Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Битна, под небом Сеула Жан-Мари Гюстав Леклезио Лучшее из лучшего. Книги лауреатов мировых литературных премий Жан-Мари Гюстав Леклезио – выдающийся французский писатель, лауреат премии Ренодо и Нобелевской премии 2008 года. Блестящий стилист, опубликовавший более сорока романов. Увлекшись корейской культурой, Леклезио создал удивительной яркости произведение о сеульской Шахерезаде, жизнь которой, пусть и на короткое время, становится сказкой. Битне почти восемнадцать, она живет в корейской деревушке и мечтает учиться. Поездка в Сеул открывает перед ней новые двери, но нужно найти работу. Помощь неожиданно приходит от женщины по имени Саломея. Из-за болезни она не может выходить на улицу, поэтому ищет друга, который рассказывал бы ей истории – радостные и не очень. Битна соглашается, но чем больше невероятных вещей она придумывает, тем тоньше становится грань между миром настоящим и выдуманным. Жан-мари Гюстав Леклезио; [перевод СФранцузского С. Васильевой] Битна, под небом Сеула © Stock, 2018 Published by arrangement with Lester Literary Agency © Васильева С., перевод на русский язык, 2019 © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019 * * * Когда-нибудь, рано или поздно, мы встретимся под небом Сеула.     Корейская поговорка * * * Меня зовут Битна. Скоро мне исполнится восемнадцать лет. Я не могу лгать, потому что у меня светлые глаза, и по ним сразу будет видно, если я солгу. И волосы у меня светлые, некоторые думают, что они обесцвечены перекисью водорода, но я такой родилась – с волосами цвета кукурузы, потому что после войны мои бабушка и мама очень голодали. Я родилась на юге, в провинции Чолладо[1 - Чолладо – одна из восьми провинций Кореи во время правления династии Чосон. Была расположена на юго-западе Корейского полуострова. В настоящее время ей частично соответствует провинция Чолла-Намдо (Южная Чолла), административный центр – уезд Муан. (Здесь и далее прим. пер.)], в семье торговцев рыбой. Родители у меня люди небогатые, но, когда я окончила школу, они решили дать мне самое лучшее образование, нашли для этого «небесный» университет (университет SKY[2 - SKY – аббревиатура для обозначения трех самых престижных университетов в Южной Корее: Сеульский национальный университет, Университет Корё и Университет Ёнсе. Термин широко используется в СМИ Южной Кореи и в самих университетах. Здесь: игра слов (sky по-английски «небо»).]) и взяли кредит. С жильем поначалу проблем не было, потому что тетушка (старшая сестра отца) согласилась приютить меня у себя, в крошечной квартирке в квартале Ёнсе, рядом с университетом. Я жила в одной комнате с ее дочкой по имени Пак Хва, что означает «чистый цветок», хотя на самом деле это имя ей совсем не подходило. Я рассказываю так подробно, потому что именно эта ситуация и это соседство стали причиной моих дальнейших приключений и послужили моему образованию не хуже лекций преподавателей, так как, именно живя в этой комнатушке, я поняла, сколько в человеке может таиться злобы, зависти, подлости и лени. Пак Хва была на несколько лет младше меня, и я очень быстро поняла, что приглашена сюда специально, чтобы заниматься с ней. Сначала это были обычные просьбы: «Битна, ты такая благоразумная девочка, может, повлияешь на сестру, чтобы она делала уроки (или прибиралась в комнате, или помогала по хозяйству, или молилась, или стирала свое белье и так далее)», но постепенно эти пожелания становились более настоятельными рекомендациями («в конце концов, кому, как не тебе, показывать ей пример») и, наконец, превратились в настоящие приказы: «Битна! Что тебе сказано? Сходи за сестрой, приведи ее и приготовь ей обед!» Очень быстро ситуация стала невыносимой. Пак Хва совершенно отбилась от рук. Ей было четырнадцать лет, и она ничем не интересовалась, кроме собственной персоны. Часами она смотрелась в увеличивающее зеркальце, выискивая у себя на коже разные дефекты, покраснения, прыщики, выдавливала из них ватными палочками гной, обрабатывала ранки спиртовыми салфетками, после чего замазывала шрамики маскирующим карандашом, а затем прятала их под толстым слоем тонального крема. Она стала настоящим знатоком в области эстетической медицины! Это была беспрестанная битва, мне приходилось подолгу вдалбливать ей, что она должна сделать, а в результате – крик и слезы, а то и припадки бешенства, когда Пак Хва запускала мне в голову чем придется, а иногда швыряла за окно тарелки, стаканы, а то и ножи, так что мне страшно было выглянуть наружу: а вдруг она кого-нибудь убила? После этого я должна была устранять последствия разгрома и выслушивать тетушкины упреки: «Неблагодарная, я столько для тебя делаю, да не будь меня, ты попрошайничала бы на улице или вернулась бы обратно в Чолладо, к своим рыбакам, и потрошила бы рыбу на базаре». Что мне было ответить на это? Тогда-то я и стала бродить по городу. Занятия в университете занимали лишь какую-то часть дня, остальное же время я гуляла по улицам, а то садилась в автобус или на метро и ехала куда-нибудь через весь город. Сначала я скиталась по улицам, чтобы забыть о семейных неурядицах, о грязной комнате, которую мне приходилось делить с двоюродной сестрой, о нескончаемых попреках со стороны тетушки. Как только я выходила из квартиры, захлопнув за собой металлическую дверь, и спускалась по крутой лестнице, ведущей на улицу, с меня будто сваливался какой-то груз, дышать становилось легче, в ногах ощущался прилив энергии, и я улыбалась. Улица стала для меня настоящим приключением. В моем родном городке в провинции Чолладо ничего особенного не происходило. Одна-две улицы, несколько магазинчиков, главным образом продуктовых, пара харчевен – вот и весь центр. В пять часов вечера жизнь там замирала, а наибольшая активность приходилась на раннее утро, когда тракторы подвозили туда прицепы, груженные капустой и луком. Мы жили от праздника к празднику, а их в году было три: праздник Чхусок[3 - Чхусок (буквально «осенний вечер») – корейский традиционный праздник. Празднуется 15-го числа 8-го лунного месяца. В Южной Корее Чхусок, а также день до и после него являются нерабочими. Во время Чхусока корейцы обычно едут к себе на родину для встречи с родственниками.], Новый год и День поминовения, когда люди ухаживают за могилами умерших родственников. Приехав в Сеул, я как будто попала в иной мир. Жилые кварталы здесь опоясаны широкими проспектами, по которым во всех направлениях сплошным потоком катят машины и автобусы. По тротуарам толпами идут люди, и толпы эти такие плотные, что мне пришлось специально учиться, чтобы при ходьбе не натыкаться на встречных пешеходов. При моих габаритах (а я вешу 43 килограмма при росте 156 сантиметров), чтобы избежать столкновения, я была вынуждена то и дело отскакивать в сторону, а то и вовсе сходить с тротуара на проезжую часть. Первое время я выходила из дома с тетушкой, когда та отправлялась за покупками, или с сестрой. Они передвигались с поразительной уверенностью, никогда не сходили с тротуара, а, наоборот, тесно прижавшись друг к другу, шли напролом, ни на кого не глядя. Прямо как танк! Я же осмотрительно держалась позади, идя за ними след в след. Каждому встречному я смотрела в глаза, чего тут никто не делает. Сначала я даже здоровалась с прохожими, особенно с пожилыми, пока тетя меня не отругала: «Битна, чего это ты всем улыбаешься? Хочешь, чтобы тебя приняли за дурочку?» Пак Хва издевалась надо мной: «Ну и деревня! Города никогда не видела!» Вот тогда, в этот первый год моего пребывания в столице, я и взяла в привычку разглядывать людей так, чтобы они не подозревали об этом. Это не всегда просто. Надо найти удобный пункт наблюдения, не слишком далеко, но и не очень близко. В метро можно смотреть на отражения в стеклах, но они не всегда бывают достаточно четкими, да и, кроме того, люди быстро тебя обнаруживают, встретившись взглядом с твоим отражением. В автобусе лучше, потому что там – дневной свет и можно наблюдать за людьми через окна. Либо