Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Черный граф. Четвертая часть

Черный граф. Четвертая часть
Автор: Серж Арденн Жанр: Исторические приключения, книги о приключениях Тип: Книга Издательство: Мультимедийное Издательство Стрельбицкого Год издания: 2019 Цена: 199.00 руб. Просмотры: 27 Скачать ознакомительный фрагмент FB2 EPUB RTF TXT КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 199.00 руб. ЧТО КАЧАТЬ и КАК ЧИТАТЬ
Черный граф. Четвертая часть Серж Арденн XVII век. На престол Франции всходит откровенно слабый король Людовик XIII. Это ставит под сомнение целостность Французского королевства. Самые могущественные дворяне, среди которых королева Анна Австрийская, заручившись поддержкой Испании, замышляют заговор против его Величества. Единственной силой, которая может противостоять заговорщикам, является Первый министр – Кардинал Ришелье. Кардинал желает, вопреки планам мятежников, объединить королевство и сосредоточить власть в руках короля Людовика. . Невольными участниками описанных событий становятся три анжуйских дворянина. Друзья принимают сторону кардинала и ставят тем самым на карту свои жизни, шпаги и честь, во имя Франции. Стычки, погони, звон клинков, противостояние гвардейцев кардинала и мушкетеров короля, неожиданные повороты сюжета. Это и многое другое, с чем столкнутся наши герои на страницах романа. Как они справятся со всем этим? Куда заведет их судьба? Чем закончится противостояние Черного графа и Ришелье? Получиться ли у друзей играющих важную роль в замыслах кардинала, предотвратить заговор, который может радикально изменить ход истории? Об этом и многом другом вы узнаете из четвертой книги цикла "Дневники маркиза Ле Руа. 1625». Серж Арденн ЧЕРНЫЙ ГРАФ Часть четвертая ГЛАВА 1 «Аббатство Амбуйе» ФРАНЦИЯ. НОРМАНДИЯ. МОНАСТЫРЬ АМБУЙЕ. Книга – источник знаний, которые дают превосходство, а значит власть, над безграмотными ордами, населяющими Старый Свет. Франция не являлась исключением. В стране, где проживают более 80 % людей, не обученных грамоте, имеют место иные пути восприятия и законы о морали. Вместо книг, которые изобилуют мудростью, увековеченной в письме и по этой причине скрытой от невежд за ровными строками непонятных знаков, заполонивших пожелтевшие страницы древних рукописей, приходят другие ценности. Букву сменяет символ, не требующий от обывателя образованности, не вынуждающий его долгими неделями и месяцами кропать над запятнанными чернильной кровью листами, в тусклом свете свечного огарка, выводя завитушки и черточки, складывая в слова, строки, способные быть прочитанными кем-то не менее дремучим, чем ты сам. Обучение грамоте для человека, не жаждущего познания, является делом непростым. Тем более, если мир изобилует людьми, готовыми избавить тебя от этих истязаний, связанных с муками чтения и письма, втискивая в твой обленившийся мозг «просвещение». Они готовы бросить тебе в услужение целые армии тех, кто станет денно и нощно растолковывать «единственно верную» истину; кто будет услаждать твой слух назиданиями, подобными переливам органа и виолы; кто возведет возносящиеся к небесам храмы, изобилующие мертвенно величественными символами, высеченными в камне, выстроганными в дереве и отлитыми в бронзе, дабы вразумить тебя, раскрыв одному ему известную тайну, что несут эти проповеди и истуканы, лишь с единственной целью – получить над тобой власть. Просто-напросто нужен источник, не позволяющий самостоятельно осмысливать сказанное, прописанное, лишающий вопрошающего сокровенной связи с автором, начертавшим на бумаге свои выстраданные рассуждения. Необходим посредник, который по мановению кого-то невидимого, стоящего над обществом, чьи приказы, мастерски разряженные в кружевную, сверкающую мишуру пустословия, будут благозвучно преподнесены как истина, обязывающая человечество подчинятся её корявой морали, перекроенной, извращенной и переделанной под себя, где-то в кулуарах, под коврами, за тронами власть имущих, и непременно поставленной им в услужение. И этим промежуточным звеном, несомненно, является церковь, то есть люди, облаченные в рясы, меж которых, среди праведников и святых имеются те, кто поставлен на службу заурядным мирским владыкам, мечтающим превратить народ в бездумное безмолвное и незрячее стадо, готовое исполнять любые приказы земного повелителя, отворачивающего человечество от Бога. Одним из таких оборотней, грезивших, при помощи влиятельных вельмож, увенчать себя епископской тиарой, являлся настоятель монастыря Амбуйе, Его Высокопреподобие, приор Туртора. Но ложь и клевета частенько уживаются с набожностью, поэтому подобная характеристика отца настоятеля, как и его близость к герцогине де Шеврез, являются скорее достоинствами, так как приносят выгоду, а также одним из двух резонов, благодаря которым Инесс де Лангр, виконтесса де Шампо, оказалась именно здесь, в непроходимой глуши, в скрытом от мира храме таинственности и коварства. Другим быть может менее значительным поводом было то, что сие прекрасное аббатство можно прежде всего охарактеризовать как вполне не приметное, похожее на множество прочих монастырей Нормандии, где легко затеряться не только фрейлине Её Величества, но, при необходимости, даже монаршей особе. Всё приведенное выше, несомненно, есть следствием произошедшего с мадемуазель Инесс причиной же временного затворничества виконтессы, являлась её беременность, вследствии чего на свет появился прекрасный малыш, которого окрестили Шарлем, поговаривали в честь известного вельможи, деда младенца – Карла[1 - Карл (нем. Karl) – Шарль (фр. Charles)] де Бурбона, первого графаде Суассон, что только подтверждало отцовство принца крови, Людовика Бурбона, второго графа де Суассона. Сие предположение становилось весьма доказательным для тех, кто хоть раз имел возможность видеть младенца, тем более держать его на руках. На тоненькой шейке ребенка висел небольшой медальон, где на золотом поле шествовал[2 - Шествующий, (фр. passant)в геральдике изображается ступающим на три конечности, причём правая передняя вытянута вперёд и немного вверх, левая передняя и правая задняя выставлены немного вперёд, а задняя левая несколько вытянута назад.] грозный когтистый червленый зверь, в котором угадывался герб графов Суассонов, очевидно подаренный виконтессе возлюбленным до её отъезда в Амбуйе. Зверь был окаймлен того же цвета литерами, образующими надпись – DE BITA ANIMAD VERSION E PUNIENDUM[3 - да будет наказан по заслугам], нанесенную рукой умелого ювелира, вероятно несколько позже, чем был изготовлен сам медальон, скорее всего после разрыва, меж графом и виконтессой. К слову, после того как Инесс рассталась с Его Высочеством, на её шее появился точно такой же медальон с идентичной надписью, скорее всего, вышедший из рук всё того же ювелира. И вот аббатство Амбуйе. Центром типичного монастырского комплекса, как и в большинстве священных твердынь, являлся внутренний двор и огород, урожай с которого использовался не только в кулинарии, но и для приготовления лекарственных напитков и прочих снадобий, коими так славились просвещенные монахи. Двор был окружен крытыми галереями, соединявшими все здания. На северной стороне находилась монастырская церковь, возвышавшаяся над окрестностями своей островерхой крышей, а напротив – трапезная с каменным резервуаром для воды у двери, чтобы монахи могли перед едой омыть руки. На западной стороне располагались кельи «мирских братьев» или младших монахов. На восточной стороне, между церковью и трапезной, находились общественные помещения: комната для собраний капитула, помещения для отдыха, мастерские. За калиткой, утонувшей в зарослях плюща, брал начало монастырский сад, обнесенный высокой стеной, обеспечивавшей спокойствие и уединение для мыслителей и философов, предавшихся размышлениям под благословенной листвой. Сад изобиловал чудесными фруктовыми деревьями, в большинстве яблонями, которые давали возможность