Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Подвиги Геракла

Подвиги Геракла
Подвиги Геракла Агата Кристи Эркюль Пуаро #28 Имя сыщика Пуаро – Эркюль (Hercule) – происходит от имени древнегреческого героя Геракла (Hercules). И пусть маленький усатый бельгиец внешне не похож на мифологического гиганта, но дела сыщику приходится вершить не менее великие. В сборнике «Подвиги Геракла» каждая из двенадцати новелл о расследованиях Эркюля Пуаро перекликается с соответствующим подвигом Геракла. Агата Кристи Подвиги Геракла Agatha Christie THE LABOURS OF HERCULES © 1947 Agatha Christie Limited. AGATHA CHRISTIE, POIROT and the Agatha Christie Signature are registered trade marks of Agatha Christie Limited in the UK and elsewhere. All rights reserved Agatha Christie Roundels Copyright © 2013 Agatha Christie Limited. Used with permission © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019 * * * С любовью посвящаю Эдмунду Корку, чьи труды на благо Эркюля Пуаро я высоко ценю Предисловие Квартира Эркюля Пуаро была обставлена в основном современной мебелью. Она сияла хромом. Кресла с откидывающимися спинками, комфортабельные и мягкие, имели квадратные, четкие очертания. В одном из таких кресел сидел Эркюль Пуаро, точно на середине сиденья. Напротив него, в другом кресле, сидел доктор Бёртон, член совета «Колледжа всех душ», и с удовольствием пил маленькими глотками вино Пуаро марки «Шато Мутон-Ротшильд». Доктор Бёртон не отличался аккуратностью. Он был толстый, неопрятный, и его румяное лицо под густой шевелюрой седых волос освещала добродушная улыбка. Он смеялся низким, хриплым смехом и имел привычку посыпать себя и все вокруг табачным пеплом. Тщетно Пуаро расставлял вокруг него многочисленные пепельницы. – Скажите мне, почему Эркюль[1 - Hercules (греч.) – Геркулес или Геракл, по-французски произносится «Эркюль».]? – задал вопрос доктор Бёртон. – Вы имеете в виду имя, данное мне при крещении? – Это вряд ли христианское имя, – усомнился гость. – Определенно языческое. Но почему? Вот что я хочу знать. Каприз отца? Прихоть матери? Семейные причины? Если я правильно помню – хотя моя память уже не та, что прежде, – у вас был брат по имени Ашиль[2 - История Ашиля – вымышленного брата Эркюля Пуаро (Ашиль – французская транскрипция имени Ахилл) – рассказывается в романе А. Кристи «Большая четверка».], не так ли? Пуаро быстро перебрал в памяти подробности карьеры Ашиля Пуаро. Неужели все это действительно произошло на самом деле? – На протяжении короткого отрезка времени, – ответил он. Доктор Бёртон тактично ушел от разговора об Ашиле Пуаро. – Люди должны проявлять больше осторожности, давая имена своим детям, – продолжал размышлять он. – У меня есть внуки. Я знаю. Бланш, так зовут одну из них, – черная, как цыганка[3 - По-французски blanche – «белая».]. Потом еще Дейрдре, Дейрдре Печальная, – она оказалась веселой и жизнерадостной[4 - Древнее ирландское имя, на языке кельтов означало «с разбитым сердцем», «убитый горем». Дейрдре Печальная – героиня ирландской саги «Три сына Уснаха».]. Что касается юной Пейшенс, то ее лучше было бы назвать Импейшенс[5 - По-английски Пейшенс означает «терпение», Импейшенс – «нетерпеливость».] и покончить с этим! А Диана – ну, Диана… – Старый специалист по античной филологии содрогнулся. – Она уже сейчас весит около ста семидесяти фунтов, а ведь ей всего пятнадцать лет! Говорят, это с возрастом пройдет, но мне так не кажется. Диана! Ее хотели назвать Еленой, но тут уж я решительно воспротивился. Зная, как выглядят ее отец и мать… И ее дед, если уж на то пошло! Я изо всех сил настаивал на Марте, или Доркас, или другом разумном имени, но все было напрасно, пустая трата слов. Странные люди эти родители… Он тихо, с присвистом, хихикнул, и его маленькое пухлое личико сморщилось. Пуаро вопросительно посмотрел на него. – Представил себе эту воображаемую беседу. Как ваша мать и покойная миссис Холмс сидят и шьют или вяжут маленькие одежки и перебирают имена: Ашиль, Эркюль, Шерлок, Майкрофт… Пуаро не разделял юмора своего друга. – Как я понимаю, вы хотите сказать, что моя внешность не напоминает внешность Геракла? Доктор Бёртон окинул взглядом Эркюля Пуаро, его маленькую, аккуратную фигурку в полосатых брюках, соответствующий черный жакет и изящный галстук-бабочку, окинул сыщика взглядом снизу вверх, от лакированных туфель до яйцевидной головы и огромных усов, украшающих верхнюю губу. – Откровенно говоря, Пуаро, – ответил доктор Бёртон, – нет! Догадываюсь, – прибавил он, – что у вас никогда не хватало времени на изучение античной литературы? – Это правда. – Жаль. Жаль. Вы много упустили. Если б это зависело от меня, то всех надо было бы заставить изучать античную литературу. Пуаро пожал плечами. – Eh bien[6 - Итак; ну, хорошо (фр.).], я и без нее добился больших успехов. – Добился успехов! Фокус не в том, чтобы добиться успехов. Это совершенно неправильная точка зрения. Античная литература – не лестница, ведущая к быстрому успеху, как курсы заочного обучения! Не рабочие часы человека важны, а часы его досуга. Мы все совершаем эту ошибку. Например, вы сами – вы стареете, скоро вам захочется отойти от дел, отдохнуть от забот; и что вы собираетесь делать со своим досугом? На это у Пуаро был готов ответ: – Я собираюсь заняться – серьезно – выращиванием кабачков. – Кабачков? – поразился доктор Бёртон. – Что вы хотите сказать? Этих больших раздутых зеленых плодов, водянистых на вкус? – Ах, – с энтузиазмом заговорил Пуаро, – но в этом же все дело. Они не должны иметь водянистый вкус. – О! Их посыпают сыром, или мелко нарезанным луком, или подают с белым соусом… – Нет-нет, вы ошибаетесь. Моя идея заключается в том, что можно улучшить вкус самих кабачков. Им можно придать, – он прищурил глаза, – букет… – Господи боже, послушайте, это же не кларет. – Слово «букет» напомнило доктору Бёртону о стоящем рядом бокале, и он сделал глоток, наслаждаясь вкусом. – Очень хорошее вино. Очень качественное. Да. – Он одобрительно кивнул. – А эти кабачки – вы же не серьезно? Вы не хотите сказать, – он заговорил с подлинным ужасом, – что сами будете наклоняться, – его руки легли на его собственный пухлый живот с ужасом и сочувствием, – наклоняться и вилами разбрасывать навоз на эти штуки, и подкармливать их прядями шерсти, смоченной в воде, и все остальное в этом роде? – По-видимому, – заметил Пуаро, – вы хорошо знакомы с выращиванием кабачков? – Видел садовников, которые этим занимались, когда жил в деревне. Но, серьезно, Пуаро, что за хобби! Сравните его с… – тут его голос превратился в восхищенное мурлыкание, – креслом перед камином, где горят дрова, в длинной комнате с низким потолком, с книгами по стенам, – это должна непременно быть длинная комната, не квадратная. Книги по всем стенам. Бокал портвейна, открытая книга в руке… Время катится назад, когда вы читаете… – Далее последовала звучная цитата по-гречески, а за нею – перевод: – «…Кормчий уменьем своим // По виноцветному морю ведет корабль, ветру наперекор…» Разумеется, невозможно передать полностью дух оригинала. В этот момент, охваченный энтузиазмом, он забыл о Пуаро. А тот, наблюдая за ним, внезапно ощутил сомнение, некоторую неловкость. Есть ли нечто такое, что он упустил? Некое богатство духа? Его постепенно охватила печаль. Да, ему следовало познакомиться с античной литературой… Давно… Теперь, увы, уже слишком поздно… Доктор Бёртон прервал его меланхоличные размышления: – Вы хотите сказать, что всерьез думаете отойти от дел? – Да. Его собеседник хихикнул: – Вы этого не сделаете! – Но я уверяю вас… – Вы не сможете этого сделать, приятель. Вы слишком увлечены своей работой. – Нет, действительно, я уже обо всем договорился. Еще несколько дел – особых, специально отобранных дел, не тех, вы понимаете, которые сами подворачиваются, – только те проблемы, которые привлекают лично меня. Доктор Бёртон усмехнулся: – Так оно и бывает. Всего одно-два дела, всего еще одно дело… и так далее. Прощальная гастроль примадонны – так будет и с вами, Пуаро! Он рассмеялся и медленно встал: дружелюбный, седовласый гном. – Подвиги Геракла не для вас, – сказал ученый. – Для вас – подвиги любви. Вы увидите, прав ли я. Держу пари, что через двенадцать месяцев вы все еще будете здесь, а кабачки, – он содрогнулся, – по-прежнему останутся кабачками. Доктор Бёртон покинул хозяина дома, оставив его в скупо обставленной прямоугольной комнате. Он покидает эти страницы и больше не вернется. Нас интересует только то, что он оставил после себя, а оставил он Идею. Ибо после его ухода Эркюль Пуаро снова медленно сел, как человек во сне, и прошептал: – Подвиги Геракла… Да, это идея… На следующий день Пуаро можно было увидеть листающим большой том в телячьей коже и другие, более тонкие книги. Иногда он быстро заглядывал в различные листы бумаги с напечатанным на машинке текстом. Его секретарша, мисс Лемон, получила задание собрать сведения о Геракле и представить их ему. Без всякого интереса (она не принадлежала к тем людям, которые задают вопрос «зачем?»), но весьма эффективно мисс Лемон выполнила задание. Эркюль Пуаро с головой погрузился в сбивающее с толку море античных мифов, проявляя особый интерес к «Гераклу, прославленному герою, который после смерти занял место среди богов, и ему оказывали божественные почести». Вначале все шло хорошо, но постепенно он погружался все глубже. В течение двух часов Пуаро прилежно читал, делал пометки, хмурился, сверялся со своими листочками и с другими справочниками. В конце концов он откинулся на спинку кресла и покачал головой. Настроение предыдущего вечера исчезло. Что за люди! Возьмем этого Геракла – этого героя… Герой, в самом деле! Кем он был, как не крупным мускулистым существом с низким интеллектом и преступными наклонностями? Геракл напомнил Пуаро некоего Адольфа Дюрана, мясника, которого судили в Лионе в 1895 году, – тот был силен как бык и убил нескольких детей. Защита настаивала на эпилепсии (которой он, несомненно, страдал, хотя в тяжелой форме или в легкой – это было предметом обсуждения в течение нескольких дней). Этот древний Геракл, вероятно, страдал ею в тяжелой форме. Нет, покачал головой Пуаро, если древние греки так представляли себе героя, то по современным меркам это никуда не годится. Весь этот античный пантеон его шокировал. Эти боги и богини… по-видимому, у них было много разных имен, как у современного преступника. Действительно, они казались определенно преступными типами. Пьянство, дебоши, кровосмешение, насилие, грабежи, убийства и кляузы – достаточно, чтобы у следственных и судебных органов постоянно была работа. Никакой нормальной семейной жизни. Никакого порядка, никакого метода. Даже в их преступлениях – ни порядка, ни метода! – Геракл, в самом деле! – произнес Эркюль Пуаро, поднимаясь с кресла разочарованный. Он с одобрением огляделся. Квадратная комната с добротной квадратной современной мебелью. Даже с хорошей современной скульптурой, изображающей один куб, поставленный на другой, а над ним – геометрическая фигура из медной проволоки. А посередине этой сверкающей, упорядоченной комнаты – он сам! Пуаро посмотрел на себя в зеркало. Вот современный Геракл, весьма отличающийся от того неприятного изображения обнаженной фигуры с рельефными мускулами, потрясающей дубинкой. Вместо него – маленькая, компактная фигурка, одетая в подобающую городскую одежду, с усами – с такими усами, какие Геракл и не мечтал отрастить, – пышными, но изысканными. И все же между этим Эркюлем Пуаро и Гераклом из древнегреческих мифов было одно сходство. Оба они, несомненно, служили орудием избавления мира от бедствий. Каждого из них можно было назвать благодетелем того общества, в котором он жил… Что сказал доктор Бёртон вчера вечером, когда уходил? «Подвиги Геракла не для вас…» А вот тут он ошибался, это древнее ископаемое. Геракл должен снова совершить свои подвиги – современный Геракл. Своеобразное и забавное сравнение! За время, оставшееся до его окончательного ухода в отставку, он возьмется за двенадцать дел, не больше и не меньше. И эти двенадцать дел следует отобрать по их сходству с двенадцатью подвигами древнего Геракла. Да, это будет не только забавно, это будет артистично, это будет одухотворенно… Пуаро взял «Словарь античной литературы» и еще раз погрузился в мифы Древней Греции. Он не собирался слишком точно следовать своему прототипу. Не должно быть никаких женщин, никакой туники Несса. Подвиги, и только подвиги. Значит, первый подвиг – это немейский лев. – Немейский лев, – повторил Пуаро, пробуя эти слова на язык. Естественно, он не надеялся, что появится дело, связанное со львом из плоти и крови. Было бы слишком большим совпадением, если б к нему обратился директор зоосада и попросил решить проблему с участием настоящего льва. Нет, здесь должны участвовать символы. Первое дело должно касаться какого-нибудь известного общественного деятеля, оно должно быть сенсационным и иметь первостепенную важность! Какой-нибудь выдающийся преступник или, наоборот, человек, который является львом в глазах общества. Какой-нибудь известный писатель, или политик, или художник – или даже член королевской семьи? Ему понравилась идея о члене королевской семьи… Он не будет спешить. Он подождет, подождет этого чрезвычайно важного дела, которое станет первым из назначенных им себе Подвигов. Подвиг первый Немейский лев I – Есть что-нибудь интересное сегодня утром, мисс