за теми, кто едет в машине, и тогда ты смотришь на них сверху, потому что автобус выше автомобиля, либо, когда автобус останавливается или медленно едет вдоль тротуара, ты успеваешь хорошенько рассмотреть прохожих и придумать про них всякую всячину. Кто они, откуда, чем занимаются, что их волнует, какие у них проблемы в личной жизни, материальные трудности, или что они пережили в прошлом, о чем вспоминают, кто их родные, что их печалит. У меня даже был тогда блокнотик, куда я записывала всё, что видела, с кратким описанием персонажей. Женщина лет пятидесяти. Одета в черное, довольно поношенное пальто, туфли на низком каблуке, сумочка из кожзаменителя с двумя золочеными пряжками, волосы седые, завивка, вокруг рта морщинки. Она живет в Гангнаме[4 - Гангнам (или Каннамгу) – район в юго-восточной части Сеула, имеет статус самоуправления. Один из наиболее густонаселенных районов города.], в большом многоквартирном доме, она разведена, у нее крохотная квартирка, ей хотелось бы завести собаку, но в ее доме это не разрешается. Ее зовут госпожа На Ми Сук. Всю свою жизнь она проработала в банке, за стеклянной перегородкой, считала купюры, перечисляла куда-то деньги. Она уволилась, не достигнув пенсионного возраста. У нее даже были мысли о самоубийстве, но ей не хватило на это смелости. Когда автобус тронулся, она перехватила мой взгляд и как будто удивилась, а через мгновение, когда автобус стал медленно набирать скорость, я оглянулась на нее, и она мне улыбнулась. А вот молодая женщина стоит у края тротуара, автобусной остановки тут нет, она, похоже, ждет кого-то, видимо, за ней должен приехать на машине друг, он уже сильно опаздывает, и она нетерпеливо хмурится. Она думает, что ей надо бы уйти, но ноги словно приросли к тротуару, ей не сдвинуться с места, как в страшном сне… Мне хотелось бы назвать ее госпожой Ко Ын Дже, по-моему, это имя ей очень подходит. Может быть, завтра, когда я буду снова ехать на этом автобусе – номер 660, – она так и будет стоять тут, на этом самом месте. Друг решил порвать с ней, он не отвечает на звонки, а пойти к нему она не решается, потому что у него есть жена. А эта старушка, должно быть, с Юга, мне знакомо ее почерневшее от солнца лицо, спина, согнувшаяся от полевых работ, она приехала сюда, чтобы проводить в больницу дочку с внучкой, и боится опоздать на встречу с ними: вон как торопливо она бросилась к автобусу и сразу отпрянула назад, у нее малюсенькие глазки, щеки все в мелких морщинках и родинка на переносице. Ее дочку зовут Юн Джин, она уже три года как замужем за авиадиспетчером, внучку дочка назвала Юн Джа, потому что это имя похоже на ее собственное, хотя такое делается обычно только между сестрами, а еще у нее есть христианское имя – Мария, потому что диспетчер – христианин. Я записываю имена, названия мест, как будто мне предстоит еще раз повстречаться с этими людьми, но я прекрасно знаю, что никогда их больше не увижу: город такой огромный, тут можно бродить миллион дней и не встретить ни одного знакомого человека, вопреки поговорке, которая гласит: «Когда-нибудь, рано или поздно, мы встретимся под небом Сеула». А потом я нашла для наблюдения за людьми место получше. Это большой книжный магазин в Чонногу[5 - Чонногу – один из северных районов Сеула.]. После занятий я сажусь на метро и еду туда, где в подвальном помещении можно найти любую книгу. Для меня это было что-то невероятное – получить доступ ко всем этим книгам. Ведь у нас, в Чолладо, не хватало денег на покупку книг, я пользовалась только школьными учебниками, потрепанными, грязными, в жирных пятнах, со страницами, исписанными несколькими поколениями школьников. Поэтому, открыв однажды для себя этот мир, я уже не могла больше без него обходиться. Каждый день после окончания лекций я ехала в этот книжный магазин и, устроившись в уголке, наблюдала за людьми и разглядывала книги. Мне сразу полюбился отдел иностранной литературы. Я брала наугад книгу с полки и сразу начинала ее читать. Так я перечитала все романы Диккенса, особенно мне понравился «Сверчок за очагом». Я начинала читать, и все вокруг меня исчезало, я слушала гудение большого котла на огне, пение невидимого сверчка где-то в золе, представляла себе, что тоже сижу там, в этой большой комнате, у огня, и сам Чарлз Диккенс рассказывает эту историю – мне одной, по-английски. А романы Мазо Деларош[6 - Деларош, Мазо (1879–1961) – канадская писательница. Ее роман «Джална» (1927) – первый из шестнадцати романов о семье Уайтоук.], например, «Рождение Джалны»? А «Унесенные ветром» Маргарет Митчелл? Позже я обнаружила новеллы Эдгара По и зачитывалась «Черным котом», «Овальным портретом», слова завораживали меня, я забывала про время. А еще я читала книги на французском, потому что уже два года, как решила выучить этот язык – такой нежный, такой музыкальный. В этом магазине было всего несколько сборников, в том числе стихи Жака Превера, которые мне очень нравились. Иногда приходил молодой человек, садился рядом со мной и смотрел, как я читаю, он смотрел так пристально, что мне приходилось отрываться от книги. «Извините, – говорил он, – но магазин через пять минут закрывается». Я смущалась, краснела, пыталась найти оправдание: «Я никак не могу решить, какую книгу купить, простите, пожалуйста». Он вежливо наклонял голову, как будто это было неважно. «Нет-нет, вам не надо решать сейчас, вы можете прийти завтра опять». Он был невысокий, у него были красивые черные миндалевидные глаза, тонкий нос, и я подумала, что когда-нибудь можно будет включить его в число моих любимых персонажей. Я сразу придумала ему имя: я назвала его господин Пак. Там-то, в книжном магазине, я и начала по-настоящему наблюдать за людьми. Автобус, метро, тротуары недостаточно хороши для этого, потому что люди там слишком много двигаются, быстро шагают, бегут куда-то. А то, наоборот, остановятся, и тогда я сама превращаюсь в объект их наблюдения, а ужаснее этого ничего нет, потому что мне всегда хотелось быть невидимкой, разглядывать других, но так, чтобы меня никто не замечал. И все же однажды в моей жизни кое-что изменилось. Я ставила на полку книгу, которую только что просмотрела, и тут ко мне подошел господин Пак. «Пойдемте, – сказал он. – Мне надо вам кое-что показать». Я не знала, чего он хочет от меня, но покорно пошла за ним. Может быть, на какой-то миг мне показалось, что он предложит мне работу в этом книжном магазине, я мечтала об этом, потому что страшно люблю читать и еще мне очень были нужны деньги. Тетя все время твердила по малейшему поводу: «Ты нам слишком дорого обходишься, надо будет что-нибудь придумать с оплатой твоего обучения и жилья». Сестра слышала все это и становилась еще ужаснее: она специально разбрасывала вещи по комнате, а потом с наслаждением смотрела, как я за ней убираю. Господин Пак открыл ящик своего стола и протянул мне какое-то письмо. Оно было напечатано на машинке: Меня зовут Ким Се Ри, но мне больше нравится имя Саломея, из-за болезни я не могу выходить на улицу. Я жду того, кто будет приходить ко мне и рассказывать, что делается в мире, я очень люблю разные истории. Я пишу это совершенно серьезно, в обмен на ваши истории вы получите хорошее жалованье. Далее следовал телефонный номер. Господин Пак протянул мне листок, я машинально взяла его, сложила и сунула в сумку с учебниками и тетрадками по английскому. Несколько дней я не вспоминала об этом, но потом снова увидела записку, сняла трубку и позвонила Саломее. Первая история, рассказанная Саломее Апрель 2016 года Весной, когда начинают распускаться почки и в ветре чувствуется жажда цветения, господин Чо Хан Су выносит на крышу дома клетки со своими голубями. Господин Чо имеет на это право, потому что он – консьерж, а следовательно, только у него есть ключ, позволяющий выйти на крышу. Дом, где он работает, – это высокое здание восьмидесятых годов постройки, являющееся частью целого комплекса, который называется «Good Luck!» (именно так – по-английски и с восклицательным знаком в конце). Не знаю, почему его так назвали, может быть, оттого что уж больно он не вяжется с самой мыслью об удаче и счастье. Безликое здание с тысячей одинаковых окон, сотнями балкончиков, на которых жильцы развешивают выстиранное белье, чтобы оно сохло на бледном солнце, просвечивающем сквозь большие стекла. На доме господина Чо написан номер – 19, он выведен черной краской на стене без окон. Девятнадцатый он потому, что есть еще восемнадцать других, точно таких же домов, а этот – девятнадцатый – лучше всех, он стоит на вершине холма, возвышаясь над районом Йонсангу[7 - Йонсангу – один из центральных административных округов в центре Сеула.]