монахам получать сидр и кальвадос, который потом разливали в бочки, заполнявшие большую часть монастырских подвалов. Невдалеке, в каких-нибудь полулье от стен аббатства, на опушке, укрывшись за вековым лесом, возвышалось странное сооружение из грубого, нетесаного камня, обнесенное могучей неприветливой оградой, испытавшей на себе безжалостные нападки времени и множества врагов, следы от набегов которых хранила на себе изуродованная кладка, чье происхождение, без сомнения, уходило во тьму времен правления последних Капетингов. Сие, не отличающееся изысканностью мрачное строение, громоздилось на землях аббатства, и повелением настоятеля, было отдано под приют для больных и убогих, нуждающихся в помощи церкви, в лице сестер монахинь урсулинок, безраздельно властвующих в этом гнезде страждущих и отверженных. Главой сей суровой армии «невест Христовых», престарелых сестер милосердия, являлась некая урсулинка Берарда, безжалостная и грозная, получившая по неизвестным ни для кого причинам приют под своё попечительство, и даже имевшая весьма ощутимое влияние на приора Туртора. «Кого Господь решил наказать – он лишил разума! Посему, нам следует каяться и сострадать несчастным, но не жалеть их!» – любила повторять она своей угрюмой седовласой армии, цепным стражам веры, монахиням, изгнанным вместе с ней пятнадцать лет назад из монастыря ордена Святой Урсулы в Эксе, что в Провансе. Но это уже совсем другая история, которой нам не хотелось бы утомлять уважаемого читателя, даже если сей весьма нашумевший прецедент, мог бы помочь более подробно познакомиться с сестрой Берардой. Здесь же, на лесной опушке, над тихими водами крошечного озерца, не далее чем четыре сотни туазов от стен приюта, расположился небольшой домик, выложенный до половины из песчаника, под островерхой крышей, крытой красной черепицей. В сем прелестном жилище и обитала Инесс де Лангр, коротавшая дни в обществе кормилицы, прачки и кухарки, простых крестьянских женщин из ближайшей деревушки, составлявших всю её прислугу и помогавших растить сына Шарля, отпрыска столь знатных родителей, от которых ребенку достались по наследству безупречная дворянская кровь, золотой медальон и незавидная участь бастарда. Не справедливо, на наш взгляд, было бы не упомянуть и о двадцатилетнем молодце Дидье, приносившем для сына молодой виконтессы козье молоко из монастыря Амбуйе три раза в неделю. Сей кроткий и смиренный юноша был наделен отменным здоровьем, сильными руками и проворными ногами, вот только Господь забыл, а, быть может, не пожелал, вложить в его голову разума, лишь наполнив участливую душу добротой. Вот собственно всё, что можно сказать о жизни госпожи Инесс, сестры Шарлотты де Бризе, изгнанной, как вы помните, из замка Труамбер ныне усопшим отцом, некогда грозным и могущественным графом де Бризе. Виконтессе было запрещено писать сестре, как впрочем и кому бы то ни было, строго настрого храня в тайне своё место нахождения. Подобное обстоятельство, несомненно, угнетало Инесс, но предостережения могущественной покровительницы – мадам де Шеврез, не позволяли несчастной девушке нарушить клятву данную герцогине. Всё это, как вы понимаете, исключало сношения виконтессы де Шампо с внешним, порой казалось, иллюзорным миром, исчезавшим где-то за пределами аббатства. А значит, не позволяло ей знать о несчастье, постигшем их семью, а так же о злоключениях, в кои была втянута её маленькая Шарло, что врывалось в сознание девушки черной птицей неведения, легким дыханием предчувствий вносивших терпкую горечь печали и тревог в её измученную душу. ГЛАВА 2 «…в сущности, что такое победа?» ФРАНЦИЯ. ПАРИЖ. ДВОРЕЦ ПАЛЕ-КАРДИНАЛЬ. Минувшая ночь принесла разочарование кардиналистам, каким-то немыслимым образом упустившим ненавистного Бекингема, выпустив его не просто из каменного парижского мешка, но и из границ королевства, не сумев воспрепятствовать отплытию герцога от французского побережья. Сие досадное обстоятельство испепеляло душу Рошфора гремучей смесью – ярости и бессилия. Он, как только прибыл в Пале-Кардиналь, невзирая на то, что время далеко перевалило за полночь, без промедлений, поднялся в приемную, где под дверью в кабинет кардинала его встретили сонные секретари Вернье и Маршан, а так же взволнованный де Кавуа, из конца в конец мерявший комнату шагами. Встретившись взглядом с капитаном, граф лишь обреченно покачал головой, в ответ на слова де Кавуа. – Что ж, я признаться иного и не ждал. У меня пропали сомнения, как только мы выпустили его из Парижа. Он кивнул, вторя Рошфору, тихо добавив. – В таком случае, граф, готов разделить с вами фиаско и… Суровый взгляд ночного гостя заставил его замолчать. Мрачно улыбнувшись, Рошфор подошел к двери в кабинет, взялся за ручку и, обернувшись, произнес: – Спасибо месье де Кавуа, но я предпочитаю сам руководить своей удачей, именно это обстоятельство вынуждает меня так же самостоятельно отвечать за собственные промахи. Легкий поклон признательности, отпущенный напоследок капитану, заставил последнего задуматься, устремив взгляд в искусную резьбу, украшавшую дверь, скрывшую мрачный силуэт графа. Застав Ришелье дремлющим в любимом кресле у пылающего камина, в окружении четырех ухоженных откормленных котов, Рошфор замешкался и было решил уже удалиться, как услышал хрипловатый голос министра: – Ваша стремительность, Рошфор, в столь утренний час меня настораживает и навевает нехорошие предчувствия. – Простите, монсеньор, я, кажется, разбудил Вас? – Вам бы увидеть мои сны, Вы бы были со мной помилосерднее, и, наверняка, навсегда потеряли бы охоту извиняться за то, что прервали эти кошмары. – Я торопился сообщить Вам, что располагаю сведеньями о том, что герцог Бекингем на одном из британских кораблей направляется к берегам Туманного Альбиона. Окинув взглядом покрытое пылью платье и забрызганные грязью ботфорты ночного визитера, кардинал поднял брови. – Другими словами, Вы хотите сказать, что Бекингему, личному врагу Его Величества, которому запрещен въезд в пределы французского королевства, удалось обвести вас вокруг пальца?! И вы, имея в распоряжении всю мою гвардию, парижскую городскую стражу, гарнизоны интендантов провинций не удосужились помешать ему?! Действительно, эта новость оправдывает ваше ночное вторжение. – Позвольте короткое объяснение… – Если я начну благоволить и потворствовать вашим объяснениям и промахам, Рошфор, то Франция сложится как карточный домик под натиском Габсбургов! Делать ошибки, друг мой, следует преднамеренно и осознанно, а допустив – обращать в свою пользу. Вы же, промахнувшись в Париже, не сумели повернуть ситуацию в свою пользу! Вас переиграли, Рошфор, и вы заслуживаете наказания! В глазах кардинала вспыхнула та холодная беспощадность, от которой делалось не по себе всем, кто хорошо знал Его Преосвященство. В это миг один из котов, развалившийся на коленях первого министра, очевидно учуявший недовольство хозяина, приоткрыв зеленые глаза, с тревогой уставился на него. Ришелье, грустно улыбнувшись, погладил лохматую голову любимца, после чего, громко урча, кот уткнулся носом в мягкий рукав домашнего платья кардинала. – Полагаю, монсеньор, мне не следует напоминать, что в любое время, во имя Франции, я готов сложить свою голову на плахе, посему подобные угрозы… – Ах, Рошфор, в смерти нет доблести не только во имя свободы, но даже во имя Господа. Мудрость и осторожность, вот близкие понятия, смелость и осторожность – неотъемлемые. Из ваших уст вырывается лишь самоотверженность и отвага, но я не слышу мудрости и не ощущаю осторожности. Сжальтесь, граф, потешьте хоть рассудительностью! Кардинал, отложив кота, поднялся с кресла, потирая красноватые от бессонницы глаза. Он бесшумно подошел к огромному столу, покрытому картой Старого Света, поверх которой громоздились стопки книг в кожаном переплете – географические атласы и военные справочники, пестрившие разноцветными ляссе, тускло поблескивали вычурными