Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Феномен русской культуры Серебряного века

Феномен русской культуры Серебряного века
Феномен русской культуры Серебряного века Ирина Анатольевна Биккулова Данное пособие посвящено проблематике постижения феномена русской культуры Серебряного века. Литература, живопись, музыка, театр, меценатство рубежа XIX–XX веков рассматриваются в широком историко-культурном контексте. Раскрывается взаимосвязь процессов жизни искусства и общественно-политических событий, мощно повлиявших на создание многомерной и универсальной русской культуры того периода. Особое внимание уделено воспоминаниям и размышлениям русских деятелей культуры о новаторском характере творчества рубежа двух веков. Для студентов-филологов и преподавателей гуманитарных дисциплин в вузах и общеобразовательных учреждениях. Ирина Анатольевна Биккулова Феномен русской культуры Серебряного века Россия – Сфинкс. Ликуя и скорбя, И обливаясь черной кровью, Она глядит, глядит, глядит в тебя, И с ненавистью, и с любовью.     Александр Блок Мы осуждены умереть, чтобы дать воскреснуть новой культуре, которая нами возникнет, но и нас же отметет.     Сергей Дягилев Введение Термин «Серебряный век» сегодня активно вошел в социокультурное пространство современной жизни. Филологическое сообщество – пусть не сразу, но определилось и с единой формой: ныне Серебряный век пишут именно так – с большой буквы и без кавычек. Что же касается содержания эпохи, то никто уже, пожалуй, не спорит, что Серебряный век – значительный и результативный отрезок времени в истории русской культуры. Эпоха коротка: неполные 30 лет, но по своей насыщенности это яркий, самостоятельный и самодостаточный период. За последние двадцать лет опубликовано немало историко-литературоведческих, аналитических трудов и документальных материалов, которые исследуют и проясняют содержательную составляющую Серебряного века. Стоит назвать работы М. Гаспарова и Л. Смирновой, Л. Алексеевой и А. Лаврова, З. Минц и В. Сарычева, Р. Тименчика и Л. Колобаевой, А. Соколова и И. Минералова, Л. Рапацкой и Г. Стернина и многих других. Культура Серебряного века исследуется в широком методологическом аспекте. Скажем, В. Келдыш выдвинул актуальную задачу: осмыслить русскую литературу Серебряного века как сложную целостность философско-эстетических принципов различных течений (1); в других работах ведется более детальное исследование, например, Л.И. Тихвинская скрупулезно изучала историю кабаре и театров миниатюр в России данного периода (2). Говоря о статусе Серебряного века, современные филологи, историки и культурологи используют определение этого отрезка времени, данное Н. Бердяевым: «русский духовно-культурный Ренессанс» (3, с. 135), при этом сами исследователи активно оперируют характерными оценочными выражениями типа: «необычайный всплеск гениальности», «феномен мысли», «небывалый взлет духа». Цитировать подобное можно много. Например, И. Гарин, размышляя о творцах начала XX века, отмечает: «Серебряный век – это лучшее из всего, что дала культуре „Россия, которую мы потеряли“» (4, с. 7). Л.П. Кременцов в книге «Русская литература в XX веке: Обретение и утраты» в определенном смысле подводит итог: «Блестящий Серебряный век русской литературы, хотя и оказался коротким, оставил глубокий след в истории отечественной и мировой словесности» (5, с. 4). Эпоха Серебряного века ныне не только серьезно изучается, но и художественно описывается. Авторов можно понять: сегодня опубликованы не только прогремевшие в свое время мемуары Ю. Анненкова, Г. Иванова, И. Одоевцевой, Б. Лившица, А. Мариенгофа, многие другие, но и менее известные, но вполне увлекающие читателя. Из мемуарных книг берутся факты, перетасовываются частные истории, перемешиваются цитаты (иногда и без ссылок на источник). Работы получаются разноуровневые. Например, книга А.А. Корина «Красавицы Серебряного века» из серии «Любовь замечательных людей» (есть, оказывается, и такая!). Впечатляет аннотация: «Эта книга рассказывает об одном из самых удивительных явлений в истории России, в мировой культуре – о знаменитых женщинах-легендах Серебряного века. Все они пьяняще-обольстительны: аромат необыкновенной чувственности – неотъемлемый атрибут „серебряных“ чаровниц. Хрупкие, нежные, беззащитные с виду, гордые недотроги и одновременно манящие, зовущие, алчущие любви». Конечно, те, о ком идет речь в произведении: С.Н. Андроникова-Гальперн, П.О. Богданова-Вельская, О.А. Глебова-Судейкина, О.Н. Арбенина-Гильдебрандт, женщины незаурядные. Но форма подачи материала о Серебряном веке и его представительницах достаточно необычна. Фразы из книги А.А. Корина производят сильное впечатление: «Цветаева разрывалась между мужем Сергеем Эфроном и Софьей Парнок, ей было не до новых знакомств, она не знала, как со старыми развязаться» (6, с. 79); «Вот был у Паллады такой дружок, тоже поэт, здоровенный такой рыжий мужик, Василиск Гнедое. На самом деле, конечно, Василий Иванович, но не Чапаев, а вот Гнедое» (6, с. 187); про знаменитый портрет А. Блока: «Ольга еще тогда подумала: кто это нашему любимому вечно грустному Аполлону так хорошо погладил белый воротничок? Наверное, мама…» (6, с. 270); про то, как Анна Ахматова умела управлять «любовным процессом»: «И если уж решала для себя, что, допустим, этот человек должен быть с ней, тогда, увлекаемая, как она сама говорила, темной „бешеной кровью“, дальше двигалась к своей цели, как знаменитый советский танк Т-34!» (6, с. 367); или: «…артистов Московского очень тогда Художественного театра» (6, с. 389); или: Гумилев «был не из тех мужчин, что долго только смотрят на красивых женщин» (6, с. 461). Оказывается, и так можно повествовать о великолепной эпохе (хотя последняя цитата, отчего-то думается, самому Гумилеву пришлась бы по вкусу…). Конечно, людям всегда хотелось почитать и похохотать над чем-нибудь таким пикантно-скабрезным или пощекотать нервишки какой-то скандальной подробностью. Наблюдая за подобным валом книг о Серебряном веке, все же вспоминаешь лермонтовское: «так храм оставленный – все храм». В современном литературоведении и публицистике есть место и мудрости, и нравственной чистоте. И это не зависит от того, что бушует за стенами мира книг. Архивные хранилища, пласты старых подшивок таят еще в себе громадное количество потрясающих свидетельств, раскрывающих историю эпохи Серебряного века как особый социум, как уникальный пример человеческого общежития под новыми углами зрения. Говоря о блестящих ветвях русской культуры – литературе, музыке, живописи, театре, хотелось бы сосредоточиться именно на определении «феноменальная эпоха». Как кажется, именно оно наиболее точно оценивает и характеризует невероятный яркий вклад Серебряного века в наследие отечественной культуры. И, кроме того, феноменальна была сама среда рубежа XIX–XX веков, богатая необыкновенными по творческой силе и разнообразию талантами. Автор данного пособия стремился к изображению широкой, мозаично составленной панораме многомерной и универсальной культуры нашей страны перелома двух веков. В пособии сделана попытка создания цельной картины развития «пестрой» культуры Серебряного века, выявлены некоторые общие, закономерные и специфические черты некоторых видов искусств данного периода. Такой подход позволил очертить вопрос взаимодействия, взаимовлияния отраслей культуры Серебряного века в России. Некоторые материалы в главах повторяются (о С. Дягилеве, Ф. Шаляпине, С. Морозове и других). Такие повторы обусловлены спецификой задач пособия. Автор стремился к утверждению мысли о тесной связи, переплетении и взаимопроникновении пластов русской культуры. И это тоже обусловило феномен творчества Серебряного века. Революционные новации и творческие искания авторов на рубеже двух веков непросто воспринимались в России и неоднозначно трактовались критикой и публикой. Логика построения материала в данном пособии заключается в том, чтобы многообразные и часто противоречивые творческие явления в своей совокупности представили главное – феноменальный взлет русской культуры Серебряного века. Примечания 1. Келдыш В.А. Русская литература серебряного века как сложная целостность // Русская литература рубежа веков (1890-х – начала 1920-х годов). М., 2000. 2. Тихвинская Л.И. Повседневная жизнь театральной богемы Серебряного века: Кабаре и театры миниатюр в России. 1908–1917. М., 2005. 3. Бердяев Н.А. Русская идея // Вопросы философии. 1990. № 2. 4. Гарин И. Серебряный век: В 3 т. Т. 1. М., 1999. 5. Еременцов Л.П. Русская литература в XX веке: Обретения и утраты. М., 2008. 6. Корин А.Л. Красавицы Серебряного века. М., 2007. Глава 1 СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК КАК ПЕРЕЛОМНОЕ ВРЕМЯ Нет такого расписания движения, которое бы не менялось!., и я на все средства души моей удовлетворю мое желание вмешаться в самую гущу жизни… месить ее и так и эдак… тому – помешать, этому помочь… вот в чем радость жизни!     Из монологов Нила в пьесе     М. Горького «Мещане» На переломе, рубеже XIX–XX веков все слои русского общества признали: идет «другая жизнь», начинается новая история России. Одна из иллюстраций времени – картина И.Е. Репина (1844–1930) «Какой простор!» (1903). В ней дыхание эпохи: молодой человек и девушка, взявшись за руки, весело идут навстречу сильному приливу, не боясь быть сбитыми и опрокинутыми. Так выдающийся русский художник символично приветствовал мощный, неостановимый поток новой живой жизни. Практически рядом с ними молодые герои из пьесы А.П. Чехова (1860–1904) «Вишневый сад» (1904). Аня с пафосом говорит о будущем «новом саде», «роскошнее» старого; «вечный студент» Петя Трофимов в пьесе уверен: «Человечество идет к высшей правде, к высшему счастью, какое только возможно на земле, и я в первых рядах…» (1, с. 350); и еще: «Я предчувствую счастье, Аня, я уже вижу его… Вот оно, счастье, вот оно идет, подходит все ближе и ближе, я уже слышу его шаги…» (1, с. 335). Получится ли? Какое оно, будущее счастье, как мечтается? Многие мечты начала века (по разным причинам) не всегда осуществлялись. Но желание «насадить новый сад, роскошнее прежнего» (1, с. 347) разливалось в воздухе времени. «Нет такого расписания движения, которое бы не менялось!» (2, с. 71) – провозглашает Нил в горьковской пьесе «Мещане» (1902). Молодежь, особенно прогрессивная, с легкой руки властителя дум рубежа веков А.П. Чехова считала уходящую жизнь пошлой, неинтересной, ненастоящей и собиралась начать новую – действенную и разумную. Вообще, заметим, что комедия А.П. Чехова «Вишневый сад» – барометр воздуха, ценнейший показатель духа времени. Эту пьесу В.И. Немирович-Данченко (1858–1943) называл «козырным тузом». И действительно, «Вишневый сад» – сильная карта в репертуаре, но не столько театра, сколько в цельном осмыслении переломного времени. После отмены крепостного права в 1861 году, Россию к 1890-м годам уже нельзя было называть только аграрной страной. Наступили бурные времена, страна вступила в новую эпоху. И если XIX век А. Блок (1880–1921) определил как «железный» и «воистину жестокий век» (3, с. 276), то XX столетие для поэта – «еще страшней» (3, с. 277). Искусство, художественное слово – самый чуткий сейсмограф, который «реагирует на подземные толчки в недрах человеческого общества» (4, с. 35). И в пьесе «Вишневый сад» – а, как знаем, по Чехову «вся Россия наш сад» (1, с. 334), – писатель точно зафиксировал колебания времени и настроений. В прошлое уходила Россия дворянских гнезд. Время дворянской – тонкой и культурной жизни – истончается и практически заканчивается. Персонажи чеховской пьесы дворяне Раневская и Гаев – натура уходящая. Они, как маленькие дети, избегают сложных разговоров о спасении собственной усадьбы и самого вишневого сада. Суетливо они предполагают, что если бы Аня да вышла замуж за богатого… если бы «ярославская бабушка» да прислала бы деньги… За что винить их, дворян?! Они веками жили так. Деньги все еще не важны – они всегда были, и из поэтического сада-гнезда Раневская не станет делать дачные участки на продажу. Современники вспоминают слова, сказанные А.