. Стоя на крыше, на двадцатом этаже, господин Чо смотрит на город, на выступающие из дымки огромные бетонные бруски. Весной солнце уже греет по-настоящему, и голуби в клетках волнуются от теплого ветерка, от запаха, что поднимается от окрестных сосен. Они воркуют и толкаются, вытягивают шеи, чтобы выглянуть наружу, забывая о сетке, которой обтянуты стенки клетки. Некоторые говорят: «Голуби – самые глупые существа в природе!» И, чтобы подтвердить правильность своих слов, рассказывают, как эти птицы пытаются иногда улизнуть через такое маленькое отверстие, что в него помещается только половина их клюва. «Вы видели, какого размера у них мозг?» – спрашивают эти люди. Что тут возразить? Господин Чо раз или два пытался спорить с ними: «Но они летают, вы только представьте себе: ведь летать – это совсем не то же самое, что водить машину или решать судоку, правда?» Люди, соседи, жители дома, даже консьержи других домов – все знали, какую страсть питает господин Чо к своим голубям. Зимой все – и голуби, и сам господин Чо – погружаются в ленивое оцепенение. Господин Чо договорился с управляющим «Good Luck!»: он работает консьержем, но жалованья не получает. Вместо жалованья ему разрешили держать почтовых голубей и даже выносить их подышать свежим воздухом на плоскую крышу дома. «Только вы должны следить, чтобы ваши голуби нигде не напачкали, и не будете возить их в лифте!» Господин Чо согласен. Конечно, со стороны управляющего это большое одолжение, но господин Чо – бывший полицейский, а иметь в доме полицейского всегда полезно. Господин Чо уже пять лет работает в девятнадцатом доме консьержем, но когда-то давным-давно он жил в деревне, на острове Канхвадо[8 - Канхвадо – остров в устье реки Ханган на западном побережье Южной Кореи, составляет большую часть уезда Канхва, административной единицы в составе города Инчхон.], неподалеку от северокорейской границы. В этой деревне он вырос, его мать перешла линию фронта и поселилась там как беженка, да так и осталась, сначала она как простая батрачка выращивала лук и сладкий картофель, а потом вышла замуж за владельца фермы. Когда господин Чо был маленьким, войны уже не было, но и миром это назвать было нельзя. Повсюду были солдаты, по дорогам ездили только танки и военные грузовики, неподалеку располагалась американская база. Про родину своей матери, своих бабушки и дедушки, своего отца он не знает ничего, кроме названия Кэсон[9 - Кэсон – город в Северной Корее, находящийся в провинции Хванхэ-Пукто на юге КНДР.]. Дед господина Чо (мать иногда рассказывала ему о нем) был высокий мужчина, очень красивый, смуглый, с густыми волосами, он пел пхансори[10 - Пхансори – жанр народной корейской музыки, который часто называют «корейской оперой».]. У него тоже была своя плантация грушевых деревьев, она досталась ему от жены. Богатый человек, говорила о нем мать, властный, но добрый. Что с ним стало после войны? Но дед давно умер, и теперь по эту сторону границы не было никого, кто вспомнил бы о нем, никого, кроме него, господина Чо, потому что он внимательно слушал все, что рассказывала ему мать. А когда она умерла, то унесла эту память с собой в могилу. И своей любовью к голубям господин Чо обязан ей. Когда мать пересекала демаркационную линию, с собой у нее была пара почтовых голубей, которых разводил отец, она несла их на спине вместе с сыном, в мешочке с проделанными в нем дырочками, чтобы они могли дышать. Она взяла их с собой, чтобы когда-нибудь они полетели обратно, на родину, отнесли весточку ее родным, оставшимся по ту сторону. Но время шло, а мать господина Чо все не решалась выпустить их, так они и состарились и в конце концов умерли. Но за это время они успели наделать кучу детей, их-то и разводил господин Чо, чтобы однажды они, возможно, выполнили свою миссию. Он никому не говорил об этом: кто поверит, что птицы в третьем или даже четвертом поколении могут сохранить память о стране, откуда они родом? Утро. Для голубей нет времени лучше. Господин Чо одну за другой поднял наверх все пять клеток: в каждой по две пары голубей, разделенных перегородкой из толстого картона. У каждой пары есть общее имя, что-то вроде фамилии, но и у каждого голубя есть свое. Кому-то это может показаться глупостью. Госпожа Ли, сделала ему как-то замечание: «Зачем вы даете имена этим птицам? Разве голуби могут знать свое имя? Это же не собаки!» Господин Чо укоризненно посмотрел на нее: «Конечно же, они знают свои имена, госпожа Ли. Если хотите знать мое мнение, они гораздо умнее вашей собачки». Госпожа Ли не соглашается. Она любит поспорить и рада, что на сей раз господин Чо соизволил с ней поговорить. «Давно не слышала ничего смешнее, – замечает она. – Чем это ваши голуби лучше моей собачки?» – «Они умеют летать, госпожа Ли», – ответил господин Чо столь категорически, что женщина прикусила язык. Позже она думала: «Мне надо было сказать ему, что летать вовсе не означает быть умным, и, к тому же, что, если бы у моего Лягушонка (так звали ее песика, потому что он был маленький, толстенький, коротконогий и лаем походил больше на лягушку, чем на собаку) были крылья, он тоже умел бы летать». Итак, теплым весенним утром господин Чо вынес на крышу свои пять клеток. На лифте он не поехал, потому что, будучи консьержем, соблюдал договоренность с управляющим «Good Luck!», что не будет возить голубей в лифте. А то вдруг какой-нибудь недоброжелательный жилец пожалуется, что у него аллергия на птиц? Тогда управляющий получит выговор от банка, которому принадлежит здание. Все это могло бы перерасти в настоящий скандал, а господин Чо скандалов не любит. Господин Чо выходит на крышу, тяжело дыша: ведь ему пришлось пять раз пройти все двадцать этажей, с самого низу и до самой крыши, а это, по его подсчетам, составляет приблизительно четыреста ступенек за каждый подъем, то есть всего две тысячи ступенек. Господин Чо немолод. Он тридцать лет отслужил в полиции и давно уже перешагнул порог пенсионного возраста, да и ноги с легкими говорят, что ему не двадцать лет и даже не тридцать пять. Поэтому, добравшись наконец до крыши, он позволяет себе небольшую передышку и, усевшись на основание вентиляционной трубы, любуется городским пейзажем, медленно проступающим сквозь утреннюю дымку. Еще несколько мгновений, и он увидит Намсан[11 - Намсан (буквально «южная гора») – холм высотой 262 метра, расположенный в самом центре Сеула.], стрелу радиобашни, а за ними гигантского сверкающего змея реки Ханган, и еще дальше – небоскребы Каннамгу и ленты автомагистралей. Сегодня воскресенье, весна, еще очень рано, и город притих, как если бы все вокруг затаило дыхание в ожидании того, что же будет дальше. Вот он, долгожданный момент. Голуби ждут его, проявляя все больше нетерпения, вертятся в тесной клетке, пытаются бить крыльями, свист маховых перьев лишь усугубляет их беспокойство. Господин Чо чувствует это всем своим телом, его руки и ноги до самых кончиков пальцев словно пронизывает электрический ток, заставляя топорщиться волоски на тыльной стороне ладоней. Он приседает на корточки перед клетками, разговаривает с птицами, медленно называет каждого голубя по имени: Лисичка, и ты, Мальчик, Зяблик и ты, Красношейка, Ракета, Белая Стрелка, Светик, Луна, Муха, Стрекоза, Бродяга, Президент, Акробат, Улитка, Бриллиантик, Черный Дракон, Певунья, Король, Плясунья, Клинок. Ему нравится, прижавшись лицом к