Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Время в моей власти Геннадий Иванович Атаманов Автор – Атаманов Геннадий Иванович, редактор, журналист из Санкт-Петербурга. Главное, самое крупное произведение в книге – "Россия идет" (к 100-летию Великого Октября и 30-летию демократической революции 1991 года). Река детства Лето… Сияющий, белесо-голубой, уходящий в небо, в облака, в бесконечность – бесконечный летний день. Большой песчаный остров на самой середине широкой реки. Белый, промытый годами, веками, прокалённый колючим зноем, и синими-пресиними морозами зимой – крупный песок: чистый-пречистый, зёрнышко к зёрнышку – искринка к искринке! Зачерпнёшь в ладони – ан нет, не такой уж и белый : есть и серенькое, красненькое, голубое… А так – всё белое. С одной стороны далеко до берега, с другой тоже, но на одной половине даже издалека чувствуется скрытая мощь воды, до холодка по спине ощущается глубина: здесь фарватер, то и дело ползут чумазые трудяги-буксиры, эдак ровненько там и сям помятые; жизнь побила – она же и выправила! А на корме, над кипящей-бурлящей водой, в клубах дыма развевается выцветший флаг. Не треплется – развевается! В далёкой-далёкой провинции, за тысячи и тысячи километров от всяких границ, этот флаг – символ государства, символ работы на государство! Маленький, чумазый, неказистый буксир, урча, тянет за собой длинную-предлинную вереницу тяжких, смолистых брёвен, из которых потом сделают доски, мебель, рамы для окон, много чего еще. Неспешно проходят по фарватеру длинные баржи с песком и гравием: на ровной зелёной глади воды песок выделяется эдакими горами-барханами… А что? Вполне себе барханы : летом в Сибири жара нисколько не меньше, чем в Сахаре… Ну, или в Средней Азии. – Господи, песок-то зачем везут?! – сидя как-то на берегу и глядя на всю эту рабочую картину, удивилась мать. И правда: песка-то кругом – засыпать можно всё на свете. Не меньше, чем в Сахаре! Вот-вот, потому-то неподалёку и находится самый большой в России гравийно-песчаный карьер. А «песок» – гравийно-песчаная смесь, нужна для строительства. Так что матери извинительно её незнание: она же не специалист… Да и я не специалист, просто более современный человек, поболе-пошире чего-то знаю… А вот и красота! «Ах, белый теплоход, гудка тревожный бас, мелькает за кормой сиянье синих глаз»… Пустяки, набор слов для рифмы – но красиво! Правда, красив теплоход: сам весь белый, с трепетанием отблесков воды по бортам, с пестреющими на палубе лёгкими разноцветными одеждами отдыхающих, с весёлой музыкой, радующей душу и сердце… Пролетают и скоростные пассажирские суда, невысокие, стремительные, ничего лишнего, цель одна: быстрее доставить людей к месту назначения. От этих небольших скоростных – большая радость для купающихся, тех, кто не боится воды: могучие водяные валы, набегающие на отмель. Надо быстрее бежать навстречу волне, проплыть вперёд, чтобы покачаться там, на глубине! Замирает сердце, летят в глаза брызги – но это не страшно, на глубине, на фарватере волны широкие. Это на берег они валятся с шумом и грохотом, грязные, с илом, песком и всякой мутью. А здесь, на глубине, только качает волна, своя, родная вода… Неисчислимый маломерный флот – несущиеся туда и сюда, поперёк и наискосок, всякие лодки-«казанки», катера и катерки оглашают речные просторы неумолчным зудом своих моторов. И от них на реке постоянная волна, постоянно баламутится у берега вода, а моторный зуд – как неотъемлемый фон всего речного пейзажа, возле большого города… В тон речному плеску и моторному зуду – музыка с катеров и «казанок» : плохой, непопулярной, что на какой-нибудь лодчонке, что на комфортабельном теплоходе просто не держат… Река Бия широка, и вся эта суета – здесь, на острове, среди моря чистого, никем не тронутого песка воспринимается весьма отрешенно. И странно: она как бы еще острее позволяет почувствовать свободу, одиночество, затерянность, сильнее ощутить счастье побыть наедине с собой, своими мыслями – а они всё огромные, необъятные, ничем не омраченные, как это бесконечное небо вокруг, как этот высокий берег вдалеке с долгими, золотистыми соснами-свечами с тёмно-зелёными вершинами, у самого края обрыва… И ты вспоминаешь, что там, среди этих сосен – жаркий запах смолы, перемешанный с запахами трав, гладко-пёстрая поверхность папоротника – и колючий корявый боярышник. В детстве босиком ты с опаской приближался к нему: а вдруг на земле – веточка, а на ней – острая жесткая колючка! А ягоды вязкие, слегка сладкие, с распадающимися во рту косточками… И еще одна ягода детства – здесь же, у этого песчаного обрыва: земляника. Невысокий кустик, у самой земли – и там, среди зелени, словно огонёк – ягодка. Такая радость была её встретить! И когда потом друзья-пацаны показали мне целые поляны другой ягоды – клубники… я даже заревновал к любимой ягоде : какая-то круглая, беловато-зеленоватая, да столько много… Не то! А какая даль, какой простор открываются с обрыва! Река – с песчаными – и зелёными островами; тёмные, огромные – и недостижимые тополя на том берегу – и сам берег, сказочно далёкий, совсем чужой – и темнеющий в далёкой дали лес… И далеко-далеко, на самом краю неба – неровная вереница синеющих гор; я долго, долго не знал, что это – горы, думал – облака, тучи… Оказалось – горы, Алтайские горы. На берегу – жарко, от воды нет никакой прохлады, зной от солнца и раскалённого песка до самого вечера будет пронизывать всё вокруг: до колких искр выбеливать камни, до звона высушивать выброшенные волнами, бог весть откуда занесенные коряги и брёвна, догоряча нагревать воду в тихих, неглубоких местах – и тогда почувствуется запах тины, застоявшейся воды… А-а-а! Я и сейчас, через полвека, помню его, этот запах… И все картины, звуки, запахи в конце концов приводят к самому главному в памяти – рыбалке, рыбалке детства! Рыбалка в детстве, на реке детства… Накануне собираются несколько пацанов и идут копать червей. Идти далеко, километра три, через лес на болото. Это город, не деревня и не дача – здесь дождевых червей взять негде. Рядом с нашими домами – песок, горы песка: огромные самосвалы идут и идут, увозят его куда-то, на все лады трещит экскаватор, таская полные ковши, а горы становятся всё выше и причудливей. Но мы прознали у взрослых, где есть черви, туда и идём. Поход за червями, копание червей – целая эпопея. Сначала топаем до леса, по пыльной дороге, где едут самосвалы (пыль – прямо до небес), потом по лесу, до трамвайных путей, потом – по шпалам до… заводоуправления химкомбината! Это уж я спустя годы и годы узнал про химкомбинат и управление, а тогда – просто большой дом, за которым начиналось что-то вроде болота. Земля здесь черная, сырая, и червей полно. Никаких, конечно, лопат – ковыряли землю палками, руками, и всё собирали, собирали в банки червей. Часа по два, по три копали, набивая полные банки : а вдруг будет здорово клевать?! Вдруг червей не хватит… Страшно подумать! Наконец, когда все уставали, надоедала возня в земле (в земле – не в грязи!), шли в обратный путь, представляя себе картину завтрашней рыбалки. Шли уже в сумерках, домой приходили чуть не затемно, банку с червями ставили в коридоре в уголок, чтоб никто случайно не задел, не перевернул… А удочки ждали своего часа в сарае: дома у нас деревянные, двухэтажные-восьмиквартирные, а между ними – ряды сараев. У каждой квартиры свой сарай. Удочки… Я описываю здесь события примерно… примерно 1962 года. Бамбуковые удилища уже продавались в магазинах, но стоили дорого, а семьи у всех самые простые, так что, так что… Зачем удочки покупать? Сами делали. Бамбуковые только у некоторых взрослых, а мы ездили на трамвае в лес – за сухостоем. Долго, долго выбирали сухую хворостину, да чтоб длинная была, прямая, да не толстая (рука устанет!), не сучковатая. Выбирали, обстругивали, а леска-крючок-поплавок – оснащенная леска – стоила в магазине копейки. Но поплавок всегда ставили свой! Из пробки. Протыкаешь пробку шилом, вставляешь в проделанную дырку спичку – очень удобно : поплавок и на леске держится хорошо, и передвигается вверх-вниз легко. Мне до сих пор иногда снится прыгающий на воде пробочный поплавок – и только пробочный! Хотя за минувшие годы каких только поплавков я не видел… Спать все укладываются пораньше, а утром, когда тени еще длинные-предлинные, встречаются двое : другие сладко спят, кого-то не пустили родители, а кто-то и на болото вчера ходил просто за компанию. Но эти двое рыбаков, как всегда, топают быстро и молча : и до реки путь неблизкий, а надо еще подальше идти – не ловить же там, куда бегают купаться. Не сказать, что эти двое – большие друзья, даже нет, в другие дни они всегда порознь, объединяет их только рыбалка, но это – страсть. Они еще много чего не знают: что утренний клёв, утреннюю зорьку – они проспали, что всерьёз клевать теперь будет только вечером, а впереди – огромный, яростно-жаркий день, взбудораженно-взбамученная от моторов река… Ну и ладно, потом узнают. Им так хорошо шагается, по холодку, рядышком, по пыльной дороге, под взгляды-искорки молоденьких пушисто-игольчатых сосен, да высоких колючих синих цветов, так любимых пчёлами… Шагают мимо зарослей полыни – выше их ростом! На Алтае полынь могучая, терпко-пахучая – как сама жизнь… А мальчишкам пока – по десять-двенадцать лет, и всё будущее, весь мир для них – в сегодняшнем утре… На пути показалась большая, одиноко стоящая берёза – примета: значит, уже недалеко река. Последние торопливые шаги – и вот он, простор. Обрыв, песок, река, тополя-гиганты, синеющие вдалеке горы – и небо, небо, небо! Пологий спуск по вязкому песку прямо к воде, чуток в сторону, на более гладкое, обкатанное водой место… Распутана леска, каждый пробормотал заветные слова: «На этот червячок ловись рыбка чебачок», плюнул на червячка – рыбалка началась. Пройдёт