Лемон? – спросил Пуаро, входя в комнату на следующее утро. Он доверял мисс Лемон. Она была женщиной, лишенной воображения, но наделенной инстинктом. Все, что мисс Лемон считала стоящим внимания, обычно стоило внимания. Она была прирожденной секретаршей. – Ничего особенного, месье Пуаро. Есть всего одно письмо, которое, по-моему, может вас заинтересовать. Я положила его сверху. – И что за письмо? – Он с любопытством шагнул вперед. – Оно от человека, который хочет, чтобы вы расследовали исчезновение собаки-пекинеса его жены. Пуаро замер, уже подняв ногу для следующего шага. И с горьким упреком взглянул на мисс Лемон. Она, не заметив этого, уже начала печатать. Эта женщина печатала со скоростью и точностью новейшего танка. Пуаро был потрясен, потрясен и обижен. Мисс Лемон, компетентная мисс Лемон, его подвела! И это после того сна, который приснился ему прошлой ночью… Он покидал Букингемский дворец, получив личную благодарность Его Величества, как раз когда королевский камердинер вошел с утренним шоколадом! Слова уже готовы были сорваться с его губ – остроумные, едкие слова. Но он не произнес их, так как мисс Лемон громко и ловко стучала по клавишам и не услышала бы его. С недовольным ворчанием он взял верхнее письмо из маленькой стопки, лежащей на краю письменного стола. Да, оно было именно таким, как сказала мисс Лемон, – краткая, неучтивая, деловая просьба. Тема – похищение собаки породы пекинес. Одного из этих избалованных, пучеглазых домашних любимцев богатых женщин. Эркюль Пуаро кривил губы, читая письмо. В нем не было ничего необычного. Ничего из ряда вон выходящего, кроме… Да-да, кроме одной детали. Мисс Лемон права. В одной маленькой детали действительно было нечто необычное. Пуаро сел, затем медленно и внимательно перечитал письмо. Это было не то дело, которое ему нужно. Не то дело, которое он себе обещал. Его ни в каком смысле нельзя было считать значительным делом, оно было крайне незначительным. Оно не было – и в этом заключалось главное возражение, – оно не было настоящим подвигом Геракла. Но, к сожалению, ему стало любопытно… Да, ему стало любопытно… Он повысил голос, чтобы мисс Лемон услышала его за стуком своей машинки. – Позвоните сэру Джозефу Хоггину, – распорядился он, – и договоритесь для меня о встрече в его офисе, как он предлагает. Как обычно, мисс Лемон была права. * * * – Я человек простой, мистер Пуаро, – сказал сэр Джозеф Хоггин. Эркюль Пуаро сделал правой рукой неопределенный жест. Он выражал (если б вы предпочли придать ему такой смысл) восхищение большими успехами в карьере сэра Джозефа и его скромностью, выраженной таким определением, данным им самому себе. Его также можно было истолковать как любезное отрицание такого утверждения. Во всяком случае, он не выдавал мысли, которая в тот момент занимала главенствующее положение в мозгу у Эркюля Пуаро: что сэр Джозеф, несомненно, не отличается красотой. Сыщик критическим взглядом окинул второй подбородок, маленькие поросячьи глазки, нос картошкой и рот с поджатыми губами. Весь облик собеседника напоминал ему о ком-то или о чем-то, но он пока не мог вспомнить, кто это был или что это было. Что-то смутно зашевелилось в его памяти. Давным-давно… в Бельгии… это имело отношение к мылу… А сэр Джозеф продолжал: – Я не признаю никаких экивоков. Всегда говорю напрямик. Большинство людей, мистер Пуаро, бросили бы это дело. Списали бы его, как невозвращенный долг, и забыли о нем. Но это не для Джозефа Хоггина. Я богатый человек – и, так сказать, двести фунтов для меня ничего не значат… Пуаро быстро прервал его: – Я вас поздравляю. – А? Сэр Джозеф замолчал. Его маленькие глазки еще больше прищурились. Наконец он резко произнес: – Я не хочу сказать, что имею привычку разбрасываться деньгами. Я плачу за то, что мне нужно. Но плачу рыночную стоимость – не больше. – Вы знаете, что я беру большой гонорар? – спросил Пуаро. – Да-да. Но это дело очень небольшое, – ответил сэр Джозеф и хитро посмотрел на него. Эркюль Пуаро пожал плечами: – Я не торгуюсь. Я – эксперт. За услуги эксперта нужно платить. Сэр Джозеф откровенно сказал: – Я знаю, что вы самый лучший в подобных делах. Я навел справки, и мне сказали, что вы самый лучший из имеющихся специалистов. Я намерен добраться до самого дна этого дела и не пожалею никаких расходов. Вот почему я попросил вас приехать ко мне. – Вам повезло, – заметил Пуаро. – А? – снова произнес сэр Джозеф. – Очень повезло, – твердо произнес сыщик. – Скажу без ложной скромности: я достиг вершины своей карьеры. Очень скоро я намерен уйти на покой – поселиться в деревне, иногда путешествовать, чтобы повидать мир, а также, возможно, возделывать свой сад, обратив особое внимание на улучшение сорта кабачков. Великолепные овощи, но им недостает аромата… Однако дело не в этом. Я просто хотел объяснить, что перед отставкой я поставил себе определенную задачу. Я решил взяться за двенадцать дел – не больше и не меньше. Совершить самостоятельно назначенные себе «подвиги Геракла», если можно их так назвать. Ваше дело, сэр Джозеф, – первое из двенадцати. К нему меня привлекла его поразительная незначительность. – Значительность? – Незначительность, я сказал. Меня привлекали к расследованию различных дел: убийств, необъяснимых смертей, грабежей, краж драгоценностей. Но впервые меня попросили применить мой талант, чтобы раскрыть похищение пекинеса. – Вы меня удивляете! – проворчал сэр Джозеф. – Я считал, что к вам без конца пристают женщины с просьбами найти своих любимых собачек. – Да, конечно. Но впервые меня нанимает по такому делу супруг. Маленькие глазки сэра Джозефа прищурились; он с уважением посмотрел на Пуаро. – Я начинаю понимать, почему мне вас рекомендовали. Вы хитрый человек, мистер Пуаро. Сыщик тихо произнес: – Прошу вас теперь изложить мне факты этого дела. Когда исчезла собака? – Ровно неделю назад. – И ваша жена теперь просто вне себя, я полагаю? Сэр Джозеф удивленно посмотрел на него: – Вы не понимаете. Собаку вернули. – Вернули? Тогда, позвольте спросить, какова моя роль в этом деле? Хоггин сильно покраснел. – Потому что будь я проклят, если дам себя обжулить! Послушайте, мистер Пуаро, я вам расскажу всю эту историю. Пса украли неделю назад – стащили в Кенсингтонском саду, где он гулял с компаньонкой моей жены. На следующий день у жены потребовали двести фунтов. Подумать только – двести фунтов! За этого проклятого, вечно тявкающего маленького негодяя, который вечно лезет под ноги! – Вы, естественно, не одобрили выплату такой суммы? – уточнил Пуаро. – Конечно, не одобрил… вернее, не одобрил бы, если б что-то об этом знал! Милли – моя жена – хорошо это понимала. Она ничего не сказала мне. Просто отослала деньги – в купюрах по одному фунту, как потребовали, – на указанный адрес. – И собаку вернули? – Да. В тот же вечер раздался звонок в дверь, и этот маленький негодяй сидел на пороге. И вокруг не было ни души. – Прекрасно. Продолжайте. – Потом, конечно, Милли призналась, что она сделала, и я немного вышел из себя. Однако через какое-то время успокоился. В конце концов, все уже было сделано, и нельзя требовать от женщины, чтобы она проявила здравый смысл. Смею сказать, я так и оставил бы все это, если б не встретил в клубе старого Сэмюэлсона. – Да? – Будь все проклято, это, должно быть, настоящее мошенничество! Точно то же самое случилось и с ним. Триста фунтов они выманили у его жены! Ну, это было уже слишком. Я решил, что негодяев нужно остановить. И послал за вами. – Но, несомненно, сэр Джозеф, правильнее – и намного дешевле – было бы послать за полицией? Хоггин потер нос. – Вы женаты, мистер Пуаро? – Увы, – ответил сыщик. – Не имею этого счастья. – Гм, – хмыкнул сэр Джозеф. – Не знаю, как насчет счастья, но если б вы были женаты, то знали бы, что женщины – странные создания. Моя жена устроила истерику при одном упоминании о полиции: она вбила себе в голову, что с ее драгоценным Шань Туном что-нибудь случится, если я к ним обращусь. И слышать об этом не хотела; и могу сказать, что ей не слишком понравилась даже идея пригласить вас. Но я держался твердо, и она в конце концов сдалась. Однако имейте в виду, ей это не нравится. – Ситуация, как я вижу, деликатная, – мягко произнес Пуаро. – Может быть, я могу побеседовать с вашей женой и узнать дальнейшие подробности от нее, одновременно заверив ее в том, что ее собаке ничего не грозит? Сэр Джозеф кивнул и, встав, сказал: – Я сейчас же отвезу вас на машине. II В большой, жарко натопленной, красиво обставленной гостиной сидели две женщины. Когда вошли сэр Джозеф и Эркюль Пуаро, маленький пекинес бросился вперед с яростным лаем и завертелся в опасной близости от щиколоток Пуаро. – Шань, Шань, иди сюда. Иди к маме, красавчик… Возьмите его на руки, мисс Карнаби. Вторая женщина поспешно подошла, а Эркюль Пуаро пробормотал: – Действительно, настоящий лев. Слегка задыхаясь, захватившая в плен Шань Туна женщина согласилась с ним: – Да, правда, он такой хороший сторожевой пес… Ничего и никого не боится. Умный мальчик. Представив женщинам Пуаро, сэр Джозеф сказал: – Ну, мистер Пуаро, я вас покину, чтобы вы могли работать. И, коротко кивнув, он вышел из комнаты. Леди Хоггин была полной женщиной, раздражительной на вид, с окрашенными хной рыжими волосами. Ее компаньонка, суетливая мисс Карнаби, пухлое, дружелюбное создание лет сорока-пятидесяти, с большой почтительностью относилась к леди Хоггин и явно боялась ее до смерти. – А теперь расскажите мне, леди Хоггин, обо всех обстоятельствах этого чудовищного преступления, – предложил Пуаро. Женщина вспыхнула: – Я очень рада, что вы это сказали, мистер Пуаро. Потому что это настоящее преступление. Пекинесы ужасно чувствительны, как дети. Бедняжка Шань Тун мог умереть от одного испуга. Мисс Карнаби, слегка задыхаясь, поддержала ее: – Да, это было безнравственно, безнравственно! – Сообщите мне факты, прошу вас. – Ну, вот как это было. Шань Тун гулял в парке с мисс Карнаби… – Ох да, это была целиком моя вина, – подхватила компаньонка. – Как я могла быть такой глупой, такой беспечной… – Не хочу вас упрекать, мисс Карнаби, – ядовито сказала леди Хоггин, – но я действительно считаю, что вы могли бы проявить большую бдительность. Пуаро перевел взгляд на компаньонку: – Что произошло? Мисс Карнаби разразилась многословной и взволнованной речью: – Ну, это было ужасно необычно! Мы прошлись вдоль клумб – Шань Тун был на поводке, разумеется, он уже немного побегал по травке, – и я только собиралась повернуть обратно и отправиться домой, как мое внимание привлек младенец в коляске. Такой милый младенец, он улыбался мне, прелестные розовые щечки и такие кудряшки… Я просто не могла устоять и не заговорить с няней, не спросить, сколько ему. Она сказала – семнадцать месяцев, и я уверена, я поговорила с ней всего минуту или две, а потом вдруг посмотрела вниз, и Шаня там уже не было. Поводок просто перерезали… – Если б вы с должным вниманием относились к своим обязанностям, – заметила леди Хоггин, – никто не смог бы подкрасться и перерезать этот поводок. Кажется, мисс Карнаби готова была расплакаться. Пуаро поспешно вмешался: – И что произошло дальше? – Ну, конечно, я искала повсюду. И звала! Я спросила смотрителя парка, не видел ли он человека, несущего пекинеса, но смотритель не заметил ничего подобного. Я не знала, что делать, и продолжала искать, но в конце концов мне пришлось вернуться домой… Тут мисс Карнаби замолчала. Пуаро хорошо представил себе сцену, которая ждала ее дома. – А потом вы получили письмо? – спросил он. Рассказ продолжила леди Хоггин: – С первой почтой на следующее утро. В нем говорилось, что, если я хочу увидеть Шань Туна живым, я должна послать двести фунтов в однофунтовых банкнотах в незарегистрированной посылке на имя капитана Кёртиса по адресу Блумсбери-Роуд-сквер, тридцать восемь. И если деньги будут помечены полицией или мы сообщим полиции, тогда Шань Туну отрежут уши и хвост! Мисс Карнаби зашмыгала носом. – Какой ужас! – пробормотала она. – Как люди могут быть такими извергами! Леди Хоггин продолжила: – В нем было сказано, что, если я отправлю деньги сразу же, Шань Туна вернут в тот же вечер живым и невредимым, но если… если я потом пойду в полицию, именно Шань Тун за это поплатится… Мисс Карнаби прошептала сквозь слезы: – О господи, я так боюсь этого даже сейчас… Конечно, месье Пуаро – не совсем полицейский… – Поэтому вы понимаете, мистер Пуаро, – с тревогой сказала леди Хоггин, – вам придется быть очень осторожным. Сыщик быстро ее успокоил: – Но я ведь не из полиции. Я наведу справки очень тихо, очень тактично. Можете быть уверены, леди Хоггин, что Шань Туну ничего не грозит. Это я вам гарантирую. Обе дамы, казалось, почувствовали облегчение, услышав это волшебное слово. – У вас есть это письмо? – продолжил Пуаро. Леди Хоггин покачала головой: – Нет, мне было велено вложить его в пакет с деньгами. – Вы так и сделали? – Да. – Гм… жалко. Мисс Карнаби весело сказала: – Но у меня остался собачий поводок. Принести его? Она вышла из комнаты. Пуаро воспользовался ее отсутствием, чтобы задать несколько относящихся к делу вопросов. – Эйми Карнаби?.. О, с ней все в порядке. Добрая душа, хоть и глупая, конечно. У меня было несколько компаньонок, и все они были полными дурами. Но Эйми предана Шань Туну, и она была очень расстроена всем этим происшествием – и не зря: болтала с гуляющими в парке няньками и не обращала внимания на моего маленького