клетке, произносить их имена: услышав свое имя, птицы одна за другой перестают биться, откидывают назад головку и смотрят желтым глазком. Для господина Чо это словно знак доверия, благодарности и в то же время обещание. Обещание чего? Он и сам не смог бы этого объяснить, но это так: что-то этакое сливается с ним, пробуждая воспоминания о прошлом, это похоже на сновидение, возобновляющееся после долгих дней, проведенных будто во сне. Момент настал. Господин Чо открывает продолговатый жестяной ящичек, что-то вроде школьного пенала. Внутри лежат несколько записок, он приготовил их заранее, аккуратно написал от руки на тончайшей, почти прозрачной рисовой бумаге. Эти записки господин Чо стал сочинять давно, задолго до того, как написал их. Он не хочет писать абы что, для него это никакая не забава, пусть Соо Ми, его дочка, подшучивает над ним: «Папа, ты что, своей возлюбленной пишешь?» или «Телефончик свой написать не забудь!» Конечно, она не верит. Ее поколению не понять, да и пожилым людям, живущим в этом же доме, тоже. Все они живут в своем времени, им нет дела до господина Чо с его несбыточными мечтами. У них есть Интернет, они пишут сообщения на своих мобильных телефонах, на компьютерах, пользуются мессенджерами. Писем они давно уже не пишут. А ведь еще несколько лет назад Соо Ми любила писать письма. Господин Чо помнит, что она даже сочиняла стишки, чтобы папа сворачивал их, как сигареты, и прикреплял к лапкам голубей. Потом это у нее прошло. Когда они поселились в этом доме, в центре огромного города, она перестала верить в голубей и в их послания, стала как все. Пора. Господин Чо открывает клетку, где сидит Черный Дракон, осторожно берет птицу; он держит голубя в ладонях и чувствует, как часто бьется в груди его сердечко, ощущает нежное тепло животика, холодные лапки. Он гладит птицу кончиками больших пальцев, подносит к лицу, дует ей на головку, на кончик клюва. Голубь моргает, потом широко раскрывает глаза, зрачки у него становится круглыми: он понимает, что наконец-то сможет делать то, что умеет, – летать. Поднялся ветер – мягкий и в то же время терпкий, господину Чо хорошо знакомо это его любимое время года, когда в ветре чувствуется жажда цветения и воспоминания о недавнем снеге мешаются в нем с ароматом робких цветов терновника, что еще только раскрываются в долине. Здесь-то терновника нет, здесь только растения в горшках, которые выращивают на досуге некоторые жильцы «Good Luck!». Да еще внизу, вдоль здания, высажено несколько магнолий, но они никогда не цветут. Черный Дракон трепещет в руках хозяина, и господин Чо чувствует, как под пухом все сильнее стучит бубенчиком сердце птицы. Он нежно дует ему на клюв, шепчет что-то ободряющее – не фразы, а только отдельные, тщательно подобранные слова, нежные, округлые, легкие. «Ветер», «душа», «свет», «крыло», «любовь», «обратно», «трава», «снег»… Сейчас Черному Дракону он хочет сказать только одно слово: «надежда», а для его подружки по имени Бриллиантик он выбрал слово «желание», потому что оно означает еще и «ветер». Черный Дракон слушает, зрачок в желтом глазу становится все больше, и господин Чо слышит, как в глубине его горлышка словно начинают перекатываться маленькие камешки: это звучат слова голубиного языка, но они рождаются только в горле, потому что у птиц, когда они рассекают воздух и погружаются в его бурлящие потоки, говорит всё тело – маховые перья, крылья, хвостовое оперение. Господин Чо медленно подходит к краю крыши, протягивает руки, словно преподносит птицу в дар небу. Шш-ш-ш-ш! Черный Дракон взлетает, сначала падает вниз, потом вдруг будто спохватывается, взмывает вверх, парит над улицей и устремляется в полет над домами, держа курс на восходящее солнце. В клетке волнуется Бриллиантик. Она услышала шум крыльев, теперь ее очередь, она знает это, возмущается. Когда господин Чо берет птицу в руки, она начинает клеваться, словно говоря: «Пусти, дурак! Мой любимый уже в небе, пусти меня к нему!» Господину Чо даже не надо подходить к краю крыши. Он раскрывает ладони, и Бриллиантик взмывает вверх, она легче своего дружка и поднимается прямо в небо, очерчивает дугу над проспектом и через несколько мгновений исчезает в потоках света. Господину Чо не проследить за ней взглядом, у него слабые глаза, от яркого солнечного света они начинают слезиться. Тогда господин Чо принимается ждать, ожидание его будет долгим. Он знает, что оно может длиться часами, иногда до самой ночи. Он садится на крышу рядом с клетками, закрывает глаза и пытается представить себе, что видят сейчас, пролетая над городом, Черный Дракон и его подружка Бриллиантик. Высокие здания из стекла и бетона, похожие на хрустальные утесы, ленты автомагистралей, а дальше – широкая река. Энергия, накопившаяся в их крыльях за недели заточения, преобразуется в электрическую силу, птицы машут крыльями с огромной скоростью, все выше и выше поднимают их воздушные потоки, но вот ледяные дыры над рекой заставляют их спуститься ниже. До реки впереди держится Черный Дракон, но потом Бриллиантик вырывается вперед и летит вдоль берега до моста в сторону острова. В небе, ниже, есть и другие птицы, большие и маленькие чайки, а ближе к острову – стаи уток. Голуби не останавливаются, вычерчивают круги над покрытой сверкающей рябью поверхностью воды. Трава и камыши клонятся под ветром, на мосту остановились в утренней пробке машины, слышатся автомобильные гудки, утиное кряканье, сигнал поезда, что медленно переезжает реку. Чтобы как-то скрасить долгое ожидание, господин Чо принес с собой на крышу одного из старейших своих питомцев, голубя, который знал еще его матушку и был, возможно, птенцом той, самой первой голубиной пары. Он зовет птицу Чочонгса, «пилот», потому что тот летал раньше высоко-высоко, как самолет. Но теперь он ослеп и не может двигаться из-за артроза, а потому сидит неподвижно в руках у хозяина, вдыхает свежий ветер да ощущает перьями ласковое прикосновение солнца. * * * Саломея хлопала в ладоши. Глаза ее блестели. Она попыталась выразить свои чувства жестами, но левая рука не слушалась ее: вместо лба она коснулась кончика носа и недовольно поморщилась. «Вам, наверно, хочется теперь немного отдохнуть?» – спросила я. Саломея высокая и худая, но из-за болезни она сидит скрючившись в кресле-каталке. На тощие ноги наброшен шотландский плед, чтобы не было видно, что она носит памперсы. Тем не менее она умеет над этим пошутить. Она говорит: «Это чтобы никто не видел, что у меня дрожат ноги: я не хочу потерять свое счастье!» Да, верно, я тоже знаю эту легенду, мне нравится, что у нее хватает мужества посмеяться над собой. Я снова спросила: «Вы, наверно, устали?» – «Нет, все в порядке». Она поискала повод для недовольства – такой уж у нее характер. И не нашла ничего другого, как потребовать названий: «Мне очень нравится ваша история. Мне даже кажется, что я сама могу летать над городом, как голуби господина Чо. Я чувствую себя такой легкой! – Она усмехнулась. – Но я хочу знать названия!» Я не поняла: «Названия? Какие названия?» Она нетерпеливо махнула рукой: «Названия мест, ну, там, где они летят, эти ваши голуби. Мне нужны названия!» И тогда я стала придумывать названия – те, что уже знала в этом городе, и несуществующие, – для мест, которых никогда не видела, разве что во сне. Черный Дракон и Бриллиантик пролетели над большими домами до реки Ханган, затем промчались над островом Ёыйдо, над белыми правительственными зданиями, над парками, где воскресными днями старички гуляют со своими внуками, потом резко взяли в сторону, и вот они уже пролетают над мостом Сеоган с бегущими по нему миллионами машин, похожих на вереницы насекомых. Голуби не останавливаются там, пролетают над утиным островом, затем возвращаются назад, летят сначала вдоль реки, потом вдоль канала в квартал Мёндон, над отелем «Савой», где улицы забиты пробками, а в переулках еще темно. Потом они пролетают мимо большой горы; Бриллиантик, может, и рада была бы остановиться на минутку среди растущих на склонах горы сосен, ей нравится запах хвои, ей хотелось бы, чтобы Черный Дракон решился однажды свить гнездо, но тот быстро-быстро машет крыльями, выписывая длинную дугу в сторону Чонногу, к небоскребу книжного магазина «Кёбо мунго»[12 - Крупнейший книжный магазин Кореи. Расположен в районе Кванхвамун в центре Сеула, имеет филиал в районе Каннамгу. Основан в декабре 1980 года.]