П. Чеховым по поводу Раневской: «…ока за все хватается, но все валится у нее из рук, а в голове – пусто» (5, с. 31). То, что «валится из рук», уже есть (или всегда есть) кому «подхватить». Приходящего «нового человека» Чехов разглядел очень внимательно. И это, кстати, вовсе не молодые герои пьесы. Перед нами купец Лопахин, как Чехов настаивал, «порядочный человек». Он умеет ценить красоту, быть верным, благородным и – благодарным. Лопахин – настоящий труженик и декларирует это: «Я встаю в пятом часу утра, работаю с утра до вечера…» (1, с. 331). Схожие ощущения носились в воздухе и фиксировались в произведениях. Дворянка Богаевская в пьесе М. Горького (1868–1936) «Варвары» (1906) бросает: «Мне, батюшка, везде нечего делать… И всю жизнь я ничего не делала…» (2, с. 293). Купец Лопахин же не вор, он все делает по-деловому, законным путем, зря Петя Трофимов называет его «хищным зверем» (1, с. 330). Лопахин – не хищник, а делец, не праздношатающийся, а деловой человек. Не придерешься. По меткому и ехидному определению режиссера Марка Розовского: «…не сад. А он – весь в белом» (6, с. 21). Время привычного уклада дворянской жизни, незыблемого веками, прошло. Чехов четко ловит звук нового времени – в вишневом саду слышится «стук топора» под звуки «лопнувшей струны». «Уж очень много мы грешили!» кается Раневская (1, с. 328). Горький в пьесе «Дачники» (1904) тоже подводит итог дворянской «удоволенной» жизни: «…придут какие-то другие, сильные, смелые люди и сметут нас с земли, как сор…» (2, с. 197). Хотя не купец Лопахин окончательно изведет дворянскую усадьбу. Ее уничтожит в 1917 году русский мужик… Думается, что Чехов, размышляя о «расплате», не случайно дал «Вишневому саду» жанровое определение – комедия. Известный современный режиссер Марк Розовский, готовясь к постановке чеховской пьесы на переломе уже XX и XXI веков, тоже задавался культовым вопросом: «Почему комедия? Что тут смешного?» и пытался сформулировать: «Комедийное у Чехова как раз в том, что люди теряют дом, семью, жизнь, не считая их ценностями, отказываясь – сознательно – признавать их ценностями… Было бы ошибкой считать, что пьеса про „делового“ Лопахина и „неделовых“ Раневскую и Гаева. Да, не желают крутиться, работать… Но не из лени. А из принципа: у нас другой способ жить. Другая философия жизни… Некомфортно – тащить воз, бороться, харкать кровью… Лучше быть жертвой… нежели хозяевами… Да, что-то екает при воспоминаниях, но прошлое – дым, окутывающий сегодняшнюю суету. Фирс забыт не случайно-Лучше отказаться от всего, чем этому всему служить и ответствовать за это все… Комедия, точнее трагикомедия в том, что люди делают комичный с точки зрения здравого смысла выбор. Не хотят жить, как лучше, а хотят, как всегда» (6, с. 9–10). Но «как всегда», как было уже не будет. Вспомним хрестоматийные последние строки «Вишневого сада»: «Слышится отдаленный звук, точно с неба, звук лопнувшей струны, замирающий, печальный. Наступает тишина, и только слышно, как далеко в саду топором стучат по дереву» (1, с. 357). Многие отмечали, как не прост был процесс восприятия пьес А.П. Чехова в начале века, но критики сходились в одном: зрители «испытывали сложное чувство, в котором смешивалась душевная боль и горькая радость узнавания чего-то безмерно близкого, дорогого, но в то же время навсегда уходящего…» (4, с. 50). По-своему прощался с былой дворянской усадьбой И.А. Бунин (1870–1953). В рассказе 1900 года «Антоновские яблоки» он светло грустит об «угасающем духе помещиков» (7, с. 334), о том, как когда-то гость «уютно чувствовал» себя «в этом гнезде под бирюзовым осенним небом» (7, с. 333). А теперь можно только вспоминать «весь золотой, подсохший и поредевший сад… кленовые аллеи, тонкий аромат опавшей листвы и – запах антоновских яблок, запах меда и осенней свежести» (7, с. 328). В стихотворении 1903 года с характерным названием «Запустение» Бунин расширяет тему: Томит меня немая тишина. Томит гнезда родного запустенье. Я вырос здесь. Но смотрит из окна Заглохший сад. Над домом реет тленье, И скупо в нем мерцает огонек. Уж свечи нагорели и темнеют, И комнаты в молчанье цепенеют, А ночь долга, и новый день далек. Часы стучат, и старый дом беззвучно Мне говорит: «Да, без хозяев скучно! Мне на покой давно, давно пора… Поля, леса – все глохнет без заботы… Я жду веселых звуков топора, Жду разрешенья дерзостной работы, Могучих рук и смелых голосов! Я жду, чтоб жизнь, пусть даже в грубой силе, Вновь расцвела из праха на могиле, Я изнемог, и мертвый стук часов В молчании осенней долгой ночи Мне самому внимать нет больше мочи!» (7, с. 69). К 1911 году И.А. Бунин в повести «Суходол» уже создает настоящую эпитафию былому величию дворянской жизни в усадьбе. Горький назвал повесть панихидой по дворянскому классу. В центре бунинского «Суходола» история вырождения клана Хрущевых: «…за полвека почти исчезло с лица земли целое сословие… сколько нас выродилось, сошло с ума, наложило руки на себя, спилось, опустилось и просто потерялось где-то… А теперь уже и совсем пуста суходольская усадьба. Умерли все помянутые в этой летописи, все соседи, все сверстники их. И порою думаешь: да полно, жили ли и на свете-то они? Только на погостах чувствуешь, что было так; чувствуешь даже жуткую близость к ним. Но и для этого надо сделать усилие, посидеть, подумать над родной могилой, – если только найдешь ее» (8, с. 266–267). Понятие «грань веков» имеет для русской истории почти мистическое значение. Конечно, так распоряжался исторический календарь, но именно границы столетий совпадали с глобальными изменениями в области науки, культуры и искусства. Нельзя не отметить рубеж XVII и XVIII веков – Петровскую эпоху, на рубеже XVIII и XIX столетия родился А.С. Пушкин, который впоследствии мощно повлияет в целом на развитие русской культуры. И сегодня исследователи часто трактуют рубеж веков как психологически особое время и особое умонастроение. Все сдвинулось, сошло с опор, распались связи и сцепления материальной жизни, реальность истончается, прежний устойчивый мир ломается. Эти настроения предгрозовой атмосферы пронизывали все российское общество на переломе XIX и XX веков сверху донизу. Современные авторы, размышляя об изменении мироощущения человека в эпоху Серебряного века, подчеркивают некую особенность этого исторического периода (звучат определения «смутное время», «проклятое десятилетие», «эпоха, которая вынашивала революции»). Серебряный век – время пронзительных прогнозов и пророческих предчувствий. Современный филолог М. Эпштейн углубляет теорию fin de siecle – «конца века». Он размышлял об ощущениях какой-то завершенности, о двойственном чувстве конца света, «времени конец» и одновременно о новой эпохе (9, с. 180). Это двойственное сознание крепло на рубеже веков: с одной стороны, чувство Апокалипсиса, мысль о глубочайшей исчерпанности предыдущих идеалов и истин культурной эпохи; с другой стороны, ощущение Возрождения, начала нового. Подобную двойственность времени, которое в себе объединяло чувство конца и начала, особенно обостренно ощущали творческие личности. Они всегда умели расшифровывать код настроения отечественного эпохального времени. На переломе другой эпохи, XX и XXI веков, творчество А.П. Чехова по-прежнему актуально. Написанная Чеховым на исходе XIX века (1892) «Палата № 6» сегодня прочитывается как вполне современное произведение. В 2009 году режиссер К. Шахназаров перевел это произведение на язык кинематографа, фильм на 31-м Московском международном кинофестивале получил приз «Серебряный Георгий». «Перечитав сегодня этот рассказ, я почувствовал, что общество в те годы уже подходило к пределу, за которым – взрыв, – размышляет К. Шахназаров. – Слишком много накопилось внутренних противоречий. Трагедия безверия, в сущности, и есть главная тема „Палаты № 6“ …Оглянувшись на всю свою жизнь, доктор Рагин понял, что прожил ее неправильно. Но найти ответа на вопрос: „А как правильно?“ он уже не может – у него нет идеи. Накладывая чеховский текст на современность, понимаешь, какой глобальный кризис идей мы сегодня переживаем. Художники подсознательно чувствуют, что в нашей сегодняшней жизни никакого смысла нет. А что такое сумасшествие? Это отсутствие смысла» (10, с. 3). Ключевые слова времени – «упадок» и «кризис», общее настроение авторов и любимые темы в искусстве – усталость, неврастения, безнадежность, зачарованность болезнью и смертью. Процитируем юношескую записку неосуществленного самоубийства М. Горького: «В смерти моей прошу обвинить Генриха Гейне, выдумавшего зубную боль в сердце… Останки мои прошу взрезать и осмотреть, какой черт во мне сидел последнее время» (11, с. 17). Советский блоковед Вл. Орлов в известной книге «Гамаюн» повествует о «заре отношений» А. Блока и Л. Менделеевой. В 1902 году в их романной истории назрел кризис, молодой Блок совершает ряд странных поступков. В дневник заносятся «указания завещательного характера. Тема самоубийства проникает в стихи». В архиве Блока, отмечает Вл. Орлов, лежит «скомканный листок» – записка: «В моей смерти прошу никого не винить. Причины ее вполне отвлеченны и ничего общего с „человеческими“ отношениями не имеют». «Зная Блока, его неспособность пускать слова на ветер, нужно думать, он, в самом деле, в ту ночь был на шаг от смерти», – резюмирует филолог (12, с. 128–130). Сдвинулись устойчивые прежде представления о норме и аномалии, если говорить о жизни и смерти. Интересовала «бездна», притягательная и таинственная. На полотнах живописцев – вакханалия «плясок смерти». Целое поколение охватило лихорадочное и мучительное безверие и мания самоуничтожения. Пресловутое taedium vitae, ненависть к жизни, принимает характер эпидемии. Отвращение к чувству жизни испытывали вообще. Смерть в каком-то смысле становилась житейской модой. «…Саван сделался самой модной в России одеждой. Трупы и трупики стали львами сезона» – замечает К.И. Чуковский (13, с. 260). Эти темы фиксируются в произведениях Серебряного века. Примеров можно найти много: в рассказе А.П. Чехова «В овраге» (1901) – душная и скучная провинциальная жизнь; «Летящий Демон» (1899) на картине М.А. Врубеля (1856–1910) не находит ответа на свои вопросы ни на земле, ни на небе; персонажи пьесы М. Горького «Мещане» (1902) думают о жизни, как о «большой мутной реке» (2, с. 7); первые отечественные декаденты размышляют о безнадежном одиночестве, пустоте, богооставленности, пронзительной тоске и особенно о смерти в чистом ее экзистенциальном виде, которая витает где-то рядом; в романе М.П. Арцыбашева (1878–1927) «У последней черты» (1910) чуть ли не все персонажи кончают жизнь разными способами; апокалиптические настроения подчеркивают и названия произведений: «На повороте» (1902), «Без дороги» (1895) В.В. Вересаева (1867–1945), «Закат старого века» (1910) А.В. Амфитеатрова (1862–1938). В каком-то смысле можно говорить о духовном тупике, в котором блуждала русская художественная мысль. Поэт К. Бальмонт (1867–1942) писал: «Люди, которые мыслят и чувствуют на рубеже двух периодов, одного законченного, другого еще не народившегося… развенчивают все старое, потому что оно потеряло свою душу и сделалось безнадежной схемой. Но, предшествуя новому, они сами, выросшие на старом, не в силах видеть это новое воочию, – вот почему в их настроениях рядом с самыми восторженными вспышками так много больной тоски» (14, с. 367). Слабела основа национальной культуры – социальная тема и традиционная религиозная нравственность. Гуманистический пафос литературы переплавлялся в символичную «недотыкомку», в неверие в человеческие силы. С погибельным восторгом, без краев, с любовью писали о смерти и отчаянии. «Птицу-тройку» несло к обрыву, «Демон» был «повержен», поиски истины эмоционально – с дьявольским смехом – отрицались. Д.