аграфами[4 - Аграф (от старофр. agrafe – «зажим, скрепка, крючок») – крепление, которое выполнялось обычно в виде пластины, венка, розетки с крючком и петлей; иногда из драгоценных металлов – золота, серебра с рельефным декором, чеканкой, эмалью.] в виде львиных голов или старинных гербов европейских княжеств и герцогств. Рука кардинала бережно коснулась золотого теснения одной из книг, будто он только сейчас заметил в изгибах линий, нанесенных на бурую кожу, нечто прекрасное, не волновавшее его ранее. – К тому же, ваша голова, при сложившихся обстоятельствах, не есть чем-то ценным, чем-то, что способно изменить положение дел, переломив партию в нашу пользу. А случайных жертв я не приемлю. – Но теперь, из-за моей нерасторопности многие Ваши враги, как при Дворе, так и в провинции, получат возможность нанести если не смертельный, то весьма ощутимый удар, опорочив Вас в глазах Его Величества? – Друг мой, мой верный Рошфор, в момент, когда на вас обрушивается всеобщее презрение, не спешите посыпать голову пеплом, так как сие не является крахом по той причине, что, во-первых, мнение большинства никогда не являлось истиной. Во-вторых, нет ничего более непостоянного и изменчивого чем суждение человечества… толпа, как всякое порождение жестокости, весьма доверчива, любопытна, а значит, не лишена сострадательности. Эти напыщенные павлины из золотой клетки, под названием Лувр, не являются исключением. Вы, несомненно, правы, моя жизнь под угрозой, она подвержена серьезной опасности, учитывая эту историю с Бекингемом. Но у нас есть шанс, и нам предстоит отыграться. Он вдруг на мгновенье оживился и, вытянув руку, указал пальцем на Рошфора. – Вам, граф, придется отыграться. Вы вернете мне всё, что я потребую, и если быть откровенным до конца, у нас просто нет другого выхода. И вот в этом случае, если вы лишитесь жизни, ваши головы будут сложены не впустую. Ваша смерть будет во благо Франции, а значит мне. Приклонив голову, граф тихо произнес: – Монсеньор, клянусь, мы принесем Вам победу. Последние слова, казалось, как-то необычайно подействовали на кардинала. Он, опустившись в кресло, мечтательно протянул: – Победу… Предложив жестом Рошфору присесть, чем тот не преминул воспользоваться, «Красный герцог» как-то странно, совсем тихо, с иронией, и неприсущей ему мечтательностью, прошептал: – Победа…в сущности, что такое победа? Всего лишь короткое слово, с которого человеческие обыденность и равнодушие, словно позолоту с металла, стерли величайшее значение, за которым возвышается вечность. За этим простым словом кроются понятия легкие словно мотыльки; несокрушимые будто скалы; быстрые, как неудержимые надежды, чаяния, грезы, словно стрелы, направляемые нами во все уголки осязаемого мирка. В темных и потаенных глубинах сего океана страстей таятся исключительные качества: благородство, честность, бесстрашие, верность, которые человек пытается осмыслить, воспитать в себе, большую часть никчемной грешной жизни, зачастую так и не решив сей непростой задачи. Не являюсь исключением и я, любезный граф. Но, к слову, я извечно уповал лишь на собственные силы, стараясь как можно глубже, в совершенстве, постичь суть и вооружиться сими замечательными достоинствами, не останавливаясь ни перед чем, карабкаясь на гранитную скалу истины. Я не колебался ни на мгновение, когда приходилось противопоставлять противнику всё то, что имелось в моем арсенале: волю; ловкость; хитрость; изворотливость; распорядительность; быстроту принятия решений; коварство, если угодно; ум, наконец! И, что же, спросите вы меня – вы непременно одерживали победу? В руке у Ришелье появились знакомые нам четки из слоновой кости – привилегия кавалеров ордена Святого Духа. В его тонких пальцах, сверкнув в отблесках пламени, заскользили отшлифованные зерна. – Ответ напрашивается сам собой…вот только причины, подобным неудачам, каждый усматривает разные, – тихо произнес герцог. В полумраке кабинета силуэт Рошфора, отражавшийся огромной черной тенью в складках драпированной стены, казался гигантским привидением, беседовавшим с крошечным, почти невидимым гномом, очертания которого утопали в глубоком бархатном кресле. Кардинал на какое-то время замолчал, неотрывно, любуясь огнем, бушевавшим в камине. – Во всем этом многообразии человеческих достоинств и пороков, мой друг Рошфор, не достает сущего пустяка, крошечной детали, едва заметной составляющей, наличие которой в судьбе, увы, от нас не зависит. Это нельзя купить, отвоевать, выменять, украсть, выиграть, нельзя в себе воспитать…удача, вот о чем грезит каждый игрок. Порой, она становится так значительна, что затмевает всю палитру упомянутых качеств, весь арсенал достоинств, разбив в дребезги нашу надежду на викторию. И, что же тогда? Уловив на себе сосредоточенный взгляд Рошфора, кардинал ответил ему улыбкой мученика. – Тогда, милый граф, выигрывает тот, кто вовсе не заслуживает победы, тот, кому чужды все эти сломанные копья устремлений, растрощенные на ледяных ристалищах терпения и выдержки, с единственной целью – слепить из себя достойного. Все ваши доведенные до совершенства преимущества, сулящие триумф над ничтожеством, превращаются в ничто, оставив вас наедине с горестным, но очевидным поражением. Случается то, что, на ваш взгляд, не могло произойти никогда! Но удача была благосклонна к вашему сопернику, а значит всё остальное не имеет ни малейшего значения…Вы, несомненно, пожелаете поинтересоваться – почему всё так? Очень просто, Рошфор. Приведенное мною выше, это лишь по нашему земному, мирскому, суетному разумению, всё, что необходимо для победы. А там… Ришелье поднял руку, указав пальцем ввысь, скрытую потолком. – …там, на Небе, очевидно, иного мнения. И вот, в противостояние с непобедимой армадой, до мелочей выверенной системой, отлаженным механизмом, вступает Небо, удостоив, на наш взгляд, презренного, исключительно ничтожной мелочью, к тому же находящейся в бесспорном меньшинстве, против нашего величавого воинства – удачей. Наш взор застилает неверие, глаза отказываются видеть, а разум понимать, то с чем предлагает смириться Судьба. Всё рушится, разбивается и утопает в хаосе. Всё, что кропотливым трудом, с нечеловеческим терпением, камень за камнем возводилось в желанную несокрушимую твердыню, вмиг превращается в горстку пепла. Ты растоптан, унижен и опрокинут – это конец… Но нет, человек, если он таковым является, всенепременно поднимается, превозмогая боль, усталость, разочарование, горечь потерь, он восстает из мрака и начинает всё сначала… Блеск в глазах кардинала угас, он как-то совсем спокойно, даже несколько отрешенно, вновь воззрился на пляшущие за чугунной решеткой языки пламени, утратившего свой азарт, будто ощущая настроение герцога. – В своё время, меня всё это ужасно мучило и раздражало, делая мою жизнь бессмысленной и безотрадной. Да-да, Рошфор, пустой и напрасной. Пока я не понял, что это всего лишь игра, шутка, которая называется – жизнью. В этой забаве, как впрочем, и любой другой, есть свои правила, по которым разрешается играть. Играть или уйти в небытие. Незачем обижаться на Провидение, ведь нам оставили выбор. Выбор, на мой взгляд, не совсем справедливый, подвесив к одной из чаш гири в виде честолюбия, принципов, позора поражения, греха суицида и неутомимую жажду – жажду славы победителя! Разве может человек, коему не чуждо все это, тихо и добровольно выйти из игры? Не-е-ет, и мы карабкаемся, словно ничтожные букашки, вновь и вновь тасуя колоду, под названием «судьба», в надежде вытащить карту, именуемую – «удачей». Рошфор, несколько обескураженный столь долгой, с несвойственным для кардинала привкусом морали, речью, тем не менее, не выдавая смущения, бесстрастно глядел на Ришелье. – Ну вот, Рошфор, ещё одна из теорий, которую не стоит воспринимать всерьез. Это скорее мои личные, незамысловатые рассуждения, произнесенные вслух, лишь для того, чтобы объяснить, если угодно, самому