. Потом уже вместе они летят в сторону улицы Инсадон[13 - Пешеходная улица в центре Сеула.], затем к парку дворца Чхангёнгун[14 - Чхангёнгун – дворец в Сеуле. Изначально был летней резиденцией ванов Корё, позднее стал одним из «Пяти больших дворцов» династии Чосон.], над Тайным садом, вода в прудах искрится на солнце, в воздухе стоит аромат деревьев, цветов, ветер с гор отбрасывает птиц назад, но вот они уже летят над рынком Тондемун[15 - Один из трёх крупных рынков Сеула. Получил название от рядом расположенных ворот Тондемун.], парком Самчхон, и господин Чо, стоя на пыльной крыше, представляет себе, что они сейчас видят: традиционные крыши, покрытые сверкающей на солнце глазурованной черепицей, сады, квадратные дворики. Затем птицы возвращаются к дворцу Кёнбоккун[16 - Кёнбоккун – дворцовый комплекс, расположенный на севере Сеула. Был главным и крупнейшим дворцом династии Чосон, в котором жила королевская семья, и одним из пяти больших дворцов, возведенных в период Чосон. Построен в 1394 году по проекту корейского сановника Чон Доджона.], к вокзалу и вслед за заходящим солнцем спускаются ниже: день кончается, они устали так долго летать, еще раз описывают круг, облетая здание концерна «Самсунг», и речной, а может быть, солнечный ветер относит их к высокой башне, притулившейся у холма Дракона, к плоской крыше, на которой ждет их господин Чо. Когда я перечисляла названия мест, на лице Саломеи читалось возбуждение, она закрывала глаза и парила в воздухе вместе с парой голубей, перелетала от улицы к улице, вдыхала речной воздух, слушала разноголосый гул автомобилей, грузовиков, автобусов, металлический лязг несущегося по рельсам поезда неподалеку от вокзала Синчон. Некоторые названия я придумала: Сонси, Мьёнгжу, Чёнган, Пьёлхэ, Парамгеби, Токхё, Хонгро… Они ничего не означали, но Саломея верила, что они настоящие. Ее бледные руки впивались в подлокотники кресла, как будто оно вот-вот взлетит, как будто она уже парит под облаками… Но вот Саломея чуть сползла по спинке своего кресла-каталки, ее закрытые глаза голубеют сквозь белизну век: уснула. Потихоньку, стараясь не шуметь, я встала, взяла конверт с моим именем: БИТНА, надписанным крупными неровными буквами, и вложенными в него пятьюдесятью тысячами вон. Затем толкнула дверь квартиры и вышла на улицу. * * * Дома в это время дела шли хуже и хуже. Скандалы участились, во многом оттого, что моя дорогая сестра, прелестная Пак Хва, стала по вечерам выходить в свет, встречаться с мальчиками, короче, начала вести рассеянный образ жизни. «У тебя же есть жизненный опыт, – говорила мне тетушка (что за опыт имела она в виду – не знаю), – ты должна сказать ей, чтобы она прекратила так себя вести, она же в школе больше ничего не делает, говорит даже, что не хочет дальше учиться, что это ни к чему». Не то чтобы я не пыталась… В сущности, мне даже было немного жаль Пак Хва, эту избалованную девчонку, совершенно не знавшую жизни. Однажды днем я дождалась ее у выхода из школы и отчитала. Мы пошли в кафе «Лавацца» в Хонгик. Она села на террасе, чтобы можно было курить. – А не рановато ли тебе курить? – спросила я. – Можно подумать, что ты не куришь. – В твоем возрасте я еще не курила. – Какая разница? Я решила бросить этот разговор. В конце концов, какое мне дело, курит она явно или исподтишка. – Как хочешь, но ты же в школе ничего не делаешь. – Ты-то откуда знаешь? – Слушай, я видела классный журнал, ты же постоянно прогуливаешь, и отметки у тебя ужасные. – А каким боком тебя касаются мои отметки? Разговор внезапно перешел на повышенные тона, она пригнулась ко мне, я видела ее расширенные зрачки и надувшиеся от злости вены на висках. – Ты – никто, деревенщина, поступила в университет и думаешь, что выше всех! Убирайся обратно к себе в Чолладо, лови своих каракатиц! Вдруг я увидела, какая она уродливая и вульгарная. Слушая ее оскорбления, я не могла отделаться от мысли, что она ужасно похожа на свою мать – то же широкое лицо, скошенный подбородок, низкий лоб, только с разницей в двадцать лет. Все, что она говорила мне, – о возвращении к рыбной ловле, – все это шло от тетушки, она явно говорила то же самое у меня за спиной. И я решилась. На деньги, полученные от Саломеи, я сняла жилье в другом районе, на холме над Синчоном. У квартиры имелся отдельный вход, и это было очень хорошо: не надо было всякий раз встречаться с хозяйкой. Всего одна комната в полуподвальном помещении со старой раковиной и уборной, отделенными друг от друга полиэтиленовой занавеской. Сыровато, темновато, но здесь я чувствовала себя дома, мне не надо было больше слушать ни нытья двоюродной сестры, ни тетушкиных упреков, ни храпа ее мужа. Я ходила на лекции, покупала себе еду, колу, сигареты и была счастливейшим человеком в мире. Я и представить себе не могла раньше, как это здорово, когда ты одна, совершенно одна и тебе не надо ни с кем общаться. Не понимаю девчонок, которые жалуются, что у них нет подруг, что им одиноко. Они просто не осознают своего счастья. У меня даже не было потребности завести парня. Ребята, с которыми я знакомилась, казались мне все самовлюбленными идиотами. Какие-то маменькины сыночки, избалованные мамочками, подружками, старшими сестрами, преподами. Ничего их не интересует, кроме собственной персоны, только и знают, что причесываются, душатся да делают селфи, чтобы проверить, как у них лежат волосы. Некоторые подходили ко мне, пытались заливать что-то, но я посылала их подальше. Скажешь такому что-то вроде: «Ну и прыщи у тебя!», или: «Тебе никто не говорил, что от тебя воняет?», или еще: «Где ты откопал эту куртку? Ты в ней на водопроводчика похож!» – и он тут же сдувается и уходит. Они всегда напоминают мне мошенников, которые пристают к людям, начинают нести что-то о потустороннем мире, и все это только чтобы заманить их в глухое место за городом и ограбить! Единственный человек, с кем мне хотелось увидеться снова, была Саломея. Не потому что она наняла меня, чтобы я рассказывала ей разные истории, а потому что так их слушала: она словно пила мои слова, а глаза ее излучали всю энергию, содержавшуюся в хилом тельце. Как-то утром она позвонила мне сама. Я была на лекции, увидела знакомый номер, высветившийся на экране, но не перезвонила. В обеденный перерыв, когда я ела в столовой свой супчик, она позвонила снова. – Моши-моши[17 - Моши-моши (яп. фам. moshi-moshi) – японский ответ на телефонный звонок, принятый среди близких знакомых и употребляющийся не только в Японии.]