С. Мережковский (1865–1941) размышлял о страшном холоде, веющем из бездны. А. Блок в поэме «Возмездие» возвещал, что «чуме на смену» пришли «нейрастения, скука, сплин» (3, с. 276). Надо заметить, что время «грани веков» умеет кольцевать историю. Модный писатель рубежа XX и XXI века Захар Прилепин пишет именно о том же: «Было ощущение истонченности всех истин, что-то подходило к финалу. Да, там купцы богатели, дороги строились, промышленность развивалась, хотели Константинополь завоевать. И одновременно с этим было ощущение какого-то предстоящего кошмара. И это зафиксировали все – и Чехов, и Горький, и Лев Николаевич Толстой, и футуристы, и символисты, призывавшие гуннов на свою голову. Сегодня тоже достаточно прочитать тексты самых одаренных, самых замечательных неполитизированных писателей, чтобы понять, что ощущение грядущего апокалипсиса в России носится в воздухе» (15, с. 7). На рубеже XIX и XX веков особую роль сыграла философия Ф. Ницше (1844–1900), которая стала неотъемлемой частью духовного мира человека в России данного периода. Увлечение ницшеанством глубоко ощутимо в произведениях Л. Андреева (1871–1919), М. Горького, М. Арцыбашева, А. Куприна (1870–1938) и других. Писатель A.M. Ремизов (1877–1957) перевел знаменитую работу Ницше «Так говорил Заратустра». Сильное влияние философии Ницше испытывали «старшие» и «младшие» русские символисты (ими глубоко осмыслена, например, ранняя работа Ф. Ницше «Рождение трагедии из духа музыки»). Кто-то из литературных героев активно насыщает свою речь модными фразочками из Ницше, кто-то вслед за философом проповедует свободу не духа, но чувств во взаимоотношениях мужчины и женщины. Внедрялись в сознание ницшеанские теории о сверхчеловеке и «нигилистическом» мировоззрении, о реализации собственного «Я», собственного кодекса чести и морали. И, кроме того, «свободная смерть» и смерть Бога, объявленные Ницше в конце XIX века, откликнулись целой серией смертей и самоубийств в России. И. Лукьянова проанализировала газетные сообщения начала века, где, как на «сюрреалистических полотнах», сплошь травятся уксусом, стреляются, вешаются и даже «наносят ножом себе рану в живот». «Вдруг все разочаровались в жизни, статистика неутешительна» – «к 1909 году до 199 случаев самоубийств в месяц» (16, с. 192). В Петербурге организована и активно «действует» так называемая Лига самоубийц, формы существования которой интересно обыграет современный писатель Борис Акунин в романе «Азазель». Житейские происшествия становятся литературой, реальные события оказываются фабулами произведений. К.И. Чуковский (1882–1969) в работе «У последней черты» (1912) вопрошает: «Откуда эта странная мода – убивать себя „просто так“? (13, с. 280); „Беспричинные самоубийства – таково новейшее открытие нашей современной словесности…“» Когда бунинский Егор говорит: «Надобно удавиться», – это звучит как: «Надо постричься». (13, с. 279). Куда подевался толстовский интерес к богатству души каждого человека, где желание жить, радоваться любви и счастью? В статье с замечательным названием «Веселое кладбище» (1909) Чуковский продолжил разговор об этой «неизбежной теме» ежедневных изданий: «Лучшая текущая литература превратилась… понемногу в бюро похоронных процессий» (13, с. 261). (Кстати, в газетах хроника самоубийств легко соседствует с хроникой балов и маскарадов, и это тоже становится бытовым явлением жизни.) Вместе с дворянскими гнездами уходило нечто другое – единение с красотой мира, чувство сопричастности к гармонии жизни, просто желание жить. Наверное, поэтому уходили из жизни «просто так». Но вернемся к главному противоречию времени – двойственному ощущению жизни. Безусловно, можно говорить о феномене эпохи, потому что с тьмой, бездной и житейской смертью – в сознании рядом – Спасение и Возрождение. Странная, но закономерная мешанина в умах, соединение несоединимого, приближающееся апокалиптическое возмездие и надежда на спасение. Пропасть и Возрождение одновременно. Двойственность, дробность сознания оформляла новую культуру – в предчувствиях судьбоносных знамений и революционных перемен. Всесторонняя переоценка прежних духовных эстетических ценностей и бунт против всех и всяческих правил. И в этом тоже таится феномен русской культуры Серебряного века. Философ Н. Бердяев (1874–1948) писал о зарождении «нового религиозного сознания»: «Это была эпоха пробуждения в России самостоятельной философской мысли, расцвета поэзии и обострения эстетической чувствительности, религиозного беспокойства и искания, интереса к мистике и оккультизму. Появились новые души, были открыты новые источники творческой жизни, видели новые зори, соединяли чувства заката и гибели с чувством восхода и надеждой на преобразование жизни» (17, с. 139–140). Лев Толстой (1828–1910) пишет о новом восприятии жизни, о том, что новый век несет «конец одного мировоззрения, одной веры, одного способа общения людей и начало другого мировоззрения, другого способа общения» (18, с. 231). Если сравнивать поколения 1860-х годов с поколением родившихся в 1880-е годы, то можно с уверенностью отметить, что появились «новые молодые люди» с другим миросозерцанием и мироощущением, носители новой культуры. Они разное требовали от жизни и разное ценили в ней. 1860-е годы – время, настойчиво требовавшее утилитарности и пользы от искусства. Его творцы, на знамени «которых было написано имя Чернышевского» (19, с. 63), безбоязненно – вслед за Писаревым – провозглашали, что «сапог выше Шекспира». Искусство своей целью ставило служение бедным людям, униженным и оскорбленным, несчастным и обездоленным. Это был благородный подвиг русских деятелей культуры, которые навсегда «обязали» себя быть «гражданином». Во главу угла ставили учительство и пользу от искусства. Перефразируя Оскара Уайльда, можно считать, что в искусстве главным становилось «что», а не «как», содержание заслоняло форму. Серебряный век провозгласил новое божество – культ красоты, культ самоценного и самодовлеющего искусства. Во множестве возникают авторские объединения, исповедующие новые подходы к решению вопросов культуры. Во всех сферах искусства – резкий разрыв с традицией и интенсивный процесс обновления художественного языка. Гимназист, будущий теоретик символизма Валерий Брюсов (1873–1924) записывает в своем дневнике в 1893 году: «Что, если бы я вздумал на гомеровском языке писать трактат по спектральному анализу? У меня не хватило бы слов и выражений. То же, если я вздумаю на языке Пушкина выразить ощущения fin de siecle (конца века)! Нет, нужен символизм!» (20, с. 55). И он же пишет в 1903 году: «Наши дни – исключительные дни, одни из замечательнейших в истории… В глубинах наших душ начинает трепетать жизнью то, что века казалось косной, мертвой материей. Словно какие-то окна захлопнулись в нашем бытии и отворились какие-то неизвестные ставни. Мы, как стебли, невольно, несознательно обращаем наши лица туда, откуда льется свет. Провозвестники нового – везде: в искусстве, в науке, в морали. Даже в повседневной жизни означаются тайны, которых мы прежде не знали. События… сквозь грубую толщу их явно просвечивает сияние иного бытия» (21, с. 374). Соратник первых русских футуристов Б. Лившиц (1886/1887-1938) писал о новых мотивах и формах в литературе и живописи: «Если рвать с прошлым, так уж совсем… Это было не только новое видение мира во всем его чувственном великолепии и потрясающем разнообразии, мимо которого я еще вчера проходил равнодушно, просто не замечая его: это была вместе с тем новая философия искусства, героическая эстетика, ниспровергавшая все установленные каноны и раскрывавшая передо мной дали, от которых захватывало дух». И продолжает свои дерзновенно-новые мысли в книге «Полутораглазый стрелец», без которой сегодня не обходится ни одна работа по истории русского авангарда: «Мир лежит, куда ни глянь, в предельной обнаженности, громоздится вокруг освежеванными горами, кровавыми глыбами дымящегося мяса: хватай, рви, вгрызайся, комкай, создавай его заново, – он весь, он весь твой!» (22, с. 28, 33, 35). Культурный феномен Серебряного века, объединение единомышленников «Мир искусства» (1900–1924), появился на фундаменте неприятия «всякого затхлого, установившегося, омертвевшего» (23, с. 9). Константин Бальмонт от имени первых русских символистов возвещал: Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце, А если день погас, Я буду петь… Я буду петь о Солнце В предсмертный час! (24, с. 100). Конечно, почва новаций Серебряного века была хорошо «удобрена» традициями русской классики века «золотого». На рубеже XIX и XX веков произошло уникальное «культурное наложение» базового «старого» и развивающегося «нового». Началась иная жизнь русского искусства, постепенно превращаясь в мощный феноменальный поток. «Духовным Ренессансом» Серебряный век называют не случайно: русская культура еще не знала такого насыщенного отрезка времени, когда появилось так много новых течений, школ и авторских индивидуальностей, оставивших заметный след в отечественной и мировой культуре. Что бы в стране ни происходило – в искусстве другие авторитеты, иные плодоносные смыслы, невероятное трудолюбие и феноменальный взрыв художественной формы. Проекты Серебряного века отличаются новаторством, нетривиальностью трактовок, индивидуальностью и даже дерзостью. Избыточное цветение накануне войн и страшных революций. Примечания 1. Чехов А.Л. Собр. соч.: В 12 т. Т. 10. М., 1985. 2. Горький М. Собр. соч.: В 8 т. Т. 8. М., 1990. 3. Блок А. Собр. соч.: В 6 т. Т. 2. Л., 1980. 4. Алперс Б А. Искания новой сцены. М., 1985. 5. Ростоцкий Б. Ольга Леонардовна Книппер-Чехова. М.; Л., 1946. 6. Розовский М.Г. К Чехову… М., 2003. 7. Бунин И.А. Собр. соч.: В 4 т. Т. 1. М., 1988. 8. Бунин И.А. Собр. соч.: В 4 т. Т. 2. М., 1988. 9. Эпштейн М. Debut de siecle, или От пост– к прото-. Манифест нового времени // Знамя. 2001. № 5. 10. Шахназаров К. «Все мы пациенты палаты № 6» // Аргументы и факты. 2009. № 30. 11. Нефедова И.М. Максим Горький. Л., 1979. 12. Орлов В. Гамаюн. Жизнь Александра Блока. М., 1981. 13. Чуковский К.И. Собр. соч.: В 6 т. Т. 6. М., 1969. 14. Бальмонт К. Избранное. М., 1997. 15. Прилепин З. «После встречи с Путиным меня на митингах задерживают вежливо» // Комсомольская правда, 20.12.08. 16. Лукьянова И. Корней Чуковский. М., 2007. 17. Бердяев Н. Самопознание. Опыт философской автобиографии. М., 1991. 18. Толстой Л.Н. Поли. собр. соч.: В 90 т. Т. 26. М., 1936. 19. Лифарь С. Дягилев и с Дягилевым. М., 2005. 20. Ашукин Н., Щербаков Р. Брюсов. М., 2006. 21. Брюсов В. Собр. соч.: В 7 т. Т. 6. М., 1975. 22. Лившиц Б. Полутораглазый стрелец. М., 1991. 23. Дягилев и его эпоха. СПб., 2001. 24. Бальмонт К. Избранное. М., 2003. Глава 2 ИСТОРИЧЕСКИЕ СОБЫТИЯ, ПОВЛИЯВШИЕ НА РАЗВИТИЕ КУЛЬТУРЫ СЕРЕБРЯНОГО ВЕКА Блажен, кто посетил сей мир В его минуты роковые! Его призвали всеблагие Как собеседника на пир. Он их высоких зрелищ зритель…     Ф.И. Тютчев К началу XX века Россия активно осваивала новые земли, «прирастала» Сибирью и достигла грандиозных размеров. Динамика роста населения в Российской империи была исключительно велика. По приросту коренных жителей Россия находилась на втором месте после Северо-Американских Соединенных Штатов. В России мощный экономический подъем. Бурно растут города и соответственно городское население. Развивается тяжелая промышленность, машиностроение, Россия отказывается от импорта металла. Укрепляется отечественная топливная база, по добыче нефти Россия начинает занимать первое место в мире. Лихорадочно строятся железнодорожные пути: Транссиб, Среднеазиатская железная дорога. В XX век Россия вступила, имея вторую по протяженности (после США) железнодорожную сеть. Отечественное искусство осторожно присматривается к новому обустройству жизни. Например, в основе пьесы М. Горького «Варвары» (1906) изменения в провинциальных городках с приходом в них железнодорожных путей. Инженер Черкун честно говорит о проектах будущей машинной империи: «Маленькие домики… Это до тоски спокойно… и до отвращения мило… И ужасно хочется растрепать эту идиллию…» (1, с. 250); «Железо – сила, которая разрушит эту глупую, деревянную жизнь» (1, с. 248). Ему вторит в пьесе студент Степан: «Вот построим новую дорогу и разрушим вашу старую жизнь…» (1, с. 248). При этом в тексте горьковской пьесы четко прослеживается не только контрастный фон «старого» и «нового», но и присутствует мотив разрушения человека при «выстроенных» дорогах: «дороги строят, а идти человеку некуда…» (1, с. 241); «Люди должны быть как железные, если они хотят перестроить жизнь…» (1, с. 248). О новой «страшной» машинной цивилизации, приводящей силы человека к нулю, писали и другие отечественные авторы, например, А. Куприн и И. Бунин. В повести А.