себе, причину вашей неудачи. Но постарайтесь забыть все услышанное в этой комнате. И запомните лишь одно – нам стоит опираться исключительно на собственные силы и железную волю, не дожидаясь пока мадемуазель Фортуна повернется к нам столь желаемой стороной. Она, как вам хорошо известно, весьма капризная дама, и нам недосуг дожидаться её благосклонности. Необходимо действовать, ибо в промедлении смерть! В одночасье взгляд кардинала сделался жестким, а голос приобрел тот обычный оттенок повелительности, так хорошо знакомый Рошфору. – Вы не ошиблись, граф, когда сказали, что промах с Бекингемом нам может стоить головы. Поэтому следует подумать как возможно сохранить даже столь зыбкое расположение Его Величества. Людовик на сегодня единственная фигура, на которую стоит делать ставку. – Вы, словно фокусник, Ваше Преосвященство, вознамерились из шляпы вместо кролика достать сокола? Разве существует фигура, равная Бекингему, которую возможно было бы предложить Его Величеству? – Вы порой огорчаете меня, но я никогда не разочаровывался в вас, господин де Рошфор. Их взгляды встретились, и если в глазах графа светилось желание предугадать следующий ход хитроумного министра, то взор Ришелье пылал уверенностью и коварством. – Черный граф – вот персона, которая сможет сберечь наши головы, Рошфор. Рошфор больше с недоверием, чем с удивлением, покосился на кардинала. – В наших руках, граф, оказалась приманка, на которую непременно следует ловить такого матерого зверя, как этот пресловутый месье. Его дочь. ГЛАВА 3 «Вожделение маркиза» АНГЛИЯ. ЛОНДОН. Ранним утром, по прибытию в Лондонский порт, Миледи отдала распоряжение де База снять две скромные комнаты в захудалой припортовой гостинице и, наспех отобедав, приказала шевалье нанять экипаж. Устроившись в салоне кареты, девушка порекомендовала анжуйцу держать наготове оружие, но без её команды не открывать стрельбы и не покидать экипажа. Около получаса нанятая карета петляла узкими улочками Сити, остановившись несколько раз сначала у собора Святого Павла, к тому времени потерявшего свой шпиль, а затем у кабачка «Дно», возле двери которого толпились довольно подозрительные типы. Но тревогам молодого дворянина не суждено было оправдаться, и сколь он не взводил курки своих пистолетов, всё обошлось довольно мирно. Миледи, вынырнув из полумрака таверны, пересекла небольшую площадь и, усевшись в карете, отдала кучеру приказ на английском, из коего де База понял, что они направляются в Вест-Энд. Продвигаясь по довольно широкой улице, Гийом, глазевший в окно, заметил множество лабиринтов, которые с трудом можно было назвать улицами, где копошились толпы простолюдинов, вечно спешащих более по привычке, чем по надобности, желая устремить свои суетливые бестолковые натуры сразу во все стороны Света. Миновав рынок, они вскоре достигли ворот Лудгейт и, прогромыхав под поднятой решеткой, пронеслись по мосту над городским рвом. Оказавшись к западу от Лондонской стены, экипаж влился в оживленный Стрэнд, и даже после того как оставил за спиной мост над речкой Флит, шевалье слышал не стихающий городской гул. По обеим сторонам дороги стояли крепкие дворянские дома, утопающие в садах и нескончаемом шуме. Отовсюду доносился скрип и стук повозок, спешащих по мощеным булыжником дорогам, влетая колесами в грязевые колеи, отчего прохожие, коробейники и разносчики, торговавшие горохом, бараньими ножками, макрелью, пирожками и прочими мелочами, разбегались в стороны, осыпая неумелого возницу отборной бранью. Сопровождаемый, шумными выкриками подмастерьев, расхваливавших товары своих хозяев и зазывавших, подчас хватая за руки прохожих, намереваясь затащить в лавку, экипаж свернул на узенькую улочку в сторону Темзы. Здесь же, на углу, располагалась небольшая таверна, где Миледи и её спутник, оставив экипаж и посулив вознице щедрое вознаграждение, взяв с него слово, что он будет ожидать пассажиров сколько понадобится, отправились пешком. Улица оказалась глухим безлюдным тупиком, окруженным дюжиной ветхих запертых сараев, меж которыми виднелась арочная калитка, терявшаяся в густой зелени кустарника. За изгородью, поросшей мягким бархатным мхом, в высоту не превышавшей шести футов, виднелся небольшой домик, затерявшийся под кронами нескольких кленов и развесистого дуба. Оглядев взыскательным взглядом изгородь, Миледи произнесла: – Шевалье, я войду в дом, вы же останетесь здесь и в случае непредвиденных обстоятельств должны взять на себя прислугу, разделавшись с любым, кто отважится помешать нашей миссии, де Шале я беру на себя. Запахнув плащ, скрывший два пистолета, торчавших из-за пояса, де База настороженно кивнул. Миледи распахнув калитку, виляя бедрами, направилась к двери, что вела в дом, который, как оказалось, упирался невысоким флигельком в берег узкого канала. Из-за садового домишки, увязшего в мягкой почве и окруженного зарослями кустов крыжовника и смородины, вышел невысокого роста мужчина с невероятно длинными руками и огромной головой. Из-под густых бровей в женщину впились маленькие неприятные глазки, будто предупреждая о вполне вероятной опасности, исходящей от незнакомца. – Милейший…, – не выказав и тени смущения, тем более испуга, обратилась она к чудовищу, – …я прибыла по делу и желаю безотлагательно видеть господина маркиза де Шале. Мужчина, очевидно являвшийся слугой дворянина, к коему явилась названная гостья, недоверчиво покосился на прекрасную особу, будто не замечая её молодости и красоты. Не разумея, понял ли её слуга, Миледи c раздражением произнесла: – Вы говорите по-английски? – Да мэм, я валлиец. Но господина маркиза, увы, нет дома… В этот миг, в одном из окон, не затворенном ставнями, послышался шум, явно вызванный чьим-то незримым присутствием. Гостья, как и слуга, будто сговорившись, устремили взгляды во мрак окна. Тот, кто прятался за занавеской, очевидно наблюдая за прелестной незнакомкой, явившейся в столь ранний час без предупреждения, посетившей сие скромное жилище, подал голос. – Эй, Кларк, поди-ка сюда! Слуга, неохотно озираясь, будто выискивая тех, кто мог прятаться за изгородью и от кого могла исходить опасность, прихрамывая, тяжелой походкой поплелся к двери. Оказавшись в доме, он лицом к лицу столкнулся с де Жизором, другом хозяина, прибывшим за час до прелестницы и призвавшим слугу, очевидно, после того, как увидел из окна весьма обольстительное создание. Он так же имел срочное дело к маркизу, оттого вознамерился дождаться хозяина сего скромного жилища. Тем временем месье де Шале, по договоренности с гостем, связавший себя обязательствами сегодняшним утром вернуться в Лондон, отправился к побережью, в городишко Грейвзенд, по каким-то неведомым причинам избранный Монтегю для прибытия в Англию герцога Бекингема. – Послушай, Кларк, кто эта прелестная особа!? Глаза маркиза искрились восторгом и вожделением, он весь трепетал, будто увидел ангела, сошедшего с небес. – Не имею понятия, милорд. – Она, что никогда не бывала у твоего хозяина? – вымолвил француз, прячась в складки плотной ткани штор, не выпуская из поля зрения восхитительное создание. – Нет, здесь она впервые. – Хорошо, тогда сделаем так… Он из-за занавески украдкой поглядел во двор, будто опасаясь больше всего на свете, что очаровательная блондинка исчезнет так же внезапно, как появилась. – …вот тебе, друг мой Кларк, фартинг, но сделай всё в точности, как я прошу… Кларк невозмутимо принял монету, безучастно выслушивая приказания дворянина. – …Для начала поинтересуйся, но так громко как сможешь, чтобы я мог услышать из окна, знакома ли сия дама с маркизом де Шале лично? Если она не имеет чести знать месье Анри, то проводи её сюда, да веди себя так, будто я твой хозяин. Если же она знакома с ним, то всё равно препроводи её ко мне, без объяснений. Уразумел? Слуга всё так же мрачно кивнул. – Тогда поторапливайся, видишь, дама ждет! Вытолкав слугу за дверь, дворянин застыл у окна, прислушиваясь к хриплому