? (Она сама обычно так отвечала.) – Вы мне нужны, я хочу услышать продолжение вашей истории. Почему вы мне не звоните? – Я была занята в институте, мне поручили организовать семинар по переводу. Я сказала правду, хотя больше была занята переездом на новую квартиру. Но об этом я не могла сказать ей, ведь мы договорились никогда не разговаривать о реальной жизни, и мне это очень нравится, я считаю, что люди слишком много болтают о своих житейских заботах, которые никому, кроме них самих, не интересны. У Саломеи были огромные проблемы со здоровьем, но она заикнулась об этом один только раз, чтобы пояснить, что не может ходить и что к ней два раза в день приходят медсестры, чтобы переодеть ее и умыть. Ей хотелось, чтобы я поняла, почему она не провожает меня до двери. Раньше у меня не было знакомых в таком состоянии. Моя бабушка перед самой смертью и то могла ходить, хотя и согнувшись в три погибели, и даже выходила во двор, чтобы покормить кур. – Жду вас сегодня, вы ведь придете? Я не колеблясь ответила: – Сегодня в пять. – Ах, Битна, вы – ангел. Она сказала это по-английски, а через мгновение я получила на телефон человечка с нимбом из птичек, которые кружились у него над головой. Я села в автобус и поехала к ней, на улицу рядом с французским лицеем, в южной части города. Ярко светило солнце, и я поняла, что никогда раньше не замечала, в каком красивом районе она живет: небольшие шикарные домики среди садов, современные виллы. Когда я проходила мимо ворот, за заборами яростно лаяли собаки. Прохожие явно не часто забредают в этот квартал, тут совсем не так, как на холмах над Синчоном, где почти все ходят пешком, а некоторые тащат за собой тележки с овощами или толкают тачки со старыми картонными коробками. В квартале у Саломеи – до сих пор я была там всего один раз – даже машины выглядят так, будто они никогда не двигаются. Стоят себе аккуратно на специально размеченных площадках. Перед входом в дом Саломеи я как будто узнала одну машину, серую «Киа», которую припарковала у стены одна из медсестер. В этом было что-то успокаивающее, но, как и всё, что никогда не меняется, это нагоняло определенную тоску, и я чуть не развернулась и не ушла. Но голос Саломеи, низкий голос, которым она говорила: «Дальше, расскажите, что было дальше, пожалуйста», придал мне смелости, и я позвонила в дверь. Меня впустила медсестра, я сняла кроссовки и надела тапочки, которые она дала. Сестра ничего не сказала, главное, она не сказала «Госпожа Саломея ждет вас»: это Саломея так велела – никогда не говорить пустых, банальных фраз. Молчание. Предвечернее солнце ярко освещало комнату, я была рада, что выбрала именно этот час: мне не хотелось бы находиться здесь в темное холодное время, вдыхать запах болезни. Сейчас же, наоборот, в комнате пахло жасминовым чаем, его приготовила медсестра, и теперь он дымился на ломберном столике рядом с Саломеей. В этом было что-то от ритуала – хотя я пила здесь чай лишь второй раз – а мне нравится все, что похоже на ритуал. Внезапно мне захотелось начать рассказывать, у меня даже задрожали руки от нетерпения. Возможно, это выглядит самонадеянно, но, когда я подходила к дому Саломеи, мне казалось, что это мое предназначение, моя судьба – дать ей ощутить настоящую жизнь. И мне нравилось это, потому что в тот миг, когда я переступала порог ее дома, я не имела ни малейшего представления о том, про что буду ей рассказывать: продолжение про господина Чо или про мадемуазель Китти, а может, придумаю историю про убийцу. Я решила, что сегодня будет Китти. Вторая история, рассказанная Саломее Май 2016 года Китти пришла в салон красоты рано утром, когда госпожа Лим приготавливала для посетительниц кресла, чистое белье, инструменты и большой чайник с зеленым чаем. Салон у госпожи Лим небольшой, но все в нем прекрасно организовано для приема дам, желающих сделать прическу, покрасить или завить волосы. Клиентура у нее не слишком разнообразна, в основном это женщины среднего возраста, госпожа Лим знает их имена, фамилии и даже кое-какие секреты, которыми обычно делятся с парикмахерами и маникюршами. Поэтому появление Китти в салоне госпожи Лим выглядело странным и непредвиденным. На тот момент никто не знал ни ее, ни как ее зовут. Только позже, через месяц или два, возникло это имя – Китти, может быть, из-за японской куклы или потому что госпожа Лим услышала его от кого-то. Своим появлением мадемуазель Китти взбудоражила весь салон. Две парикмахерши госпожи Лим, Чо Ын и Йери, долго строили различные предположения, основанные исключительно на эмоциях и начисто лишенные логики: «Она такая худая, наверно, она с Севера, из деревни. Нет, не может быть, чтобы она пришла так издалека, лично я бы сказала, что она городская, смотрите, она ничего не боится, идет прямо к нам, как будто знает этот квартал. Городская! Вы-то сами, девушка из Йонволя[18 - Йонволь – уезд в провинции Канвондо, Южная Корея.], можете вообще отличить одно от другого? Во всяком случае, она в полном порядке, вы видели, какой у нее мех? Прекрасного серого цвета, ни единого пятнышка, уж точно она не топталась по деревенской грязи. И потом, она хорошо знает квартал, должно быть, живет тут, рядом, в высотном доме – «Good Luck!». А может, она из того фастфуда? Или из игорного притона? Из притона! Скажете тоже! Что ей там делать среди всех этих пьяниц? Я, конечно, не уверена, но мне кажется, что я ее уже однажды видела – неподалеку от христианской церкви, ею там наверняка пастор занимается, меня бы это не удивило, у нее такой задумчивый вид! Это вы несете всякую чушь – почему тогда не буддистка из храма Чогеса[19 - Храм Чогеса – буддистский храм, расположенный в центральной части Сеула, главный центр корейского дзен-буддизма. Создан в 1920 г. (во времена правления династии Чосон буддистские храмы были запрещены). Чогеса принадлежит ордену Чоге, основанному монахом Чинулем. Это крупнейший орден в Корее, управляющий более чем 1500 храмами.] или с горы Намсан[20 - На каменных склонах горы Намсан высечено множество буддистских изображений. Самый известный образец такого искусства – Камень Будды, расположенный в долине Тапколь и состоящий из трех каменных стен, украшенных изображениями Будды и его учеников.], раз уж на то пошло! Что ей тогда было бы делать здесь? Наш салон не для шикарных дам, он именно для местных теток, что, неправда? Ишь разболтались, прервала их беседу госпожа Лим, сплетницы какие! Давайте-давайте, за работу, белье надо постирать, ножницы, пилки привести в порядок, я вам не за то плачу, чтобы вы тут несли всякий вздор про нашу посетительницу, нашу странницу». Так вот как ее звали: не Китти, не Келли – ничего подобного. Ее звали Странница. И это имя очень ей подходило. «Вы меня знаете?», «Вам известно, как меня зовут и где я живу?», «Если кто-то прочтет эту записку, просьба ответить тем же способом», «Просьба позвонить по телефону 10 2…» (дальше следовал номер, который я не стану называть полностью, чтобы не стать причиной неуместных и, возможно, оскорбительных звонков). Записку такого рода Странница носила в висевшем у нее на шее мешочке – плетеном соломенном мешочке, даже скорее не мешочке, а кошелечке. Это была идея госпожи Лим. Не то чтобы хозяйку салона действительно интересовали происхождение этой Странницы и ее злоключения, но окутывавшая незнакомку тайна, нечто темное, почти зловещее, что напридумывала себе госпожа Лим, будило ее любопытство. Она не верила в случайности – ни в чем. Все имеет свою причину, смысл и конечную цель, считала она. И если какая-то там Странница в один прекрасный день появилась в ее квартале, в ее магазине у подножия дома «Good Luck!», это не могло не означать какой-то перемены в уже установленном порядке, помех в эфире, результатом которых станет в конце концов нечто непредсказуемое и в то же время пугающее. «Откуда-то же она приходит, – рассуждала госпожа Лим перед своими подчиненными. – Или кто-то ее к нам присылает?» – «Вот вы бы у нее самой спросили», – пошутила одна клиентка, полная женщина лет пятидесяти, которая регулярно приходила делать завивку и которую госпожа Лим недолюбливала, поскольку та была не только женой пастора из соседней церкви, но еще и скупердяйкой и все время торговалась, особенно когда речь заходила о массаже ее толстой шеи, который она всегда требовала сделать ей после завивки, как будто это было в порядке вещей. «Представьте себе, это я и собираюсь сделать», – отре?