И. Куприна «Молох» (1896) заводское производство ассоциируется с алтарем кровожадного древнего бога Молоха, которому приносили человеческие жертвы. Герой повести инженер Бобров подсчитал, что каждые двое суток работы «пожирают целого человека». Писатель показывает завод – адское чудовище, где, «повинуясь железному закону борьбы за существование», людям необходимо «отдать свои силы, здоровье, ум и энергию за один только шаг вперед промышленного прогресса» (2, с. 126). «Тупая и равнодушная тоска» (2, с. 182) владеет Бобровым, душу его разрушает завод, где «в бесконечной работе кочегаров» чудится «что-то удручающее, нечеловеческое», ему кажется, что людей «какая-то сверхъестественная сила приковала… на всю жизнь к этим разверстым пастям, и они, под страхом ужасной смерти должны были без устали кормить и кормить ненасытное, прожорливое чудовище» (2, с. 166). Для Боброва нет «благодетельного прогресса», а существует только «бешеная скачка» «чудовищных машин» (2, с. 144). Но цивилизация стремится вперед: усложняется жизнь, мельчают и разоряются дворянские усадьбы, люди тянутся в строящиеся города, развитие машинной техники в стране остановить уже невозможно. Интересно образное сопоставление двух ощущений нового времени в воспоминаниях В. Каверина (1902–1989). С одной стороны, размеренное, чуть сонное псковское детство, с другой стороны, ветер нового – первые полеты летчика, авиатора Сергея Уточкина (1876–1915/1916): «Я читаю „Дворянское гнездо“, букашка ползет вдоль страницы, на которой Лиза в белом платье, со свечой в руке идет по комнатам темного дома… И вдруг в это оцепенение, в расплавленность летнего дня врывается переполох, смятенье, суматоха. – Летит, летит! – кричали со всех сторон… Только что неоткуда было ждать чудес… Все перемешалось. Тяжелая громада, состоявшая из двух плоскостей… двигалась степенно, не торопясь и как бы не обращая внимания на расступившееся перед ней небо. Она была похожа на взлетевший геометрический чертеж…» (3, с. 80). К началу XX века в России количество предприятий возросло почти в полтора раза, объем промышленного производства удвоился. В 1895–1897 гг. министр финансов России СЮ. Витте (1849–1915) провел денежную реформу. Скопленные большие деньги в стране Витте не складывает, а пускает в ход на развитие российских индустриальных проектов. Огромное значение приобрели банки (создан Государственный банк), рубль стал прочной конвертируемой валютой. В 1896 году состоялись Первая Всероссийская промышленная и художественная выставка в Нижнем Новгороде и традиционная Нижегородская ярмарка (ее устраивали с 1817 года). Об этих мероприятиях сегодня пишут как о легендарных, поскольку выставка и ярмарка продемонстрировали невероятный уровень мощности отечественной промышленности и науки. Председатель ярмарочного комитета, представитель мощной купеческой династии Савва Тимофеевич Морозов (1862–1905) в своей речи подчеркнул, что «богато наделенной русской земле и щедро одаренному русскому народу не пристало быть данниками чужой казны и чужого народа»; что «Россия, благодаря своим естественным богатствам, благодаря редкой выносливости своего рабочего может и должна быть одной из первых по промышленности стран Европы» (4, с. 61). Ускоренное развитие капитализма стимулировало спрос на высокообразованных специалистов, правительство решает вопрос о повышении уровня грамотности российского населения. По переписи населения 1897 года средний уровень грамотности в России составлял: мужчины – 30 %, женщины – 13,1 %. При этом в буквальном прочтении – один процент российского населения с высшим образованием. В России начались образовательные реформы: появилось 150 новых учебных заведений, в том числе гимназий, реальных и коммерческих училищ. В 1890-е годы открылось 200 женских гимназий (все тот же В. Каверин ностальгически вспоминает новые женские гимназии в Пскове с их разноцветными форменными платьями – «какая гимназия… такого цвета платье», и то, как гимназисты расшифровывали значок «МЖГ» на беретах девочек: не «Мариинская женская гимназия», а «милая женская головка…» 3, с. 60). Организованы новые университеты – в Томске, Одессе, появились Высшие женские курсы в Москве, Киеве, в 1878 году – знаменитые Бестужевские курсы в Петербурге. Еще в начале XIX века в России были организованы бесплатные воскресные школы, в 1890-е годы по инициативе правительства появились и бесплатные воскресно-вечерние школы. Это была важная инициатива в стране в большей степени платного образования, где неимущие слои по-прежнему не имели возможности получить даже образовательный минимум. Хотя желающих хватало. Для примера – биография выдающегося филолога XX века К.И. Чуковского. Он был изгнан из гимназии и самостоятельно, экстерном решает закончить гимназический общеобразовательный курс. И. Лукьянова о молодости Чуковского пишет: «В шестнадцать лет заставить себя сидеть за скучными учебниками, систематически трудиться, одолевать непонятное, не имея при этом права учиться, без нужных книг, без преподавателей, без консультаций, поперек течения, против всей системы образования, которая выпихивает вон; в одиночку заделывать дыры и прорехи в своей подготовке, составлять для себя план и придерживаться его, при этом еще имея необходимость работать для прокорма, – мало кто был способен на это тогда и едва ли кто способен сейчас» (5, с. 38). Таким образом, количество гимназий увеличилось, но принимали в них далеко не всех. Плата за обучение не снижалась. Кроме того, ввели процентную квоту на поступление в гимназию для представителей разных социальных слоев. Квота существовала и по «национальному принципу», в частности для евреев: три еврея на сотню христиан в столицах, десять – в черте оседлости. С высшим образованием вопрос тоже решался в усеченном виде. Александр III (1845–1894) не был сторонником высшего образования для детей не дворянского происхождения. Студенчество из простолюдинов доставляло ему немало хлопот. На отчете о массовой безграмотности в Тобольской губернии император российский начертал: «И слава Богу!» Именно в правление Александра III в 1887 году министр просвещения Иван Делянов (1818–1897/1898) подготовил указ, вошедший в историю как указ о «кухаркиных детях». При неуклонном соблюдении этого указа «гимназии и прогимназии освободятся от поступления в них детей кучеров, лакеев, поваров, прачек, мелких лавочников и других тому подобных людей». Доступ к последующему высшему образованию для всех перечисленных, таким образом, был закрыт. (Кстати, К.И. Чуковский именно из «кухаркиных детей». Положение усугубляло еще и то, что был он незаконнорожденный сын. Но талант Чуковского сумел пробиться и оформиться на феноменальной почве Серебряного века.) Николай II (1868–1918) тоже не будет приветствовать «кухаркиных детей» в гимназиях. Философ Ф. Степун (1884–1965) в своих воспоминаниях писал о «напряженности русской духовной жизни» в конце века, о молодежи, буквально «рвущейся к знаниям». А то, как «кухаркины дети» пробивали себе путь к высшему образованию, носило характер подлинного героизма» (37, с. 295)! С 1899 года в России по политическим причинам началась полоса студенческих волнений и забастовок, на развитие которых отчасти влияла и государственная политика искусственного ограждения определенных слоев населения от университетского образования. Персонаж пьесы М. Горького «Мещане» Петр Бессеменов исключен на два года из Московского университета за участие в студенческих беспорядках. Герой горьковской пьесы так рассказывает о событиях: «Я пришел учиться в университет и учился… Никакого режима, мешавшего мне изучать римское право, я не чувствовал… нет! Я чувствовал режим товарищества… и уступил ему. Вот два года моей жизни вычеркнуто» (1, с. 20). Его отец, мещанин Бессеменов, сильно не одобряющий «режим товарищества», ответит: «Студент есть ученик, а не… распорядитель в жизни. Ежели всякий парень в 20 лет уставщиком порядков захочет быть… тогда все должно прийти в замешательство… и деловому человеку на земле места не будет. Ты научись, будь мастером в твоем деле и тогда – рассуждай. А до поры всякий на твои рассуждения имеет полное право сказать – цыц!» (1, с. 27). «Цыц!» на государственном уровне привело к тому, что в декабре 1900 года 183 студента за участие в демонстрациях (в том числе и политических) были исключены из Киевского университета и отданы в солдаты. М. Горький в письме В. Брюсову писал: «…отдавать студентов в солдаты – мерзость, наглое преступление против свободы личности, идиотская мера обожравшихся властью прохвостов» (6, с. 153). Четвертого марта 1901 года перед Казанским собором в Петербурге прошла огромная студенческая демонстрация, которую разогнали жандармы. В 1901 году исключенный студент П.В. Карпович (1874–1917) убил министра народного просвещения Н.П. Боголепова (1846–1901). Правительство, по-видимому, начинает отдавать себе отчет в том, что масса людей с высшим образованием превратилась в определенную сильную прослойку и студенчество в России укрепилось как серьезное сообщество. Один из важнейших факторов развития российского общества на переломе веков заключался в том, что возросло значение интеллигенции в России. Слой интеллигенции постепенно расширялся, просвещенные, образованные люди с активной жизненной позицией стали играть одну из центральных ролей в общественной и культурной жизни России Серебряного века. Сегодня можно подходить к этому вопросу по-разному. С одной стороны, тысячи интеллигентных людей работали в земствах, школах, больницах: помогали, утешали, творя благо, зачастую не за деньги. С другой стороны, Серебряный век – время резкой конфронтации интеллигенции с государственной властью. Специфика противостояния, формы и методы оппозиционной борьбы были разные – от либеральной умеренности до радикальной революционности. И результаты взаимоотношений интеллигенции и государства к 1917 году тоже будут различны и неожиданны для многих «борцов». Итак, уровень образования – вопреки всему – растет, слой интеллигенции расширяется, потребность в знаниях увеличивается. Вслед за Публичной библиотекой в Москве (ныне РГБ), открытой в 1862 году, появляются другие библиотеки и читальни. Можно с уверенностью сказать, что книга вообще стала необходимой не только дворянину, но и многомиллионной массе. Россия в первое десятилетие XX века по количеству издаваемых книг занимала 3-е место в мире после Германии и Японии. Изменилось количество периодических качественных и массовых изданий. К 1900 году в России выходило 212 политических и литературных газет и журналов, 282 официальных и справочных, 508 специальных и научных периодических изданий. Всего же к началу века в стране насчитывалось 1002 издания. Укреплялась полиграфическая книжная база в стране. Стоит назвать известных издателей в России: М.О. Вольфа (1825–1883), А.Ф. Маркса (1838–1904), он издавал самый популярный отечественный журнал «Нива», А.С. Суворина (1834–1912), К.Т. Солдатенкова (1818–1901). В историю отечественного книжного дела Серебряного века вошла лучшая в стране настоящая печатная империя издателя и просветителя И.Д. Сытина (1851–1934). Среди его изданий серия «Библиотека для самообразования», издания русских и зарубежных читателей, тематические календари. Сытинское издательство «Русское слово» – важнейшая составляющая в истории русской культуры. Вообще в этот период можно говорить о революции в российском книжном и издательском деле. Наряду с дешевыми изданиями, напечатанными на плохой бумаге, появились настоящие художественные раритеты, технически совершенные, графически отлично сработанные. Ценовая политика тоже была грамотной. Книги и журналы были как дешевые, так и дорогие, например, годовая подписка на газету в 1898 году составила 6 рублей (5 копеек в розницу), а 24 отлично оформленных журнала «Мир искусства» в этом же году продавали по 10 рублей за номер. Огромной популярностью пользовались в России альманахи общества писателей-реалистов «Знание» (организаторы М. Горький и К. Пятницкий). Издательство ориентировалось на массового читателя, и 20-тысячные тиражи раскупались быстро. Общество и издательство «Знание» – заслуженно прославленная культурная инициатива Серебряного века. Говоря о времени больших перемен в конце XIX – начале XX века в России, нельзя не выделить настоящий прорыв в отечественной науке и техническом прогрессе. Росло число открытий, внедрялись новые технологии, изобретались механизмы. Научно-технический прогресс мирового сообщества двигался невероятными темпами. Рубеж XIX–XX столетий – время великих открытий: начинается век электричества, изобретены аэроплан, дирижабль, автомобиль. На службу человеку пришли телефон и фонограф. Альберт Эйнштейн (1879–1955) разработал теорию относительности, Пьер (1859–1906) и Мария (1867–1934) Кюри открывают радий, человечество изобретает способы борьбы с множеством ранее неизлечимых болезней. Братья Луи (1864–1948) и Огюст (1862–1954) Люмьер изобретают кинематограф, немецкий физик В.