любимца! Эти старые девы все одинаковы – превращаются в идиоток при виде младенцев! Нет, я совершенно уверена, что она не имеет к этому никакого отношения. – Это кажется мне маловероятным, – согласился Пуаро. – Но так как собака исчезла, когда она ее выгуливала, следует быть совершенно уверенным в ее честности. Она давно у вас работает? – Почти год. У нее были отличные рекомендации. Она работала у старой леди Хартингфилд до ее смерти… по-моему, лет десять. А после этого некоторое время ухаживала за сестрой-инвалидом. Она превосходное существо – но полная дура, как я уже сказала. Эйми Карнаби вернулась через минуту, запыхавшись, и со всей торжественностью вручила Пуаро разрезанный собачий поводок, с надеждой глядя на сыщика. Эркюль Пуаро внимательно его осмотрел. – Mais oui[7 - Ну да (фр.).], – сказал он. – Он перерезан, без сомнения. Две женщины с надеждой ждали. – Я его возьму, – сказал сыщик и торжественно положил поводок в карман. У обеих женщин вырвался вздох облегчения. Он явно сделал то, что от него ожидали. III Эркюль Пуаро не привык оставлять что-то непроверенным. Хотя на первый взгляд вероятность того, что мисс Карнаби окажется не такой глупой и бестолковой женщиной, какой выглядит, была невелика, Пуаро тем не менее удалось поговорить с довольно неприятной дамой, племянницей покойной леди Хартингфилд. – Эта Карнаби? – спросила мисс Малтраверс. – Конечно, очень хорошо ее помню. Она добрая душа и полностью устраивала тетю Джулию. Очень любит собак и отлично читает вслух. К тому же тактична, никогда не спорит с инвалидом… Что с ней случилось? Надеюсь, ничего плохого. Я дала ей рекомендацию примерно год назад, для какой-то женщины, ее имя начинается с буквы «Х»… Пуаро поспешно объяснил, что мисс Карнаби все еще на прежней работе. Были небольшие неприятности, сказал он, связанные с пропавшей собакой. – Эйми Карнаби очень любит собак. У моей тети был пекинес. Она оставила его мисс Карнаби, когда умерла, и та очень его любила. Думаю, она очень горевала, когда собачка умерла… О да, она добрая душа. Конечно, ее не назовешь интеллектуалкой… Эркюль Пуаро согласился, что мисс Карнаби, вероятно, нельзя назвать интеллектуальной личностью. Его следующим шагом было найти смотрителя парка, с которым мисс Карнаби разговаривала в тот роковой день. Это не представило большой трудности. Смотритель запомнил тот инцидент. – Дама средних лет, довольно полная; она была очень взволнована – потеряла своего пекинеса… Ее внешность мне хорошо знакома: она почти каждый день приводит сюда этого пса. Я видел, как она пришла с ним… Да, так эта дама была необычайно взволнована, когда потеряла его. Прибежала ко мне и спросила, не видел ли я кого-нибудь с таким пекинесом… Что за странный вопрос! Могу вам сказать, что здесь полно собак всевозможных пород: терьеры, пекинесы, таксы, даже борзые, каких только нет… Вряд ли я отличил бы одного пекинеса от другого. Эркюль Пуаро задумчиво кивнул и отправился на Блумсбери-Роуд-сквер, 38. Дома номер 38, 39 и 40 вместе были объединены под названием «Частный отель „Балаклава“». Пуаро поднялся по ступенькам и распахнул входную дверь. Внутри его приветствовал сумрак и запах вареной капусты, смешанный с оставшимся после завтрака запахом копченой селедки. Слева от сыщика стоял стол из красного дерева с печального вида хризантемой в горшке. Над столом висела большая, обитая сукном полка, куда клали письма. Пуаро несколько минут задумчиво смотрел на эту полку, потом толкнул дверь справа. Она вела в помещение вроде гостиной, с маленькими столиками и так называемыми мягкими креслами, обтянутыми кретоном с унылым узором. Три пожилые дамы и один сурового вида старый джентльмен подняли головы и с ненавистью уставились на незваного пришельца. Эркюль Пуаро покраснел и удалился. Он пошел дальше по коридору и подошел к лестнице. Направо коридор под прямым углом вел, очевидно, в столовую. Немного дальше по этому коридору была дверь с надписью «Офис». Пуаро постучал в нее. Не получив ответа, он открыл дверь и заглянул внутрь. В комнате стоял большой письменный стол, заваленный бумагами, но никого не было видно. Сыщик вышел, снова закрыл дверь и вошел в столовую. Грустного вида девушка в грязном переднике шаркающей походкой ходила по комнате с корзинкой ножей и вилок, которые выкладывала на столики. – Простите, – извинился Эркюль Пуаро, – но не могу ли я видеть заведующую? Девушка взглянула на него тусклыми глазами и ответила: – Не знаю, эт точно. – В офисе никого нет, – сказал Пуаро. – Ну, я не знаю, где она может быть, эт точно. – Может быть, – терпеливо и настойчиво произнес сыщик, – вы можете это выяснить? – Ну, посмотрим, что я смогу сделать. Пуаро поблагодарил ее и снова вышел в прихожую, не рискуя встретить злобные взгляды обитателей гостиной. Он смотрел на обитую сукном стойку для писем, когда шуршание и сильный запах девонширских фиалок возвестили о появлении заведующей. Миссис Харт была сама любезность. – Мне так жаль, что вы не нашли меня в офисе, – воскликнула она. – Вы спрашивали комнаты? – Не совсем так, – тихо ответил Эркюль Пуаро. – Я хотел узнать, не проживал ли здесь недавно один из моих друзей. Некий капитан Кёртис. – Кёртис! – воскликнула миссис Харт. – Капитан Кёртис? Погодите, где я слышала это имя? Пуаро ей не помог. Она раздраженно покачала головой. – Значит, у вас здесь не живет капитан Кёртис? – уточнил сыщик. – В последнее время – точно нет. И все-таки, знаете, это имя мне, безусловно, знакомо… Вы можете описать своего друга? – Это было бы сложно. Полагаю, – продолжал он, – иногда бывает так, что сюда приходят письма на имя людей, которые фактически не живут здесь? – Конечно, такое случается. – Что вы делаете с такими письмами? – Ну, мы храним их некоторое время… Понимаете, это может означать, что данный человек скоро приедет сюда. Конечно, если письмо или посылка здесь уже долго, невостребованные, их возвращают на почту. Эркюль Пуаро задумчиво кивнул: – Я понимаю. – И прибавил: – Дело в том, что я послал моему другу сюда письмо… Лицо миссис Харт прояснилось. – Это все объясняет. Я, должно быть, заметила это имя на конверте. Но у нас останавливается или бывает проездом так много бывших военных… Сейчас посмотрю. – Она глянула на полку. – Его сейчас там нет, – сказал Эркюль Пуаро. – Наверное, его вернули почтальону. Мне очень жаль. Ничего важного, надеюсь? – Нет-нет, письмо было совсем не важное. Когда он пошел к выходу, миссис Харт, окутанная своим резким запахом фиалок, последовала за ним: – Если ваш друг приедет… – Это очень маловероятно. Должно быть, я ошибся. – Наши расценки, – сказала миссис Харт, – весьма умеренные. В стоимость номера входит кофе после обеда. Я бы хотела, чтобы вы взглянули на пару наших номеров… Эркюль Пуаро с трудом спасся бегством. IV Гостиная миссис Сэмюэлсон была более просторной, более богато обставленной, и центральное отопление в ней было включено на еще большую мощность, чем у леди Хоггин. Эркюль Пуаро с трудом пробирался среди позолоченных столиков и больших скульптур. Миссис Сэмюэлсон ростом была выше леди Хоггин, и ее волосы были обесцвечены перекисью водорода. Ее пекинеса звали Нанки Пу. Его выпученные глазки с вызовом смотрели на Эркюля Пуаро. Мисс Кебл, компаньонка миссис Сэмюэлсон, оказалась худой и тощей в тех местах, где мисс Карнаби была пухлой, но она так же много говорила и слегка задыхалась. Ее тоже обвинили в исчезновении Нанки Пу. – Но, правда, мистер Пуаро, это было совершенно удивительно. Все случилось в одну секунду. У входа в «Хэрродс»[8 - «Хэрродс» – самый известный универмаг Лондона.]. Одна няня спросила у меня, который час… – Няня? – перебил ее Пуаро. – Больничная няня? – Нет-нет, няня ребенка. И малыш у нее такой славный! Просто прелесть! Такие милые розовые щечки… Говорят, младенцы в Лондоне не выглядят здоровыми, но я уверена… – Элен, – одернула ее миссис Сэмюэлсон. Мисс Кебл покраснела, запнулась и умолкла. Миссис Сэмюэлсон колко сказала: – И пока мисс Кебл склонялась над детской коляской, которая не имела к ней никакого отношения, этот наглый негодяй перерезал поводок Нанки Пу и ушел с ним. Мисс Кебл пробормотала сквозь слезы: – Все произошло в одну секунду. Я оглянулась, а дорогой мальчик исчез, у меня в руке остался только обрывок поводка… Может быть, вы хотите посмотреть на поводок, мистер Пуаро? – Ничуть, – поспешно возразил сыщик. У него не было намерения собирать коллекцию перерезанных собачьих поводков. – Как я понимаю, – продолжал он, – вскоре после этого вы получили письмо… История развивалась точно так же, как и первая: письмо, угрозы отрезать уши и хвост Нанки Пу. Только два момента отличались: потребовали другую сумму денег – 300 фунтов – и указали другой адрес, на который ее нужно будет послать. На этот раз – коммандеру Блэкли, в отель «Хэррингтон», Кенсингтон, Клонмел-Гарденс, 76. Миссис Сэмюэлсон продолжала: – Когда Нанки Пу благополучно вернулся домой, я сама пошла туда, мистер Пуаро. В конце концов, триста фунтов – это триста фунтов. – Несомненно. – Самое первое, что я увидела, было мое письмо с деньгами на чем-то вроде стойки в холле. Пока ждала хозяйку, я сунула его в свою сумку. К сожалению… – К сожалению, – перебил Пуаро, – когда вы его открыли, в нем оказались только чистые листы бумаги. – Откуда вы знаете? – Миссис Сэмюэлсон в изумлении посмотрела на него. Сыщик пожал плечами: – Очевидно, chere madame[9 - Дорогая мадам (фр.).], вор непременно забрал бы деньги до того, как вернул собаку. Затем он заменил банкноты чистой бумагой и вернул письмо на полку, чтобы его отсутствие не заметили. – Там никогда не останавливался человек по имени коммандер Блэкли. Пуаро улыбнулся. – И конечно, мой муж был очень возмущен всей этой историей. Он просто вышел из себя от ярости! – Вы не… э… проконсультировались с ним перед тем, как отправили деньги? – осторожно спросил Пуаро. – Конечно, нет, – решительно ответила миссис Сэмюэлсон. Пуаро вопросительно посмотрел на нее. – Я бы не стала так рисковать, – объяснила дама. – Мужчины столь странно ведут себя, когда речь идет о деньгах… Джейкоб стал бы настаивать, чтобы мы обратились в полицию. Я не могла так рисковать. Мой бедный дорогой Нанки Пу… С ним могло случиться все что угодно! Конечно, потом мне пришлось сказать мужу, потому что я должна была объяснить, почему у меня перерасход в банке. – Именно так, именно так, – пробормотал Пуаро. – И я никогда не видела его таким сердитым. Мужчины, – сказала миссис Сэмюэлсон, поправляя свой красивый бриллиантовый браслет и поворачивая кольца на пальцах, – только о деньгах и думают. V Эркюль Пуаро поднялся на лифте в офис к сэру Джозефу Хоггину. Он передал свою карточку, и ему сообщили, что сэр Джозеф в данный момент занят, но скоро его примет. Наконец из кабинета сэра Джозефа выплыла высокомерная блондинка с охапкой бумаг. Проходя мимо, она бросила на своеобразного маленького человека презрительный взгляд. Сэр Джозеф сидел за громадным письменным столом из красного дерева. На его подбородке виднелся след губной помады. – Ну, мистер Пуаро, садитесь. У вас есть для меня новости? – Все это дело отличается приятной простотой. В каждом случае деньги посылали в один из частных отелей или в меблированные комнаты, где нет швейцара и дежурного администратора и где сменяется множество постояльцев, среди которых довольно много бывших военных. Нет ничего легче – для кого угодно, – чем войти туда, забрать письмо с полки и либо унести его, либо вынуть из него деньги и заменить их простой бумагой. Следовательно, в любом случае след резко упирается в стену. – Вы хотите сказать, что понятия не имеете, кто этот человек? – У меня есть определенные мысли, да. Потребуется несколько дней, чтобы их проверить. Сэр Джозеф с любопытством посмотрел на него. – Хорошая работа. Тогда, когда вам будет о чем мне сообщить… – Я приду с этим к вам домой. – Если вы доберетесь до самой сути дела, это будет очень хорошая работа, – заключил сэр Джозеф. – Вопрос о неудаче не стоит, – ответил сыщик. – У Эркюля Пуаро неудач не бывает. Сэр Джозеф Хоггин посмотрел на маленького человечка и улыбнулся. – Уверены в себе, а? – спросил он. – Для этого есть все основания. – Ладно, ладно. – Сэр Джозеф откинулся на спинку стула. – Гордыня до добра не доводит, как вам известно. VI Сидя у электрического обогревателя и ощущая удовлетворение от аккуратного геометрического узора решетки, Эркюль Пуаро инструктировал своего камердинера, мастера на все руки. – Вы понимаете, Джордж? – Полностью, сэр. – Вероятнее всего, квартира или маленький дом. И он будет находиться в границах определенного района. К югу от парка, к востоку от Кенсингтонской церкви, к западу от Кенсингтонских казарм и к северу от Фулхэм-роуд. – Я все понял, сэр. – Любопытное дельце, – пробормотал Пуаро. – Здесь все свидетельствует о явном таланте организатора. И здесь есть, конечно, удивительная незаметность главного актера – самого «немейского льва», если я могу его так обозначить. Да, интересное дельце… Я мог бы пожелать себе большей симпатии к своему клиенту, но он, к несчастью, очень похож на одного фабриканта мыла из Льежа, который отравил свою жену, чтобы жениться на блондинке-секретарше. Одно из моих первых успешных дел. Джордж покачал головой и мрачно сказал: – Эти блондинки, сэр, от них много неприятностей. VII Прошло три дня, и неоценимый Джордж доложил: – Вот адрес, сэр. Эркюль Пуаро взял протянутый ему клочок бумаги. – Отлично, мой