты, были разбросаны женские вещи. Я остановилась. Радостная улыбка застыла на лице, постепенно превращаясь в гримасу боли. Зажмурившись, в страшном предчувствии, я решительно шагнула в глубину комнаты. Наверное, так шагают люди в пропасть, заведомо решив покончить с жизнью. Игра воображения, подогретая жутким страхом, заставляла биться мое глупое сердце сильно и громко. Знаешь, где-то в глубине души, на самом ее донышке, я еще надеялась, что это шутка или какое-то недоразумение. Сначала даже подумала, что ошиблась комнатой. Хорошо бы… Медленно открыла глаза в надежде, что все будет не так… Лучше бы я этого не делала. Мир уже плыл передо мной. Чтобы не упасть, попыталась сосредоточиться на каком-то предмете. Блуждающий взгляд остановился на зеркале, но там почему-то отразилась другая женщина. Это была не я. Потом я увидела твое испуганное лицо. Ты что-то говорил, но этого я не слышала. Как ты мог так со мной поступить? Пожалуй, это единственный вопрос, который я все же решилась тебе задать, вернее не тебе, а твоей фотографии. Сейчас ты смотришь на меня и улыбаешься такой родной и знакомой улыбкой. Господи, как же я люблю эту улыбку. Ты улыбаешься и не можешь мне ответить. Тогда позволь мне самой это сделать за тебя. Итак, мой вопрос: – Борис, как ты мог так со мной поступить? Твой ответ: – Легко… – Есть ли тебе оправдание? – Придумай что-нибудь сама… …Я осторожно поставила сумки на пол. Собрав последние силы, резко развернувшись на каблуках, выбежала из комнаты. Ты полураздетый догнал меня на лестнице и преградил дорогу, не решаясь посмотреть в глаза. Ты боялся заглянуть в мою душу, боялся увидеть, что там уже созрел тебе приговор… Я помню, что бесцельно бродила по городу, заходила в какие-то здания, не осознавая, где я и зачем? Порой мне казалось, что это кошмарный сон, и я сейчас проснусь, открою глаза и увижу рядом тебя. Ты меня успокоишь и поцелуешь, и весь этот ужас оставит меня. Я быстро обо всем забуду и снова усну в твоих крепких и уютных объятиях. Похоже, я бродила по городу всю ночь. Если честно, то я это помню смутно. Мне было не по себе. Во всем теле ощущался жар, перед глазами стояла пелена, и, казалось, что я бреду в нескончаемом тумане и лишь твой растерянный взгляд, неотрывно сопровождал следовал за мной. Взгляд, с которым я прощалась навсегда. К утру, не чувствуя усталости и холода, я приплелась на вокзал. Я помню, как дрожали мои посиневшие губы, когда я покупала билет. Было только одно-единственное место, где мне всегда были рады, где меня всегда готовы были принять и, где меня любили. Там я могла не опасаться предательства. Я ехала домой. Уже поднимаясь по ступенькам вагона, ухватившись за поручни, ощутила, что обручальное кольцо больно жжет палец. Мне показалось, что его раскалили на горячих углях и надели на мою руку. Не задумываясь, сорвала его с пальца и резко отбросила в сторону. – Не жалко? – спросил кто-то сзади. – Это всего лишь кусочек металла… желтого металла, – ответила, не оборачиваясь, и быстро вошла в вагон. Ну, вот, и все, Борис. Конечно, я могла бы сказать тебе намного больше, но какой в этом смысл? Ничего нельзя вернуть назад. Этот день уже прошел. Его сменил новый, и в нем, как и во всех последующих, уже не будет тебя. Не будет нас… Новогодние праздники закончились, по крайней мере, для меня. За окном еще зима, падает пушистый снег, потрескивают от мороза деревья. Сейчас кто-то греется у камина, кто-то в лучах славы, а кто-то купается в море любви. Каждому – свое. Я заканчиваю дневник – горькую исповедь, полностью исчерпав свои короткие семейные воспоминания. Слезы еще капают из моих глаз, но вдруг приходит понимание, что я не одинока в этом мире и в этом великое счастье. Когда-нибудь я смогу победить эту боль и в моей душе снова заиграет музыка. Даже сейчас я не теряю надежду на то, что однажды все будет хорошо, и мир снова примет меня и выделит место под солнцем. Прощай Борис…» Я перевернула последнюю страницу и закрыла тетрадь, комкая, в руках пустую пачку из-под сигарет. Лицо было влажным от слез. За окном брезжил рассвет. Зимний рассвет всегда поздний, значит, уже часов семь и пора собираться в дорогу. Сима на кухне гремела посудой. Оттуда слышался звук кофемолки и резкий терпкий запах кофе. Она лишь