час, может, и не один, прежде чем шлёпнется и запрыгает на песке первая серебристая рыбка. – Поймал?! В песок на краю воды быстренько заталкивается ветка-колышек, к нему привязывается снизка: обрезок толстой лески, где на конце крепко-накрепко – и точно поперёк – прихвачена спичка. Спичка проталкивается рыбке под жабры, выходит через рот – чебаку не больно! – и он спокойно гуляет… На привязи. И долго, долго ждёт своего собрата, для компании… Удилища у мальчишек все-таки коротковаты, наживка всегда одна и та же (не доверяют они белым червям, «кобылкам»-кузнечикам, мухам, хлебному мякишу – даже и не пробуют), рыбацкого опыта – не о чем говорить, а Бия – река рабочая: катера-теплоходы-буксиры, и вода у берега постоянно взбаламучена, клёва – почти никакого, и чебаков на снизке прибавляется очень понемногу. Но появится неподалёку взрослый рыболов, как дядя Петя Берников: в невероятных – до ужаса интересных! – резиновых сапогах, с длинным бамбуковым удилищем, полным садком крупной рыбы – и грёзы мальчишек разгораются-усиливаются. Забродят они подальше, червь на крючке всегда самый свежий – и минуты, когда вдруг запляшет пробковый поплавок, туго пойдёт из воды леска, а потом резко заходит на снизке пойманный чебак, заставляя ожить полууснувших собратьев – делают часы незаметными. Пересчитывая, перебирая чебаков, пацаны вспоминают каждого. – Вот этот ка-а-к рванул!.. А этот чуть в воду не ускакал!.. Жара стоит такая, что на песок ступить нельзя, взятый из дому хлеб превращается в сухари, вода слепит – аж круги перед глазами. Хочется есть, хочется пить, всё хочется… Что интересно, никаких кепок (или там панам!) даже не знали – и даже не купались, чтобы хоть как-то освежиться (вы что?! а вдруг в это время клюнет?!). И ничего, за десять часов на 30-градусной жаре – никогда никакого тебе солнечного удара! Или там – «ухудшения самочувствия»… Когда голод совсем уж допекал, кто-нибудь не выдерживал: давай поедим… За обедом – вода, хлеб, огурец – можно помаленьку очухаться от рыболовного наваждения, оглядеться, померить шагами свою тень, чтобы узнать время. Замерли на берегу старые тополя, отражая в своих ветвях бегущие блики от воды, стрекот кузнечиков сливается с треском моторок… Как недостижимая мечта далеко от берега стоит лодка, а в ней неподвижный силуэт рыболова: согнутая спина, кепка-блин, торчащие в разные стороны удилища… Почему мечта? Да мы были уверены: рыба – она там, далеко, глубоко, и чем дальше и глубже, тем крупнее рыба, тем больше её! Да так оно и есть – нам, у берега, доставалась мелочь, и только иногда, иногда что-нибудь покрупнее… Все рыбалки у меня сейчас сливаются в одно целое – однако, случались и невероятные события – особые, из тех, что запоминаются навсегда. Появилась как-то мода ловить на донку. И вот, надев на крючок «салазана», добытого в навозных кучах, привалив удилища камнями, полезли было мальчишки на высокий берег за бояркой. Тут одно из удилищ и заворочалось, вырываясь из камней… Но стоп! Сначала про салазана. Салазан – это такой здоровенный-прездоровенный червяк, сантиметров двадцать длиной! Добывали мы этих салазанов в навозных кучах рядом с конюшней, неподалёку от места рыбалки – там одни салазаны и водились. Когда мы были маленькие, еще только начинали осваивать рыбацкое дело, мы только этих салазанов на крючок и цепляли: большой червяк – рыба сразу его увидит, и кинется, и поймается! Потом уж поняли: чебаки его объедают, обрывают – и совсем не ловятся… Но иногда всё-таки брал верх азарт: а вдруг большая рыба поймается?! И цепляли салазана. Бесполезно… Но донная удочка – она же как небольшая закидушка, крючок с грузилом летит гораздо дальше, чем на обычной поплавочной удочке. Тут и сделал, наконец, своё дело салазан: увидела его большая рыба – и тяпнула, всего, целиком – с крючком… И попалась! Удилище заворочалось, вырываясь из камней. Моё удилище! Я качусь назад с горы, хватаю его – и едва не сваливаюсь в воду. Потянул – у поверхности показался широченный зеленоватый бок, тяжело хлюпнул. А со всего берега уже сбежались зрители, помощники, советчики: «Тяни, волоки, дёргай!». Ошалевший рыбак по привычке рванул удилище кверху – так он всегда таскал чебаков, но… Вылетел только пустой крючок, а язь, ворочаясь уже у самого берега, еще раз блеснул своим серо-зелёным боком, всплеснул – и ушел на глубину… – Ты ему губу порвал! – кричали вокруг. Неудачливый рыбак был не слишком огорчен, потому что и так оказался героем не только среди ребятишек, но и взрослых. Мой двоюродный брат, лет на пять младше меня, придя домой, радостно сообщил: «Генка яза поймал, только не машину!»… Язом мальчишки называли один из самосвалов, возивших песок рядом с домами. Хохотали, беспрестанно повторяли это восклицание еще не один день. Хотя ведь никакого «яза» я и не поймал! Да чего там: полвека прошло, а подобный «яз» даже не клевал – ни разу, за целых полвека… И мне хочется думать: тот язь, счастливо спасшийся от сковородки, никому больше не попался, мирно прожил свой язиный век, и тихо упокоился на дне Бии. Может, там еще и сохранились его косточки… А не где-нибудь на помойке у сарая – раз уж так повернулось дело! Да… Язы – язами, а ради десятка чебаков пацаны могли торчать на реке до самого позднего вечера, и утро этого же дня казалось далёким-далёким. Вообще, день у десятилетнего человека несравненно дольше, ярче, богаче событиями, чем у самого деловитого взрослого. Даже если он внешне однообразный и тягучий, как на рыбалке. Ну, вот что это? Стоит мальчишка, по колено в воде, часами. С этой удочкой… О-о-о! В том-то и дело, что мальчишка – вне времени, и, сам того не зная, всегда хозяин своего времени. Это взрослый накрепко привязан к времени – своему хозяину… А мальчишка счастлив и свободен – как я сейчас, когда пишу эти строки! Давным-давно нет тех взрослых, что были с нами, да и многие сверстники ушли, но я, понимая жизненный закон, разрываю узы времени своею памятью, и светло грущу о них… Память – она и жизнь, и свобода… Чем крепче память, тем ярче жизнь, тем человек свободнее… Не мешали рыбалке ни ветер, ни дождь, ни гроза. А гроза однажды случилась великая – такие бывают на Алтае как раз после страшной жары. Вот-вот еще всё было светлое, яркое, совсем не страшное: река хоть и сильная, но вся лучистая, тёплая, песок на берегу беленький, деревья тихие, спокойные. Вдруг стал налетать ветерок, на воде появились расползающиеся в разные стороны островки ряби, дрогнули верхушки деревьев. Времени прошло чуть, а солнца как будто и не было. Вода стала пугающей, земля чуть тёплой, тополя замотались, заревели, стали косматые, задёргались их длинные черные руки-сучья… Далёкие черно-серые тучи вдруг прорезались длинными, извилисто-острыми, ярко-белыми, с электрической голубизной иглами – и ударил гром. Сначала далеко, эдак ворчливо-раскатисто… – Илья-пророк на колеснице проехал, – говорили в таких случаях наши бабушки. Затем ярко мелькнуло – и сразу ударило: ближе! Полетели крупные капли, белый песочек покрылся серыми точками – а тут и ливануло сразу так, что мы выскочили на берег, побросали удочки, схватили самое ценное – банки с червями – и рванули под тополя. Ничего мы не знали: что у воды стоять опасно, и под деревьями опасно… Ну, не стоять же нам под ливнем, посреди песка! Я же говорю – ливень такой… Какой? Просто белая стена стоит, и света белого не видно! И время от времени гром бабахает так, что мы, стоя под тополями, аж пригибаемся. Сверкание – белая стена – и грохот, грохот такой, что внутри тебя где-то отдаётся… Долго вокруг сверкало-лило-грохотало. Когда нашим спинам стало больно от глубоких корявых борозд тополиной коры, когда дождь пошел ровнее, один сказал другому: «В дождь лучше клюёт, вроде…». А дождя-то вообще никогда не боялись. Выбрались из-под тополиной кроны, нашли свои полузасыпанные песком удочки, надели на крючки свежих червячков – «на этот крючок ловись рыбка чебачок» – и рыбалка продолжилась. Эти двое были, к счастью, людьми довольно свободными, то есть их не заставляли по несколько раз в день прибегать домой и отчитываться, куда пошел, да с кем, да чем занимаешься… Да – к слову: в те времена, после войны, в 50-е, 60-е годы, матери почти все днём были дома – не работали. Во-первых, детей много, во всяком случае, не по одному, во-вторых, работы и дома достаточно: постирать, еду сварить – за детьми приглядеть… В-третьих, потребности невелики: на еду, одежду – зарплаты мужа вполне хватало. Никакой техники, никаких автомобилей, поездок в Турцию… Плата за жильё – копейки. Так продолжалось где-то до 1970-х годов, когда женщин решили активнее привлекать к строительству коммунизма, к общественным делам… Отправили на работу. Детей в семьях начало убавляться… А тогда, в наше время, мамы, если что – всегда оказывались рядом. Нас – тех, двоих, повторяю, не так уж и пасли, но тут случай особый. – Вот они где! А мы весь берег обегали! Мы обернулись – на берегу стоят наши перепуганные мамы. – Вы посмотрите, что делается! – А? Где что делается?.. – Да тополь-то весь расшибло молнией! Это когда они спускались к нам с горы, то увидели: один из гигантов-тополей расколот надвое! Мы бросили рыбалку, вместе с ними подошли, посмотрели… Тополь, еще недавно такой большой, живой и сильный, жалко белел в зелёной траве двумя половинами своего могучего ствола… Удивлённые, потрясённые, мы смотали удочки, забрали снизки с чебаками… Благо, уже вечер, и так хотели идти домой… Пришли домой, матери сварили уху из пойманных нами чебаков, поужинали, уснули… Утром проснулись, посмотрели на весёлое солнышко – и все страхи забыли! Да и не было особого страха – нам было даже уютно под своим тополем – капли до нас едва долетали. Так, чуть капало. Удивил и поразил только разбитый тополь… И вот, при такой-то любви к рыбалке, пропала однажды… удочка. Нет, её