К. Рентген (1845–1923) открывает лучи, названные в его честь. С 1896 года возобновляются Олимпийские игры. Серебряный век – время великих открытий и заметных работ российских ученых. Мировое научное сообщество в начале XX века признает заслуги коллег из России. Стоит только перечислить достижения выдающихся отечественных ученых, чтобы осознать уровень феноменального всплеска русской науки на рубеже веков. Назовем математические школы П.Л. Чебышева (1821–1894) и первой в мире женщины-профессора СВ. Ковалевской (1850–1891); в области фотоэлектрических явлений работает физик А.Г. Столетов (1839–1896); в области электротехники заметны открытия А.Н. Лодыгина (1847–1923), П.Н. Яблочкова (1847–1894); В.И. Вернадский (1863–1945) обосновал учение о биосфере, целостной оболочке планеты, которая развивается по своим законам; концепция Вернадского сформировала современную научную картину мира. В.В. Докучаев (1846–1903) создает учение о географических зонах, с этого момента Россию называют родиной научного почвоведения. Физик и геофизик князь Б.Б. Голицын (1862–1916) – один из основоположников сейсмологии, который сумел первым воссоздать сейсмическую картину мира. Сконструированным Голицыным сейсмографом были оборудованы сейсмические станции в России и за рубежом. Первопроходец в области космоса К.Э. Циолковский (1857–1935) сформулировал принцип реактивного ракетного двигателя. В начале XX века человек, борясь со стихией, покорил Северный и Южный полюса; первый в мире российский ледокол «Ермак» прошел сквозь арктические льды. Выделим заслуги теоретиков авиации Н.Е. Жуковского (1847–1921) и А.Ф. Можайского (1825–1890); изобретателя радио в России – А.С. Попова (1859–1905/1906); исследователя функций головного мозга В.М. Бехтерева (1857–1927); труды К.А. Тимирязева (1843–1920), который работал в области физиологии растений; работы физиолога И.М. Сеченова (1829–1905). В 1904 году Нобелевская премия вручена физиологу Ивану Петровичу Павлову (1849–1936) за труды по изучению процессов пищеварения. Павлов оказал огромное влияние на развитие психологии, медицины, физиологии. Широта его интересов поразительна – он изучал феномен сна, дал классификацию типов нервной системы, исследовал кору головного мозга. Первый русский Нобелевский лауреат стал создателем науки о высшей нервной деятельности и процессах пищеварения человека. В 1908 году присуждена Нобелевская премия биологу и врачу Илье Ильичу Мечникову (1845–1916) за исследования в области иммунологии и инфекционных заболеваний. Он изучал формы проявления и лечения бешенства и чумы. Мечников, являя собой новый тип ученого, привил себе холеру и таким образом разработал методику лечения этой страшной болезни. Благодаря научным экспедициям П.П. Семенова-Тян-Шанского (1827–1914), Н.Н. Миклухо-Маклая (1846–1888) с географических карт исчезали белые пятна. Великий русский путешественник Н.М. Пржевальский (1839–1888) посвятил всю свою жизнь изучению Центральной Азии. Результаты его научных экспедиций поражали современников. Пржевальский дал подробные описания пустынь Гоби, Орд оса и Алашани, первым из европейцев проник в глубинную область Северного Тибета, к верховьям рек Хуанхэ и Янцзы. Открыл новые виды животных и растений, составил принципиально новые карты Центральной Азии. И, конечно, нельзя не назвать великого русского ученого, широтой своих познаний равного титанам эпохи Возрождения – Дмитрия Ивановича Менделеева (1834–1907). Химик, физик, технолог, метеоролог, экономист, общественный деятель – людей с таким обширным полем деятельности можно смело назвать энциклопедистами. Его главное открытие – периодический закон химических элементов (1869 год), в соответствии с которым Менделеев составил периодическую таблицу элементов (ныне носящую имя этого великого русского ученого). Говоря об изменениях жизни в России на рубеже XIX и XX веков, нельзя не остановиться на истории развития купеческого сословия, в каком-то смысле ставшего серьезнейшей силой (наряду с промышленниками) и основой экономической крепости страны. Купцы богатели, наживали капиталы и к началу нового века грамотно пускали деньги в дело. В конце 1890-х новый русский купец уже никак не напоминал косных и невежественных Кабаниху и Дикого из пьес А.Н. Островского. Купцы по-настоящему осознали значение высшего образования, начали засылать своих детей учиться за границу, создали купеческие экономические и торговые корпорации и промышленные объединения на западный манер. Апофеоз купеческой самодостаточности – в монологах персонажей из произведений М. Горького. Купец-идеолог Яков Маякин изрекает в «Фоме Гордееве»: «…Какой лучший город на Волге? В котором купца больше… Чьи лучшие дома в городе? Купеческие! Кто больше всех о бедном печется? Купец!.. Кто храмы воздвиг? Мы! Кто государству больше всех денег дает? Купцы!.. Что они, судьи наши, сделали, чем жизнь украсили? Нам это неизвестно… А наше дело налицо!..» (7, с. 329). Ему вторит Антипа Зыков, лесопромышленник в пьесе «Зыковы»: «Я дело люблю, я люблю работу! На чьих костях жизнь строена, чьим потом-кровью земля полита?.. От моей да отцовой работы сотни людей сыты живут, в гору пошли…» (1, с. 464–465). «Это я – класс!» – припечатывает купчиха Васса Железнова в одноименной горьковской пьесе (1, с. 605). Известный современный писатель Дмитрий Быков отмечает, что сегодня излишне комплиментарно мифологизируют купечество Серебряного века. Но, иронизируя над сусальным воспеванием купца, Быков цитирует тот же монолог Якова Маякина и заключает: «Что говорить, тут все правда!» (8, с. 131). В 1913 году на торжественной церемонии по случаю 300-летия дома Романовых в Большом Кремлевском дворце в Москве Николай II встречался с «сословными представителями страны». По старинному обычаю дворянство приветствовало царя в одном зале, а купечество – во втором зале дворца. Но купцы, называя себя «новыми хозяевами Москвы», отвоевали право приветствовать самодержца вместе с дворянами. Так торжественная церемония в Кремле «явилась наглядным символом успехов купечества в отстаивании своих сословных амбиций, в завоевании не менее почетного, чем дворянское, „места наверху“» (36, с. 306). Речь о меценатской деятельности русского купечества впереди, но приведем хотя бы один пример. Купец Григорий Елисеев (1858–1942) совершил настоящую торговую революцию: открыл сначала в Петербурге, а затем и в Москве на Тверской улице в 1906 году красивейший и богатейший магазин. «Елисеевским» заведениям ныне 100 лет, и в начале века магазины уже потрясали воображение: на первом этаже – продукты, на втором – рестораны и кафе, на третьем – одежда и предметы быта. На русском языке слова «супермаркет» еще не существовало, а первый образец такого магазина в России уже появился. В «Елисеевский» ходили как на выставку, слуг московские баре не посылали, сами с удовольствием ездили за продуктами. Красота залов, фантазия в оформлении витрин, о качестве ассортимента и говорить нечего. Продавцы (а их Елисеев уважал и за работу премировал) изучали вкусы каждого покупателя и умели предугадывать их желания. Масштабы сделок Елисеева впечатляют и сегодня: он закупал импорт целыми кораблями, вывозил в Европу российские продукты, скупал винодельческие урожаи во Франции, увозил сырье в Россию, выдерживал, разливал вино по бутылкам и поставлял втридорога французам. Елисеев открывал филиалы и в других городах, доходы были заоблачные. Если пересчитать на современные деньги, то годовой оборот товарищества «Братья Елисеевы» достигал миллиарда долларов. Когда за особые заслуги в развитии отечественной промышленности Григорию Елисееву пожаловали потомственное дворянство, он заклинал своих детей помнить, что рождены они купцами, которые дело делают. Представляя многокрасочную общественно-культурную палитру рубежа веков и говоря о богатеющем купечестве на ее фоне, нельзя не отметить и другие краски – мрачных тонов. Сошлемся опять на Дмитрия Быкова: «У нас в девяностые годы прошлого века неожиданно всплыл миф о сказочном богатстве, роскоши, сытости царской России, о миллионах пудов зерна, тоннах икры, стремительном промышленном росте и прочих прелестях российского капитализма. Все это было, но был и совершенно не соответствующий этим темпам государственный механизм, и темнота, и социальное расслоение…» (8, с. 115). Российская империя с ее неиссякаемыми запасами сырья и дешевой рабочей силой чрезвычайно привлекала западноевропейскую буржуазию. Запад стремился вкладывать деньги в русскую горнодобывающую, металлообрабатывающую, машиностроительную отрасли. При этом российские рабочие были самыми низкооплачиваемыми в Европе и поэтому легче, чем, например, во Франции и в Германии, поддавались на революционную агитацию. И в селах с ее хронической нищетой явно требовались коренные изменения в правах собственности. Россия конца XIX века – страна абсолютной монархии. У русского императора власть была неограниченной. С 1855 года на российском престоле Александр II (1818–1881). Он вошел в историю России под прозвищем Освободителя. Действительно, Александр подписал мирный договор об окончании Крымской войны, во времена его царствования русская армия освободила болгарский народ от турецкого ига, по указу императора были амнистированы декабристы. И главное царское историческое решение: в 1861 году было отменено крепостное право, 47 миллионов крестьян получили свободу. Реформы Александра II коснулись местного самоуправления (появились земства), судов, образования, военного дела, сельского хозяйства, цензуры. Реформаторская деятельность Александра II развивалась нелегко и небыстро, у царя хватало консервативных противников, народ огромной России не успевал соответствовать государственным мощнейшим преобразованиям. Когда многое меняется, в стране всегда тревожно. Последняя четверть XIX века – время великих смутных потрясений в России. Растет недовольство и множатся подпольные общества и группировки. В бытовой обиход входят слова «крамола», «подпольщик», «террорист», «динамит», «прокламация», «бомба», «подкоп». Радикалы-террористы вынесли смертный приговор Александру II, для России это судьбоносное решение. Первый выстрел в царя Дмитрия Каракозова (1840–1866) прозвучал в 1866 году, за ним на самодержца было совершено еще пять покушений. В 1881 году террористы организации «Народная воля» достигли своей цели: бомба Игнатия Гриневицкого (1856?-1881) смертельно ранила русского императора. Александр II, так много сделавший для России, пал от руки отечественных революционеров. На месте убийства царя в Петербурге возведен Храм Воскресения Христова (Спас на Крови). Александр III вступил на престол в эту смутную пору. «Уже первый манифест о вступлении на престол (1881 год)… выразил точную программу как внешней, так и внутренней политики: поддержание порядка и власти, соблюдение строжайшей справедливости и экономии, возвращение к исконным русским началам и обеспечение повсюду русских интересов» (9, с. 29), – так сказано в энциклопедии, которая создавалась в годы правления Александра III. Новый русский император немедленно расправился с убийцами своего отца: народовольцы С.Л. Перовская (1853–1881), А.И. Желябов (1851–1881), Н.И. Кибальчич (1853–1881) и другие были повешены, многие отправлены в ссылку и на каторгу. С конституционными мечтаниями было покончено, в любой губернии разрешалось вводить чрезвычайное положение «для водворения спокойствия и искоренения крамолы» (10, с. 31). В России в очередной раз повеяло холодом. Мероприятия Александра III сильно отличались от либеральных реформ предшествующей эпохи. Император находился под решительным влиянием министра, обер-прокурора Святейшего Синода К.