добрый Джордж. А какой день недели? – По четвергам, сэр. – По четвергам… А сегодня четверг – очень удачно. Поэтому не нужно откладывать. Через двадцать минут Пуаро поднимался по лестнице мрачного многоквартирного дома на задворках небольшой улицы, выходящей на более фешенебельную улицу. Квартира номер 10 в Робинсон-мэншнс находилась на четвертом и последнем этаже, а лифт отсутствовал. Пуаро с трудом поднимался все выше и выше по узкой винтовой лестнице. На верхней площадке он остановился, чтобы отдышаться, и из-за двери квартиры номер 10 в тишине раздался новый звук: резкий лай собаки. Эркюль Пуаро с легкой улыбкой кивнул и нажал кнопку звонка квартиры номер 10. Лай зазвучал с удвоенной силой, к двери приближались шаги, она распахнулась… Мисс Эйми Карнаби отступила назад, ее рука взлетела к пышному бюсту. – Вы позволите мне войти? – спросил Пуаро и вошел, не дожидаясь ответа. Справа открытая дверь вела в гостиную, и он вошел. За ним, словно во сне, следовала мисс Карнаби. Комната оказалась очень маленькой и чересчур заставленной мебелью. Среди мебели можно было обнаружить человеческое существо – старую женщину, лежащую на диване, придвинутом к газовому камину. Когда вошел Пуаро, с дивана спрыгнул пекинес и, двинувшись вперед, еще несколько раз с подозрением гавкнул. – Ага, – произнес Пуаро. – Главный актер! Я тебя поздравляю, мой дружок. Он нагнулся, протягивая руку. Пес понюхал его, его умные глаза пристально смотрели в лицо человека. – Значит, вы знаете? – слабо прошептала мисс Карнаби. Эркюль Пуаро кивнул. – Да, знаю. – Он посмотрел на женщину на диване. – Ваша сестра, полагаю? – Да, – автоматически ответила мисс Карнаби. – Эмили, это… это мистер Пуаро. Эмили Карнаби охнула. – Огастес… – позвала Эйми. Пекинес посмотрел в ее сторону, вильнул хвостом, потом возобновил изучение руки Пуаро. Его хвост снова слабо шевельнулся. Сыщик осторожно поднял собачку на руки и сел, держа Огастеса на коленях. – Итак, я поймал немейского льва, – сказал он. – Моя задача выполнена. – Вы действительно все знаете? – спросила Эйми Карнаби сухим и жестким голосом. Пуаро снова кивнул: – Думаю, да. Вы организовали этот бизнес – с помощью Огастеса. Вы вели собаку своей хозяйки на обычную прогулку, приводили ее сюда и шли в парк с Огастесом. Смотритель парка видел вас вместе с пекинесом, как обычно. Та няня, если б когда-нибудь нашли эту девушку, тоже подтвердила бы, что с вами был пекинес, когда вы с нею разговаривали. Во время разговора вы перерезбли поводок, и Огастес, обученный вами, сразу же убегал – и бежал прямо домой. Через несколько минут вы поднимали тревогу и кричали, что собаку украли. Воцарилось молчание. Затем мисс Карнаби выпрямилась с достоинством, внушающим уважение, и сказала: – Да. Все это совершенно верно. Мне… мне нечего сказать. Женщина-инвалид, лежащая на диване, тихо заплакала. – Совсем нечего, мадемуазель? – спросил Пуаро. – Нечего, – ответила мисс Карнаби. – Я была воровкой, и теперь меня разоблачили. – Вам нечего сказать в свое собственное оправдание? – тихо уточнил сыщик. На белых щеках Эйми Карнаби внезапно проступили красные пятна. – Я… я не жалею о том, что сделала. Я думаю, вы добрый человек, мистер Пуаро, и что вы, возможно, поймете… Видите ли, я так ужасно боялась… – Боялись? – Да, наверное, джентльмену трудно это понять. Но, видите ли, я совсем не умная женщина, ничему не училась, я старею – и я так боюсь будущего… Я не смогла ничего отложить на черный день, да и как бы я смогла, ведь надо было ухаживать за Эмили… И когда я стану еще более старой и неловкой, я никому не буду нужна. Всем нужны более молодые и быстрые. Я… я знала много таких, как я: ты никому не нужна, и живешь в одной комнате, и не можешь позволить себе иметь камин и как-то согреться, и у тебя мало еды, и, в конце концов, ты даже не в состоянии платить за свою комнату… Есть, конечно, дома для престарелых, но попасть туда не так-то просто, если у тебя нет влиятельных друзей. А у меня их нет. Многие другие женщины в таком же положении, как и я: бедные компаньонки, необученные, бесполезные женщины, которым нечего ждать в будущем, кроме смертельного страха… Ее голос задрожал. – И поэтому некоторые из нас… объединились, и… я это придумала. Меня навел на эту мысль Огастес. Видите ли, для большинства людей один пекинес ничем не отличается от другого – точно так же, как для нас китайцы. В действительности, конечно, это смехотворно. Никто, кто в них разбирается, не мог бы принять Огастеса за Нанки Пу, или Шань Туна, или любого другого пекинеса. Во-первых, он гораздо умнее и намного красивее, но, как я сказала, для большинства людей пекинес – это просто пекинес. Огастес навел меня на эту мысль. И еще то обстоятельство, что так много богатых женщин заводят пекинесов… – Должно быть, это весьма прибыльный рэкет! – с легкой улыбкой произнес Пуаро. – Сколько человек в вашей… шайке? Или, возможно, мне лучше спросить, как часто ваши предприятия проходили успешно? Мисс Карнаби просто ответила: – Шань Тун был шестнадцатым. Эркюль Пуаро приподнял брови. – Я вас поздравляю. У вас, должно быть, просто отличная организация. – Эйми всегда была хорошим организатором, – сказала Эмили Карнаби. – Наш отец – он был викарием в Келлингтоне, в Эссексе, – всегда говорил, что Эйми просто гений планирования. Она всегда занималась организацией мероприятий, благотворительных базаров и тому подобного. Пуаро слегка поклонился: – Я согласен. В качестве преступницы, мадемуазель, вы в первых рядах. – Преступница! – воскликнула Эйми Карнаби. – О господи, наверное, так и есть… Но… но я никогда не чувствовала себя преступницей. – А кем вы себя чувствовали? – Конечно, вы совершенно правы. Я нарушала закон. Но, видите ли, как мне объяснить… Почти все эти женщины, которые нас нанимают, такие грубые и неприятные. Леди Хоггин, например… все равно, что она мне говорит. Недавно она сказала, что ее тоник имеет неприятный вкус, и практически обвинила меня в том, что я что-то в него подмешала. И тому подобные вещи. – Мисс Карнаби покраснела. – Это очень неприятно. А от того, что нельзя ничего ответить или возразить, еще обиднее, если вы меня понимаете. – Я вас понимаю, – согласился Эркюль Пуаро. – И видеть, как напрасно расходуются деньги, – это так огорчает… А сэр Джозеф, он иногда описывал свой удачный ход в Сити, который казался мне – конечно, я понимаю, что у меня женские мозги, я не разбираюсь в финансах – совершенно бесчестным. Понимаете, мистер Пуаро, все это… все это выбивало меня из колеи, и я думала, что отобрать немного денег у этих людей, которые даже не заметят их отсутствия и которые получили их не слишком честным путем, – ну, мне это не казалось нехорошим. – Современный Робин Гуд!.. – тихо пробормотал Пуаро. – Скажите мне, мисс Карнаби, вам когда-нибудь приходилось осуществлять те угрозы, о которых вы писали в своих письмах? – Угрозы? – Вам когда-нибудь приходилось увечить животных так, как вы описывали? Мисс Карнаби с ужасом посмотрела на него: – Разумеется, мне и в голову не приходило сделать что-то подобное! Это было просто… художественное преувеличение. – Очень художественное. И оно работало. – Конечно, я знала, что оно сработает. Я знаю, как бы сама отнеслась к угрозе в адрес Огастеса; и потом, мне ведь надо было сделать так, чтобы эти женщины ни о чем не рассказали своим мужьям, пока все не закончится. Этот план каждый раз прекрасно срабатывал. В девяти случаях из десяти письмо с деньгами отдавали компаньонке, чтобы та отнесла его на почту. Мы обычно вскрывали его с помощью пара, вынимали деньги и заменяли их бумагой. Один или два раза женщина отправила его сама. Тогда, конечно, компаньонке пришлось пойти в отель и взять письмо со стойки. Но это тоже было очень просто. – А какова роль няни? Это всегда была няня? – Ну, видите ли, мистер Пуаро, старые девы, как известно, до глупости сентиментально относятся к младенцам. Поэтому то, что они поглощены ребенком и ничего не замечают, выглядит естественным. Сыщик вздохнул: – Ваши психологические обоснования превосходны, у вас первоклассная организация, и вы к тому же очень хорошая актриса. Ваша актерская игра в тот день, когда я разговаривал с леди Хоггин, была безупречной. Никогда не думайте о себе плохо, мисс Карнаби. Возможно, вас можно назвать женщиной без образования, но с вашими мозгами и с вашей смелостью все в порядке. – И все же вы меня разоблачили, мистер Пуаро, – ответила Эйми со слабой улыбкой. – Только я. Это было неизбежно! Когда я беседовал с миссис Сэмюэлсон, я понял, что похищение Шань Туна – одно из целой серии. Я уже знал, что вам когда-то оставили в наследство пекинеса и что у вас есть сестра-инвалид. Мне нужно было лишь попросить своего неоценимого слугу поискать маленькую квартирку в определенном радиусе, где живет дама-инвалид с собакой пекинесом и сестрой, навещающей ее раз в неделю в свой выходной день. Это было просто. Эйми Карнаби выпрямилась. – Вы были очень добры. Это дает мне смелость попросить вас об одном одолжении. Я понимаю, что не могу избежать наказания за то, что я делала. Меня отправят в тюрьму, полагаю. Но если можно, месье Пуаро, мне бы хотелось избежать огласки. Это так огорчительно для Эмили и для тех немногих людей, которые знали нас в прежние времена… Наверное, невозможно сесть в тюрьму под чужим именем? Или очень нехорошо просить об этом? – Думаю, я смогу сделать больше. Но сначала я должен дать ясно понять одну вещь. Это вымогательство должно прекратиться. Собаки больше не должны исчезать. Со всем этим покончено! – Да! Ох, да! – И деньги, которые вы выманили у леди Хоггин, нужно вернуть. Эйми Карнаби пересекла комнату, открыла ящик бюро и вернулась с пачкой банкнот, которую вручила Пуаро. – Я сегодня собиралась внести их в общий фонд. Пуаро взял деньги и пересчитал их. Потом встал. – Думаю, мне удастся убедить сэра Джозефа не доводить дело до суда, мисс Карнаби. – О, месье Пуаро! Эйми Карнаби захлопала в ладоши. Эмили вскрикнула от радости. Огастес залаял и завилял хвостом. – Что касается тебя, дружок, – сказал Пуаро, обращаясь к нему, – есть одна вещь, которой ты мог бы со мной поделиться. Это твоя мантия невидимости, которая мне необходима. Во всех этих случаях никто ни на мгновение не заподозрил, что тут участвует вторая собака. Огастес обладает львиной шкурой невидимки. – Конечно, мистер Пуаро. Легенда гласит, что пекинесы когда-то были львами; и у них по-прежнему сердце льва! – Огастес, полагаю, и есть тот пес, которого оставила вам леди Хартингфилд и который якобы умер? Вы никогда не боялись, что он не дойдет домой один, сквозь уличное движение? – О нет, месье Пуаро, Огастес очень умный. Умеет правильно переходить дорогу… я хорошо его обучила. Он даже усвоил принцип одностороннего движения. – В таком случае, – сказал Эркюль Пуаро, – он превосходит большинство людей. VIII Сэр Джозеф принял сыщика в кабинете. – Ну, мистер Пуаро? Вы хвалились не напрасно? – Позвольте сначала задать вам вопрос, – сказал Эркюль Пуаро, усаживаясь. – Я знаю, кто преступник, и думаю, смогу представить достаточно доказательств, чтобы осудить этого человека. Но в этом случае я сомневаюсь, вернете ли вы когда-нибудь свои деньги. – Не получу своих денег? – Хоггин побагровел. Эркюль Пуаро продолжал: – Но я не полицейский. В данном случае я действую исключительно в ваших интересах. Думаю, я мог бы вернуть ваши деньги в целости, если не будет судебного преследования. – Э?.. – произнес сэр Джозеф. – Об этом надо немного поразмыслить. – Решение целиком зависит от вас. Строго говоря, я полагаю, что вам следует подать в суд, в интересах общества. Большинство людей так сказали бы. – Еще бы! – резко возразил Хоггин. – Ведь пропали не их деньги. Больше всего я ненавижу, когда меня надувают. Меня еще ни разу никто не надул безнаказанно. – Тогда что вы решаете? Сэр Джозеф стукнул кулаком по столу: – Я возьму деньги! Никто не скажет, что увел у меня двести фунтов моих денег. Эркюль Пуаро встал, подошел к письменному столу, выписал чек на двести фунтов и вручил его Хоггину. Тот слабым голосом произнес: – Ну, будь я проклят! Кто же этот человек, черт побери? Сыщик покачал головой: – Если вы принимаете эти деньги, вы не должны задавать вопросов. Сэр Джозеф сложил чек и положил его в карман. – Жаль. Но деньги – это главное. И сколько я вам должен, мистер Пуаро? – Мой гонорар будет небольшим. Это было, как я сказал, совершенно незначительное дело. – Он помолчал и прибавил: – В наши дни все мои дела – это дела об убийстве. Сэр Джозеф слегка вздрогнул. – Они, должно быть, интересны? – спросил он. – Иногда… Любопытно, вы напомнили мне о моем первом расследовании в Бельгии, много лет назад: главный подозреваемый был очень внешне похож на вас. Он был богатым мыловаром. Отравил жену, чтобы стать свободным и жениться на своей секретарше… Да, сходство поразительное… Слабый звук слетел с губ сэра Джозефа, они приобрели странный синий оттенок. Со щек сполз багровый румянец. Выпученные глаза уставились на Пуаро. Он почти сполз со своего кресла, затем дрожащей рукой полез в карман, достал чек и порвал его на кусочки. – Я его уничтожил, видите? Считайте это вашим гонораром. – О, но, сэр Джозеф, мой гонорар был бы совсем не так велик. – Это ничего. Оставьте его себе. – Я отошлю его достойному благотворительному обществу. – Посылайте куда хотите, черт побери. Пуаро подался вперед: – Думаю, вряд ли нужно говорить, сэр Джозеф, что в вашем положении разумно будет проявить крайнюю осмотрительность. – Вам незачем беспокоиться, – ответил Хоггин еле слышным голосом. – Я буду очень осмотрительным. Эркюль Пуаро ушел. Спускаясь по лестнице, он сказал себе: – Значит, я был прав. IX – Странно, у этого тоника совсем другой вкус, – сказала мужу леди Хоггин. – Он больше не горчит. Интересно почему? – Аптекарь, – проворчал сэр Джозеф. – Они такие невнимательные. Всякий раз делают лекарства по-другому. – Наверное, дело в этом, – с сомнением произнесла леди Хоггин. – Конечно, в этом. В чем же еще? – Тот человек что-то выяснил насчет Шань Туна? – Да. Он вернул мне мои деньги. – И кто это был? – Он не сказал. Очень сдержанный человек, этот Эркюль Пуаро. Но тебе нечего беспокоиться. – Он забавный человечек, правда? Сэр Джозеф слегка вздрогнул и искоса взглянул вверх, словно почувствовал присутствие Пуаро у себя за правым плечом. У него возникло такое впечатление, что он всегда будет его чувствовать. – Он умный и хитрый черт! – сказал Хоггин. И подумал про себя: «Грета может убираться к дьяволу! Я не собираюсь рисковать своей головой ради какой бы то ни было платиновой блондинки!» Х – Ох! Эйми Карнаби с изумлением смотрела на чек в двести фунтов. – Эмили! Эмили! – закричала она. – Ты только послушай! Дорогая мисс Карнаби! Разрешите мне сделать вклад в ваш достойный фонд перед тем, как он окончательно закроется. Искренне ваш     Эркюль Пуаро – Эйми, – сказала Эмили Карнаби, – тебе невероятно повезло. Подумай, где бы ты могла сейчас находиться. – В Уормвуд-Скраббз[10 - Лондонская тюрьма.] или в Холлоуэй[11 - Тюрьма для женщин и подростков в Лондоне.]