не украли, а получилось так. Бегали однажды ребятишки возле дома, и проходили мимо взрослые парни. Остановили пацанов, спросили, есть ли у кого удочка: «Мы порыбачим немного, а вечером занесём». Все молчали. – Ну, вот у тебя есть? – Есть… – Дурак! – крикнул, отбегая, один из пацанов. Парни не обратили внимания. Интересные это были парни: в светлых рубашках, очень спокойные, не похожие на своих, живущих рядом. – Мы отдадим, – говорили они. – У тебя мама есть? – Есть… – А папа? – Нет… – Надо отдать, конечно, да, надо отдать, – негромко переговаривались они. Я принёс им удочку, они взяли, спокойно ушли. Несколько раз выбегал я на дорогу, спрашивал у других пацанов: не отдали кому? И долго еще мне было как-то неловко: они ведь так хотели отдать, а я, наверное, сам виноват, прозевал, когда они проходили… Ну, ничего… Это сейчас мне вспомнилось, а тогда – забылось. У нас и запасные удилища имелись, а леска стоила копейки… На рыбалку мы ходили больше в июне, июле, когда в охотку, после учебного года. В августе, в конце августа на рыбалку ходили мало – иначе бы я запомнил! Почему? А клевало здорово– в любое время дня! Пескари. Река сильно мелела, можно бродить по всяким отмелям, галечным перекатам, островкам, далеко уходить… Солнечно, но жары нет, даже подувает свежий ветерок. На первой пескариной рыбалке я малость растерялся: что ж это такое? Как закинешь – сразу клюёт! Но рыбёшка… Что это за рыбёшка такая?! Вроде, радость – пляшущий на воде поплавок, а вытащишь – и смотреть не на что… Кое-каких пескаришек даже отпускал – мелюзга! Да и снизка – одна смехота: спичка чуть не больше рыбёшки! Пришлось завести садок с мелкой сеткой. Потом сообразил: начал брать пескарей покрупнее. Дома похвалили: оказывается, уха из пескарей испокон века считается одной из самых вкусных. Ну, ершей еще парочка попадётся, чебаков один-два… А то и окунёк. Уха – что надо! И я понял, что это такое – рыбалка пескариная… Любая рыбалка – это река, вода, солнце, дождь – а то и гроза… А еще у меня на всю жизнь остались в памяти… стрижи! Высокий обрыв всегда был позади нас, и сквозь треск моторок, плеск воды, звуки музыки – мы постоянно слышали верезжание стрижей. Там, где начинается песчаный откос, спускающийся к воде, поднималась отвесная стена из твёрдой земли, и вот она была вся изрыта дырками, а туда-оттуда всё время вылетали-залетали черные стремительные птички – стрижи. Крутились в воздухе, издавая резкие звуки. Верезжание. Наверное, даже наверняка, в этих норках были их гнёзда, хотя никаких птенцов мы ни разу не видели. Иногда мы стояли, наблюдая за стрижами. Один раз, помнится, пришло нам в голову к этим дыркам полезть. Кажется, ступеньки мы проделали. Высоко, трудно, но долезли! Пацаны везде долезут. Попробовали расширить норки-дырки, прокопать подальше – ничего не нашли, не поняли, куда стрижиные ходы идут – и бросили это дело. И слава богу. Очень хочется верить, что потомки тех, наших стрижей, живут-поживают на том же месте, и никуда не улетели, и никто их больше не тревожил… Заканчивался август, заканчивалось лето, заканчивалась наша рыбалка. Приходила осень, зима, а с ними и серьёзная жизнь, учёба. Случались радости, и горести – детские, конечно, детские, но порой и совсем не детские. Когда бывало плохо – тогда, вечером, уже в постели, вдруг появится перед закрытыми глазами прыгающий поплавок на лучистой воде – и мягкий, тёплый свет успокаивающими волнами войдёт в душу и сердце, ласково погладит по голове с выгоревшими на солнце волосами, и придёт сон – спокойный и счастливый… Не было у меня в те годы удачливой рыбалки, но прошло время – полвека! – и стало ясно: она вся была сплошная удача. Как сейчас вижу себя, десятилетнего, с самодельной удочкой на берегу… Значит, и сегодня мне увидится: среди скачущих лучиков, на тёплой воде – мой пробковый поплавок – на реке детства. Санкт-Петербург, 25 августа 2012 года. Мои родные староверы Икона Есть у меня одна икона… Стоит в Петербурге, на полке среди других икон. Она для меня – самая главная. Другие, современные, купленные в церковных лавках за последние двадцать лет – самые разные: яркие, блестящие, закатанные пластиком – и самые простые, бумажные, производства 1990-х годов. Есть среди других и одна старинная: большая, потемневшая от времени, с металлическим окладом, в деревянном коробе, под стеклом – и лежит под ней чей-то давний венчальный веночек… А моя – целиком из желтого металла, хоть и небольшая, но тяжеленькая, со следами грубоватого литья, и на обороте кое-где тронутая зеленью. Моя… Старообрядческая. Сколько ей лет? Не знаю, да мне и знать не надо. Досталась она мне от матери, Ольги Прокопьевны, а к ней попала… Самым необычным образом! Где-то эдак в году 1965-м мать была в одной деревне под Бийском. Сидела на берегу речки, где купались местные ребятишки, и где ходил скот – коровы, лошади – место и шумное, и затоптанное… Мать надумала сполоснуть ноги, и заходя в воду, на чем-то поскользнулась – нагнулась, покопалась в песке-иле – и вытащила икону! – Я сразу ее узнала, – такая была и у дедушки… Икона лежала изображением вниз – потому и поскользнулась мать… Потому и сохранилась – не повредили ее ни конские подковы, ни тележные колеса, и ничто другое… Почему нашла мать – будучи впервые на этой речке? Воля Провидения, воля Божия, никак не иначе! Сколько лет пролежала? Трудно сказать. Могли забросить богоборцы 1920-30-х годов – да деревня-то не староверская, таких икон тут быть не должно. Получается – обронили с воза староверы, когда переезжали речку? А когда переезжали? Ого-го! Когда переселялись в глухие места, на пути в Горный Алтай, в поисках свободы для своей веры, свободы для себя, свободы от притеснений, в поисках царства добра и справедливости – Беловодья… А было это в конце 18-го – начале 19-го века… Впрочем, как утверждают историки, подобные иконы в массовом количестве начали лить во второй половине 19-го века, на Урале, и большинство алтайских икон – уральские. Есть еще один вариант, почему икона оказалась в реке: в 60-е годы двадцатого века начался кризис староверских общин, умирали последние носители веры, и когда священный предмет передать было некому, его, по обычаю, могли закопать в лесу, оставить на ветке дерева – или опустить в реку. Оставить на Божий промысел… Найденная икона в Бийске лежала на этажерке, среди моих книжек-учебников, я иногда брал ее в руки, рассматривал… Ничего, разумеется, не понимая – просто как нечто из другого мира, необычное. Чтобы привесить ее на стену, хотя бы на гвоздик – и в голову никому прийти не могло. Зачем?.. Никто вокруг ничего не знал о Боге, о Христе, не знал молитв, никогда не крестился – вообще ничего такого не знал и понятия даже не имел. А что имел – забыл… Появись икона на стене – насколько бы она не соответствовала всему вокруг – и в доме, и за стенами дома – даже и сказать нельзя. Мы все были, я бы так определил – естественные атеисты. Много лет спустя я прочитал слова Иоанна Златоуста, смысл которых таков: если бы все люди были идеальные, то и религия была бы не нужна. Но мы-то совсем не идеальные, и грех вокруг бурлил и кипел… Чего стоило одно только беспробудное пьянство моего отчима – и многоэтажные маты! Да и не отчим он был мне, а так… Прибился к нам когда-то мужик: вначале было что-то вроде похожее на семейную жизнь, а потом он просто жил сам по себе. Так десять лет и прожил. В пьянке, матах и табачном дыму – до самой смерти. Впрочем, это отдельный сюжет… Можно вспомнить и какие-то проблески, отчего я сейчас иногда поминаю Валентина Алексеевича… Но отдельный, отдельный сюжет – тем более что он был не из староверов. Лежала себе икона, лежала – и привлекла внимание одного моего приятеля, начинающего коллекционера. – Да это и не икона – так, от створня часть, – определил он. – Ты мне ее продай, на обмен пойдет. От створня часть – это часть створчатой иконы, значит; а на обмен – это он ее обменяет на что-нибудь для себя подходящее… Хотя наше семейство находилось даже не в бедности, а в глубокой, настоящей нищете, в каком-то люмпен-пролетарском положении, и каждый рубль для нас имел значение (а он предлагал целых десять рублей), я продавать отказался. Потом приятель приходил в мое отсутствие, пытался купить икону у матери – не купил… Не суждено было ей закончить свой путь в груде копеечных обменных предметов, переходящих из рук в руки. Теперь стоит на полке в Петербурге, и смотрю я на нее с полным пониманием – давно уже. Хотя… Бывали такие времена – когда я только-только перебрался в Ленинград-Петербург… Не то что иконе – мне самому едва-едва находилось место – на полу, в чужом углу. Ей-богу, понятия не имею, как икона оказалась со мной в Ленинграде! Выражаясь по-ленински, я пребывал уже в архилюмпенском положении. Все свое ношу с собой – так сказать было нельзя. Все свое носил на себе. Однако икона тоже оказалась на берегах Невы… Да впрочем, какой там Невы! Обводного канала – грязно-мутного потока на краю исторической части города. Думаю, только икона и помогла преодолеть ад коммунальной жизни – жизни в коммунальной квартире, когда я не то что про икону – про самого себя-то едва помнил, заедаемый клопами и комарами, осаждаемый крысами – и страшными питерскими коммунальными алкашами. И на работе тоже был ад. Икона где-то тихо ждала своего часа, когда я наконец возьму ее в руки, как в юности, рассмотрю – и поставлю уже на видное место… Прошли годы, мое терпение вознаграждалось, волшебная жизненная шкатулка все более и более открывалась – в ней находилось и счастье обретения веры – и вот икона дождалась того часа, когда на нее люди помолились. Правда, сначала не я, а мои гости – православные люди из Америки, русские старообрядцы из штата Орегон – потомки тех староверов, которых двести лет назад икона хранила на их трудном пути в Горный Алтай, в поисках свободы, добра и справедливости… Горный Алтай Мои родные староверы почти все родом из Горного Алтая. Даже если они проживают, или происходят из Орегона, Бразилии, Китая – даже с Аляски – все равно их корни – в Горном Алтае! А самые близкие мои родные – конечно, из Бийска, где я и родился, и где с детства был окружен своими родными – староверами. Все корни которых – в Горном Алтае, и с той поры, как я начал что-то понимать, на всю жизнь усвоил: Верх-Уймон, Усть-Кокса, Кокса, Мульта, Катунь, Белуха и другие названия сел, рек, речек и гор – даже и не зная, что это такое и где находится. Село Верхний Уймон с горы Верхушка. 