П. Победоносцева (1827–1907), который ратовал за политику сильного самодержавия любыми путями. Именно о нем позже напишет А. Блок свои строки, многократно цитируемые: В те годы дальние, глухие В сердцах царили сон и мгла: Победоносцев над Россией Простер совиные крыла… …Он клал другой рукой костлявой Живые души под сукно… (11, с. 299). Тринадцатилетнее царствование Александра III было всецело направлено на укрепление правительственной и местной власти, к реформам же, которые начал Александр II, как посчитал новый император, Россия еще не готова. Известный деятель отечественной культуры А.Н. Бенуа (1870–1960) в своих воспоминаниях писал: «Разумеется, Александр III не был идеальным государем. Ограниченность его интеллекта, примитивность, а то и просто грубость его суждений, его далеко не всегда счастливый выбор сотрудников и исполнителей – все это не сочетается с представлением идеального самодержца. Наконец, его ограниченный национализм выливался подчас в формы мелочные и очень бестактные. И уж никак нельзя считать за нечто правильное и подходящее то воспитание, которое он дал своим детям, и особенно своему наследнику. Их слишком настойчиво учили быть „прежде всего людьми“ и слишком мало подготовляли к их трудной сверхчеловеческой роли. Александра III заела склонность к семейному уюту, к буржуазному образу жизни. И все же, несомненно, его (слишком кратковременное) царствование было в общем чрезвычайно значительным и благотворным. Оно подготовило тот расцвет русской культуры, который, начавшись еще при нем, продлился затем в течение всего царствования Николая II – и это невзирая на бездарность представителей власти, на непоследовательность правительственных мероприятий и даже на тяжелые ошибки» (12, с. 632–633). Пора 1880-х годов современникам запомнилась как время затишья и выжидания. Но жизнь брала свое: городская развивающаяся буржуазия требовала новых прав, в университетах укреплялся дух свободомыслия (этот дух вполне «оценит» уже Николай II), выходили, несмотря на запреты, журналы, книги и газеты. «При нем (Александре) Россия притихла, как прикрытый плотной крышкой котел, чтобы взорваться с тем большею силой при его преемнике» (10, с. 36). Александр III в октябре 1894 года неожиданно умирает (от почечной болезни). Государственная власть переходит к Николаю II. В день коронации, 14 мая 1896 года, на Ходынском поле торжества вылились в кровавую трагедию. Во время раздачи бесплатных подарков на Ходынке случилась грандиозная давка, «светопреставление». По неофициальным данным, около 4-х тысяч человек погибли или получили увечья. «Царь Ходынский» – таково первое прозвище последнего русского императора. К. Бальмонт в стихотворении «Наш царь» впоследствии пророчески провозгласит: Кто начал царствовать Ходынкой, Тот кончит – встав на эшафот (13, с. 467). Известно, что слова русского поэта подтвердятся с точностью. Сегодня немало написано об «эшафоте» Николая и его царственной семьи. 20 августа 2000 года расстрелянные Николай II, его жена и дети будут канонизированы Русской православной церковью как святые царственные мученики. Начиналось же правление нового императора активной политикой: была проведена денежная реформа, прошла Всероссийская перепись населения. Именно в годы царствования Николая II в России растут города, укрепляется отечественная промышленность и наука, кроме того, русский государь стремится проявить себя миротворцем во внешней политике. Однако слишком тяжелым оказался «крест» для Николая П. Наболевшие вопросы в России решались по-прежнему тяжело, с 1902 года учащаются «антикризисные» народные волнения и крестьянские бунты. Активизировалось и крепло рабочее движение. Современные историки считают, что последний русский царь совершил немало ошибок и просчетов, которые приведут страну к катастрофе, к падению империи. В начале XX века Россия попала под сильное влияние западной идеологии. Александра III традиционно считали «самым русским царем», Николай II стал строить государство не на коренных русских основах, а с оглядкой на европейское мироустройство. На самотек были пущены вопросы нравственного воспитания нации, в России в самое короткое время появились неимоверно богатые люди: железнодорожные магнаты, банкиры, заводчики, коммерсанты и т. п., которые всегда вызывают ненависть у нашего народа. Неравенство, резкое деление на очень богатых и совершенно неимущих будет иметь почти всегда необратимые последствия – так учит русская история. Русский царь не сумел сдержать в стране открытую революционную агитацию. Последнее десятилетие перед Октябрьской революцией Россия жила в предчувствии неизбежной катастрофы. Кроме того, на ход русской истории серьезнейшим образом повлияла русско-японская война 1904–1905 годов. Война началась неожиданно: японцы напали на русскую эскадру у крепости Порт-Артур в январе 1904 года. Русские корабли были блокированы, но на предложение сдаться матросы ответили отказом, затопив крейсер «Варяг» на мелководье. За 100 лет накопилось немало вопросов к ходу русско-японской войны, кое-что сегодня уточняется, кое-какие канонические версии опровергаются, в том числе и о героической гибели «Варяга». В России из участников неудачного боя у Порт-Артура сделали национальных героев, что точно сработало: в стране явный патриотический подъем. Легенда о подвиге «Варяга» стала не только народной песней, но и вошла во все учебники русской истории. Оказалось, что Россия к войне была не готова, японцы побеждали на суше и на море. Последняя капля – знаменитое Цусимское сражение, которое стало для русских тем же, чем был Сталинград для немцев в Великую Отечественную войну. В Цусимском проливе русская эскадра затонула почти в полном составе. Героизм и самопожертвование русских моряков не смогли повлиять на исход битвы. До сих пор наши историки не могут разобраться, почему случилась страшная трагедия, подобной которой не было за всю 200-летнюю историю русского флота. Японская эскадра была не сильнее русской, российские моряки стреляли не намного хуже, но в результате – фатальное поражение. Россия по Портсмутскому мирному договору уступила Японии часть южного Сахалина, разрешила бесконтрольный рыболовный промысел в российских водах, отдала японцам Порт-Артур и Дальний и еще заплатила за содержание наших пленных в Стране восходящего солнца. Эти события не могли не повлиять на политику в России, никто не хотел забывать о постоянных поражениях в войне, бессмысленных жертвах, плохом снабжении в холодных окопах. Купец Егор Булычев в пьесе М. Горького «Егор Булычев и другие» (1932) говорит: «…получился всемирный стыд… Одни воюют, другие – воруют…» (1, с. 478). Всероссийскую славу принесла А.И. Куприну повесть «Поединок» (1905), в которой писатель как будто ответил, почему Россия «провалилась на большом кровавом смотру на Дальнем Востоке» (14, с. 445). Купринская повесть вышла в свет в дни разгрома русского флота в битве при Цусиме и имела серьезный общественно-политический смысл. 20 тысяч экземпляров шестого сборника «Знание», в котором главное место занимала повесть Куприна, разошлись мгновенно, так что через месяц понадобилось допечатывать тираж. Русская армия в «Поединке» предстала у Куприна в виде сонной и безжизненной массы с опустившимися офицерами и бесправными солдатами. Полковые офицеры рассуждают так: «В нашем деле думать не полагается» (14, с. 326) и рекомендуют «задумавшимся»: «Плюнь на все, ангел, и береги здоровье» (14, с. 312). Спивающийся офицер Назанский именует в повести офицеров, это «главное ядро славного и храброго русского войска», как «заваль, рвань, отбросы… Все, что есть талантливого, способного, – спивается… Служба – это сплошное отвращение, обуза, ненавидимое ярмо…» (14, с. 424). Вокруг «Поединка» скрестились мнения критики: Куприна упрекали за пацифизм и непатриотичность, повесть называли подпольной пропагандой, пропитанной ненавистью ко всему военному в России и памфлетом на армию. Зато Л.Н. Толстой по достоинству оценил реализм картин повести и тонкость психологического анализа в изображении солдат и офицеров. Критик В.В. Стасов (1824–1906) назвал «Поединок» «жемчужиной», «поэмой о русском офицерстве» (14, с. 446). Наблюдательный журналист и превосходнейший знаток эпохи рубежа XIX и XX веков В.А. Гиляровский (1853–1935) в книге «Москва и москвичи» отмечал, как менялись интенданты, те, от кого зависело снабжение русской армии в ходе войны. Они, пишет Гиляровский, «ожили», «стали сперва заходить к Елисееву, покупать вареную колбасу, яблоки… Потом икру… В магазине Елисеева наблюдательные приказчики примечали, как полнели, добрели и росли их интендантские покупатели. На извозчиках подъезжать стали. Потом на лихачах, а потом в своих экипажах… И кушали господа интендантские… деликатесы заграничные, а в армию шла мука с червями… Чтобы покатиться на лихаче от „Эрмитажа“ до „Яра“… надо три тысячи солдат полураздеть… За счет полушубков ротонды собольи покупали» «крашеным дульцинеям» (15, с. 132–133). Про тех, кому «война – мать родна», говорит и купец Башкин в пьесе М. Горького «Егор Булычев и другие»: «Кругом деньги падают, как из худого кармана, нищие тысячниками становятся… Достигаев до того растучнел, что весь незастегнутый ходит, а говорить может только тысячами…» (1, с. 48). К концу 1904 года министр внутренних дел П.Д. Святополк-Мирский (1857–1914) в докладе Николаю II отмечает, что обстановка в стране «катастрофическая». Именно эти события приблизят первую русскую революцию. Либеральная оппозиция и революционное подполье активно «работали» на подрывание авторитета царского правительства и всего самодержавного строя в России. Внутриполитическое напряжение в стране нарастает, лозунг «Долой самодержавие!» становится все более популярным. И «искра возгорелась»! Девятого января 1905 года более 100 тысяч человек пришли к Зимнему дворцу с мирной (не политического характера) петицией – прошением к царю. Священник Георгий Гапон (1870–1906) в роли вождя и защитника народа возглавил эту делегацию. До сих пор историки не сошлись во мнении – кем был этот «поджигатель искры»: лидер, защитник угнетенных или талантливый провокатор, пославший людей на верную гибель. Как известно, демонстрация была расстреляна (не совсем, правда, ясно, кто стрелял первым – солдаты из оцепления Зимнего дворца или провокатор из рядов митингующих). События после «Кровавого воскресенья» нарастали снежным комом. Началось стихийное, неподготовленное восстание, забастовали рабочие в Петербурге и Москве, к ним примкнули студенты, ремесленники, часть интеллигенции. Все было стихийно и, как всегда в России, очень кроваво. Забунтовала деревня, жгли усадьбы, начались чудовищные погромы, в том числе еврейские (только в Одессе убили около четырехсот человек). В 1907 году опубликован рассказ А.И. Куприна «Гамбринус», в котором время разделено композиционно на две части. Очерковая точность описаний соединяется в рассказе с художественным вымыслом. Первая часть яркая, красочная, с «пестрыми, переменчивыми, бурными временами», когда «чудесное слово „свобода“ …без числа повторяла вся необъятная, доверчивая страна» и «по улицам ходили бесконечные процессии с красными флагами и пением». Во второй части цветовая гамма резко меняется: «…на весь город спустился мрак. Ходили темные, тревожные, омерзительные слухи… Утром начался погром. Те люди, которые однажды, растроганные общей чистой радостью и умиленные светом грядущего братства, шли по улицам с пением, под символами завоеванной свободы, те же самые люди шли теперь убивать, и шли не потому, что им было приказано, и не потому, что они питали вражду против евреев, с которыми часто вели тесную дружбу, и даже не из-за корысти, которая была сомнительна, а потому, что грязный, хитрый дьявол, живущий в каждом человеке, шептал им на ухо: „Идите. Все будет безнаказанно: запретное любопытство убийства, сладострастие насилия, власть над чужой жизнью…“» (16, с. 141). В рассказе Куприн сумел не только показать двойственную сущность человека, его темную сторону души, писатель убедительнейшим образом протестовал против антисемитизма, мрачного национализма. С большой психологической точностью Куприн показал мирного человека, который может внезапно превратиться в дикого погромщика, не ведающего в своем животном разгуле, что творит. Время писатель называет «странным», похожим на «сон человека в параличе» (16, с. 142). В Москве баррикады. К бастующим примкнула часть армии, горели Севастополь и Кронштадт, на сторону восставших встали броненосец «Потемкин» и крейсер «Очаков» под руководством лейтенанта П.