взглянула на меня и спросила: – Не ложилась? Я так и думала. Зря я с этим дневником… – Все нормально. Это даже к лучшему. Ты права, кто знает, что мне могло бы придти в голову при встрече после стольких лет разлуки? Но теперь, когда я все пережила заново… Мне, кажется, я готова к любой встрече. – Хорошо бы, – многозначительно произнесла сестра. Похоже, что и она не сомкнула глаз в эту ночь. – С Рождеством тебя, милая, – решила я сменить тему и поцеловала ее в обе щеки. – Пусть этот светлый праздник принесет всем мир и радость. Она тоже поцеловала меня и взяла в руки кофейник. – Садись, попьем кофе и – в дорогу. Как там тетя Агнесса? Всю ночь думала о ней, вспоминала, какая она была молодая, энергичная, всегда с аккуратной прической и белоснежным воротничком. Помнишь, когда наши родители попали в аварию, она поседела прямо на глазах? Я, конечно же, любила тетю, но сейчас промолчала. В памяти были еще очень свежи воспоминания, связанные с Борисом и тетя играла в них не последнюю роль. Сима, вцепившись в руль, напряженно следила за дорогой. Временами она срывалась и гнала быстро и яростно. Потом, словно опомнившись, сбавляла скорость. Говорить ни о чем не хотелось, каждый был занят своими мыслями, но в итоге, мы обе думали об одном и том же: мы думали извечную женскую думу. Машина свернула в тихую улочку недалеко от центра и остановилась у старинного кирпичного дома, которому по моим подсчетам, было более ста лет. Его фасад, неоднократно реставрированный, украшала пышная скульптурная лепнина, заметная издалека. Сам дом выглядел очень нарядно. На фоне белого снега он буквально утопал в густой зелени старых елей. Это детский санаторий, где всю жизнь проработала наша тетя Агнесса. Мы с сестрой одновременно вышли из машины и свернули в небольшой дворик старенькой двухэтажки. Там стояла «скорая». Тревожно переглянувшись, вошли в подъезд. В комнате пахло лекарствами. У стола сидел молодой врач и что-то быстро писал. Он не обратил на нас внимания. В воздухе маленькой квартирки уже витал дух смерти. Это чувствовалось во всем, и было страшно. Я бросила быстрый взгляд на тетю. Маленькая женщина на кровати была мало похожа на нее. Нам с порога хорошо было видно узкое худое лицо, обтянутое кожей, невероятно желтого цвета. Она лежала на спине, глаза были закрыты. Когда-то роскошные каштановые волосы, всегда красиво убранные в корону из кос, беспорядочно разметались по изголовью, перемешавшись с седыми прядями. Совсем неестественно блестели зубы между полураскрытых посиневших губ. Казалось, что они шевелятся. – Доктор, посмотрите, она что-то пытается сказать, – выдала я вместо приветствия и подошла ближе к кровати. Доктор неспешно оглянулся, бегло взглянул на женщину, и покачал головой, а потом снова углубился в свои бумаги. – Можете проститься с ней. Если она пришла в сознание, то, думаю, сейчас самое время, – сказал с опозданием спокойно и буднично, не отрывая глаз от записей. В это время тетя Агнесса слегка приоткрыла глаза. Взгляд ее был обращен на меня, и я машинально отметила легкую желтизну, окрасившую белки глаз. Было совсем непонятно, видит она нас или это просто обычный взгляд, идущий далеко изнутри. Вдруг глаза ее вспыхнули странным голубым огнем и, как мне показалось, немного прояснились. – Соня… девочка моя… прости… прости свою глупую тетку… – шептали бескровные губы. – Я виновата перед тобой. Я виновата… девочка. Мне за это скоро отвечать… простите… Губы ее едва шевелились. Похоже, и слова требовали немалых усилий. Тетя Агнесса собрала их напоследок, чтобы проститься с нами навсегда. Мне было страшно, очень страшно. Я тщательно избегала смотреть в ее, вновь, помутневший взгляд, и робко присела на край кровати, низко опустив голову. Тетя Агнесса замолчала, провалившись в очередное беспамятство. Угасающие лучи сознания медленно покидали ее. Я глотала слезы и с ужасом наблюдала, как быстро, прямо на глазах меняется ее лицо. Это было лицо умирающей женщины. Вдруг ощутила слабое прикосновение. Худая и холодная рука нашла мою руку и нетерпеливо теребила пальцы, требуя внимания. Она пыталась что-то сказать. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/olga-chernyh-2/pridumay-chto-nibud-sama/?lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.