2011 год. Особенно часто упоминался Верхний Уймон – родное село матери и тетки – Татьяны Прокопьевны, тети Таси. Она мне была как вторая мать… В конце 1950-х – начале 60-х годов, когда мне 8-10-12 лет, родственники мои были еще люди молодые. Молодые, но уже и не молоденькие – под 40, за сорок. Горный Алтай, где прошло детство и юность, они покинули уже давно, начиналась пора воспоминаний… Верхний Уймон… И дедушка: Вахрамей Семенович Атаманов. Именно он упоминался в первую очередь, не мама даже – Марьяна Карпеевна, не отец – Прокопий Варфоломеевич, а дедушка – Вахрамей, по книжному – Варфоломей. Он был глава большого кержацкого семейства – полновластный хозяин дома, всего хозяйства, распорядитель всех житейских и жизненных дел. И все это значило одно: он сам – первый работник, не указчик, не приказчик, а работник. Кстати: кержаками, как я понимаю, сами себя уймонские староверы не называли – так их называли люди сторонние. Работа… Работа с раннего утра – и до позднего вечера, по-другому и быть не могло. Представьте только себе – нет электричества, нет почти никакой техники, а любой продукт, любой товар нужно произвести, изготовить самому: хлеб, мясо, масло – одежду, телеги, доски – все, все, все! – Ох, рученьки мои, рученьки! – махал руками в изнеможении Вахрамей Семеныч, – рассказывали мне мать и тетка. Помашет руками, передохнет чуть-чуть – и снова в работу… К работе приучались все, с раннего детства. – Мы – пояски ткали, – говорили мне тетка и мать. Пояс – важная часть староверского бытия, даже не одежды, а именно бытия! Им подпоясывались рубахи и сарафаны, без него нельзя находиться никогда, и никогда не снимать. Почти как нательный крест! Он отделял человека от греховного мира, оберегал от нечистой силы… Кроме обиходного значения он еще и предмет веры, символ веры. Пояс является любимым изделием староверов, изготавливается их много, самых разных цветов, орнаментов и видов. У каждого в доме хранится целый запас поясов: пользуются ими сами и одаривают гостей. У меня дома в Петербурге – целая коробка с поясами из Орегона! Они украшены не одними только геометрическими орнаментами, но и мудрыми изречениями из старообрядческих книг. Например: «Богородица, благословен плод чрева твоего, яко родила еси Христа Спаса, избавителя душам нашим»… Из Орегона – то же самое, что из Горного Алтая, Уймона, и окрестных сел, где сейчас возрождается традиция изготовления поясов. Достаю из орегонской коробки, рассматриваю… Теперь достаю привезенные из Верхнего Уймона – то же самое. Слава Богу, слава Богу – жива традиция, не этнография – сама жизнь!.. Впервые жизнь Верхнего Уймона я увидел в далеком 1964 году, когда мне было 14 лет, и нигде кроме Бийска я до этого не бывал… Чисто городской парень. – Прямо Древняя Русь, – заявил я, стоя посреди улицы и оглядывая все вокруг. До-о-лго потом мои родственники посмеивались, пересказывая друг другу мои слова… Бревенчатые дома, старые, от времени – серые, словно шелковые. Самое большое впечатление произвели заборы, ограды – так называемые прясла: толстые длинные жерди, лежащие своими концами на широких торцах вкопанных в землю бревен. Очень основательные сооружения. Дома – вида сурового, безо всяких наружных украшений. Внутри – довольно просторные: большая русская печь, горница, полати, широкие лавки вдоль стен… Узнала ли все это моя душа, отозвалась ли как-нибудь? Удивительно: нет! А ведь за мной стояли десятки крестьянских поколений – и многие века деревенской жизни. Как же легко обрубаются человеческие корни – одним ударом!.. К тому же я был уже почти взрослый, и жизни деревенской, повторяю, не видел. В Бийске мы жили в районе так называемой новостройки: двухэтажные кирпичные, деревянные дома, бараки – потом появились панельные пятиэтажки. Вокруг кипела Всесоюзная ударная комсомольская стройка! Строили целый комплекс оборонных предприятий, в народе называемый «лесные братья»: они находились в лесу. Благодаря этим «братьям» город вырос, думаю, раза в три… В Бийске появились невиданные доселе люди: москвичи, ленинградцы, да еще «чучмеки» – так называли кавказцев. И прочие, прочие, прочие… Были даже академики, как я потом узнал! Ну, а я со всем своим окружением очутился в «бараках коммунизма». Это был прогресс! До того, после потери всего имущества и хозяйства – от «раскулачивания» – мои родные староверы, оказавшись в Бийске, снимали углы… А некоторые и без «раскулачивания» сбежали в город – жить в деревне невыносимо… «Бараки коммунизма» разнообразные: мне довелось пожить и в интернате, и даже, недолго – в детдоме. Я становился настоящим советским человеком – что называется, до мозга костей. Естественным атеистом. Притом очень подкованным! Запросто мог целый кроссворд разгадать. Мой отчим, Валентин Алексеевич, бывший интеллигент, нередко посылал меня в газетный киоск. – Сбегай, возьми газет – всех по одной. Газеты стоили копейки, я притаскивал домой целую пачку, «всех по одной» – и мы сидели, и все подряд читали: и про международное положение, и про социалистическое соревнование, и про дальние города и страны, и строительство коммунизма, и «религиозный дурман»… Про все на свете. Так что стоял я, четырнадцатилетний подросток, посреди уймонской улицы, как настоящий гражданин мира. Хотя из «бараков коммунизма» – но с мыслями о Париже и Нью-Йорке! А в Уймоне жизни не было – так мне тогда показалось. Человеческая память устроена таким образом, что подростковые впечатления помнятся гора-а-здо лучше, чем, скажем, 30-летние, 40-летние… Помню я все прекрасно. Нет, разумеется, был в Уймоне колхоз, были фермы, поля, трактора, покосы и все остальное, только деревня стояла пустая… Покажется старик, пробежит ребенок – и больше ничего. Грязь на дороге, серые избы, заборы – и тишина. А если вспомнить, что это начало 60-х годов, то и все остальное тоже серое: одежда, предметы – все… А главное – пустота. Мне еще мать говорила, что после войны деревни и села опустели. – До войны по деревне идешь, народу – полно! Разговоры, смех, веселье было, все как-то в жизни уже утряслось. У меня даже гитара была, хоть я и в чужом углу жила. Устоялось, утряслось… А после войны – пустота… Пустоту я и заметил. Однако, были времена, когда жизнь в Уймоне текла широко, полнокровно, естественно, когда люди работали для того, чтобы жить, знали время для отдыха и для праздников, всегда помнили о Боге – и знали, для чего они живут. Мои родственники получили прививку из этой жизни, но, едва войдя в жизнь, были от нее оторваны… Прививка, однако, оказалась столь сильна, что они прожили свою жизнь… ну, почти в соответствии со словами Иоанна Златоуста! Потому и я, пишущий сейчас эти строки, истинно дивлюсь самому себе: и тогдашнему, 14-летнему, и 40-летнему, и даже 50-летнему… Не было же ничего, чтобы я начал истинно жить! Только молитвы моих родственников, бабушек и дедушек, стоящих у престола Божия, и просящих за меня… У престола Божия, в красоте Божией они прожили свою жизнь и здесь – на земле. Беловодье – они ведь и нашли его – и создали! Хотя, по сердечной простоте, все продолжали искать, и мечтать о нем… Красота Божия – это Уймонская долина, что в самом сердце Горного Алтая, и где расположились деревни Верхний Уймон, Нижний Уймон, Мульта, маленькая Тихонькая – и большая Усть-Кокса… Горный Алтай, деревня Тихонькая. 2010 год. А вокруг – зеленые горы, а вдали – горы в снежных шапках: белки… Впервые на одну из ближайших гор я забрался тогда, в 1964-м, вместе с одним из многочисленных родственников, троюродным братом. Вот, я стою на фотографии, сделанной им: за мной, внизу – районный центр Усть-Кокса, а в долине сливаются реки, зеленая – Кокса, и голубая (белая!) – Катунь. И синее небо… Цвета я запомнил с тех времен – а фотография, разумеется, черно-белая. Любовался ли я всем этим тогда? Человек в таком возрасте не любуется – он живет всем окружающим миром! Как и жили мои родные староверы, во всяком возрасте… Работали, растили детей – и растили свою пшеницу, которую любовно называли «Аленька» – за ее красноватый цвет. Особая пшеница, из нее, говорят, пекли караваи к царскому столу. Скота до революции 1917 года держали без счета – масло также попадало в Зимний дворец… А в лесах, в горах – ягоды, грибы, всякие растенья и коренья, а в реках – рыба… Божия благодать. *** … «И считает Вахрамей число подвод с сельскими машинами. Староверское сердце вместило машину. Здраво судит о германской и американской индустрии. Рано или позднее, но будут работать с Америкой… Народ ценит открытый характер американцев и подмечает общие черты. «Приезжайте с нами работать», – зовут американцев. Этот дружеский зов прошел по всей Азии. После индустрийных толков Вахрамей начинает мурлыкать напевно какой-то сказ. Разбираю: «А прими ты меня, пустыня тишайшая. А и как же принять тебя? Нет у меня, пустыни, палат и дворцов…». Знакомо. Сказ про Иосафа. «Знаешь ли, Вахрамей, о ком поешь? Ведь поешь про Будду. Ведь Ботхисатва – Ботхисатв переделано в Иосаф». Так влился Будда в кержацкое сознание, а пашня довела до машины, а кооперация до Беловодья. Но Вахрамей не по одной кооперации, не по стихирам только. Он, по завету мудрых, ничему не удивляется; он знает и руды, знает и маралов, знает и пчелок, а главное и заветное – знает он травки и цветики. Это уже неоспоримо. И не только он знает, как и где растут цветики и где затаились коренья, но он любит их и любуется ими. И до самой седой бороды набрав целый ворох многоцветных трав, просветляется ликом, и гладит их, и ласково приговаривает о их полезности. Это уже Пантелей Целитель, не темное ведовство, но опытное знание. Здравствуй, Вахрамей Семеныч! Для тебя на Гималаях Жар-цвет вырос». У дома Атамановых. Мужчина слева, в белой рубахе – мой дед Прокопий с дочерью Олей – моей мамой. Рядом с Прокопием – Вахрамей Атаманов. 