голосу Кларка. – Простите, миледи, а знакомы ли вы с господином де Шале лично? Вопрос застал врасплох, ту, что называли во Франции Миледи, используя вместо имени обычное обращение в Англии к женщине дворянского происхождения. – Нет, а отчего ты спрашиваешь? Будто не услышав вопроса, Кларк, сухо произнес: – Тогда извольте пройти в дом, господин маркиз ожидают вас. В сопровождении жуткого слуги, Миледи, миновав крохотную прихожую, вошла в небольшое чисто убранное помещение. В просторной, скудно меблированной комнате, безупречная чистота которой являлась, пожалуй, главным достоинством сего скромного жилища, её встретил черноволосый дворянин в нарочито изысканном, даже, можно признать, чрезмерно вычурном наряде. Блистательный кавалер принял горделивую позу, упиваясь собственной неотразимостью, после чего, томно прикрыв глаза, произнес: – Простите, не припомню, с кем имею честь? В одно мгновение Миледи поняла, с кем имеет дело. Она изобразила на лице образ рассеянной глупышки, внезапно обнаружившей перед собой воплощенье совершенства, принца, которого ждала всю жизнь. – Ах, месье, вам незачем напрягать свою память, мы никогда не встречались, но от моих друзей, имеющих удовольствие служить при блистательном французском Дворе, я немало наслышана о вас. Последние слова она произнесла, отпустив многообещающую улыбку, кокетливо потупив взор. Француз прильнул губами к прекрасной ручке гостьи. – Разрешите представиться, Анри де Талейран-Перигор, маркиз де Шале. – Баронесса Шеффилд, я только сегодня прибыла в Лондон с поручением для вас. Почуяв легкую добычу, ловелас и дамский угодник де Жизор расплылся в лучезарной улыбке. Миледи же, назвавшись чужим именем, сделала вид что воспряла, ощутив чувства, подобные поразившим маркиза. – Мне, признаться, рассказывали о вас многочисленные знакомые из Парижа, но вы месье, превзошли все ожидания. Искрящимися от восторга глазами она смерила стройный стан блистательного кавалера. – Присаживайтесь, мадам. Разрешите предложить вам вина? – С удовольствием. – Кларк! Кларк, бездельник! На пороге появился угрюмый валлиец с все тем же непроницаемым лицом. – Принеси-ка, братец, из подвала несколько бутылочек черной Мадеры. Отдав распоряжение, маркиз обратился к гостье. – Значит, вы говорите, прибыли по поручению? – Да, по поручению. Дело, которое привело меня в эту скромную, но прекрасную обитель, безотлагательно и конфиденциально. При этих словах её лицо сделалось серьезным, а бездонные голубые глаза обратились к маркизу с такой беспредельной чувственностью, что он, не сдержавшись, произнес: – Но, баронесса, не следует драматизировать. – И всё же, я дала обещание… В этот момент вошел Кларк, заставив гостью замолчать. Слуга разлил по бокалам вино, небрежно поклонился и вышел. – Милорд, ваш слуга меня пугает, клянусь распятием. Она, изображая беспомощность и испуг, не сводила глаз с двери, за которой скрылся Кларк. – Ну, что вы, мадам, он милейший малый! К тому же вам нечего опасаться, пока я рядом, давайте лучше подымем бокалы за наше удивительное знакомство! Сделав несколько глотков, маркиз опустившись на колено, вновь схватил руку Миледи, покрыв её страстными поцелуями. – О, месье, у вас столь горячие губы, что я теряю контроль над собой. В её зрачках заискрилось желание, а белоснежная грудь, стянутая корсетом, начала вздыматься при каждом глубоком дыхании. – Прошу простить, но я на мгновенье покину вас, – заставив себя оторваться от изящной кисти обворожительной англичанки, тяжело дыша, произнес дворянин. Он, поставив недопитый бокал на стол, спешно поднялся, устремившись к низкой двери, что вела в соседнюю комнату. Проводив взглядом лукавых прищуренных глаз маркиза, женщина в мгновенье ока, приподняв массивный рубин, украшавший один из перстней, унизывающих её тонкие пальцы, высыпала из крошечного тайника в бокал пылкого кавалера щепотку белого порошка, не более четверти унции. Тем временем, оказавшись в соседней комнате, являвшейся спальней, де Жизор откинув полупрозрачный полог балдахина, завернул край стеганого одеяла. Очевидно, оставшись удовлетворенным постелью месье де Шале, сочтя её вполне пригодной для любовных утех, он вернулся к столу. – Признаться, мадам, я никогда не видел столь прекрасной женщины как вы, милая баронесса. Миледи, будто скрывая неловкость, прикрыла веером лицо. – Давайте же, маркиз, выпьем за то, чтобы наша дружба росла и крепла, и быть может, в скором времени переросла в нечто большее. Пряча лицо за веером, девушка расхохоталась, искусно изображая легкомыслие и доступность. Устремив взгляд опытного охотника на запутавшуюся в силках его обольстительности дичь, предчувствуя скорую победу, маркиз пригубил вина. Но едва успев поставить бокал на стол, он побледнел и отшатнулся, будто от невидимого удара кинжалом. В его глазах застыл ужас, а из горла вырвался клокочущий стон, на губах появилась пена. Де Жизор схватился за грудь и опустился на колени, хватая ртом воздух. Остекленевшие глаза невидящим взором пытались отыскать ту, что принесла на белоснежных крыльях обворожительности столь бесславную и мучительную смерть. Ещё миг и его бездыханное тело распласталось у ног, сколь безжалостной столь прекрасной приспешницы Танатоса[5 - Танатос – в греческой мифологии олицетворение смерти. Танатос обладает железным сердцем и ненавистен Богам. Он – единственный из Богов, не любящий даров.]. Хладнокровно переступив через труп маркиза, она направилась к двери, прислушиваясь, не подстерегает ли её мерзкий слуга. Поправляя платье, будто только сейчас надела его, Миледи вышла во двор. Будучи абсолютно уверенной, что подозрительный Кларк наблюдает за ней откуда-то из укрытия, девушка, обернувшись на пороге, произнесла: – О, проказник, не провожай меня, я спешу, но непременно загляну к тебе на днях. Затворив за собой дверь, Миледи, намереваясь продемонстрировать незримому наблюдателю спокойствие и неспешность, вызванную, прежде всего, удовлетворенностью, проследовала к калитке. Оказавшись за оградой, отделявшей её от взора Кларка, она крикнула притаившемуся за кустом де База: – Скорее, шевалье, бежим к экипажу! ГЛАВА 4 «Верный слуга, но чей?» ФРАНЦИЯ. ПАРИЖ. ДВОРЕЦ ЛУВР. Прохладным летним вечером, когда марево над Сеной, превратившись в туман, встало полупрозрачной пеленой и, смешавшись с сумерками, растворило в своих невесомых клубах набережные Сите, оставив на обозрение зевакам лишь ажурные шпили церквей, протыкающих серое небо, в Лютневом кабинете Лувра королева-мать вела горячий спор со своим насколько давним, настолько переменчивым приверженцем – герцогом д, Эперноном, шептавшим ей в ухо. – Простите Мадам, но я не доверяю Вашему любимцу, и, как Вы полагаете, союзнику. Я не верю, ни единому его слову! – Браво, д, Эпернон, Вы попались на ту же уловку, что и все прочие! Весьма непросто поверить умному человеку, ведь все его мудреные действия, ходы, просчитанные на десять шагов вперед, и впрямь вызывают подозрения. Признаться и я тому не исключение, мои сомнения всегда при мне, но он обязан мне, а значит, сделает всё, чего я пожелаю! Герцог с недоверием взглянул на королеву-мать, то ли догадываясь, а быть может зная наверняка, что всё сказанное ею не вызывает доверия даже у неё самой. – Если всё так, как Вы говорите, Ваше Величество, он и впрямь дьявол. – Поверьте, любезный герцог, всё обстоит именно так, именно дьяволу под силу обуздать наших многочисленных врагов. Разве я когда-нибудь ошибалась? «Именно это меня и пугает», – подумал д, Эпернон, произнеся вслух: – Что ж, Мадам, действительно, я не имею оснований усомниться в Ваших словах, остается лишь уповать на Вашего кардинала. – Именно, именно моего кардинала! Я надеюсь ни у кого не вызывает сомнений, что кардинальскую шапку мессир Ришелье добыл не без моей помощи?! Герцог, прикрыв глаза, приклонил голову, что означало, как могло показаться, согласие и смирение. – Но при всем этом…,– произнес он шепотом, – «Красный