П. Шмидта (1867–1906). Что важно: люди искусства, культуры в основном сочувствовали революции. 1905 год – всеобщая растерянность, стихийный взрыв, жизнь в стране парализована: остановились поезда, транспорт, не работает водопровод, освещение, школы, театры. Несогласованные действия восставших приводили к бессмысленным действиям, часто к скотским, хищническим озверелым выступлениям толпы. В ответ – карательные акции власти, подавляющие массовые протестные выступления. Глубину происходящего в стране наконец осознал и Николай II, 17 октября 1905 года он подписал Манифест, где были дарованы «гражданские свободы»: слова, совести, собраний и союзов. Провозглашалась неприкосновенность личности, рабочим было обещано избирательное право в Государственную Думу. Но Манифест, хотя официально и изменял основы государственного строя Российской империи, не принес настоящего удовлетворения стране. Работа партий контролировалась, «свобода слова и печати» ограничивалась, за «антиправительственную пропаганду» жестко преследовали, надежды на соблюдение «конституционных прав» быстро растаяли. Манифест 17 октября станет еще одним приговором царскому самодержавию. К 1906 году волна выступлений пошла на спад, революционная активность явно понижается. Началось подавление последствий революционной ситуации в стране. «Революция вспыхнула, да прогорела – один дым остался», – считает Васса Железнова в одноименной пьесе М. Горького. (1, с. 585). Во главе Совета министров встал Петр Аркадьевич Столыпин (1862–1911), бывший саратовский губернатор. Он ратовал за «сильную власть» и выгодно отличался от других министров своей твердостью в принятии решений. Сегодня возведен памятник Столыпину, многие с сочувствием пишут, что он – образец «сильной и крепкой руки», так нужной нашей стране. Столыпин действительно навел определенный «порядок» в России: тюрьмы были переполнены, указ о военно-полевых судах Государственная Дума не отменила, и в 1907, 1908 годах продолжалось ежедневное исполнение смертных приговоров. К смертной казни были приговорены 1102 человека, в тюрьмах к началу 1908 года – 200 тысяч человек. Россия протестовала, Лев Толстой заявил: «Не могу молчать!», Леонид Андреев в «Моих записках» называл жизнь – тюрьмой; по словам Короленко, бытовым явлением стали истязания и казни. Чуть ли не ежедневно запрещались собрания, газеты и журналы. Многие были напуганы, особенно те, кто приветствовал революцию. К. Бальмонт, М. Горький уезжают за границу. И не они одни. А.И. Куприн писал, что наступили дни усталости и общественного отупения. Столыпин негласно поддерживал и черносотенские погромы. Под лозунгом «Россия для русских!» «Союз русских людей» и «Союз Михаила Архангела» боролись с невиданным размахом не только с бастующими, но и с так называемыми инородцами, а заодно и с «интеллигентской швалью». Б. Лившиц пишет в своих воспоминаниях об «отрогах столыпинской ночи» в Киевском университете: «Киев в ту пору был оплотом русского мракобесия, цитаделью махрового черносотенства… Члены монархической организации „Двуглавый орел“, студенческого филиала „Союза русского народа“… были полновластными хозяевами положения. На лекции они приходили вооруженные до зубов, поблескивая никелированными кастетами, вызывающе перекладывая из кармана в карман щегольские браунинги, громыхая налитыми свинцом дубинками. И все это благодаря попустительскому отношению университетских властей» (17, с. 59–60). Страна переживала кризис. У реформ Столыпина, в частности, самой его известной аграрной реформы, были безусловные положительные результаты (не случайно Витте в освоении этой идеи заявлял свое право первенства). Но существовали и проблемы. Во многом аграрный вопрос решался без особого успеха, насильственно, путем грубого принуждения. Игнорировались особенности крестьянской жизни, в том числе органическое тяготение к одному, среднему семейному и хозяйственному уровню. Большинство крестьян держались за привычную общину, откуда их выталкивали угрозами, арестами, ссылкой и казацкими нагайками. Разгон Второй Думы в 1907 году, фактически государственный переворот, знаменовал абсолютный конец первой русской революции. Кстати, в советской историографии с ее «романтическим» подходом к революции, 1906, 1907 годы принято называть «глухими годами реакции». Сегодня, как кажется, более подходит другое слово – «безысходность». Чуткий Александр Блок в 1907 году пишет: Меня пытали в старой вере. В кровавый просвет колеса Гляжу на вас. Что – взяли, звери? Что встали дыбом волоса? Глаза уж не глядят – клоками Кровавой кожи я покрыт. Но за ослепшими глазами На вас иное поглядит (11, с. 71). Атмосфера в стране сгущалась, душами завладевала тоска, тотальный цинизм и неверие, росла волна самоубийств. При этом – скажем риторическую и сакраментальную фразу – жизнь шла и, как пишет И. Лукьянова: «…удивительным образом… сочеталась с феноменом Серебряного века в литературе и искусстве – временем потрясающей власти слова и художественного образа над умами» (5, с. 135). Как ни странно, текут «насквозь» литературно-театральные времена, творят писатели и особенно активно поэты, выходят книги, ставят спектакли. А. Блок в письме к матери пишет: «Несчастные мы все, что наша родная земля приготовила нам такую почву – для злобы и ссор друг с другом… Изо всех сил постараюсь я забыть начистоту всякую русскую „политику“, всю российскую бездарность, все болота, чтобы стать человеком, а не машиной для приготовления злобы и ненависти… Я считаю теперь себя вправе умыть руки и заняться искусством. Пусть вешают, подлецы, и околевают в своих помоях» (18, с. 164). На пепелище революции бурным цветом цветет и «желтая пресса», и пышная дурновкусная «арцыбашевщина». Людям хочется отдохнуть от событийной жизни, «магнитное поле» революции слишком ожесточило сердца. При этом вкусы массовой, мещанской публики постепенно образовывались, усложнялись. Уровень культуры Серебряного века уже показал разницу между подражательной поделкой и оригинальной вещью. Но после спада революционной ситуации в стране хотелось щекотать нервы не в своей личной жизни. Период 1910-х годов, время между двух революций, особенное. Россию захлестнула жажда удовольствий. Жизнь развертывалась в «великой путанице балов, театров, симфонических концертов и всего острее – в отравном и ядовитом и нездоровом дыхании литературных мод, изысков, помешательств и увлечений» (40, с. 367). Как позднее напишут И. Ильф и Е. Петров, «параллельно большому миру, в котором живут большие люди и большие вещи, существует маленький мир с маленькими людьми и маленькими вещами» (19, с. 363). В большом мире страдал поэт A. Блок, творили на театральной сцене К. Станиславский (1863–1938) и В. Мейерхольд (1874–1940), а в маленьком мире массово открываются невиданные ранее увеселительные заведения: кабаре, артистические кафе, кафе-шантаны, буфф-миниатюры, оперетты, театры миниатюр. Например: 1908-й – «Летучая мышь», 1909-й – «Веселый театр для пожилых детей», 1912-й – «Бродячая собака», «Богема», «Синяя птица» и др. Конечно, качество представлений было разное. Некоторые постановки явно страдали недостатком эстетического вкуса, зато – в духе времени – делались красочно, сумбурно и с щекотанием нервов. Мелодрамы и ужасы производят поточным способом, где психология героев не играет никакой роли. Например, в театре «Модерн» показывали «зрелищные ужасы» по Эдгару По: врач-психиатр гипнотизирует пациентку, насилует, затем она мстит, выплескивая ему в лицо соляную кислоту. Нервных просят в театры на подобные представления не ходить. (Вновь хочется сравнивать времена и говорить о современной массовой «литературке» или о бесконечных сериалах. Во все времена определенный слой людей, омещанившаяся интеллигенция не желает серьезного искусства, а мечтает о чем-нибудь «полегче», чтобы не утомляться и не думать об образовании. Хочется простого, яркого, страстного, хочется хлеба и зрелищ.) В начале XX века масса поглощает дешевые брошюрки, журнальчики, «дамские» любовные романы, первые кинематографические зрелища, бульварное чтиво о непревзойденном сыщике Нате Пинкертоне и о различных «преступлениях века». Определенному слою людей хочется, чтобы «чуть-чуть попугали могилой и чуть-чуть пощекотали хихиканьем» (20, с. 263). К.И. Чуковскому буквально вторят множественные мемуарные книги о начале века: B. П. Катаева (1897–1986), Е.Л. Шварца (1896–1958) и других авторов. Читаем у Вениамина Каверина: «Брат Саша начал читать сразу с Шерлока Холмса, но не конан-дойлевского, с непроницаемо костлявым лицом и трубкой в зубах, а санкт-петербургского, выходившего тонкими книжками, стоившими лишь немного дороже газеты. Эти тоненькие книжки были, по слухам, творением голодавших столичных студентов. Вскоре к Шерлоку Холмсу присоединился Ник Картер, хорошенький решительный блондин с голубыми глазами, и разбойник Лейхтвейс, черногривый, с огненным взглядом, в распахнутой разбойничьей куртке, из-под которой был виден торчавший за поясом кинжал. Украденные Лейхтвейсом красавицы в изодранных платьях и с распущенными волосами были изображены на раскрашенных обложках» (3, с. 102). Писательница Мариэтта Шагинян (1888–1982) тоже не забыла свое детское впечатление о массовой литературе Серебряного века и любимого героя Ната Пинкертона: «Он, конечно, был пятачковым лубком и пошлостью. Им зачитывалась улица, уличные мальчишки, проститутки, парикмахерские подмастерья. Но я покупала и читала – и отрицать это не могла» (21, с. 406–407). Бурно говорят и читают о распутстве и оргиях, о сладострастных удовольствиях и «красоте» порока (как у С. Городецкого (1884–1967) в сборнике «Кладбище страстей», где он рассуждает о свальном блуде). Верность, семейная тишь – не в моде. Зато в моде не столько любовные, сколько эротические страсти. Д. Быков замечает, что даже у М. Горького «чуть ли не в каждом втором рассказе» присутствовал «напряженный эротизм» (8, с. 83). Юноши почитывают у М. Кузмина (1875–1936) о «мужской любви», девушки у Л.