1926 год Так пишет о моем прадеде в книге «Алтай – Гималаи» художник Николай Константинович Рерих… Во время своей Центрально-азиатской экспедиции 1923-1928 годов, летом 1926-го, Рерих останавливался в доме Атаманова в селе Верхний Уймон в Горном Алтае. Несколько десятилетий там существует музей, построенный, созданный поклонниками Рериха со всех концов Советского Союза, России. Мой дед Прокопий (стоит) с участниками экспедиции Рериха в усадьбе Атамановых в селе Верхний Уймон. 1926 год. В Верхнем Уймоне мне довелось побывать и в 1983 году, когда там только-только создавался музей. По итогам поездки опубликовал я путевой очерк в журнале «Нева». Всю жизнь имя Рериха сопровождает меня – в отдалении, в отдалении, но сопровождает. Когда-то мать и тетка рассказывали о приезде рериховской экспедиции – не зная ни о каком Рерихе и экспедиции, а называя всех одним словом: американцы. Потом сам что-то почитывал, репродукции рассматривал, на выставки ходил. Иногда рериховцы (члены рериховских обществ) интересовались моей скромной персоной – в связи с Вахрамеем и музеем… Почитал-полистал в свое время огромный труд доктора богословия, диакона Андрея Кураева – «Рерихи: сатанизм для интеллигенции». Об их учении… Прошли годы, и вот что я могу сказать сам. В том же 1926 году Рерихи побывали и в Москве, куда привезли послание махатм – восточных мудрецов, и ларец «со священной гималайской землей, на могилу брата нашего, махатмы Ленина». Н.К.Рерих пишет: «В 1926 году мы имели долгие добрые беседы с Чичериным, Луначарским, Бокием. Мы хотели тогда же остаться на Родине, приобщившись к строительству. Но мы должны были ехать в Тибетскую экспедицию, и Бокий советовал не упускать этой редкой возможности». А вот какие строки содержатся в послании махатм: «На Гималаях мы знаем совершаемое вами. Вы упразднили церковь, ставшую рассадником лжи и суеверий… Вы разрушили тюрьму воспитания. Вы уничтожили семью лицемерия. Вы сожгли войско рабов… Вы признали, что религия есть учение всеобъемлемости материи. Вы признали ничтожность личной собственности. Вы угадали эволюцию общины. Вы указали на значение познания. Вы преклонились перед красотой. Вы принесли детям всю мощь космоса… Вы увидели неотложность построения домов Общего Блага… Знаем, многие построения совершатся в годах 28 – 31 – 36. Привет вам, ищущим Общего Блага!». Такие вот премудрости… То есть все сотворенное большевиками – махатмами одобряется, а Рерихами – принимается. В книге «Основы буддизма» написано: «Учитель Ленин знал ценность новых путей. Каждое слово его проповеди, каждый поступок его нес на себе печать незабываемой новизны…» Притом, что все 20-е годы, особенно – 30-е, в стране шло уничтожение, прямое уничтожение ни в чем не повинных людей. Миллионов людей! И участь многих из тех, с кем Рерих вел «долгие добрые беседы» уже была предрешена… И Жар-цвет на Гималаях вырос не для Вахрамея Семеныча. И пожелание: «Здравствуй, Вахрамей Семеныч!» – не для Вахрамея Атаманова. Как раз в те дни, когда писались эти строки, он, как и миллионы других, был «раскулачен». Мать и тетка рассказывали мне, как это происходило. Все-все отобрали – и отправили на север, в так называемый Нарым. Долго везли в телеге, и на барже везли – и высадили на пустой берег какой-то реки. Люди пытались копать землянки, но мёрли как мухи – есть совершенно нечего. – Гнилушки толкли и ели, – рассказывала мать. Через некоторое время детей увезли в детдом, а взрослые все остались там, на берегу. И могилка Вахрамея там осталась… Такое вот «уничтожение семьи лицемерия». …Беда ведь в том, что в царской России Рерих не один оказался таким, для которого «религия есть учение всеобъемлемости материи» – по махатмам. По-православному – восточные лже-премудрости… И когда сегодняшний человек начинает толковать про «бога в душе», показывать пальцем на сердце – значит, человек уже создал свою секту – пусть и только для себя… Что в конце концов и приводит к неразличению Добра и Зла. Всякому помутнению сознания… Пошел я как-то в библиотеку, в Петербурге, взять домой «Живую Этику», почитать, освежить знания, так сказать. Сразу встретил «рериховцев». Едва только заговорил, зачем пришел, библиотекарша мгновенно заявила: – Христианство – самая злая религия! «Живую Этику», она, оказывается, хорошо знает, «Агни-Йогой» много занималась… Что к чему?.. Чуть попробовал возразить – другая библиотекарша, проходя мимо, вздохнула мне в ухо: – О, господи… Чепуху, дескать, говорю… Библиотекарши – дамы знающие, начитанные – посоветовали мне еще зайти в магазин «Роза Мира». (Можно поиронизировать в духе моего любимого Бунина: разумеется – Роза, разумеется – Мира!). Зашел. Книги, плакаты, буклеты, амулеты. Представлены, кажется, все секты мира! Накурено благовониями, зудит восточная музыка, в клубах дыма бродят полоумные старушки, дамочки, блаженного вида граждане… Несколько полок – труды Рерихов. Есть солидные, дорогие издания, прямо академические. А есть, и много – вот такие, простецкие: на обложке – «Агни-Йога» – и все… Но тиражи – гигантские. Вот вам и «разрушили тюрьму воспитания» вот вам и «сожгли войско рабов»… На столе передо мной красочная книга 2003 года: «Усть-Коксинский район» – в этом районе Республики Алтай и находится село Верхний Уймон. Пишет генеральный директор одного из предприятий: «Самый серьезный барьер, с которым пришлось столкнуться – это многолетний алкоголизм рабочих и, как следствие, резкое ухудшение здоровья работников, прогулы, снижение качества выполняемого труда, отягощенная наследственность, общая деморализация и злокачественный атеизм». Вот вам и «упразднили церковь»… …Лет пятнадцать-двадцать назад по телевидению часто показывали большой, часа на полтора документальный фильм о Рерихе. Многократный повтор в этом фильме – наплывающее на зрителя лицо Рериха на фоне окна дома Вахрамея Атаманова. Смотрите, смотрите на реальность, Николай Константинович… Впрочем, никакого дома не было уже в 1960-е годы: низко и уныло стоял один этаж из двух, а к началу 80-х лишь торчали остатки стен… Рериховцы для музея возвели неподалеку дом из лиственницы. А потом уж был отстроен и дом Вахрамея… *** В 2006-м еще раз съездил я на родину предков, в Горный Алтай. Поездка пришлась на знаменательные даты: 250-летие добровольного вхождения алтайского народа в состав России и 80-летие экспедиции Рериха. Приехав в Усть-Коксу, сразу же оказался на хорошем, полезном мероприятии: архивных чтениях в районной администрации – «Встреча эпох»… А после этого и на застолье с любезными хозяевами. И уж на следующий день прошелся по знакомым – незнакомым улицам, через 23 года… Зав. музеем им. Н.К. и Е.И. Рерихов (2004-2010 годы) Елена Королёва с дочерью Дашей. Как историк она многое сделала для изучения жизни староверов. Вспомнился 1983-й… С дороги тогда надо было перекусить, зашли в столовую: хлебная котлета, лапша комком, компот – желтая водичка, и цена – как в ленинградском ресторане. Выйдя на крыльцо столовой, увидели, как толпа штурмует фургон-хлебовозку: хлеб привезли, и прямо из кузова народ его и хватал… Потом, чтоб уехать в Уймон – ждать-пождать автобус, который, по разговорам в толпе, то ли придет, то ли нет. Пришел, ПАЗик, куда втиснулась только треть толпы, а мы с чемоданами остались. Пошел я в здание рядом, райком или исполком – меня поразили дамы в бархатных платьях… Разрешили позвонить, я дозвонился в Уймон, родственникам, чтоб за нами приехали. Приехали. На той стороне Катуни появился мотоцикл с коляской, его водитель накачал резиновую лодку, приплыл к нам – и мы, через кипящие струи Катуни, двинулись к мотоциклу. И с ветерком – на доброе застолье!.. Сейчас времена другие, как и везде – изобилие товаров, магазинов, кафе. А если надо куда уехать, сделай знак – вмиг домчат. Однако, прекрасным июньским утром 2006 года мы с семейством пошли пешочком по отличной дороге из Усть-Коксы в Верхний Уймон – около десяти километров. Красота вокруг – неописуемая: широкая долина, вдалеке горы, на вершинах – снег, и над всем этим – голубое небо… Впрочем, мало ли на белом свете гор, долин и заснеженных вершин? А я вам приведу слова, которые сказал когда-то московский писатель Сергей Залыгин, в свое время – редактор журнала «Новый мир». Он и писатель был интересный, и человек мудрый: – В Горном Алтае я бывал и в молодости, и в зрелые годы, а потом объездил весь земной шар, побывал на всех континентах, и могу твердо сказать: Горный Алтай – самое красивое место на Земле. Как видите, и свидетельство авторитетное, и никакого квасного патриотизма с моей стороны. Часть пути от Усть-Коксы с нами прошел случайный попутчик, местный резчик по дереву – сдавал в райцентре свои изделия. Проходили мимо небольшой деревеньки, и я вспомнил, как бывал в ней когда-то мальчишкой – расчувствовался, сказал об этом своему попутчику… – Пьют по-страшному, – неожиданно ответил он. – Каждый месяц кто-нибудь умирает с пьянки. Вернул на грешную землю, пусть и такую прекрасную… Перед самым Верхним Уймоном – еще одна красота, рукотворная: новый мост через Катунь. Наконец – Верхний Уймон, небольшое село, известное не только в России, но и во всем мире, благодаря Н.К. Рериху. Реконструкция дома Вахрамея Атаманова. Родственники и съемочная группа ТВ из Москвы. 