герцог» невероятно хитер и коварен, а это, смею заметить, весьма опасные качества для вассала. Он из тех злейших союзников, с которыми следует держать ухо востро. Я бы всё же счел опрометчивостью доверие, распространяющееся на этого господина. – Никто не говорит о доверии, нам лишь следует воспользоваться сложившимися при Дворе отношениями меж ним и нашими недругами: королевой Анной, принцем Конде, а так же колеблющимися Орлеаном, Вандомами и Суассоном, которые ненавидят Ришелье и считают нетерпимым врагом. – Мне кажется, Ваше Величество, не менее опасным возрастающее влияние кардинала на Его Величество, а так же непримиримость Ришелье в отношении Испании, нашей вернейшей союзницы. Следует если не убедить его, то заставить с должным терпением и уважением относиться к преобладанию Габсбургов в Старом Свете, дабы не накликать беды на благословенную Францию. Мне достоверно известно, что высшее дворянство не удовлетворенное политикой нашего Первого министра, учинило заговор, рискующий при поддержке Испании перерасти в мятеж, а затем в войну. Слова герцога повергли в изумление королеву мать. – И кто же возглавляет сие рискованное предприятие? – Ну, что Вы, Мадам, если бы я мог, хотя бы догадываться. При этих словах, д, Эпернон извлек из рукава сложенный вдвое лист бумаги и незаметно, будто опасаясь чьих то посторонних глаз и ушей, вручил его королеве. С недоумением взглянув на герцога, флорентийка, помедлив, прочла послание. ПИСЬМО: «Ваша Светлость, считаю своим долгом сообщить, что заговор, набирающий стремительности при французском Дворе и имеющий все основания перерасти в мятеж, учинён под покровительством Её Величества королевы Анны Австрийской. Навечно ваш друг» – Кто написал сие? Сморщившись, будто прикоснувшись к вымазанному в нечистотах посланию, произнесла Мария Медичи. – Мне доподлинно неизвестно, но… – Говорите же, герцог! – в нетерпении воскликнула королева. – Письмо попало ко мне довольно странным образом! Установить, кто его подбросил, не представляется возможным. А что касается автора, то слышал лишь, что сей герб из четырех мечей, образующих крест в дубовом венке, что стоит вместо подписи, знак Черного графа. Медичи, задумчиво кивая головой, произнесла: – Я наслышана об этом человеке, но никак не могла предположить, что он окажется на нашей стороне. – Это проведение, Мадам, никто не видел его и не знает о нем ровным счетом ничего, и уж тем более, не может предположить, на чьей стороне он окажется. Несомненно, рискованно доверять такому влиятельному и таинственному господину, но в то же время… – Кстати о риске, я слышала, что на днях герцог Бекингем отважился посетить Париж, инкогнито, разумеется? Лицо д, Эпернона озарила самодовольная улыбка. – Это истинная правда, Мадам, более того, это то о чем я собирался с Вами говорить. Он ответил любезным поклоном на удивление королевы. – Неоспоримая пикантность сего визита открывает перед нами весьма любопытные перспективы… Дождавшись, когда Медичи соберется с мыслями, что отразилось на её лице, герцог продолжил. – Сие безрассудство британца дает возможность получить то, чего нам довольно долгое время не удавалось. Теперь у нас на руках имеются козырные карты, которыми, в случае их употребления, мы компрометируем королеву, так как Людовик, несомненно, заподозрит Её Величество если не в сговоре, то в измене, что нам на руку. Но главное это то, что он не простит Ришелье промаха, связанного с приездом Бекингема! Представьте, что ожидает Первого министра, который допустил под самым носом короля свидание королевы с ненавистным англичанином? И это, Мадам, я не осмеливаюсь говорить о письме Черного графа. Трудно представить, что ждет королеву Анну, если сей месье в своем послании поведал нам чистую правду о заговоре? Гряда морщин покрыла лоб флорентийки, глаза, устремленные в одну точку, налились ядом. – Если сегодня я не получу от Ришелье то, чего желаю…я уничтожу его, а затем и Анну, – прошипела она, осознав силу собственной позиции, в преддверие назначенной кардиналу аудиенции. Её размышление прервал лакей, громко объявивший: – Его Высокопреосвященство, кардинал де Ришелье. Как только Первый министр появился на пороге, королева-мать встретила его взглядом, излучавшим скорее высокомерие, чем благосклонность. На лице же д, Эпернона водрузилась одна из многочисленных улыбок, извлекаемых герцогом, при надобности, из просторного сундука его изысканного лицемерия – сия выражала приторную восторженность. Узрев кардинала, Медичи восторженно провозгласила: – Мы несказанно рады видеть вас, Ваше Преосвященство. Ответив кивком на почтенный поклон министра, она предложила занять места за круглым столом. Лакей, дождавшись команды, наполнив бокалы белым бургундским, спешно удалился, оставив хрустальный графин меж его собратьев, наполненных разнообразными винами, располагавшимися рядом с блюдом, занимающим центр приставного столика для посуды, в коем красовались диковинные фрукты. Устроившись в удобных креслах вокруг стола, чем образовав правильный треугольник, собравшиеся некоторое время молча наблюдали друг за другом. Подобная пауза насторожила Ришелье, надевшего по этому случаю маску отрешенности и обратившегося, в выжидании, к предложенному вину. Сделав несколько глотков, он, поставив фужер, удовлетворенно кивнул, что побудило королеву-мать начать диалог. – Что же Вы молчите, господин Первый министр? – Слушаю, Ваше Величество, мне казалось, что Вы пригласили меня в большей степени слушать, чем говорить. К тому же, я полагаю, чтобы управлять государством, требуется поменьше говорить и побольше слушать. – А Вы надеетесь управлять государством, над которым возвышается, властвуя, помазанник Божий? – Я, Мадам, всего лишь скромный священник на службе у французской короны и, полагаю, моя миссия состоит в том, чтобы всеми правдами и неправдами, возвысить своего монарха и сделать неуязвимым королевство. – Неправдами?! А как же закон Божий, где же нравственность, ведь Вы когда-то, помнится, были ярым поборником морали? – Ваше Величество, размышляя о нравственных правилах, нельзя не дивиться, видя, как люди в одно и то же время и уважают их, и пренебрегают ими. Задаешься вопросом, в чём причина того странного свойства человеческого сердца, что, увлекаясь идеями добра и совершенства, оно на деле удаляется от них? Я же не являюсь исключением, более того, чтобы ввести в заблуждение противника, я полагаю, позволителен даже обман, всякий вправе использовать против своих врагов любые средства. Прищурив глаза, Медичи с ненавистью взирала на министра. – А Вы изменились, Ришелье. – Не удивительно, чем больше знаешь, тем труднее сохранить чистоту. Но на мой счет, Вы, несомненно, ошибаетесь. Просто Вы, Мадам, наконец-то, снизошли до того, чтобы разглядеть меня. – И, что же я обнаружила? – Вы нашли, по-прежнему, верного Вам человека, приняв, по ошибке, его пурпурную мантию и министерский пост за неблагодарность и предательство. Последние слова кардинала отразились на лице Медичи честолюбивой ухмылкой. Она триумфаторски взглянув на д, Эпернона, промолвила. – Я признаться никогда не сомневалась в Вас. Ришелье учтиво пригнул голову. – Но как Вы понимаете, Ваше Преосвященство, преданность, как и любовь, требует постоянных доказательств. – Всё чего пожелаете, Ваше Величество. Настороженно кивнув, Медичи продолжила. – Известно ли Вам, господин кардинал, что в настоящее время нашей внешней политикой недовольны в Мадриде? – Вполне возможно, Мадам. – А уж если разочаровать Мадрид, то разумно было бы допустить, что возможно расположить против себя и Вену? Кардинал смиренно кивнул. – И это верно, Ваше Величество. – Ко всему этому, как нам стало известно…, – она устремила многозначительный взгляд на д, Эпернона, – …следует добавить назревающий мятеж? В этот миг она вернула свой стремительный взор Ришелье, желая по его реакции определить степень неудобств или удивления, доставленных ему каверзным вопросом. Но