? – пробормотала Эйми Карнаби. – Но все это теперь кончено, правда, Огастес? Больше никаких прогулок в парк с мамочкой или с ее подругами и маленькими ножничками… В ее глазах появилась глубоко спрятанная печаль. Она вздохнула: – Дорогой Огастес! Такая жалость. Он такой умный… Его можно научить чему угодно… Подвиг второй Лернейская гидра I Эркюль Пуаро ободряюще смотрел на сидящего напротив человека. Доктору Чарльзу Олдфилду было лет сорок. Его волосы слегка поседели на висках, голубые глаза выражали тревогу. Он немного сутулился и держался слегка неуверенно. Более того, казалось, ему трудно перейти к делу. – Я пришел к вам, месье Пуаро, – наконец сказал доктор, слегка заикаясь, – с довольно странной просьбой. И теперь, когда я уже здесь, мне страшно и хочется все отменить. Потому что, как я теперь хорошо понимаю, никто ничего не сможет с этим поделать. – Об этом вы должны предоставить судить мне. – Не знаю, почему я подумал, что, возможно… – тихо начал Олдфилд и умолк. – …Что я, возможно, сумею вам помочь? – закончил за него Пуаро. – Eh bien, возможно, сумею. Расскажите мне о вашей проблеме. Олдфилд выпрямился. Теперь сыщик заметил, какой у него изможденный вид. – Понимаете, нечего даже думать обращаться в полицию, – произнес доктор, и в его голосе звучала безнадежность. – Они ничего не смогут сделать. И все же – с каждым днем становится все хуже. Я… я не знаю, что делать. – Что становится хуже? – Слухи… О, это очень просто, месье Пуаро. Чуть больше года назад умерла моя жена. Несколько лет она была инвалидом. Они говорят, все говорят, что я ее убил, что я ее отравил. – Ага, – сказал Эркюль Пуаро. – А вы ее отравили? – Месье Пуаро! – Доктор Олдфилд вскочил на ноги. – Успокойтесь, – произнес сыщик. – И сядьте. Тогда будем считать, что вы не убивали свою жену. Но ваша практика, как я представляю себе, находится в сельском районе… – Да. Маркет-Лофборо, в Беркшире. Я всегда понимал, что это такой городок, где люди много сплетничают, но мне и в голову прийти не могло, что до такого дойдет. – Он чуть подвинул стул вперед. – Месье Пуаро, вы не можете себе представить, через что я прошел. Сначала я не понимал, что происходит. Я заметил, что люди ведут себя менее дружелюбно, что стараются избегать меня, но я списывал это на… мою недавнюю тяжелую утрату. Потом все стало более заметным. Даже на улице люди переходили на другую сторону, чтобы избежать разговора со мной. Моя практика сходит на нет. Куда бы ни шел, я слышу, как люди понижают голос, следят за мной недружелюбными глазами, а злобные языки шепотком льют яд. Я получил пару писем, мерзких писем… – Он сделал паузу, а потом продолжил: – И… и я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, как бороться с этой… с этой мерзкой сетью лжи и подозрений. Как можно опровергнуть то, что никогда не говорится прямо в лицо? Я бессилен, я в ловушке, и меня медленно и методично уничтожают. Пуаро задумчиво покачал головой. – Да. Слух – это действительно девятиглавая лернейская гидра, которую невозможно уничтожить, потому что, как только ей отрубят одну голову, на ее месте вырастают две других. – Вот именно, – сказал доктор Олдфилд. – Я ничего не могу поделать, ничего! Я пришел к вам как к последнему средству спасения, но не верю, что даже вы сможете что-то сделать. Эркюль Пуаро пару минут молчал. Потом сказал: – Я в этом не так уверен. Ваша проблема заинтересовала меня, доктор Олдфилд. Я хотел бы попробовать уничтожить это многоголовое чудовище. Прежде всего расскажите мне чуть больше о тех обстоятельствах, которые стали причиной этих злобных сплетен. Ваша жена умерла, вы сказали, чуть больше года назад. Какова была причина смерти? – Язва желудка. – Вскрытие проводили? – Нет. Она болела довольно длительное время. Пуаро кивнул: – А симптомы воспаления желудка и отравления мышьяком очень похожи – сегодня это всем известно. За последние десять лет было по крайней мере четыре сенсационных дела об убийстве, в каждом из которых жертву похоронили, ничего не заподозрив, и было выдано свидетельство о гастрите. Ваша жена была старше или моложе вас? – Она была на пять лет старше. – Как долго вы были женаты? – Пятнадцать лет. – Она оставила какую-нибудь собственность? – Да. Жена была довольно состоятельной женщиной. Она оставила примерно тридцать тысяч фунтов. – Весьма пристойная сумма… Она оставила ее вам? – Да. – Вы с вашей женой хорошо ладили? – Конечно. – Никаких ссор? Никаких сцен? – Ну… – Чарльз Олдфилд заколебался. – У моей жены был, как говорится, трудный характер. Она была инвалидом и очень заботилась о своем здоровье и поэтому капризничала, ей было трудно угодить. Бывали дни, когда, что бы я ни делал, все выходило не так. Пуаро кивнул: – А, да. Я знаю этот тип. Она, вероятно, жаловалась, что ее не ценят, что ею пренебрегают, что муж устал от нее и будет рад, когда она умрет… Выражение лица Олдфилда подтвердило правдивость предположения сыщика. С кривой усмешкой он ответил: – Вы точно все описали! – У нее была медсестра из больницы, которая ее обслуживала? Или компаньонка? Или преданная горничная? – Медсестра-компаньонка. Очень здравомыслящая и компетентная женщина. Я не думаю, чтобы она стала сплетничать. – Даже здравомыслящим и компетентным людям Господь дал язык, и они не всегда разумно им пользуются. Не сомневаюсь, что медсестра-компаньонка болтала лишнее! У вас есть все ингредиенты для начала захватывающего деревенского скандала… А теперь я задам вам еще один вопрос. Кто эта дама? – Я не понимаю. – Доктор Олдфилд покраснел от гнева. – Думаю, понимаете, – мягко сказал Пуаро. – Я вас спрашиваю: кто та дама, с которой связывают ваше имя? Доктор Олдфилд вскочил. Его лицо застыло и стало холодным. – Нет никакой дамы, замешанной в этом деле. Мне очень жаль, месье Пуаро, что я отнял у вас так много времени. И он направился к двери. – Мне тоже очень жаль, – произнес сыщик. – Ваше дело действительно меня заинтересовало. Я бы хотел вам помочь. Но не смогу ничего сделать, если вы не скажете мне всей правды. – Я сказал вам правду. – Нет… Доктор Олдфилд остановился и обернулся: – Почему вы настаиваете, что в этом замешана женщина? – Mon cher docteur![12 - Дорогой доктор! (фр.)] Вы думаете, я не знаю женский менталитет? Деревенские сплетни всегда, всегда основаны на отношениях между полами. Если мужчина отравит жену, чтобы совершить путешествие на Северный полюс или чтобы наслаждаться покоем холостяцкой жизни, это ни на минуту не заинтересует его соседей по деревне! А вот если они убеждены, что убийство совершено для того, чтобы мужчина мог жениться на другой женщине, тогда слухи станут расти и распространяться. Это элементарная психология. – Я не отвечаю за то, что думает стая этих проклятых сплетниц! – с раздражением произнес Олдфилд. – Конечно, не отвечаете. Поэтому, – продолжал Пуаро, – вы можете с таким же успехом вернуться обратно, сесть и ответить мне на тот вопрос, который я вам только что задал. Медленно, почти неохотно Олдфилд вернулся и снова сел. – Полагаю, возможно, они распускали слухи о мисс Монкриф, – покраснев до корней волос, сказал он. – Джин Монкриф – моя фармацевт, очень славная девушка. – Как давно она с вами работает? – Три года. – Вашей жене она нравилась? – Э… нет, не совсем. – Она ревновала? – Это было абсурдно! Пуаро улыбнулся: – Ревность жен вошла в поговорки. Но я вам кое-что скажу. Мой опыт подсказывает, что ревность, каким бы неестественным и экстравагантным это ни казалось, почти всегда основана на реальности. Говорят ведь, что клиент всегда прав? Ну, то же справедливо и в отношении ревнивого мужа или жены. Как бы мало ни было конкретных доказательств, по существу они всегда правы. – Чепуха, – резко возразил Олдфилд. – Я никогда не сказал Джин Монкриф ничего такого, чего не должна была бы слышать моя жена. – Возможно, это так. Но это не меняет истинности того, что я сказал. – Эркюль Пуаро подался вперед; его голос звучал настойчиво, убедительно. – Доктор Олдфилд, я приложу все усилия, чтобы помочь вам в этом деле. Но вы должны быть со мной абсолютно откровенны, невзирая на общепринятые приличия или ваши собственные чувства. Ведь это правда, не так ли, что вы разлюбили свою жену за некоторое время до ее смерти? Олдфилд минуту или две молчал. Потом ответил: – Это дело меня убивает. Я должен надеяться… Так или иначе, я чувствую, что вы сумеете что-нибудь для меня сделать. Буду с вами честен, месье Пуаро: я не питал глубоких чувств к моей жене. Я считаю, что был ей хорошим мужем, но никогда по-настоящему не любил ее. – А эту девушку, Джин? На лбу доктора выступили мелкие капельки пота. – Мне… мне следовало раньше попросить ее выйти за меня замуж, если б не весь тот скандал и сплетни. Пуаро откинулся на спинку стула. – Теперь наконец-то мы пришли к истинным фактам! Eh bien, доктор Олдфилд, я возьмусь за ваше дело. Но запомните: я буду искать правду. – Правда не может мне навредить! – с горечью ответил Олдфилд. Затем поколебался и прибавил: – Знаете, я обдумывал возможность предпринять что-нибудь против клеветы. Если б я мог предъявить обвинение какому-то конкретному человеку, то, конечно, был бы оправдан? По крайней мере, иногда я так думаю… А иногда мне кажется, что это только все ухудшит, все это получит еще большую огласку и люди станут говорить: «Пусть это и не доказано, но нет дыма без огня»… – Он посмотрел на сыщика. – Скажите мне честно, есть ли выход из этого кошмара? – Выход всегда есть, – ответил Эркюль Пуаро. II – Мы едем за город, Джордж, – сказал Эркюль Пуаро своему камердинеру. – Неужели, сэр? – спросил невозмутимый Джордж. – И цель нашего путешествия – уничтожить чудовище о девяти головах. – В самом деле, сэр? Нечто вроде лохнесского чудовища? – Нечто менее осязаемое. Я говорю не о животном из плоти и крови, Джордж. – Я вас неправильно понял, сэр… – Если б оно было из плоти и крови, было бы легче. Я говорю о вещи настолько неосязаемой, настолько трудноуловимой, как источник слухов. – О да, действительно, сэр. Иногда бывает трудно понять, как что-то начинается. – Вот именно. Эркюль Пуаро не стал останавливаться в доме доктора Олдфилда. Вместо этого он отправился в местную гостиницу. Утром после его приезда состоялась его первая беседа с Джин Монкриф. – Значит, доктор Олдфилд все-таки обратился к вам… – произнесла она. – Я знала, что он подумывал об этом. В ее тоне не слышалось энтузиазма. – Вы его не одобряли? – спросил Пуаро. Их взгляды встретились. – Что вы можете сделать? – холодно ответила она вопросом на вопрос. – Возможно, есть способ справиться с этой ситуацией, – тихо произнес Пуаро. – Какой способ? – Мисс Монкриф с упреком бросила ему эти слова. – Вы собираетесь обойти всех этих старых сплетниц и сказать им: «В самом деле, пожалуйста, вы должны прекратить болтать. Это так вредит бедному доктору Олдфилду». И они вам ответят: «Конечно, лично я никогда не верила в эту историю!» Это самое худшее из всего. Они не говорят: «Моя дорогая, тебе никогда не приходило в голову, что, возможно, миссис Олдфилд умерла не совсем так, как казалось?» Нет, они говорят: «Моя дорогая, конечно, я не верю в эту историю насчет доктора Олдфилда и его жены. Лично я уверена, что он такого не сделал бы, хотя это правда, что он не так уж усердно заботился о ней, и я думаю, что не очень-то разумно с его стороны было взять совсем молодую девушку в качестве фармацевта. Разумеется, я совсем не хочу сказать, что между ними что-то было. О нет, я уверена, что все было вполне благопристойно…» Джин замолчала. Ее лицо раскраснелось, она учащенно дышала. – По-видимому, вы очень хорошо знаете, что именно говорят, – заметил Эркюль Пуаро. Мисс Монкриф резко закрыла рот. Затем сказала с горечью: – Хорошо знаю! – И какое решение вы сами приняли? – Лучшее, что он может сделать, – ответила