Д. Зиновьевой-Аннибал (1865/1866-1907) – о «любви женской», и все у М. Арцыбашева – о любви свободной. В эмиграции Игорь-Северянин (1887–1941) вспоминал: И что скрывать, друзья-собратья: Мы помогали с женщин платья Самцам разнузданным срывать, В стихах внебрачную кровать С восторгом блудным водружали И славословили грехи, — Чего ж дивиться, что стихи — Для почитателей скрижали, — Взяв целомудрия редут, К фокстротным далям нас ведут? (22, с. 357). Журнальчики переполнены полуприличными картинками, иллюстрациями с роковыми красотками в «смятых кофточках, сползающих с плеч». Еще «труженица» Настя в пьесе М. Горького «На дне» зачитывалась историями о страстных поцелуях, и только ее предмет обожания все время двоился – то ли Гастон, то ли Рауль. Прекрасный комментатор времени, поэт Саша Черный в стихотворении «Песня о поле» характеризует новую тему в литературе раскрепощения плоти: «Проклятые вопросы», Как дым от папиросы, Рассеялись во мгле, Пришла Проблема Пола, Румяная фефела, И ржет навеселе… …Ни слез, ни жертв, ни муки… Подымем знамя-брюки Высоко над толпой. Ах, нет доступней темы! На ней сойдемся все мы — И зрячий и слепой… (23, с. 74). Бурлила окололитературная и околотеатральная жизнь: горели сумасшедшие ночи в Петербурге и Москве, которые заглушали тоску и ужас жизни. «Пир во время чумы» – не только название картины Александра Бенуа, но и устойчивое ощущение времени. Литературные вечера, балы и маскарады, Английский клуб и кружки поэзии, салоны и литературно-художественные «братства», «среды» и «субботы» в частных домах и общественных местах, «синие вторники» у Тэффи (1872–1952), первые «капустники» в МХТ, бдения на «Башне» Вячеслава Иванова (1866–1949). В знаменитом московском Литературно-художественном кружке по вторникам собирались вместе реалисты и символисты и устраивали не только шуточные диспуты, но и «жестокие словесные бои» (38, с. 270). Этот кружок Владислав Ходасевич называл «святилищем» и вспоминал, что туда шли, дабы «не пропустить очередного литературного скандала» (39, с. 282–284). Эпоха между двух революций – время противоречивое (некоторые исследователи русской истории и культуры отрезок 1907–1917 годов называют «проклятым десятилетием»). С одной стороны, черная меланхолия, сосредоточенность на смерти и ужасе жизни, с другой – безудержное желание веселиться до упада, общаться и разными способами развлекаться. Как желал, например, Рюмин, герой пьесы М. Горького «Дачники»: «…Нужно украшать жизнь! Нужно приготовить для нее новые одежды, прежде чем сбросить старые… Что такое жизнь? Когда вы говорите о ней, она встает предо мной, как огромное, бесформенное чудовище, которое вечно требует жертв ему, жертв людьми! Она изо дня в день пожирает мозг и мускулы человека, жадно пьет его кровь… чем больше живет человек, тем более он видит вокруг себя грязи. Пошлости, грубого и гадкого… и все более жаждет красивого, яркого, чистого! Он не может уничтожить противоречий жизни, у него нет сил изгнать из нее зло и грязь – так не отнимайте же у него права не видеть того, что убивает душу! Признайте за ним право отвернуться в сторону от явлений, оскорбляющих его! Человек хочет забвения… мира хочет человек!» (1, с. 161). «1910 год, – пишет Л. Тихвинская, – характерен как никогда густым напластованием самых различных тенденций, художественных и общественных. Время, когда воедино сплелись искусство и жизнь, „верхи“ и „низы“, прошлое и будущее, концы и начала, трагические утраты и новые обретения» (24, с. 104). К 1910-му – странный, мистический и знаковый год – социальные бури утихли, волна недовольств сбита, революция и черная реакция на нее постепенно отходят в прошлое, урожайные 1909 и 1910 годы позволили жить легче и, главное, стабильнее. «Стабильность» – одно из ключевых слов времени. События 1910-го знаменуют – как это часто бывало в считанные, но насыщенные годы Серебряного века – «сознание неслиянности и нераздельности всего» (11, с. 271). Вновь хочется сослаться на слова Александра Блока из предисловия к поэме «Возмездие»: «…Все эти факты, казалось бы столь различные, для меня имеют один музыкальный смысл. Я привык сопоставлять факты из всех областей жизни… и уверен, что все они вместе создают единый музыкальный напор» (11, с. 271). В едином «напоре» 1910 года три смерти, подводящие определенный итог культурной эпохе в театре, живописи и литературе. Умерла Вера Федоровна Комиссаржевская (1864–1910) – выдающаяся русская актриса начала века, и, как говорили, вместе с ней «умерла лирическая нота на сцене» (11, с. 270). Не очень красивая, не очень счастливая в личной жизни, на сцене Комиссаржевская завораживала. Актрису не просто любили в России – ее обожали. У нее был особенный тембр голоса, неповторимая манера игры, актриса создала сложнейшие образы страдающих и сильных, хрупких и обреченных героинь – Ларису в «Бесприданнице» А.Н. Островского, Нину Заречную в «Чайке» А.П. Чехова, Нору в «Кукольном доме» Г. Ибсена. В.Ф. Комиссаржевская строила новый русский театр, делала необычные символические спектакли, но, заразившись черной оспой на гастролях в Ташкенте, рано ушла из жизни, не закончив своих сценических преобразований. Ее хоронил весь Петербург, А. Блок, высоко ценивший лирическое дарование актрисы, писал в 1910-м: …Что в ней рыдало? Что боролось? Чего она ждала от нас? Не знаем. Умер вешний голос, Погасли звезды синих глаз. …Так спи, измученная славой, Любовью, жизнью, клеветой… Теперь ты с нею – с величавой, С несбыточной твоей мечтой. А мы – что мы на этой тризне? Что можем знать, чему помочь? Пускай хоть смерть понятней жизни, Хоть погребальный факел в ночь… Пускай хоть в небе – Вера с нами. Смотри сквозь тучи: там она — Развернутое ветром знамя, Обетованная весна… (11, с. 149). А через месяц после смерти актрисы ушел из жизни великий художник Михаил Александрович Врубель. Исчез «громадный личный мир художника, безумное упорство, ненасытность исканий – вплоть до помешательства» (11, с. 270). Врубель – безусловный новатор художественной формы, его стремление к внутреннему совершенству выразило один из ключевых творческих импульсов Серебряного века. Полотна Врубеля с хаосом и бурей фиолетово-лиловых тонов – символ смутного времени. Картины художника, даже без учета визуального образа, не только автобиографичны, но выражают мироощущения многих людей рубежа веков. В 1925 году Игорь Северянин, вспоминая былые насыщенные событиями годы Серебряного века, в романе в строфах «Рояль Леандра» писал о Врубеле: Вершина горных кряжей Врубель, Кем падший ангел уловим, Ты заплатил умом своим За дерзость! Необъятна убыль С твоею смертью, и сама С тех пор Россия без ума… (22, с. 354). 1910 год – уход из Ясной Поляны и смерть Льва Николаевича Толстого. Сложно коротко очертить значение личности гениального писателя, и еще сложнее разобраться с «уходом и смертью» великого творца. Одно из феноменальных событий Серебряного века – Определение Святого синода за подписью митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Антония об «отпадении писателя Льва Николаевича Толстого от церкви», в котором синод призывал молиться за писателя: «Да подаст ему Господь покаяние и разум истинный». И хотя об отлучении от церкви в Определении не говорилось, средства массовой информации Серебряного века именно так и писали. Перед смертью церковь призывала Толстого раскаяться и вернуться в ее лоно. Смерть гения вызвала мощнейший отклик в России. Его уход подвел некий итог в практической и духовной ипостаси жизни. Воля Толстого в организации похорон была учтена родными. Лев Толстой похоронен, как ему хотелось – в самом дешевом гробу, на могиле нет ни креста, ни памятника. Имя Льва Толстого, по словам А.И. Куприна, «как будто какое-то магическое объединяющее слово, одинаково понятое на всех долготах и широтах земного шара» (25, с. 448). Со смертью писателя русский реализм начнет видоизменяться, но при этом каждый романист будет работать с оглядкой на автора «Войны и мира» (именно эту мысль подчеркнет М.А. Булгаков (1891–1940), автор романа «Белая гвардия»). Сохранилось интересное свидетельство А. Ахматовой (1889–1966) о ее разговоре в конце декабря 1913 года с А. Блоком. Она, смеясь, сказала Блоку, что он одним фактом своего существования мешает писать стихи некоему Бенедикту Лившицу. На что Блок ответил совершенно серьезно: «Я понимаю это. Мне мешает писать Лев Толстой» (26, с. 95). Еще отмечая 80-летний юбилей Л.Н. Толстого в 1908 году, критик К.И. Чуковский писал: «Толстой – это такая святыня нашего вчерашнего дня, перед которой все сегодняшнее ничтожно и мелко. Этот вчерашний день вдруг так засиял перед нами, что на время „современность“ исчезла совсем и полновластно воцарилось былое» (20, с. 386). 1910-й – год кризиса нового направления в русской культуре – символизма. А. Блок в «Обществе ревнителей художественного слова» прочитал программный доклад «О современном состоянии русского символизма», где практически назвал символизм уже не существующей школой. Обнаружился отчетливо глубокий кризис мировоззрения нереалистического отношения искусства к действительности. В 1910-х появились самоценные акмеисты, громко заявляли о себе первые русские футуристы. «Оставаться в границах былых верований было нельзя, обосновать новое искусство на старой философско-эстетической почве оказалось невозможным» (27, с. 312). В искусство пришли новые авторы, темы и герои. Журнал символистов «Весы» закрылся, появился абсолютно другой «констататор» форм модерна – журнал «Аполлон». 1913-й – показательно благополучный год для России Серебряного века. Русский капитал набирал обороты. Темпы промышленного роста в России превзошли Америку («В сравненье с тринадцатым годом» – так пел Владимир Высоцкий и говорят до сих пор…). В 1913 году пышно отмечалась знаменательная дата – 300 лет императорского дома Романовых. Юбилей был организован с особым размахом. Петербург ликовал – роскошные премьеры, выставки, вернисажи. Наверное, никогда еще в России не было столько легкого успеха, шума, блеска, денег и вина. Художник Владимир Милашевский замечал, что все грешило и обжиралось в 1913 году. Этот год – покоя, сытости и роскоши – будут долго вспоминать, особенно в эмиграции: «бешеным, пьяным, разгульным и веселым… Невский, завешанный яркими вывесками, Пассаж с дорогими кокотками… Семга, балык, осетрина-Яростные споры об искусстве… Танго… Костюмированный русский бал в Зимнем… Сплетни о Распутине… Чествования, собрания, литературные салоны, „Бродячая собака“…» (5, с. 242). Ночная жизнь была гораздо интенсивнее дневной. Футуристы эпатировали Москву «сумасшедшим сдвигом», желтыми кофтами, дикими стихами, заумью, «сухими черными кошками» Владимира Маяковского (1893–1930). «Публика уже не разбирала, где кончается заумь и начинается безумие…», – писал футурист Бенедикт Лившиц в «Полутораглазом стрельце» (17, с. 133). Все распевали «Пупсик, мой милый Пупсик» и танцевали танго, которое сводило с ума. Танго – стиль жизни, иллюстрация времени. Танец царил на эстраде, в частных домах и на квартирах, проник в кинематограф. Устраивали всевозможные конкурсы танго. На вечерах его исполняли даже В. Нижинский (1889/1890-1950) и Т. Карсавина (1885–1978), поднимая танго до вершин искусства. Танец балерины Карсавиной – еще один из «тревожных символов времени», он воспевал «утонченное, изысканное, влюбленное в свои формы искусство кончающейся жизни, счастливой и беззаботной, накануне конца целого мира…» (28, с. 23–24). Любой, кто размышляет о феномене Серебряного века, вспоминает знаменитое к 1913 году артистическое кабаре «Бродячая собака». Ни об одном заведении нет такого количества упоенных воспоминаний, как о «Собаке». Кабаре располагалось в подвальчике дома № 5 на Михайловской площади в самом центре Петербурга. Там устраивали маскарады, особые вечера с переодеваниями, литературные игры, мистификации, «веселые мракобесия». Проходили и вечера серьезные, читали стихи и лекции, вели диспуты об искусстве, организовывали всевозможные чествования. В «Бродячей собаке» выступали и иностранные знаменитости – итальянский футурист Ф.Т. Маринетти (1876–1944), актер кино Макс Линдер (1883–1925) – этот вечер вел знаменитый Аркадий Аверченко (1881–1925). В кабаре был свой гимн, герб, награды для отличившихся творческих личностей (а других там не приветствовали) – орден «Кавалера Собаки», велась летопись подвальчика – знаменитая «Свиная книга». Это была уникальная среда, особое эстетическое пространство. В «Бродячей собаке» держался костюмно-театрализированный дух, так свойственный этой эпохе, где жизнь мешалась с театром, проза с поэзии, правда с вымыслом. Анна Ахматова в «Поэме без героя» помянет «тени из тринадцатого года» под видом ряженых (30, с. 322). Петербургское кабаре оказалось питательной средой для целого поколения русских деятелей культуры. Вспомним, что в «Войне и мире» Л.Н. Толстого у Пьера Безухова в салоне Анны Павловны Шерер, «как у ребенка в игрушечной лавке, разбегались глаза», так как он знал, что тут «собрана вся интеллигенция Петербурга», а хозяйка вечера умела «сервировать» гостями (29, с. 15), так и «собранные» участники театральных действ «Бродячей собаки» представляли значительные фигуры культурной жизни России: С. Судейкин (1882–1946) и Н. Сапунов (1880–1912), А. Куприн и А. Толстой (1882/1883-1945), Н. Гумилев (1886–1921) и В. Маяковский, А. Ахматова и Т. Карсавина, В. Хлебников (1885–1922) и В. Пяст (1886–1940), Игорь Северянин и С. Прокофьев (1891–1953)… – всех не перечислишь. «Бродячая собака» была чем-то большим, чем местом веселого ночного времяпрепровождения. Там собиралась не богема, а люди, близкие по духу. «Собака» была «единственным островком в ночном Петербурге, где литературная и артистическая молодежь… чувствовала себя как дома», – писал современник (17, с. 199). Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (http://www.litres.ru/irina-bikkulova/fenomen-russkoy-kultury-serebryanogo-veka/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 140.00 руб.