пытливый взгляд королевы-матери разбился вдребезги о куртины спокойствия и бастионы безразличия Первого министра. – Вы, Ришелье, должны, как Первый министр, добиться от короля вступления в переговоры с Испанией и посодействовать принятию решений в пользу Мадрида, с тем, чтобы выполнить все выдвинутые Габсбургами требования, иначе… Натолкнувшись на иронию в глазах кардинала, она умолкла. – Ваше Величество, я благодарен вам за возложенную на меня миссию. Но я всего лишь князь церкви, обремененный непосильной министерской ношей. Под силу ли мне, скромному слуге Господа нашего, убедить в том, чего Вы желаете, нашего короля, сына великого Генриха Бурбона…? – он с мольбой воззвал к Марии Медичи. – … Славного Генриха, который вознамерился укротить Габсбургов, собравшись в поход на Вену, за что и был, как вы помните, убит предателем, наулице Ферронери. – А разве Равальяк не религиозный фанатик?! – поспешил уточнить д, Эпернон. – Одно другого не исключает, – голосом, в котором на сей раз преобладал металл, бросил кардинал. – И Вы полагаете, это было заказное, политическое убийство?! – воскликнул д, Эпернон, разыгрывая изумление, в расчете на поддержку королевы. – Вам ли не знать, любезный д, Эпернон? – излишне учтиво произнес кардинал, пригвоздив герцога к позорному щиту предательства отточенной беспощадностью улыбкой, одной из тех, что скорее таила угрозу, чем выражала расположение. – И не нужно так кричать, из-за Вас я не слышу собственных мыслей, – швырнув, словно кость собаке, переполненную презрением реплику в лицо д, Эпернона, кардинал вновь обратился к Марии Медичи. – Из того, что я только сейчас услышал от Вас, Мадам, можно заключить, что Ваши нынешние советники отменно скверные. Все приведенные доводы, которыми Вы мне предлагаете воспользоваться, с намерениями переубедить Его Величество, а если потребуется то и Королевский совет, несостоятельны. Посудите сами: Вы опасаетесь мятежа – спешу Вам донести, что изменники разбиты, а те, кому не посчастливилось остаться в живых, заточены в Бастилию. Теперь, что касается Вены – армии Фердинанда завязли в Германии. И Тилли и Валленштейн считают потери, нанесенные генералом чумой, проредившим имперское воинство пострашнее картечи. И, наконец, Испания – я попытаюсь выразить полную уверенность, что Мадрид не решиться напасть до тех пор, пока в Каталонии пылает восстание. Если Ваши советники вместо того, чтобы рекомендовать Вам всякий вздор, сумеют каким-то образом повлиять на ход событий в Старом Свете и направить его в нужное Вашему Величеству русло, я готов выслушать их и исполнить любые ваши поручения. Он поднялся, с почтением поклонившись королеве-матери. – Ваше Величество, прошу простить, но меня ожидают неотложные дела государственной важности. Всегда к вашим услугам, ваш покорный слуга. С пренебрежением кивнув д, Эпернону, кардинал так же бесшумно, как и появился, вышел из кабинета. По лицу королевы пробежала легкая дрожь, свидетельствующая о борьбе с одолевающей её яростью, стремящейся вырваться наружу. Она с нечеловеческими усилиями подавила в себе приступ нахлынувшей желчи, и все же до конца не в состоянии скрыть неистовства, произнесла: – Что ж, кардинал, вы сами сделали свой выбор, теперь берегитесь. Тем временем Ришелье преодолел расстояние от Лютневого до Оружейного кабинета, где и застал монарха в компании маршалов де Ледигьера и де Бассомпьера, а так же королевского шута, беспечного л, Анжели, обнаружив всех четверых за довольно странным занятием. Здесь, прежде чем продолжить наш рассказ, хотелось бы сказать несколько слов о двух замечательных людях того времени, достойных не просто упоминания на страницах нашего скромного повествования, но и более подробного знакомства с ними, теми кто несомненно вошел в анналы истории, оставив глубокий и неоднозначный след. Восьмидесятидвухлетний Франсуа де Бонн, сын нотариуса, обладавший недюжинной смелостью и талантами полководца, в своё время, невзирая на происхождение из третьего сословия[6 - Третье сословие – все группы населения за исключением привилегированных, а именно – духовенства (первое сословие) и дворянства (второе сословие). В отличие от первых двух сословий, третье сословие платило налоги. Верхушка третьего сословия (буржуазия) имела представительство на Генеральных штатах, а также доминировала в составепарижского и провинциальных парламентов.], утвердил себя в качестве предводителя гугенотов благосклонность Генриха Наваррского. в провинции Дофине, за что снискал, в то время ещё не взошедшего на престол и не принявшего католицизм. Впоследствии, на службе уже у короля Генриха, де Бонн водил в бой его армии, сначала против католиков, во время религиозных войн, а затем против испанцев, за что был возведен в ранг Главного маршала Франции. За безупречную службу, геройство, проявленное во время многочисленных баталий, и преданность династии Бурбонов, Франсуа де Бонн был почтен титулом – герцог Ледигьер, и вошел в историю, как последний коннетабль Франции[7 - Коннетабль Франции – высшая военная государственная должность в средневековом Французском королевстве.]. После смерти Генриха IV полководец сохранил верность его сыну Людовику XIII. Будучи обласкан во время регентства Марии Медичи, когда и был удостоен герцогства, стоял за королевскую власть и старался удерживать своих единоверцев – гугенотов от восстания. Прельщённый посулами правительства, он в 1622 году переметнулся в католичество и выступил против гугенотов, находящихся в то время под предводительством своего непререкаемого лидера – герцога де Рогана. Не менее примечательной фигурой являлся и другой маршал, которого этим вечером мы застали в Оружейном кабинете Лувра в обществе короля и Ледигьера. Франсуа де Басомпьера, маркиза д, Аруэ можно, без преуменьшений, считать выдающейся личностью своего времени. Этот красивый ловкий сорокашестилетний мужчина, балагур, повеса и бретер, расточительный и великодушный, весь погрязший в долгах и случайных любовных связях, интересен ещё и тем, что представляет собой одну из наиболее типичных фигур французского светского общества того времени. Бассомпьер происходил из старинной лотарингской дворянской фамилии. Воспитывался с братьями в Баварии и Италии. Двадцатилетним юношей попал ко двору Генриха IV и скоро сделался любимцем короля, который уже в 1610 году произвел красавца маркиза в полковники. Его первыми военными кампаниями были савойская в 1600 и турецкая в 1603. После окончания строительства Пале-Рояль, д, Аруэ обзавёлся одним из роскошных особняков, окружавших площадь, где во времена славного Анри[8 - Генрих (Анри) IV,(фр. Henri IV) Бурбон.] коротал свои дни в праздности и попойках. После смерти Генриха Великого, Бассомпьер своими учтивыми манерами приобрел расположение его жены, королевы Марии Медичи, принявшей регентство и поставившей его в 1614 году командовать швейцарскими наемными войсками. Тем не менее, при несогласиях, возникших между Марией и её сыном Людовиком XIII, он принял сторону короля и немало содействовал низвержению флорентийки. В награду за это Бассомпьер получил от Его Величества маршальский жезл, а затем был назначен посланником в Испании, впоследствии в Швейцарии, выказав себя прекрасным дипломатом. Вступив в кабинет через распахнутую лакеем дверь, перед глазами кардинала открылась следующая картина: Людовик, увлеченный комментариями Бассомпьера, кружил вокруг огромного мушкета, под взыскательным взором Ледигьера, восседавшего в массивном кресле, опершись на резную деревянную трость, и равнодушным взглядом л, Анжели, расположившегося здесь же на полу, выбирая из серебряного таза, наполненного вишнями, плоды покрупнее, внимательно осматривая каждый из них. Убедившись в безупречности выбора, шут отправлял вишню в рот, после чего отделив языком мякоть от косточки, намеревался плевком угодить окостеневшей сферой в раскрытое забрало рыцарского шлема, времен Франциска Первого, лежащего