Джин, – это продать практику и начать заново в другом месте. – Вы не думаете, что эта история может преследовать его? Она пожала плечами: – Ему придется рискнуть. Пуаро минуту или две сидел молча. Потом спросил: – Вы собираетесь выйти замуж за доктора Олдфилда, мисс Монкриф? Не удивившись этому вопросу, она коротко сказала: – Он не сделал мне предложения. – Почему? Ее голубые глаза встретились с глазами Пуаро и на мгновение сверкнули. Потом женщина ответила: – Потому что я заставила его замолчать. – А, как приятно найти человека, который умеет быть откровенным! – Я буду настолько откровенна, насколько вы захотите. Когда я осознала, что люди говорят, будто Чарльз избавился от своей жены, чтобы жениться на мне, мне показалось, что, если мы действительно поженимся, всему наступит конец. Я надеялась, что, если вопрос о нашей женитьбе не возникнет, этот глупый скандал, возможно, утихнет. – Но он не утих? – Нет. – Несомненно, – сказал Эркюль Пуаро, – это немного странно? Джин с горечью произнесла: – Им здесь почти нечем себя развлечь. – А вы хотите выйти замуж за Чарльза Олдфилда? – спросил Пуаро. – Да, хочу, – спокойно ответила мисс Монкриф. – Я хотела этого, как только познакомилась с ним. – Значит, смерть его жены была для вас весьма кстати? – Миссис Олдфилд, – сказала Джин, – была исключительно неприятной женщиной. Откровенно говоря, я очень обрадовалась, когда она умерла. – Да, – заметил Пуаро, – вы, несомненно, откровенны! Она ответила ему все той же насмешливой улыбкой. – У меня есть предложение, – произнес сыщик. – Да? – Здесь требуются решительные меры. Я предлагаю, чтобы кто-нибудь – может быть, вы сами – написал в Министерство внутренних дел. – Господи, что вы хотите этим сказать? – Я хочу сказать, что лучший способ раз и навсегда покончить с этой историей – произвести эксгумацию тела и сделать вскрытие. Джин сделала шаг назад. Рот ее приоткрылся, потом снова закрылся. Пуаро наблюдал за ней. – Ну, мадемуазель? – спросил он в конце концов. – Я с вами не согласна, – тихо сказала мисс Монкриф. – Но почему? Наверняка вердикт «смерть от естественных причин» заставил бы умолкнуть все языки? – Если вы получите этот вердикт – да. – Вы понимаете, на что намекаете, мадемуазель? – Я понимаю, о чем говорю, – нетерпеливо сказала Джин. – Вы думаете об отравлении мышьяком; вы могли бы доказать, что она не была отравлена мышьяком. Но есть и другие яды – растительные алкалоиды, например… Я сомневаюсь, можно ли найти спустя год какие-либо их следы, даже если эти яды использовали. И я знаю этих официальных экспертов. Они могут вынести неопределенный вердикт, сказать, что причину смерти установить невозможно, и тогда языки заработают еще быстрее, чем раньше! Некоторое время Эркюль Пуаро молчал, потом спросил: – Кто, по вашему мнению, больше всех распускает сплетни в деревне? Девушка задумалась. Наконец она сказала: – Я считаю, что старая мисс Летеран – самая ужасная сплетница из всех. – А! Вы не могли бы представить меня мисс Летеран, если это возможно, – как бы случайно? – Нет ничего проще. Все старые кошки в это утреннее время шныряют по деревне за покупками. Нам нужно только пройтись по главной улице. Как и сказала Джин, знакомство состоялось очень просто. Возле почтового отделения Джин остановилась и заговорила с высокой худой женщиной средних лет с длинным носом и острыми, любопытными глазами: – Доброе утро, мисс Летеран. – Доброе утро, Джин. Чудесный день сегодня, не так ли? Ее глаза с любопытством окинули острым взглядом спутника мисс Монкриф. – Позвольте мне представить вам месье Пуаро, – сказала Джин. – Он приехал к нам на несколько дней. III Деликатно откусывая маленькие кусочки от скона[13 - Скон – небольшого размера британский хлеб быстрого приготовления, традиционно производимый в Шотландии и на юго-западе Англии.] и удерживая на колене чашку с чаем, Эркюль Пуаро вел доверительную беседу с хозяйкой. Мисс Летеран любезно пригласила его на чай и теперь изо всех сил старалась выпытать, что именно этот маленький экзотичный иностранец делает в их деревне. Некоторое время сыщик ловко парировал ее выпады и тем самым разжигал аппетит пожилой дамы. Затем, когда решил, что плод созрел, он подался вперед и произнес: – Ах, мисс Летеран, я вижу, что вы слишком умны для меня! Вы разгадали мой секрет. Я здесь по поручению Министерства внутренних дел. Но, пожалуйста, – он понизил голос, – держите эту информацию в тайне. – Разумеется, разумеется! – Мисс Летеран была взволнована, потрясена до глубины души. – Министерство внутренних дел… вы не имеете в виду… речь не о бедной миссис Олдфилд? Пуаро несколько раз медленно кивнул. – Ну-у! – Мисс Летеран выдохнула это единственное слово, вложив в него всю гамму радостных чувств. – Дело это деликатное, вы понимаете, – подчеркнул сыщик. – Мне приказали представить отчет относительно наличия достаточных оснований для эксгумации. – Вы собираетесь выкопать эту бедняжку! – воскликнула мисс Летеран. – Как ужасно! Если б она сказала «как великолепно», а не «как ужасно», эти слова больше соответствовали бы ее тону. – А каково ваше мнение, мисс Летеран? – Ну, конечно, месье Пуаро, ходило много слухов… Всегда ходит так много сомнительных сплетен… Нет сомнений, что доктор Олдфилд вел себя очень странно с тех пор, как это произошло, но, как я неоднократно говорила, нам, конечно, не следует относить это на счет нечистой совести. Возможно, просто горе… Нет, конечно, они с женой не слишком любили друг друга. Это я точно знаю, из первых рук. Медсестра Гаррисон, которая ухаживала за миссис Олдфилд три или четыре года, до самого момента ее смерти, тоже это подтверждала. И я всегда чувствовала, знаете ли, что у медсестры Гаррисон были подозрения. Она ничего никогда не говорила, но это можно понять, ведь правда? По манере поведения… – Имеется так мало фактов, на которые можно опереться, – печально отозвался Пуаро. – Да, я понимаю, но наверняка, месье Пуаро, если тело эксгумируют, тогда мы все узнаем. – Да, – согласился сыщик, – тогда узнаем. – Раньше были случаи, похожие на этот, конечно, – продолжала мисс Летеран; ее нос подергивался от приятного волнения. – Армстронг, например, и этот, другой мужчина – не могу вспомнить его имя… и потом Криппен, конечно. Я всегда гадала, была Этель Ле Нев его сообщницей или нет. Конечно, Джин Монкриф – очень милая девушка, я уверена… мне бы не хотелось говорить, что она подбила его на это, но мужчины становятся такими глупыми из-за девушек, правда? И конечно, они очень тесно общались! Пуаро молча смотрел на нее с невинным вопросительным выражением на лице, рассчитанным на то, чтобы вызвать дальнейший поток излияний. Про себя он забавлялся, подсчитывая, сколько раз она произнесла слово «конечно». – И конечно, благодаря вскрытию и прочему столь многое должно проясниться, не так ли? Слуги и тому подобное… Слуги всегда так много знают, правда? И конечно, совершенно невозможно запретить им сплетничать. Беатрис, служанку Олдфилдов, уволили почти сразу же после похорон, и мне это всегда казалось странным, особенно учитывая то, как трудно в наше время найти служанку. Похоже, доктор Олдфилд боялся, что она что-то знает. – Несомненно, похоже, что есть основания для расследования, – торжественно заявил Пуаро. Мисс Летеран слегка вздрогнула от отвращения. – Мысль об этом так отталкивает, – сказала она. – Наша милая, тихая деревушка… ее вытащат на страницы газет… и вся эта огласка! – Вас это ужасает? – спросил Пуаро. – Отчасти. Я старомодна, знаете ли. – И, как вы говорите, это, вероятно, всего лишь сплетни. – Ну… я бы не хотела с уверенностью говорить так. Знаете, я думаю, что люди правы: нет дыма без огня. – Я и сам думал именно так, – сказал Пуаро, вставая. – Я могу довериться вашей скромности, мадемуазель? – О, конечно! Я никому не скажу ни слова. Сыщик улыбнулся и откланялся. На пороге он сказал маленькой служанке, которая подала ему шляпу и пальто: – Я здесь для того, чтобы расследовать обстоятельства смерти миссис Олдфилд, но я буду вам благодарен, если вы сохраните это в тайне. Глэдис, служанка мисс Летеран, чуть не упала назад, на стойку для зонтиков. – Ох, сэр, значит, доктор ее прикончил? – взволнованно выдохнула она. – Вы так уже давно думаете, не так ли? – Ну, сэр, это не я. Это Беатрис. Она была там, когда умерла миссис Олдфилд. – И она считает, что там была… – Пуаро нарочно подобрал мелодраматичное выражение, – «нечистая игра»? Глэдис взволнованно закивала: – Да. И она говорила, что и медсестра тоже так думает, – та, которая была там, медсестра Гаррисон. Она так любила миссис Олдфилд, эта медсестра, и так огорчилась, когда та умерла, и Беатрис всегда говорила, что сестра Гаррисон что-то знает об этом, потому что она потом так ополчилась на доктора, а она бы этого не сделала, если б там не было чего-то такого, правда? – Где сейчас сестра Гаррисон? – Она ухаживает за старой мисс Бристоу, ее дом в конце деревни. Вы его не пропустите, он с колоннами и крыльцом. IV Спустя очень короткое время Эркюль Пуаро уже сидел напротив женщины, которая, несомненно, должна была знать больше всех остальных об обстоятельствах, породивших слухи. Медсестра Гаррисон все еще была красивой женщиной лет сорока, обладавшей спокойными, безмятежными чертами лица Мадонны и большими темными глазами, полными сострадания. Она слушала его терпеливо и внимательно. Потом медленно произнесла: – Да, я знаю, по деревне ходят эти неприятные слухи. Я сделала все, что могла, чтобы прекратить их, но это безнадежно. Людям нравится волноваться по какому-нибудь поводу, знаете ли. – Но ведь должно было что-то вызвать появление этих слухов? – спросил Пуаро. Он отметил, что ее лицо стало еще более огорченным. Женщина только озадаченно покачала головой. – Может быть, – высказал предположение Пуаро, – доктор Олдфилд и его жена не слишком ладили и именно из-за этого возникли слухи? Сестра Гаррисон решительно покачала головой: – О нет, доктор Олдфилд всегда был удивительно добрым и терпеливым со своей женой. – Он ее действительно любил? Она заколебалась. – Нет, я бы так не сказала. Миссис Олдфилд была очень трудной женщиной, ей было нелегко угодить, она постоянно требовала сочувствия и внимания к себе, не всегда оправданного. – Вы хотите сказать, что она преувеличивала свою болезнь? Медсестра кивнула: – Да, ее слабое здоровье было по большей части в ее воображении. – И все-таки, – мрачно произнес Пуаро, – она умерла… – О, я знаю, знаю… Сыщик некоторое время наблюдал за ней, отмечая ее тревожное недоумение, ее ощутимую неуверенность. – Я думаю, – сказал он наконец, – я уверен, вы все же знаете, что породило все эти истории. Медсестра Гаррисон покраснела. – Ну, я могла бы, наверное, высказать догадку… Я думаю, это Беатрис, служанка, распустила все эти сплетни, и, мне кажется, я догадываюсь, что ее навело на эту мысль. – Что же? Медсестра Гаррисон заговорила довольно бессвязно: – Понимаете, я кое-что случайно услышала… обрывок разговора доктора Олдфилда с мисс Монкриф… и я уверена, что Беатрис его тоже слышала, только она никогда в этом не признается. – Что это был за разговор? Медсестра Гаррисон помолчала, словно проверяла точность своих воспоминаний, потом сказала: – Это было недели за три до последнего приступа, который убил миссис Олдфилд. Они находились в столовой. Я спускалась по лестнице, когда услышала, как Джин Монкриф сказала: «Сколько еще это продлится? Я не выдержу, если придется ждать еще долго». И доктор ей ответил: «Теперь уже недолго, дорогая, я тебе клянусь». А она: «Я не могу вынести это ожидание. Ты действительно думаешь, что все будет в порядке?» А он: «Конечно. Ничего не может случиться. В следующем году в это время мы уже будем женаты». Пауза. – Тогда я впервые заподозрила, месье Пуаро, что между доктором и мисс Монкриф что-то есть. Конечно, я знала, что он ею восхищается и что они очень близкие друзья, но ничего больше. Я снова поднялась по лестнице – я испытала нечто вроде шока, – при этом заметила, что дверь на кухню открыта. И с тех пор я думаю, что Беатрис, должно быть, подслушивала. Вы ведь понимаете, правда, что их разговор можно истолковать в двух смыслах? Он мог просто означать, что доктор знал: его жена серьезно больна и не сможет прожить дольше; я не сомневаюсь, что именно это он имел в виду, но для такой женщины, как Беатрис, эти слова могли иметь другой смысл. Ей могло показаться, что доктор и Джин Монкриф определенно… ну, они определенно планировали покончить с миссис Олдфилд. – Но вы сами так не думаете? – Нет, нет, конечно, нет… Пуаро испытующее посмотрел на нее. – Мадам Гаррисон, что еще вам известно? О чем еще вы мне не рассказали? Она вспыхнула и резко ответила: – Нет же, конечно, нет. Что еще может быть? – Не знаю. Но я подумал, что, может быть… что-нибудь? Женщина покачала головой. На ее лицо вернулось прежнее встревоженное выражение. – Возможно, – произнес Эркюль Пуаро, – Министерство внутренних дел распорядится произвести эксгумацию тела миссис Олдфилд. – Ох, нет! – Медсестра Гаррисон пришла в ужас. – Как это ужасно! – Вы считаете, что это было бы неправильно? – Я считаю, что это было бы ужасно! Подумайте о разговорах, которые это вызовет! Это будет кошмаром, настоящим кошмаром для бедного доктора Олдфилда. – Вы не считаете, что это могло бы быть полезным для него? – Как это может быть полезным? – Если он невиновен, – ответил Пуаро, – его невиновность будет доказана. Он умолк, наблюдая, как