1999 г. И вновь я посетил, через много лет, музей его имени, прошелся по усадьбе прадеда, В.С.Атаманова… После нашего культпохода вышли мы на дорогу. Никого. Только пьяный мужик попался навстречу. У него и узнали, где магазин. Купили, чего надо, сели на берегу Катуни – одной из самых красивых рек мира – по словам Залыгина, помянули всех Атамановых… Ведь даже младшего, последнего сына Вахрамея – Симона – в 1937 году расстреляли. Ведь им (для верности, что ли?) кроме «кулачества» шили еще и «бандитизм». Комиссар Пакалн, пустоглазая чучундра, что расположилась в Улале – Горно-Алтайске, дело свое знал… В Барнауле, в краевом архиве, я видел «дела» уймонских крестьян – там не только Атамановы, но и другие фамилии. В длиннющих протоколах допросов фигурируют: 1 (одна) винтовка и 1 (один) револьвер «Смит-Вессон». Естественно, какое-то оружие у крестьян в тех краях, в те времена было. Конечно, они возмущались, и как-то противились новой власти. Вот строки одного из протоколов: – Хлеб сдавать не будем. Что это за власть? Приходят, отбирают насильно, описывают, продают. Прямо-таки дневной грабеж! Да еще «банда», «бандиты»… И всех – сослали, расстреляли, разогнали по белу свету… И вспомнились еще мне, из рассказов матери и тетки, не «кулаки» и не «бандиты» – одни из ближайших соседей Атамановых. Фамилию помню – однако не назову, сейчас поймете, почему. Будучи детьми, мать и тетка забегали и в этот двор – и через много лет, уже взрослыми, смеясь, описывали мне его так: – Вся изба вокруг обгажена, огород бурьяном зарос, а сами все на лавках лежат. Бывало, придут к нам, упадут дедушке в ноги: «Вахрамей Семеныч, дай немного муки, Христа ради…» Дедушка и велит им дать пуд муки. Нет, они были никакие не больные – просто известные на всю деревню лодыри: землю не пахали, огород не сажали, и даже уборную не строили – бурьян же есть… Из лени лень! Но лень, хоть и страшна как грех, все же не самый страшный грех – потому и смеялись мать и тетка. Самый страшный грех совершали те, кто уничтожал деревню, уничтожал Россию. И не надо прикрываться никаким раскулачиванием, никакой коллективизацией, «борьбой нового со старым». А «неперспективные деревни», а бесовский «перестроечный» крик: «деревня – черная дыра»?!. Это было прямое, умышленное уничтожение. Умышленное!.. Вышли мы с бережка опять на дорогу. Никого. Вот-вот начнет смеркаться, пора бы ехать в гостиницу в Усть-Коксу. Вдруг появляется джип с новосибирскими номерами. Останавливаем. Нет, ему в другую сторону. В раздумье стоим на дороге: надо пойти по деревне, поискать родственников, нагрянуть, что называется… Но снова, теперь с другой стороны, летит тот же джип. – Садитесь! До Усть-Коксы, оказывается, всего-то десять километров – отвезем! И хорошие люди из Новосибирска, само-собой бесплатно, домчали нас до Коксы, развернулись, улыбнулись – и улетели по своим делам… По пути в гостиницу – еще одна, последняя, сцена. Идем по улице, и в ряду других домов – маленький, серый, замшелый домишко, а во дворе – только трава, а посреди двора с неприкаянным видом сидит на чурбаке средних лет мужичишка. Я пару раз на него оглянулся, и он крикнул: – Эй, чего смотришь? Я помахал рукой – привет… Сколько таких домишек – мужичишек по России? Больше, чем донов Педро в Бразилии – и не сосчитать… Бразилию я упомянул не случайно! Мы к ней еще вернемся – в связи с моими староверами… А пока вернемся в самое красивое место на земном шаре – Горный Алтай. Дай Бог ему счастья и процветания, а самым красивым Сергей Залыгин его назвал в телевизионной беседе с Валентином Распутиным, когда обсуждалось строительство Катунской ГЭС: оба выступали категорически против. Не знаю, окончательно ли остановлен проект, или за минувшие 20 лет было просто не до него. Однако, планы по развитию энергетики в России озвучены грандиозные: второе ГОЭЛРО, мол, требуется. Как бы не вернулись к старым планам на Катуни… Не в этом ли будет и заключаться «последняя битва добра и зла» – на реке Катуни, о чем говорится в книге Рериха? Хочется верить: продолжится жизнь. Как виделось Рериху в добрых строках его книги «Алтай – Гималаи». «И странно и чудно – везде по всему краю хвалят Алтай. И горы-то прекрасны, и кедры-то могучи, и реки-то быстры, и цветы-то невиданны». «Говорят, на Алтае весною цветут какие-то особенные красные лилии. Откуда это общее почитание Алтая?!». «Приветлива Катунь. Звонки синие горы. Бела Белуха. Ярки цветы и успокоительны зеленые травы и кедры. …Увидели Белуху. Было так чисто и звонко. Прямо Звенигород»… К счастью, к великому счастью – это все осталось. Людям бы счастья на такой прекрасной земле… Тува Навсегда запомнились названия деревень: Владимировка, Шурмак, Самагалтай, Балгазик… Хотя правильно, вроде, Балгазын. Но какой же русский, да еще старовер, будет говорить Балгазын? Балгазик! Лето 1965–го для меня стало прямо-таки староверческим паломничеством: мы и в Коксу – Уймон еще раз съездили, а потом и в Туву – все по родственникам, по родственникам… Наши родственники из Тувы. Середина 1960-х годов. Если Уймон помнится мне тихим и безлюдным, то в тувинских деревнях жизнь била ключом. И дети, и старики, и мужчины – женщины в расцвете сил. Которые встречали нас со всем родственным радушием, хотя все они были нам двоюродные-троюродные, а то и далее того. По старой-то вере – до шестого колена родниться надо! Во всяком случае, шестиюродным братьям–сестрам жениться – выходить замуж друг за друга запрещалось. Родня. Если в Уймоне и окрестных селах колена такого родства в 60-е годы вряд ли можно было отыскать, то в Туве картина другая. Народ сохранился. Судя по тому, что в каждой деревне у нас с матерью находилась масса всяческой родни, народ сюда перебрался из Горного Алтая. Впрочем, историческими изысканиями я не занимаюсь: возможно, русские деревни существовали здесь и ранее, а я пишу о том, что сам видел и слышал. Мужики мне рассказывали, как происходило переселение: ехали они обозом, со всем домашним скарбом, семьями, с женами и детьми, со скотом – а тувинцы иногда налетали, пытались налетать на обоз верхом на лошадях. Тувинцев можно понять: они хозяева здешних мест, а к ним без спросу вторгаются какие-то чужие люди. Однако, по рассказам мужиков, достаточно одного выстрела в воздух, чтобы всадники рассеивались кто куда… Тувинцы отделывались легким испугом, а положение русских староверов было гораздо серьезнее – это им приходилось спасаться бегством, как когда-то их прадедам: спасая себя, свой уклад, свой мир, свою веру… Хотя, казалось, жизнь уже так устоялась: и власть их давным-давно признала, и даже призвала защищать окраину империи от набегов «кыргызов и прочих инородцев и разгонять оных по всем горным щелям» – потому и вплоть до 1914 года они были освобождены от воинской повинности. И воевать ни с кем не надо, и разгонять… Сохранились только предания, как в 19-м веке уймонцы и жители других сел ездили в гости к родственникам в Кузнецкий округ – и если в пути на них наскакивали аборигены, то кержаки умело отбивались «батиками» – этакими палками с утолщением на конце. Вот и весь «разгон». Владели уймонские крестьяне «искусством батика» – украшали своих противников так, что другой раз супостаты к ним соваться остерегались. Однако на такого супостата, как чучундра Пакалн в Улале, не говоря уж о московских супостатах, уймонский батик короток… Тут нужно другое «искусство батика» – которым могли овладеть такие люди, как Рерих… Но они, как видите, купились на московский «батик» – сказочно фальшивый. Бес хитер! Не просто власть переменилась – антихрист пришел! Начал проводить «раскулачивание» – лучших крестьян истреблять, остальных – в колхозы сгонять, и веру христианскую уничтожать. Но козни бесовские Господь всегда разоблачает, и сегодня нам все так ясно, так ясно… Так ясно – как небо над Уймонской долиной после грозы – слава Богу, минувшей… А пока приходилось крестьянам бежать – туда, куда власть антихриста еще не добралась – в тувинские земли. В 20-е годы Тува числилась независимым государством, и вошла в состав СССР только в конце 1944 года – так что кержаки нашли здесь землю обетованную. Спасение нашли. Начали строить дома, пахать землю, разводить скот, ловить рыбу… Жить своей жизнью. Ну, а потом – никуда не денешься – пришли все-таки колхозы, так что я уже встретил мирный расцвет колхозной жизни – сытный, спокойный, благополучный. Предложи им, в 1965-м году, вернуться к единоличному хозяйству – возможно, никто бы и не согласился. А молодежь, 17-18-летние – образованные, современные, цивилизованные люди космического века! И на религию власть не «наезжала»: церквей-то нет, закрывать нечего. А приказать не верить – ну, до такого и большевики не додумались. Однако строгой, истовой религиозности – и даже просто религиозности – я не заметил. Совсем не то, что в Орегоне, в 1989 году! Но об этом речь впереди. Советский образ жизни все-таки быстро размывал многовековые жизненные устои. Именно так: ничего конкретного сказать нельзя – а просто-напросто нет религии места в жизни – вот и все. И это чувствовали, знали, понимали все – от Москвы до самых до окраин. Хотя и телевидения еще почти не было, и газеты читать незачем, и на радио ноль внимания, и партия с комсомолом – сами по себе, а вот поди ж ты… Все понимали: Богу места нет. В космос люди слетали, на самое небо слетали – и сказали: Бога нет. В небе нет – и уж тем более на Земле нет. Так люди решили. В Москве решили – ну, и далее везде такое поветрие пошло, и на Туву пришло. Старики от веры, конечно, отказаться не могли, а в молодых это поветрие чувствовалось, чувствовалось. По всем разговорам, делам, интересам, пристрастиям – к технике, например! К тем же мотоциклам – в первую очередь. Не-е-ет, тут опять же тонкая материя. Уж какие автомобильные страсти видел