рядом, на расстоянии вытянутой руки. Его Величество вместе с маркизом внимательно, с видом знатоков, коими они, бесспорно, и являлись, рассматривали так называемую «двойную аркебузу», привезенную из Швейцарии Бассомпьером. Сия «диковинка», вышедшая из цехов оружейников Зуле, являла собой тяжелый мушкет, закрепленный цапфами на деревянном каркасе, на колесиках. Длина грозного оружия не превышала семи пье[9 - 1 пье = 32,48 см.], при длине ствола в пять пье, и калибром около дюйма. Людовик не мог отвести взгляда от мудреного колесцового замка, вызвавшего у него если не восторг, то, определенно, повышенный интерес, не ускользнувший, впрочем, от глаз маршала. – Такими вот «монстрами», Ваше Величество, уставлены крепостные стены на проклятом «языке дьявола»[10 - Город Берн расположен на Ангельском полуострове, в излучине реки Аары, образующей естественную защиту. Полуостров напоминает язык, откуда и название, упомянутое Бассомпьером.] в чертовом Берне! Следует признать, что при осаде, за счет дальности стрельбы, эти мушкеты весьма эффективны. Самодовольный маршал провел кончиками пальцев по безупречному сверкающему стволу, после чего, заметив перемены в лице монарха, вынужден был обернуться. На пороге, в молчаливом величии, стоял кардинал. Не обойдя вниманием присутствие министра, король произнес: – Вы как всегда вовремя, Ришелье! Вот, полюбуйтесь, какое чудо нам преподнес в дар месье де Бассомпьер, надеюсь даже Вас это не отставит равнодушным! Окинув скользящим взглядом грозное оружие, кардинал сдержанно восхитился. – Изумительно, Ваше Величество! Я никогда не сомневался в том, что господин маршал, как никто другой знающий ваши слабости, способен отыскать ту вещицу, посредством которой сможет, непременно, доставить удовольствие Вашему Величеству. Он преклонил голову, улыбнувшись Бассомпьеру. Людовик с горечью подчеркнул: – Слова, слова…они нужны лишь для того, чтобы скрыть свои мысли. Вас же, господин Ришелье, в этом, вряд ли, кто либо, сумеет превзойти. Исполненный покорности, кардинал вновь склонил голову. Безошибочно определив тонкость момента, в разговор вступил Бассомпьер: – Быть может, господин кардинал хотел бы дать более подробную оценку сему, на мой взгляд, совершенному оружию? Смешок превосходства воина над священником прозвучал в вопросе маршала. Ришелье улыбнулся, заметив: – Могу сказать лишь одно: «…quidesideratpacem, praeparetbellum; quiuictoriamcupit, militesinbuatdiligenter; quisecundosoptateuentus, dimicetarte, noncasu. Nemo prouocare, nemo audet offendere quem intellegit superiorem esse, si pugnet[11 - …кто хочет мира, пусть готовится к войне; кто хочет победы, пусть старательно обучает войнов; кто желает получить благоприятный результат, пусть ведет войну, опираясь на искусство и знание, а не на случай. Никто не осмеливается вызывать и оскорблять того, о ком он знает, что в сражении он окажется сильнее его.]». Людовик, обреченно вздохнул: – Я никогда не сомневался в Вашей образованности, господин де Ришелье, но надеюсь, Вы не станете цитировать все 118 глав Флавия Вегеция? – Только если Вы прикажите, Сир. – Говоря откровенно, я никогда не ждал ничего хорошего от Вас, когда Вы переходите на латынь. – Ваше Величество, боюсь, Вы и на сей раз не ошиблись. Заметив холодный взгляд кардинала, Ледигьер, старчески кряхтя, поднялся на ноги, прохрипев: – Ваше Величество, осмелюсь просить Вас сразу о нескольких милостях. Король устремил взор, исполненный надменности, переполнявшей его всякий раз в присутствии «красного герцога». – Разрешите откланяться, позаимствовав у Вашего Величества на сегодняшний вечер господина де Бассомпьера. Мне бы хотелось, чтобы маршал сопроводил старика в его логово. – Сделайте одолжение, Франсуа, не откажите в любезности коннетаблю. С легкостью мотылька в брачный период произнес король. Бассомпьер с покорностью поклонился и, усмехнувшись кардиналу плутовской улыбкой, подхватил старика под руку. – Благодарю вас Сир, – прокряхтел герцог, опершись на предложенную маркизом руку. – Клянусь святым Денни, Вам любезный маршал не будет скучно в обществе старой развалины, я угощу Вас отменным гипокрасом[12 - Гипокрас – алкогольный напиток из вина, сильно подслащённого мёдом или сахаром и приправленного «королевскими», то есть благородными, пряностями (корицей, имбирём, гвоздикой).]. Доковыляв до двери, оба маршала обернулись, поклонившись королю, а затем кардиналу и, уже удалившись за порог, послышалось воодушевленное ворчание Ледигьера: «Мой портшез у входа и всецело к Вашим услугам, дорогой маркиз…». Дверь затворилась, скрыв силуэты и голоса покинувших кабинет вельмож, после чего Людовик, утратив ту показную чопорность, упомянутую выше, с легкостью человека, избавившегося от груза тяготивших его манер, занял место в кресле, стоявшем у окна. Кардинал поспешил устроиться на предложенном ему месте, минуту назад оставленном Ледигьером и, удостоверившись в том, что король готов его выслушать, произнес. – Сир, невзирая на предпринятые мною меры, я не возьмусь утверждать о неотвратимости скорой войны с Испанией. – «Мерами» Вы называете мятеж охвативший Каталонию?! Ришелье поклоном подтвердил подозрения короля. – Вы и вправду стоите значительно большего, чем о Вас говорят, господин Ришелье. – Мои жалкие усилия тщетны без Вашего участия и Божьего благословения, Ваше Величество. Молодой король вскочил с кресла, в волнении зашагав по комнате. Ришелье поднялся вслед за ним, ни на миг не выпуская из поля зрения монарха. – Но расходы на войну, Ришелье, будут слишком велики! Нам не миновать повышения налогов! А жизни?! Полетят головы, и головы не только недовольных, но и тех, кто осмелится развязать эту столь неуместную войну. Те, кто решиться открыто бросить вызов Габсбургам навлекут на себя смертельную опасность! Королевство захлебнется в крови! Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=49764248&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Карл (нем. Karl) – Шарль (фр. Charles) 2 Шествующий, (фр. passant)в геральдике изображается ступающим на три конечности, причём правая передняя вытянута вперёд и немного вверх, левая передняя и правая задняя выставлены немного вперёд, а задняя левая несколько вытянута назад. 3 да будет наказан по заслугам 4 Аграф (от старофр. agrafe – «зажим, скрепка, крючок») – крепление, которое выполнялось обычно в виде пластины, венка, розетки с крючком и петлей; иногда из драгоценных металлов – золота, серебра с рельефным декором, чеканкой, эмалью. 5 Танатос – в греческой мифологии олицетворение смерти. Танатос обладает железным сердцем и ненавистен Богам. Он – единственный из Богов, не любящий даров. 6 Третье сословие – все группы населения за исключением привилегированных, а именно – духовенства (первое сословие) и дворянства (второе сословие). В отличие от первых двух сословий, третье сословие платило налоги. Верхушка третьего сословия (буржуазия) имела представительство на Генеральных штатах, а также доминировала в составепарижского и провинциальных парламентов. 7 Коннетабль Франции – высшая военная государственная должность в средневековом Французском королевстве. 8 Генрих (Анри) IV,(фр. Henri IV) Бурбон. 9 1 пье = 32,48 см. 10 Город Берн расположен на Ангельском полуострове, в излучине реки Аары, образующей естественную защиту. Полуостров напоминает язык, откуда и название, упомянутое Бассомпьером. 11 …кто хочет мира, пусть готовится к войне; кто хочет победы, пусть старательно обучает войнов; кто желает получить благоприятный результат, пусть ведет войну, опираясь на искусство и знание, а не на случай. Никто не осмеливается вызывать и оскорблять того, о ком он знает, что в сражении он окажется сильнее его. 12 Гипокрас – алкогольный напиток из вина, сильно подслащённого мёдом или сахаром и приправленного «королевскими», то есть благородными, пряностями (корицей, имбирём, гвоздикой).
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 199.00 руб.