зала госпожа Лим. В этот день ей и пришла мысль класть записки в плетеный мешочек. В течение нескольких недель мешочек на шее у Странницы хранил свою тайну. Записки оставались без ответа. Но вот в один прекрасный день, когда госпожа Лим и думать об этом забыла, Китти вернулась. Без малейшего страха вошла она в салон, словно всех тут знала, и, усевшись на кресло, обитое черным молескином, стала ждать, когда ею займутся, словно для нее это было обычное дело. Госпожа Лим пребывала в страшном волнении. Она никого и близко не подпустила к Страннице. У нее была приготовлена для нее еда: рисовые шарики и рыба, и она поставила перед мадемуазель Китти тарелку. «Вы, вероятно, проголодались, вы ведь проделали такой путь, так что сначала закусите, а потом можно будет немного и побеседовать». «Побеседовать» – это было слишком громко сказано, потому что госпожа Лим ни на какой разговор особенно и не рассчитывала. Она оставила Странницу трапезничать, а сама пошла делать укладку очередной клиентке, чуть глуховатой даме, которой взбрело в голову покраситься в голубой цвет. Остальные парикмахерши госпожи Лим тоже занимались своей работой, то и дело искоса поглядывая, что поделывает мадемуазель Китти. Та же спокойно, не торопясь ела из тарелки. «А она не голодна», – подумала госпожа Лим. Это доказывало, что она не простая бродяжка, что у нее, должно быть, есть свой дом, свои привычки, есть кто-то, кто о ней заботится. Это успокаивало госпожу Лим и в то же время еще больше разжигало ее любопытство. Как может кто-то, кто ни в чем не нуждается, у кого есть дом, кого окружают любящие существа, заявиться вот так в парикмахерскую, усесться в кресло и ждать своей очереди? У нее даже мурашки по коже побежали, когда она вдруг представила себе, что Странница совсем не та, кем казалась, что она – человек, прибывший издалека, кто-то, кто знал ее лично, и вот теперь, после долгих лет забвения, вернулся на прежнее место. Ей не терпелось закончить подготовку дамы к покраске в голубой цвет и, нахлобучив на нее полиэтиленовый чепец, оставить дожидаться, когда подействует краска, а самой побежать к креслу в конце зала, чтобы поговорить со Странницей. Та же не проявляла никакого нетерпения. Поев рисовых шариков, она лениво зевнула и вроде бы задремала на кресле, прислонившись головой к подушке спинки и прикрыв веки, из-под которых поблескивали желтизной ее глаза. Госпожа Лим так спешила, что не вытерла руки, и когда она протянула пальцы к шее мадемуазель Китти, та отпрянула: ей не понравился уксусный запах краски для волос. «Ах, простите, барышня, – сказала госпожа Лим. – Я знаю, запах не из приятных, сейчас помою руки». Что она и проделала весьма старательно в умывальнике перед креслом. Затем, не зная, какую занять позицию, она присела у кресла на корточки – так, чтобы лицо ее находилось на одном уровне с глазами мадемуазель Китти. «Посмотрим, что за послание вы мне принесли». Она осторожно сняла с шеи Странницы плетеный мешочек и открыла его. Сердце чуть не выпрыгнуло у нее из груди, когда она обнаружила в мешочке сложенный вчетверо листок бумаги – это была совсем не та записка, которую она положила туда несколько дней назад. На тонкой бумаге чуть сиреневатого оттенка детским почерком были написаны фломастером несколько слов. Я нахожусь на пятнадцатом этаже большого дома. У меня нет ни имени, ни семьи. Кто я? В этот миг подбежали остальные парикмахерши и, обступив госпожу Лим, стали пытаться прочесть записку через ее плечо. Но госпожа Лим не позволила им этого сделать. Она выпрямилась, аккуратно сложила листок и спрятала в карман своего передника. «Так что же все-таки там написано?» – спросила Юн, самая молоденькая. «Да, какой ответ она принесла?» – подхватили остальные. Даже пожилая дама с голубыми волосами подошла в своем полиэтиленовом чепце: «Что тут такое происходит, в конце концов?» Одна из парикмахерш попыталась объяснить: «Все хорошо, мадам, просто пришел ответ». Дама возмутилась: «Все хорошо, все хорошо… Но меня-то вы покрасите или нет?» Мадемуазель Китти, ставшая объектом столь пристального внимания, казалось, нимало не была этим обеспокоена. Она томно потянулась, положила изящную головку на другой подлокотник и стала смотреть в другую сторону. Так она и продремала в кресле все утро и часть дня. Когда пришло время закрывать салон, госпожа Лим решила написать еще одно послание. Парикмахерши ушли, предварительно сложив инструменты и подметя пол в салоне. На улице смеркалось, зажигались огни, слышалось мягкое урчание машин: жители большого дома возвращались после рабочего дня. Торговец апельсинами, расположившись с трехколесной тележкой на углу проспекта, расхваливал свой товар через потрескивавший громкоговоритель. Госпожа Лим написала записку. Немного поразмыслив, она решила, что пора назвать имя: Китти Я нахожусь в салоне причесок на нижнем этаже жилого комплекса «Good Luck!». Если вы меня знаете, сообщите, пожалуйста. Спасибо. После этого она положила сложенный листок бумаги в плетеный мешочек, вдела шнурок в петельку и стала ждать. Странница, казалось, только этого и ждала: она тут же слезла с кресла, направилась к выходу, потопталась на тротуаре, словно не решаясь, в какую сторону пойти, и в мгновенье ока исчезла. Госпожа Лим бросилась к двери, чтобы проследить, куда направилась посланница, но та уже скрылась за кустами, высаженными у входа в дом. У нее даже защемило сердце, словно ей не суждено было никогда больше с ней увидеться, словно мадемуазель Китти в последний раз побывала в салоне причесок. В тот вечер, вернувшись домой к мужу и дочке, госпожа Лим ничего не стала рассказывать им. Это был ее секрет, поделишься им с кем-нибудь, думала она, и все пропало; это как зыбкое сновидение, которое стирается из памяти, как только ты начинаешь облекать его в слова. * * * Уже далеко за полдень, солнце освещает теперь лишь одну стену в глубине комнаты, там, где Саломея повесила раму желтого дерева, в которой собрала все семейные фотографии. Я не решилась остановиться у этой рамы, но заметила портрет дамы в строгом костюме, высокой и суровой с виду, позирующей в фотоателье на фоне пейзажа с водопадами и руинами. Мне даже подумалось, что можно будет как-нибудь сочинить историю про эту даму – путешественницу вроде Китти, жившую когда-то давно в Австралии и погибшую во время кораблекрушения. Мне кажется, что это очень романтично – погибнуть во время кораблекрушения, хотя, если поразмыслить, это должно быть ужасно – утонуть. Но мне надо еще многое обдумать с Китти. Саломея попросила еще чая с жасмином, и, поскольку медсестра не отзывается (должно быть, у нее сейчас как раз пересменка), я сама подогреваю воду на маленьком письменном столе у окна и разливаю чай по чашкам. Чашки совершенно обыкновенные, из тех, что воруют в университетской столовой, грубые, без рисунка, но мне кажется, что для Саломеи они означают что-то очень важное. Она говорит: «Расскажите мне о Китти!» И добавляет: «А потом вы продолжите историю про голубей господина Чо, правда?» Она пьет чай маленькими глотками, левая рука у нее дрожит, а правая лежит на животе, как будто совсем не действует. Саломея поймала мой взгляд и просто сказала: «С этим мне труднее всего примириться, знаете ли». Она пытается шутить, строит гримасу, но у нее не получается: «Ухожу по частям – каждый день что-то отказывает, перестает работать, отмирает». Я ничего не отвечаю, мне кажется, что такой человек, как Саломея, не нуждается в словах утешения, и в жалости тоже не нуждается. Только в сказках, которые помогают ей странствовать по свету. И вот каждое утро госпожа Лим ждет появления мадемуазель Китти. Бывают дни, когда она совсем не приходит, и тогда госпоже Лим кажется, что день тянется страшно долго: парикмахерши со своей болтовней, клиентки с вечным нытьем: «Ах, если б вы только знали, мой сын такая злюка, мне иногда кажется, что он меня побьет». Или: «Мой муж скоро выходит на пенсию, он хочет путешествовать, побывать в Маниле, в Дубае, в Бомбее, все считают, что мне страшно повезло, но мне это совершенно ни к чему, честно говоря, я предпочла бы сидеть дома и поливать грядки». Госпоже Лим абсолютно наплевать на них с их путешествиями, сыновьями и мужьями. У нее и своих забот предостаточно. Тогда она думает о Китти, о том, какой ответ принесет она в своем плетеном мешочке. А когда ответ приходит, она уже не в силах ждать. Быстро покончив с укладками, покрасками, косметическими процедурами и массажами волосистой части головы, она опускает металлические шторы и идет к мадемуазель Китти. – Что ты мне принесла? Ну-ка, ну-ка… Мадемуазель Китти вытягивает шею, и госпожа Лим осторожно развязывает ленточку, на которой висит мешочек. Внутри – белый бумажный листок, на котором написано: Я тоже дружу со Странницей. * * * Госпожа Лим торопливо