я у староверов в Орегоне!.. А религии такие страсти совсем не мешали – ни на йоту не мешали. Тувинских кержаков мотоциклетная материя захватила крепко – да опять же не одна она! Вся, так сказать, аура бытия материалистическая – вот в чем дело. Ну, про мотоциклы. Мотоциклы – это одно из первых моих тувинских впечатлений. На деревенской улице, на пыльном пятачке происходил мотоциклетный съезд известных и доступных на то время марок. Про автомобили и речи быть не могло – их просто не было, а вот мотоциклы – пожалуйста. Они и сейчас любимый деревенский транспорт – что уж говорить про тогдашние времена. Мужики и парни стояли, обсуждали достоинства и недостатки, попинывали колеса, садились, давали газу, совершали круг… Ритуал! Тут же стояла и некая «дристопулька»: нечто четырехколесное, дымит и трещит – но едет! Прокатился и я на мотоцикле – да нет, это была целая поездка, за несколько километров, на реку Тес-Хем, с рыбалкой. Поймали первую рыбку, мелко порезали, и продолжали ловить на эти кусочки. Никогда больше не видел такую рыбалку… Осман рыба называется. Река – хоть и быстрая, горная, но текла уже по степи. Вообще Тува мне запомнилась не горами, а степями: едешь по дороге, на автобусе, а вокруг степи и степи – горы где-то далеко-далеко… Так мы перебирались из деревни в деревню, встречаемые родственниками – и в одной из них для нас устроили особенно широкое застолье. Хозяева наварили-напекли всего – всего было много, но самые простые блюда-кушанья – это я помню, хотя, как понимаете, в 15 лет на такие вещи мало обращаешь внимания. Еще знаю, что не было в те времена такого понятия, как «салат», «гарнир» – среди простых-то людей. Это пришло позже, с распространением столовых, появлением кафе, ресторанов… В Бийске на гулянках на стол выставлялась большая миска соленой капусты, можно сказать, тазик – вот вам и салат. Вареная картошка – вот вам и гарнир. А вот шанежки тувинские, открытые пироги с ягодой – это помню! Хозяева пили бражку, а для гостей, для меня с матерью – купили в магазине сладкую наливку. Я глоточек из стаканчика попробовал, хозяева ласково-заботливо посмотрели, чтобы лишнего не хлебнул, дали закусить хлебом с толстым слоем домашнего масла – чтобы не захмелел. Между прочим, господа-дворяне тоже когда-то учили своих детей, как пить: в 12 лет давали рюмочку водки, и объясняли, что это такое, и самое главное – как к этому делу в жизни относиться. Стопроцентная трезвость – исключительное явление, спиртные напитки сопровождают человека всю его жизнь, и надо не пить уметь – надо иметь трезвое, ясное отношение!.. Среди моих староверов я не встречал ни трезвенников – ни пьющих людей. Выпить могут – всегда, не пьют – никогда! Бог милует… За столом мои староверы пили брагу кружками. Пили – и пели! Духовные песни. Никаких плясок – староверы не пляшут. У меня перед глазами по сей день стоит картина : полная комната ярко, нарядно одетых мужчин и женщин – поющих вдохновенно, от всей души! Песни, правда, очень необычные, мною доселе не слыханные. Я-то уже был набит не только газетными сведениями, но и эстрадными песнями. – Где-то на белом свете, там, где всегда мороз, трутся спиной медведи о земную ось… Это я, между прочим, впервые услышал по радио в столице Тувы – Кызыле. Услышал – и заворожено прослушал. Все такое легкое, веселое, задорное – и так не соответствующее окружающей сермяжной правде – и зовущее жить легко, весело и задорно!.. Большая, большая политика – именно это и есть большая, серьезная политика… Но не только в застольях да на рыбалках я бывал – довелось и потрудиться немного. На уборке сена. Люди метали стога – ну, и я что-то делал, помогал. Среди других работал и седобородый дедушка, наравне со всеми работал: подцеплял сено вилами – и подавал на вершину стога. Нелегкая ведь работа! Однако дедушка сумел увидеть между делом, что у меня порван один сандалий, и когда вернулись с поля домой, он мне его сразу зашил. А было этому дедушке, одному из моих родственников, уже 100 лет… И даже больше – 102 или 103. Сейчас он, конечно, в селениях праведников… Да – интересный факт, связанный с тувинскими стариками-староверами: многие из них… отказывались от пенсии. Грех получать незаработанные деньги. Как их ни уверяли, что эти деньги – заработанные. Грех!.. А в деревне Шурмак я провел диспут на атеистические темы… Хозяева – люди хотя и молодые, но оказались строго-религиозные. Слово за слово, и я, эдакий подкованный, показал свою подкованность. – Ни один волос с головы вашей не упадет без воли бога вашего… – Ага! – А я вот не верю в бога – как же он это позволяет? Получается, по его же воле я в него не верю?!. Хозяева на мою казуистику реагировали спокойно, без малейшего раздражения – хотя я, войдя в агитационный раж, разговаривал с ними как с людьми отсталыми, непонимающими, даже темными. Свысока вещал… А они, понимая, что мой атеистический жар – как и всякий атеизм – дело преходящее, не позволяли себе даже оттенка снисходительности. Возражали мне просто и спокойно. И вот я, чуть не полвека спустя, свободно пройдя через все жизненные испытания, оберегаемый ангелом-хранителем – вспоминаю эту беседу в маленькой деревушке Шурмак. Все в жизни состоялось по воле Его – для вразумления моего. И я благодарю Господа, что он дал мне это понять… Заграница: Китай, Бразилия, США и Швеция – и далее везде Бийск, слякотный осенний вечер 1967 года, я сижу у тети Таси и смотрю футбол – своего телевизора у нас с матерью не было. Интересный футбол прерывается событием невероятным, для меня поистине судьбоносным: на пороге квартиры появляется гостья, молодая женщина – сказочная фея из далекой страны. Так в мою жизнь вошла Галина Васильевна Атаманова, дочь одного из сыновей Вахрамея Атаманова – Василия. Василий, с группой уймонцев уйдя в Китай, завел новую семью – так уж получилось. Родились дети, сыновья и дочери, одна из них – Галина, моя двоюродная тетя. Приехала из Швеции. О судьбе Василия и его детей я расскажу позже, а пока – Галина. Мои тётки – Галина Васильевна Атаманова (справа) и Кира Васильевна в городе Упсала (Швеция) – в квартире, где они жили. 1972 г. Жителям 21-го века трудно себе представить сказочность сюжета: появление гражданина Швеции в городе Бийске. Существовал настоящий «железный занавес», отделявший Советский Союз от всего остального мира. Говоря по-нынешнему – виртуальный занавес, но покрепче всякого железного. Сталь, броня!.. Это сейчас человек Запада – естественное явление: покупаю я в бийском киоске газету, открываю – а там интервью с американским профессором, живущим и работающим в городе Бийске. Свободно описывается, как живется-работается американцу в российской глубинке, глубже которой и не бывает. А в 1967 году западный человек в Бийске – инопланетное явление! Для меня и так-то радостно-удивительное, да еще и молодое, родное, ко мне всячески расположенное. Держала Галина себя так просто – естественно, родственно – дружески, что я сразу и навсегда принял ее как по-настоящему родное, свое… – Здравствуй, тетя Галя! – написал я ей вскоре. – Если я немного старше, так уже и тетя? – ответила она мне. И навсегда она стала для меня просто Галя. Как же я ждал ее писем, открыток – и каким радостным, ярким событием было их появление в почтовом ящике! Письма – всегда интересные, ровные, спокойные – хотя наверняка были у нее свои сложности в благополучной шведской жизни. В Швецию она приехала только-только, из Бразилии, язык не знала, работала на кухне в какой-то лечебнице… Однако, никогда – ни слова – о трудностях. Только доброе, только хорошее – и о соседях, шведах, и вообще обо всем и обо всех – вот они письма, у меня под рукой – за все годы, многие десятилетия. Ни одно не потерялось! Хотя и вскрытые приходили, и с какими-то печатями: «досмотрено»… Не потерялись – еще и наверняка потому, что в каждом были слова: Спаси Христос, храни вас Бог, желаем от Господа Бога всех земных, наипаче небесных благ… И Господь нас хранил. И ласковые слова согревали: целую, Галина. Между прочим, для того, чтобы с нами встретиться, тогда, в 1967-м, она потратила на поездку в Сибирь свои чуть ли не первые – а может и первые – отпускные деньги… Так что тут не просто обычный оборот письма: целую – это шло действительно от сердца и от души. А какие красивые открытки присылала нам Галя! Особенно на Пасху и Рождество. Эх, не понимал я тогда смысла этих слов… Красоту видел, чувствовал, глубоко чувствовал, а смысла не знал. Но, видимо, по капле, по капле, наполнялась моя душа красотою и радостью веры, и когда подошел определенный уровень – все и открылось. Открытки были почти в каждом письме: виды Стокгольма, Гетеборга – а также Парижа, Греции, Африки… Они даже пахли как-то по-особому! А иногда и просто какие-нибудь красивые картинки, симпатичные кошки, словно живые – эти я все передарил знакомым девчонкам… А виды Упсалы – города, где жила Галина?! Древний собор, королевский замок – люди, улицы, дома… Это был прямо бальзам на мою жадную до всякой экзотики душу! Я эти открытки словно под микроскопом изучал: каждое человеческое лицо, фигуру… Многих людей наверняка уж на свете нет – но их душа помнит мои тихие счастливые минуты, мое внимание! Иногда Галина баловала нас и небольшими посылками: авторучки, нейлоновые рубашки, что-нибудь из секонд-хэнда, который в Швеции был бесплатный… Люди, пожившие в Советском Союзе, меня поймут – они знают, какова была ценность каждой западной вещицы. Ну, и очки для меня. В своих заметках о советской жизни, перестройке, событиях 1991 года, я посвятил теме очков–оправ немало строк… Коротко: западные оправы лицо украшали, советские – уродовали. Так что, спасибо шведской тете, имел я некоторую возможность покрасоваться в суровые годы повального дефицита… Конечно, Галина приглашала приехать в гости, посмотреть, как люди живут. Помню