эта мысль проникает в сознание медсестры Гаррисон, как та озадаченно нахмурилась, а потом лицо ее прояснилось. Женщина глубоко вздохнула и посмотрела на него. – Я об этом не подумала, – просто сказала она. – Конечно, это единственное, что нужно сделать. С верхнего этажа донеслись глухие удары. Медсестра Гаррисон вскочила: – Это моя старая дама, мисс Бристоу. Она проснулась после дневного сна. Я должна пойти и успокоить ее перед тем, как ей принесут чай и я пойду на прогулку. Да, месье Пуаро, я думаю, вы совершенно правы. Вскрытие уладит это дело раз и навсегда. Оно пресечет все эти ужасные слухи о бедном докторе Олдфилде, они заглохнут. Она пожала ему руку и поспешно вышла из комнаты. V Эркюль Пуаро дошел до почты и позвонил в Лондон. Голос на другом конце провода звучал раздраженно: – Разве вам необходимо все это разнюхивать, мой дорогой Пуаро? Вы уверены, что это наш случай? Вы знаете, чего обычно стоят все эти деревенские сплетни – просто ничего не стоят! – Это случай особый, – ответил Эркюль Пуаро. – Ну, если вы так говорите… У вас такая утомительная привычка всегда оказываться правым. Но если все это яйца выеденного не стоит, мы будем вами недовольны, вы же понимаете. Эркюль Пуаро улыбнулся про себя и тихо ответил: – Зато я буду доволен. – Что вы сказали? Я не расслышал. – Ничего. Абсолютно ничего. И сыщик положил трубку. Войдя в помещение почтового отделения, он перегнулся через прилавок и сказал своим самым любезным тоном: – Вы случайно не могли бы сказать мне, мадам, где теперь живет служанка, которая раньше работала у доктора Олдфилда; ее зовут Беатрис… – Беатрис Кинг? Она с тех пор сменила два места. Сейчас она служит у миссис Марли, за банком. Пуаро поблагодарил ее, купил две открытки, блок марок и изделие местной гончарной мастерской. Делая эти покупки, он завел разговор о смерти покойной миссис Олдфилд. И успел заметить странное выражение, промелькнувшее на лице сотрудницы почты. – Внезапная смерть, правда? – сказала она. – О ней ходит много слухов, как вы, наверное, слышали… – В ее глазах зажглось любопытство. – Может быть, вы поэтому хотите увидеться с Беатрис Кинг? Нам всем показалось странным то, как внезапно ее уволили оттуда. Кое-кто думает, что она кое-что знала, – и, возможно, она знала. Она несколько раз прозрачно намекала на это… Беатрис Кинг оказалась низкорослой, пронырливой на вид девицей с аденоидами. Она притворялась очень тупой, но ее глаза свидетельствовали о большем уме, чем она хотела показать своим поведением. Однако казалось, что из Беатрис Кинг ничего выудить не удастся. – Я ничего не знаю… – повторяла она. – Не мне говорить о том, что там происходило… я не знаю, что вы имеете в виду, когда говорите о подслушанном разговоре между доктором и мисс Монкриф. Я не из тех, кто подслушивает под дверью, и вы не имеете права утверждать это. Я ничего не знаю. – Вы когда-нибудь слышали об отравлении мышьяком? На надутом лице девушки быстро промелькнул интерес. – Значит, вот что было в той бутылочке с лекарством… – В какой бутылочке с лекарством? – В одной из тех бутылочек с лекарством, которое мисс Монкриф готовила для мадам. Медсестра была очень расстроена, я это видела. Она попробовала его на вкус и понюхала, а потом вылила в раковину и наполнила бутылочку обычной водой из крана. Во всяком случае, это было бесцветное лекарство, похожее на воду. А однажды, когда мисс Монкриф принесла хозяйке чайник чая, медсестра отнесла его обратно вниз и заварила новый чай: сказала, что он залит не кипятком, но это только то, что я сама видела! Я думала, что это просто излишняя осторожность, свойственная всем медсестрам, но я не знаю, здесь могло быть нечто большее… Пуаро кивнул. – Вам нравилась мисс Монкриф, Беатрис? – Я ничего против нее не имела… Немного высокомерна. Конечно, я всегда знала, что ей нравится доктор. Стоило только увидеть, как она на него смотрит… Пуаро снова кивнул и вернулся в гостиницу, где отдал Джорджу некоторые распоряжения. VI Доктор Алан Гарсия, аналитик Министерства внутренних дел, потер ладони и подмигнул Эркюлю Пуаро: – Ну, полагаю, это вас устраивает, месье Пуаро, человек, который всегда прав… – Вы слишком добры, – сказал Пуаро. – Что вас на это навело? Сплетни? – Как вы говорите: «Входит Молва в одежде, сплошь разрисованной языками»[14 - У. Шекспир. «Генрих IV». – Пер. В. Морица.]. На следующий день Пуаро снова сел в поезд, идущий в Маркет-Лофборо. Городок гудел, как пчелиный улей. Он тихо гудел с тех пор, как произвели эксгумацию. Теперь, когда просочились результаты вскрытия, возбуждение достигло стадии лихорадки. Пуаро пробыл в гостинице около часа и только что великолепно поужинал стейком и пудингом с почками, запив все это пивом, когда ему доложили, что одна дама ждет встречи с ним. Это была медсестра Гаррисон. Ее лицо было бледным, щеки ввалились. Она подошла прямо к сыщику: – Это правда? Неужели это правда, месье Пуаро? Он осторожно усадил ее в кресло. – Да. Обнаружили мышьяк; его более чем достаточно, чтобы вызвать смерть. Медсестра Гаррисон вскричала: – Я никогда не думала, я ни на мгновение не подумала… – И расплакалась. – Правда должна была выплыть наружу, вы же понимаете, – мягко сказал Пуаро. Женщина рыдала. – Его повесят? – Еще многое нужно доказать, – сказал Пуаро. – Возможность – доступ к яду – средство, при помощи которого его ввели. – Но, допустим, месье Пуаро, что он не имеет с этим ничего общего, совсем ничего… – В этом случае, – пожал плечами Пуаро, – его оправдают. – Есть нечто такое, о чем я должна была рассказать вам раньше, – медленно произнесла медсестра Гаррисон, – но я не думала, что в этом есть что-то такое. Это было просто странно. – Я знал, что там было еще что-то, – сказал Пуаро. – Лучше расскажите мне все. – Ничего особенного. Просто однажды, когда я спустилась за чем-то в аптеку, Джин Монкриф делала что-то довольно… странное. – Да? – Это звучит так глупо… Просто она что-то клала в коробочку для пудры, в розовую коробочку с эмалью… – Да? – Но она клала в нее не пудру, не пудру для лица, я имею в виду. Она пересыпала в нее что-то из бутылочки, которую взяла из шкафа с ядами. Когда она увидела меня, то вздрогнула, закрыла коробочку и сунула ее в свою сумку, а потом быстро поставила бутылочку в шкаф, чтобы я не увидела, что это такое. Это ничего не значит, конечно, но теперь, когда я узнала, что миссис Олдфилд действительно отравили… – Она умолкла. – Вы меня извините? – произнес Пуаро. Он вышел и позвонил детективу-сержанту Грею из полиции Беркшира. Потом вернулся, и они с медсестрой Гаррисон сидели молча. Сыщик мысленно видел лицо девушки с рыжими волосами и слышал ее ясный, категоричный голос: «Я не согласна». Джин Монкриф не хотела вскрытия. Она привела вполне разумное оправдание, но факт остается фактом. Компетентная, умелая, решительная. Влюбленная в мужчину, связанного вечно жалующейся женой-инвалидом, которая могла прожить еще много лет, так как, по словам медсестры Гаррисон, была не так уж нездорова… Эркюль Пуаро вздохнул. – О чем вы думаете? – спросила медсестра Гаррисон. – Я думаю: «Какая жалость». – Я ни на миг не поверю, что он знал об этом, – сказала медсестра Гаррисон. – Да, – согласился Пуаро. – Уверен, что он не знал. Дверь открылась, и вошел детектив-сержант Грей. У него в руке был какой-то предмет, завернутый в шелковый носовой платок. Он развернул его и осторожно положил на стол. Это была ярко-розовая пудреница с эмалью. – Это та самая пудреница, которую я видела, – подтвердила медсестра Гаррисон. – Найдена в самой глубине выдвижного ящика бюро мисс Монкриф, – сказал Грей. – В саше для носовых платков. Насколько я вижу, на ней нет отпечатков пальцев, но я буду осторожен. Взяв в руку платок, он нажал на пружинку. Пудреница открылась. – Это вещество – не пудра для лица, – сказал Грей. Затем окунул палец и осторожно попробовал его на вкус, взяв на кончик пальца. – Никакого особого вкуса. – Белый мышьяк не имеет вкуса, – заметил Пуаро. – Его сейчас же отправят на анализ, – сказал Грей и посмотрел на медсестру Гаррисон. – Вы сможете поклясться, что это та самая пудреница? – Да. Я уверена. Это та пудреница, которую я видела у мисс Монкриф в аптеке примерно за неделю до смерти миссис Олдфилд. Сержант Грей вздохнул, посмотрел на Пуаро и кивнул. Сыщик позвонил: – Пришлите сюда моего слугу, пожалуйста. Джордж, идеальный камердинер, молчаливый, незаметный, вошел и вопросительно посмотрел на своего хозяина. – Вы узнали эту пудреницу, мисс Гаррисон, – сказал Эркюль Пуаро, – как ту, которую вы видели у мисс Монкриф больше года назад. Вы бы удивились, если б узнали, что именно эта пудреница была куплена в магазине «Вулворт» всего несколько недель назад и что, более того, пудреницы с таким узором и такого цвета выпускают только в последние три месяца? Медсестра Гаррисон ахнула и уставилась на Пуаро круглыми черными глазами. – Вы видели эту пудреницу прежде, Джордж? – задал вопрос сыщик. Его камердинер вышел вперед: – Да, сэр. Я видел, как эта дама, медсестра Гаррисон, приобрела ее в магазине «Вулворт» в пятницу, восемнадцатого числа. Следуя вашим инструкциям, я следовал за этой дамой каждый раз, как она выходила из дома. Медсестра Гаррисон села в автобус до Дарнингтона в упомянутый мной день и купила эту пудреницу, а затем принесла ее домой. Позднее, в тот же день, она пришла в дом, где живет мисс Монкриф. Поступая в соответствии с вашими инструкциями, я уже находился в доме. Я видел, как медсестра Гаррисон вошла в спальню мисс Монкриф и спрятала этот предмет в глубине выдвижного ящика бюро. Я хорошо все видел через щель в двери. Затем она покинула дом, считая, что ее никто не заметил. Могу сказать, что в том доме никто не запирает двери, а уже наступили сумерки. Пуаро обратился к медсестре Гаррисон, и его голос звучал жестко и ядовито: – Вы можете объяснить эти факты?.. Я так не думаю. В этой пудренице не было мышьяка, когда она покинула магазин «Вулворт», но он там оказался, когда она покинула дом мисс Монкриф. – И он тихо прибавил: – С вашей стороны было неразумно держать у себя запас мышьяка. Медсестра Гаррисон закрыла лицо ладонями. А затем сказала тихим, тусклым голосом: – Это правда, все это правда… Я ее убила. И все напрасно… напрасно… Я сошла с ума. VII – Я должна просить у вас прощения, месье Пуаро, – сказала Джин Монкриф. – Я была так на вас сердита, так ужасно сердита… Мне казалось, что вы все делаете только хуже. – Так и было – поначалу, – с улыбкой ответил Пуаро. – Это как в старом мифе о лернейской гидре. Каждый раз, когда отсекали одну голову, на ее месте вырастали две новых. Сначала слухи росли и множились. Но вы понимаете, моей задачей, как и задачей моего тезки Геракла, было добраться до первой, самой главной головы. Кто пустил этот слух? Мне не потребовалось много времени, чтобы обнаружить, что источником этой истории была медсестра Гаррисон. Я пошел ее повидать. Она казалась очень милой женщиной, умной и полной сочувствия. Но почти сразу же сделала большую ошибку: пересказала мне якобы подслушанный разговор между вами и доктором, и этот разговор, понимаете ли, был совершенно неправильным. Он был совершенно невероятным с психологической точки зрения. Если вы и доктор вместе планировали убить миссис Олдфилд, то вы оба слишком умны и расчетливы, чтобы вести подобную беседу в комнате при открытой двери, которую легко можно услышать, находясь на лестнице или в кухне. Более того, слова, приписываемые вам, не соответствовали вашему характеру. Это были слова гораздо более пожилой женщины, причем совсем другого типа. Такие слова могла бы сказать при похожих обстоятельствах сама медсестра Гаррисон. До того момента я считал все это дело довольно простым. Медсестра Гаррисон, понимал я, была довольно молодой и все еще красивой женщиной. Она тесно общалась с доктором Олдфилдом почти три года – доктор к ней очень хорошо относился и был благодарен ей за ее такт и сочувствие. У нее возникло впечатление, что, если миссис Олдфилд умрет, доктор, возможно, сделает ей предложение. Вместо этого после смерти миссис Олдфилд она узнала, что доктор Олдфилд любит вас. Под влиянием гнева и ревности медсестра Гаррисон сразу же начала распространять слух о том, что доктор Олдфилд отравил свою жену. Именно так, как я сказал, я и представлял себе эту ситуацию с самого начала. Это было дело о ревнивой женщине и лживом слухе. Но старая, банальная поговорка «нет дыма без огня» все время приходила мне на ум. Я спрашивал себя: медсестра Гаррисон просто распространяла сплетни или же сделала нечто большее? Кое-что из сказанного ею звучало странно. Она сказала мне, что болезнь миссис Олдфилд была в большой степени воображаемой, что в действительности она не сильно страдала. Но сам доктор не сомневался в реальности страданий жены. Его не удивила ее смерть. Незадолго до кончины миссис Олдфилд он вызвал другого доктора, и тот понял серьезность ее заболевания. Я высказал предположение о возможности эксгумации… Сестра Гаррисон сначала до смерти испугалась при мысли об этом. Потом, почти тотчас же, ею овладели ревность и ненависть. Пускай найдут мышьяк – ее-то никто не заподозрит. А вот доктор и Джин Монкриф пострадают. Оставалась одна надежда: заставить медсестру Гаррисон переоценить свои силы. Если б была возможность, что Джин Монкриф спасется, я думаю, медсестра Гаррисон напрягла бы все свои силы, дабы доказать ее участие в преступлении. Я отдал распоряжения