набрасывает ответ: Тогда приходите ко мне в гости в салон причесок на первом этаже здания. Она снова завязывает мешочек, и мадемуазель Китти тут же уходит: три прыжка – и она уже на улице, пробирается среди кустов. Она даже не потребовала обычного угощения – блюдца с рыбой и чашки с водой. На следующий день она возвращается и приносит уже другую записку, написанную другим почерком: Я тоже дружу с ней, но я в этом доме не живу, а только прихожу гладить белье к одной пожилой паре. Госпожа Лим: Кто-нибудь знает, где она живет? Ответ: Я – нет, думаю, что она приходит с первого этажа, ко мне она поднимается на лифте. Через два дня новое послание: Кто знает, чего она хочет? Почему путешествует? Получив язвительный ответ, госпожа Лим сразу подумала о ворчливом неопрятном старике с первого этажа, очевидно, работавшем в этом здании консьержем: Ей-то самой хочется знать, кто она такая? Нет? Так и оставьте ее в покое! И хотя эти слова исходили от старого полусумасшедшего пьяницы, они прочно засели в голове госпожи Лим, превратившись чуть ли не в навязчивую идею. Ей хочется знать, кто она такая. Возвращаясь домой после работы, она больше не садилась перед телевизором смотреть любимые сериалы, а уходила в кухню и думала. Мужа это обеспокоило: – Что происходит? У тебя неприятности? Денежные затруднения? Господин Кан, муж госпожи Лим, не обладал богатым воображением. Для него все сводилось к денежным вопросам или к проблемам со здоровьем. И поскольку на вопрос о деньгах госпожа Лим не ответила, он вообразил, что причина ее странного поведения еще серьезнее: – Дорогая, почему ты не идешь к телевизору? Сейчас «Дикая роза» начнется! Госпожа Лим пожала плечами: – Оставь меня, мне надо подумать. – Подумать? Господин Кан решил, что ослышался: – У тебя что-то болит? Ты была у врача? Три или четыре года назад госпожа Лим обнаружила у себя под правой грудью какое-то новообразование, биопсия показала, что это обыкновенный жировик, но супругам пришлось прожить несколько недель в страшной тревоге. Господин Кан, который был на несколько лет старше своей жены, даже придумал тогда для разрядки шутку, правда, она не сработала: В Сеуле столько вдов, что я просто не могу быть как все, – заявил он. – Так что ты умрешь первой. Госпожа Лим улыбнулась. – Нет-нет, дорогой, не волнуйся, я прекрасно себя чувствую. Это все Китти… Она уже рассказывала ему про нее пару раз, но господина Кана эта история мало интересовала. – Ну, и что с ней такое, с этой Китти? Госпожа Лим помедлила с ответом. В этом деле муж был для нее не лучшим собеседником. – Я подумала, что она не просто так ходит к нам в салон. – Как это – не просто так? Что ты хочешь сказать? – Я хочу сказать… – начала госпожа Лим. Но ей было не подобрать нужных слов. – От ее взгляда у меня возникает какое-то странное чувство. Не знаю почему, но мне становится не по себе, она так смотрит, как будто хочет что-то сказать. Господин Кан не верил в это: – Странная идея… Что она может тебе сказать? И в доказательство того, что он ничего не понял, добавил: – Если Китти тебе мешает, выгони ее из салона и всё. Он вернулся к телевизору и, поскольку жена не стала смотреть сериал, переключил на другую программу, где в режиме нон-стоп шли последние политические новости под комментарии журналиста с разочарованной физиономией. Ночью госпожа Лим просыпалась с ощущением, что разгадала хотя бы часть тайны, но это чувство рассеивалось, как только она всерьез задумывалась над ним. Мадемуазель Китти появилась не случайно. Ее кто-то прислал. Она приносила послания, но послания эти не значили ничего особенного, если только, разгуливая по кварталу от одного к другому, Странница не начинала плести сеть взаимоотношений между прежде не знакомыми друг с другом людьми. А потом произошла та история с госпожой Янг Ю Ми, жившей на шестом этаже в корпусе Б. Госпожа Лим знала ее, потому что та как-то заходила в салон, – не для того чтобы сделать завивку, а чтобы спросить, нет ли для нее работы. Ее муж исчез, не оставив даже адреса, и этой женщине надо было как-то жить, потому что ее единственный сын, попав в аварию, стал инвалидом и не мог больше зарабатывать на жизнь. Госпожа Лим посочувствовала госпоже Ян, но взять ее к себе на работу она не могла, да и найти ей какое-то другое место тоже. Она дала ей немного денег, от которых госпожа Янг не отказалась и униженно поблагодарила ее за них. С тех пор госпожа Лим ничего о ней не слышала, но подозревала, что положение этой женщины вряд ли улучшилось. И вот однажды днем, часа в четыре, в салон пришла мадемуазель Китти и принесла записку от госпожи Ян. Красными буквами на вырванном из блокнота листке было написано: Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=48415560&lfrom=390579938) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Сноски 1 Чолладо – одна из восьми провинций Кореи во время правления династии Чосон. Была расположена на юго-западе Корейского полуострова. В настоящее время ей частично соответствует провинция Чолла-Намдо (Южная Чолла), административный центр – уезд Муан. (Здесь и далее прим. пер.) 2 SKY – аббревиатура для обозначения трех самых престижных университетов в Южной Корее: Сеульский национальный университет, Университет Корё и Университет Ёнсе. Термин широко используется в СМИ Южной Кореи и в самих университетах. Здесь: игра слов (sky по-английски «небо»). 3 Чхусок (буквально «осенний вечер») – корейский традиционный праздник. Празднуется 15-го числа 8-го лунного месяца. В Южной Корее Чхусок, а также день до и после него являются нерабочими. Во время Чхусока корейцы обычно едут к себе на родину для встречи с родственниками. 4 Гангнам (или Каннамгу) – район в юго-восточной части Сеула, имеет статус самоуправления. Один из наиболее густонаселенных районов города. 5 Чонногу – один из северных районов Сеула. 6 Деларош, Мазо (1879–1961) – канадская писательница. Ее роман «Джална» (1927) – первый из шестнадцати романов о семье Уайтоук. 7 Йонсангу – один из центральных административных округов в центре Сеула. 8 Канхвадо – остров в устье реки Ханган на западном побережье Южной Кореи, составляет большую часть уезда Канхва, административной единицы в составе города Инчхон. 9 Кэсон – город в Северной Корее, находящийся в провинции Хванхэ-Пукто на юге КНДР. 10 Пхансори – жанр народной корейской музыки, который часто называют «корейской оперой». 11 Намсан (буквально «южная гора») – холм высотой 262 метра, расположенный в самом центре Сеула. 12 Крупнейший книжный магазин Кореи. Расположен в районе Кванхвамун в центре Сеула, имеет филиал в районе Каннамгу. Основан в декабре 1980 года. 13 Пешеходная улица в центре Сеула. 14 Чхангёнгун – дворец в Сеуле. Изначально был летней резиденцией ванов Корё, позднее стал одним из «Пяти больших дворцов» династии Чосон. 15 Один из трёх крупных рынков Сеула. Получил название от рядом расположенных ворот Тондемун. 16 Кёнбоккун – дворцовый комплекс, расположенный на севере Сеула. Был главным и крупнейшим дворцом династии Чосон, в котором жила королевская семья, и одним из пяти больших дворцов, возведенных в период Чосон. Построен в 1394 году по проекту корейского сановника Чон Доджона. 17 Моши-моши (яп. фам. moshi-moshi) – японский ответ на телефонный звонок, принятый среди близких знакомых и употребляющийся не только в Японии. 18 Йонволь – уезд в провинции Канвондо, Южная Корея. 19 Храм Чогеса – буддистский храм, расположенный в центральной части Сеула, главный центр корейского дзен-буддизма. Создан в 1920 г. (во времена правления династии Чосон буддистские храмы были запрещены). Чогеса принадлежит ордену Чоге, основанному монахом Чинулем. Это крупнейший орден в Корее, управляющий более чем 1500 храмами. 20 На каменных склонах горы Намсан высечено множество буддистских изображений. Самый известный образец такого искусства – Камень Будды, расположенный в долине Тапколь и состоящий из трех каменных стен, украшенных изображениями Будды и его учеников.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 289.00 руб.