своему верному Джорджу – самому неприметному из людей, внешности которого она не знала. Он должен был следовать за ней по пятам. И вот – все закончилось хорошо. – Вы были великолепны, – произнесла Джин Монкриф. – Да, действительно, – подхватил доктор Олдфилд. – Я никогда не смогу отблагодарить вас как следует. Каким слепым глупцом я был! – А вы были так же слепы, мадемуазель? – с любопытством спросил Пуаро. Мисс Монкриф медленно произнесла: – Я ужасно тревожилась. Понимаете, остаток мышьяка в шкафу с ядами не соответствовал расходу… – Джин, – воскликнул Олдфилд, – ты ведь не думала… – Нет-нет, не о тебе. Но я думала, что миссис Олдфилд каким-то образом добралась до него, что она его принимает, чтобы казаться больной и вызывать сочувствие, и что она нечаянно приняла слишком много. Но я боялась, что, если сделают вскрытие и найдут мышьяк, они даже не станут рассматривать такую возможность и придут к поспешному выводу, что это сделал ты. Вот почему я никогда ничего не говорила о пропавшем мышьяке. Я даже подделала книгу учета ядов! Но медсестра Гаррисон была бы последней, кого я заподозрила. – Я тоже, – признался Олдфилд. – Она была таким нежным, женственным созданием… Как Мадонна. – Да, вероятно, из нее вышла бы хорошая жена и мать… – грустно сказал Пуаро. – Просто ее чувства оказались слишком сильны для нее. – Сыщик вздохнул и снова еле слышно прошептал: – Какая жалость… Затем он улыбнулся счастливому мужчине средних лет и девушке с энергичным лицом, сидящим напротив него, и сказал себе: «Эти двое вышли из тени на солнечный свет… а я – я совершил второй подвиг Геракла». Подвиг третий Керинейская лань I Эркюль Пуаро топал ногами, стараясь согреть их. Затем подышал на пальцы рук. Снежные хлопья таяли и каплями стекали с кончиков его усов. Раздался стук в дверь, и появилась горничная. Коренастая, неторопливая деревенская девушка с большим любопытством уставилась на Эркюля Пуаро. Возможно, раньше она не видела никого, похожего на него. – Вы звонили? – спросила горничная. – Звонил. Будьте добры, затопите камин. Она вышла и сразу же вернулась с бумагой и растопкой. Затем опустилась на колени перед большой викторианской каминной решеткой и начала разводить огонь. Эркюль Пуаро продолжал топать ногами, махать руками и дуть на пальцы. Он был раздосадован. Его автомобиль – дорогой «Мессарро Грац» – функционировал не с тем механическим совершенством, какого сыщик ожидал от автомобиля. Его шоферу, молодому человеку, получающему приличную зарплату, не удавалось его наладить. Автомобиль окончательно отказал на местной дороге в полутора милях от всякого жилья во время начинающегося снегопада. Эркюлю Пуаро, обутому, как обычно, в щегольские лаковые туфли, пришлось пройти пешком эти полторы мили, чтобы добраться до деревушки Хартли-Дин у реки – деревушки, которая была весьма оживленной в летнее время, но совершенно вымирала зимой. В «Черном лебеде» появление постояльца вызвало нечто вроде смятения. Хозяин был почти красноречив, объясняя клиенту, что местный гараж мог бы предоставить автомобиль, на котором джентльмен сможет продолжить путешествие. Эркюль Пуаро отверг это предложение. Его европейская бережливость была оскорблена. Нанять автомобиль? У него уже есть автомобиль – большой и дорогой. На этой машине, и ни на какой другой, он намерен вернуться в город. И в любом случае, даже если ее быстро починят, он не собирается трогаться в путь в снегопад до следующего утра. Пуаро потребовал номер, камин и еду. Вздохнув, хозяин проводил его в номер, прислал горничную развести огонь, а потом вернулся, чтобы обсудить с женой проблему еды. Через час, вытянув ноги к приятному теплу камина, Эркюль Пуаро снисходительно вспоминал ужин, который только что съел. Правда, стейк был жесткий и жилистый, брюссельская капуста – бледная и явно водянистая, а картофелины в середине твердые, как камень; не слишком вкусным оказалась и порция тушеных яблок с заварным кремом, последовавшая за ними. Сыр был жестким, а сухое печенье – мягким. Тем не менее, думал Эркюль Пуаро, милостиво глядя на языки пламени и маленькими глотками прихлебывая из чашки жидкую грязь, именуемую здесь кофе, лучше быть сытым, чем голодным, а после прогулки по проселочным дорогам в лаковых туфлях сидение у камина казалось раем! Тут в дверь постучали и вошла горничная: – Сэр, пришел человек из гаража и хочет вас видеть. – Пускай поднимается, – любезно ответил Эркюль Пуаро. Девушка хихикнула и ушла. Сыщик добродушно подумал, что ее рассказ подругам о нем послужит им развлечением на много грядущих зимних дней. В дверь еще раз постучали – стук был другим, – и Пуаро крикнул: – Войдите! Он с одобрением взглянул на вошедшего и сразу остановившегося молодого человека; тот выглядел смущенным и мял в руках кепку. Вот, подумал Пуаро, один из самых красивых образцов человечества, какие он когда-либо видел, – простой молодой человек с внешностью греческого бога. Тот произнес тихим, хриплым голосом: – Насчет автомобиля, сэр, – мы его доставили. И нашли, в чем причина. Там работы на несколько часов. – Что с ним такое? – спросил Пуаро. Молодой человек с готовностью пустился в технические подробности. Маленький бельгиец мягко кивал, но не слушал. Идеальная внешность – вот чем он восхищался. Пуаро считал, что вокруг слишком много крыс в очках. Он с одобрением подумал про себя: «Да, греческий бог, молодой пастух из Аркадии». Молодой человек вдруг замолчал. Эркюль Пуаро на мгновение нахмурил брови. Его первая реакция была эстетической, вторая – психологической. Он поднял взгляд, с любопытством прищурил глаза и сказал: – Я понимаю. Да, понимаю. – Помолчав, он прибавил: – Мой шофер уже рассказал мне то, о чем вы только что говорили. Сыщик увидел, как покраснел его посетитель, как его пальцы нервно сжали кепку. – Да… э-э… да, сэр, – заикаясь, произнес молодой человек. – Я знаю. – Но вы подумали, что вам лучше самому прийти и рассказать мне? – плавно продолжал Эркюль Пуаро. – Э-э… да, сэр, я думал, так будет лучше. – Это было очень любезно с вашей стороны. Спасибо. В последних словах Пуаро прозвучала слабая, но явная нотка намека на то, что разговор окончен, однако он не думал, что молодой человек уйдет, – и оказался прав. Тот не двинулся с места. Его пальцы судорожно сжались, сминая твидовую кепку, и он произнес еще более тихим, смущенным голосом: – Э-э… простите сэр, но ведь это правда, что вы тот самый детектив, мистер Эркюль Пуарит? – Он очень старательно выговорил это имя. – Да, это так, – ответил Пуаро. Краска разлилась по лицу молодого человека. – Я прочел о вас заметку в газете. – Да? Парень стал почти пунцовым. В его глазах появилось отчаяние, отчаяние и мольба. Сыщик пришел ему на помощь и мягко произнес: – Да? О чем вы хотите меня спросить? Теперь слова хлынули потоком: – Я боюсь, вы можете подумать, будто это ужасно самонадеянно с моей стороны, сэр. Но вы вот так, случайно, приехали сюда… ну, невозможно было упустить такой шанс. Ведь я читал о вас и о том, как вы умно все делаете. Во всяком случае, я сказал себе, что могу ведь спросить у вас… Хуже от этого не будет, верно? Эркюль Пуаро покачал головой. – Вы хотите, чтобы я вам в чем-то помог? Молодой человек кивнул и сказал хриплым, смущенным голосом: – Это… это касается молодой женщины. Если б… если б вы могли найти ее для меня… – Найти? Значит, она исчезла? – Так и есть, сэр. Пуаро выпрямился в кресле и резко произнес: – Возможно, я бы сумел вам помочь, да. Но вам следовало бы обратиться в полицию. Это их работа, и в их распоряжении гораздо больше ресурсов, чем у меня. Парень, переступив с ноги на ногу, неловко ответил: – Я не могу сделать это, сэр. Все совсем не так. Все довольно странно, так сказать. Эркюль Пуаро пристально посмотрел на него. Потом указал на стул: – Eh bien, тогда садитесь… Как вас зовут? – Уильямсон, сэр, Тед Уильямсон. – Садитесь, Тед. И расскажите мне все об этом. – Спасибо, сэр. – Парень придвинул стул и осторожно сел на краешек сиденья. Его глаза сохраняли все то же трогательное собачье выражение. – Расскажите же, – мягко попросил Эркюль Пуаро. Тед Уильямсон глубоко вздохнул. – Ну, видите ли, сэр, дело было так. Я видел ее всего один раз. И не знаю ни ее настоящего имени, ни вообще ничего. Но все это так странно, и мое письмо вернулось обратно, и все прочее… – Начните сначала, – попросил Эркюль Пуаро. – Не торопитесь. Просто расскажите все, что случилось. – Да, сэр. Возможно, вы знаете «Грасслон», сэр, большой дом у реки за мостом? – Я здесь ничего не знаю. – Он принадлежит сэру Джорджу Сандерфилду. Он пользуется им по выходным в летнее время, устраивает вечеринки; как правило, у него там бывает веселая компания. Актрисы и прочие. Ну, это произошло в прошлом июне: у них испортилось радио, и меня отправили туда его починить. Пуаро кивнул. – И я пошел туда. Этот джентльмен был на реке с гостями, и кухарка ушла, а его слуга ушел с ними, чтобы подавать напитки и обслуживать их за ланчем. В доме находилась только эта девушка – камеристка одной из гостивших дам. Она впустила меня и проводила туда, где стоял радиоприемник, и была со мной, пока я работал. И мы разговорились, и все такое… Ее звали Нита, так она мне сказала, и она работала камеристкой у русской танцовщицы, гостившей в доме. – Какой национальности она была? Англичанка? – Нет, сэр, думаю, она француженка. У нее был забавный акцент. Она хорошо говорила по-английски. Она… она держалась дружелюбно, и через некоторое время я спросил ее, не сможет ли она вечером пойти со мной в кино, но она ответила, что будет нужна хозяйке. Но потом добавила, что сможет выбраться во второй половине дня, потому что они вернутся с реки поздно. Короче говоря, я без разрешения ушел с работы после обеда… меня чуть за это не уволили, – и мы пошли на прогулку вдоль реки. Он замолчал. Легкая улыбка играла на его губах, глаза стали мечтательными. – И она хорошенькая, да? – мягко спросил Пуаро. – Она самая милая девушка, какую я встречал. Волосы ее были как золото, они развевались за ее плечами, как крылья, и она так весело и легко шагала… Я… я сразу же в нее влюбился, сэр. Не хочу притворяться, что это не так. Пуаро кивнул. Молодой человек продолжил: – Она сказала, что ее хозяйка снова приедет сюда через две недели, и мы договорились опять встретиться. Но она так и не приехала. Я ждал ее на том месте, которое она указала. Но она не появилась, и в конце концов я осмелился пойти в тот дом и спросить о ней. Русская дама действительно приехала и ее камеристка тоже, так мне сказали. За ней послали, но, когда она пришла, это оказалась совсем не Нита! Просто темноволосая девушка, с насмешливым лицом, дерзкая, насколько я мог судить. Они называли ее Марией. «Вы хотели меня видеть?» – спросила она с такой самодовольной, глупой улыбкой. Должно быть, заметила, что я неприятно удивлен. Я спросил, служит ли она у русской дамы, и сказал что-то насчет того, что она не та, кого я видел раньше, и тогда она рассмеялась и сказала, что последнюю камеристку внезапно уволили. «Уволили? – спросил я. – За что?» Она пожала плечами, развела руками и ответила: «Откуда мне знать? Меня там не было…» Ну, сэр, это меня ошеломило. В тот момент я не сообразил больше ничего спросить. Но потом собрался с духом и опять пошел к этой Марии и попросил ее достать мне адрес Ниты. Я ей не сказал, что даже не знаю фамилии Ниты. Я пообещал ей подарок, если она выполнит мою просьбу: она из тех, кто ничего не сделает для тебя даром. Ну, она его достала, это был адрес в Северном Лондоне, и я написал Ните туда, но письмо вскоре вернулось обратно, его прислали по почте с пометкой: «По данному адресу больше не проживает». Тед Уильямсон замолчал. Его глаза, эти глубокие, синие глаза, в упор смотрели на Пуаро. – Вы понимаете, как все получилось, сэр? Это дело не для полиции. Но я хочу найти ее. И не знаю, как взяться за это. Если б… если б вы смогли найти ее для меня… – Он покраснел еще сильнее. – У меня… я немного скопил денег. Я мог бы заплатить пять фунтов или даже десять. – Нам пока не нужно обсуждать финансовую сторону дела, – мягко ответил Пуаро. – Сначала подумайте вот о чем: эта девушка, эта Нита, – она знала ваше имя и где вы работаете? – О да, сэр. – Она могла бы связаться с вами, если б захотела? – Да, сэр, – уже медленнее ответил Тед. – Тогда… вы не думаете… возможно… Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/agata-kristi/podvigi-gerakla/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Сноски 1 Hercules (греч.) – Геркулес или Геракл, по-французски произносится «Эркюль». 2 История Ашиля – вымышленного брата Эркюля Пуаро (Ашиль – французская транскрипция имени Ахилл) – рассказывается в романе А. Кристи «Большая четверка». 3 По-французски blanche – «белая». 4 Древнее ирландское имя, на языке кельтов означало «с разбитым сердцем», «убитый горем». Дейрдре Печальная – героиня ирландской саги «Три сына Уснаха». 5 По-английски Пейшенс означает «терпение», Импейшенс – «нетерпеливость». 6 Итак; ну, хорошо (фр.). 7 Ну да (фр.). 8 «Хэрродс» – самый известный универмаг Лондона. 9 Дорогая мадам (фр.). 10 Лондонская тюрьма. 11 Тюрьма для женщин и подростков в Лондоне. 12 Дорогой доктор! (фр.) 13 Скон – небольшого размера британский хлеб быстрого приготовления, традиционно производимый в Шотландии и на юго-западе Англии. 14 У. Шекспир. «Генрих IV». – Пер. В. Морица.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 169.00 руб.