даже, сколько это стоило в начале 1970-х. – Ты набери, Гена, 400 рублей, и приезжай, обратно мы тебе билет купим, – писала мне она. Четыреста рублей… В переводе на деньги 2010 года – это тысяч пятьдесят. Для поездки на Луну – а Швеция в те годы была и подальше – сумма достаточно реальная. Но… Я был студент, а мать получала копеечное пособие по болезни – так что у нас и пятидесяти рублей на руках не бывало. И все-таки о поездке я подумывал, пока не пришло известие. – Гена, цены у вас повысились вдвое, надо 800 рублей… Приехали. И странное дело! Времена меняются, эпохи сменяются, государственный строй , а тенденция все одна и та же: цены повысились вдвое… Через тридцать лет, живя в городе Санкт-Петербурге, собрались мы семейством в круиз по Европе, и в Швецию должны заехать, а там – я страшно обрадовался, когда увидел маршрут – в город Упсала! Боже мой, я даже названия улиц до сих пор помню, где жила Галя, и которые когда-то старательно выводила моя рука, обмакивая перо в чернильницу: Eriksgatan, Norrlandsgatan… Живо представил себе, как войду в королевский замок, древний собор, пройду по местам, где ходила она – войду в дом, где жила она!.. Увы, заезд в Упсалу отменили, да так ловко все обставили, что и претензии не к кому предъявлять. Однако в Стокгольме я увиделся с родной сестрой Гали – Кирой Васильевной. Она очень готовилась встретить нас у себя дома, но времени было в обрез, и мы встретились только в центре города, посидели в кафе. Хотя мы видели друг друга впервые в жизни, встреча оказалась очень теплой, по-настоящему родственной. Потом, стоя на платформе железнодорожного вокзала в Стокгольме, и глядя на табличку: Упсала, я представлял, как Галина, будучи в Стокгольме, отъезжает домой, в Упсалу… «Здесь очень красиво, деревья в снежных кружевах» – пишет она мне в открытке 1970 года, отправленной с этого вокзала. А я попал в дождь, который считается хорошей приметой – на счастье. И все время, пока мы находились в столице Швеции, небеса все окропляли и окропляли нас – на счастье, на счастье… * * * Заграница для немалой части моих родных староверов началась в 30-х годах, когда Василий Атаманов с группой уймонцев ушел в Китай. Так что не все оказались в Нарыме, на пустынном берегу северной реки, обреченные на смерть от голода, горя и страданий. И теперь потомки Вахрамея Атаманова есть по всему свету – от Швеции до Бразилии. Но вначале был Китай, где сибиряки, вместе с другими русскими людьми со всех концов России, стали налаживать свою жизнь… Все закончилось в 1945 году с приходом советских войск. Василий был арестован, отправлен в Советский Союз, получил срок, побывал на стройках коммунизма. Остался жив, и когда освободился, поселился в городе Братске, жил в семье дочери от первого брака. Бывал и в Бийске, навещал своих племянниц – мою мать и тетку. Я его помню! В 67-м году с Галей, приехавшей к нему из Швеции, Василий отправился на родину, в Горный Алтай. Умер в начале 70-х, похоронен рядом с первой женой. Вот такая судьба… А русские из коммунистического Китая двинулись в Латинскую Америку, по большей части в Бразилию – в том числе и семья Василия Атаманова. Один его сын, Виктор, стал архитектором, в Сан-Пауло, другой, Михаил – инженером, работал в США, дочь Кира была сотрудником банка – в Швеции. Ну, а про Галю вы знаете… После первого приезда Галины в Россию у нас было двадцать лет переписки, я за это время обосновался в Ленинграде-Петербурге, так что к ее второму приезду – в Москву, из США, с семьей, на празднование 1000-летия крещения Руси – мне на встречу было ехать недолго: ночь в поезде. Днем мы встречали американцев в аэропорту. Вместе с Галиной приехал ее муж – Прохор Григорьевич Мартюшев, и сын – 9-летний Гаврюша. Группа, прилетевшая рейсом из Нью-Йорка, оказалась невероятно колоритная! Мужчины – бородатые, в косоворотках, украшенных вышивкой, подвязанных поясами с кистями; женщины – в косынках, длинных платьях-таличках… Ткани всё блестящие, яркие, шелковые, вышивка нарядная! А люди всё крупные, рослые, свободные, уверенные в себе, спокойно-веселые, улыбчивые, говорливые… Наверное, аэропорт «Шереметьево-2» со дня своего основания не видел таких людей – притом русских, настоящих русских! Прохор Григорьевич, которому было уже за 60, в Россию приехал впервые. – Бедная страна, бедная, – произнес он после объятий и приветствий. Это он углядел из окошечка самолета, когда рассматривал деревеньки, пригороды Москвы, « частный сектор» – убогие домишки, серые заборы, пыльные дороги… А сравнить ему было с чем : белый свет он повидал чуть не весь. Из аэропорта поехали в гостиницу «Украина», поднялись на высокое крыльцо, на широкую площадку перед входом, где нас встретили подъехавшие ранее русские – из Бразилии, Австралии – отовсюду… – Надо же, как ты похож на Виктора Атаманова, – сказали мне, – сейчас удостоверишься. Подвели ко мне маленького мальчишку, который меня не знает, а Виктора Атаманова знает. Это кто? – показывают на меня. – Это дядя Витя из Бразилии… Дядя Витя, правда, тогда не приехал – но, как видите, я его заменял! Шучу. Каждый из нас занимает свое место во всемирном клане Атамановых… Остаток этого дня был посвящен отдыху: фотографировались, ходили обедать в ресторан, гуляли вокруг гостиницы… Отдельный, особый поход совершили в магазин «Березка» при гостинице. Как бы это объяснить человеку 21-го века, что это такое – магазин «Березка» в Советском Союзе? Сказочная пещера Али-бабы? Нет, это выход за «железный занавес»! В магазинах «Березка» продавались товары западного производства, которых не было в советских магазинах, но купить которые можно только за валюту – которой не было, и быть не могло – у советского человека. Магнитофоны, джинсы, французские духи… Наши родственники купили нам с женой в подарок японский магнитофон! Вон он, и сейчас стоит, функционирует – что ему сделается?.. Набрав еще баночного пива – чудо из чудес – под восторженно-завистливые взгляды продавцов двинулись в свой номер. Пиво оказалось слабенько-кисленьким, безвкусным – про пастеризацию мы тогда еще ничего не знали – но я сидел, упорно дул его… Галина Васильевна с устатку прилегла отдохнуть, задремала, сняла с руки часы, положила их на тумбочку передо мной… Я пригляделся: легендарные швейцарские Longines! Взял, показал жене… Галина Васильевна заметила, сказала : – Оля , забери их себе на память, часы хорошие, золотые… Вот такая она была – моя тетя Галя! Ну, часы мы повертели, как диковинку, и положили на место… Долгий летний день закончился веселым ужином в ресторане гостиницы «Украина» – с музыкой, вином и тесным дружеским общением всесветного русского братства. Переодевания к ужину, как вы понимаете, не было – разве что рубахи понаряднее надели, пояса покрасивше подвязали. Бороды расчесали – бороды ведь длинные, и «трогать», то есть подстригать – их нельзя! Гости Москвы, такие колоритные, да все как на подбор из дальних стран, хотя и все похожие – производили фурор среди прочей ресторанной публики. На вид они, вроде, супер-деревенские, а приглядишься – ан нет! Среди них, скажу я вам, даже настоящие американские миллионеры были… Я подслушал один разговор. Порфирий Торан – русский из Турции, живущий в США – высокий молодой красавец, привлек внимание ресторанной дамы. Пристально глядя на него, явно будучи уверена, что перед ней участник какого-нибудь известного фольклорного ансамбля, она спросила: – Скажите пожалуйста, а где вы танцуете? Порфирий, а попросту – Перфил, с улыбкой ответил: – Вообще-то, я больше пою… На следующий день мы отправились в Рогожскую слободу, где находится духовный центр Русской Православной старообрядческой Церкви – здесь прошли торжества, посвященные 1000-летию крещения Руси. Увидел я древлеправославное благочестие, не спеша прошелся по старинному Рогожскому кладбищу, посмотрел на знаменитую колокольню – она вторая по высоте после Ивана Великого, постоял у древних икон, намоленных за века многими поколениями русских людей… Когда настало время прощаться-разъезжаться, маленький Гавриил, правнук Вахрамея Атаманова, не хотел уезжать из России. – Зачем отсюда уезжать? Здесь же все говорят по-русски… Ах, поистине: устами ребенка глаголет истина! * * * Расставаясь в Москве, мы договорились встретиться на следующий год в Америке… Вскоре нам с женой пришли красивые бланки-приглашения на посещение Соединенных Штатов – встал вопрос о покупке билетов. Вопрос неразрешимый, поскольку быстро выяснилось: билеты купить невозможно, их просто нет – и не бывает никогда. Причина проста: любые поездки на Запад стали большим коммерческим предприятием. Люди привозили оттуда, скажем, компьютер, продавали его – и получали чистую прибыль… ну, где-то 30-40 тысяч рублей. Абсолютно фантастическая по тем временам сумма. Первые, самые-самые первые «перестроечные» капиталы делались именно на этом. Даже устроить кому-то приглашение – и 5 тысяч рублей в кармане! Начинались серьезные дела… Это уж я потом узнал, после того, как один знакомый уболтал меня, вышел на Галю, та сделала ему приглашение, он рванул в США – и остался там, затерялся… Обдул-облапошил нас. А Галю навещали сотрудники ФБР: где ваш гость? Хорошо, обошлось без последствий. Так что мне, собравшемуся «просто в гости», делать у международных касс «Аэрофлота» было нечего… Но билеты я купил – поистине чудом. Когда об этом узнал мой знакомый, пожилой врач-еврей, у которого на руках имелось такое же приглашение, он сказал: – Геннадий Иванович, я готов встать перед вами на колени, только вы мне скажите, как вы купили билеты?!. Вот такие пошли дела. Близилась новая революция. Переходя на большую политику, надо сказать: каждому разумному, думающему человеку было понятно – к власти в России рвутся те же силы, которые устроили в свое время так называемый «Великий Октябрь». Те же самые, из-за которых миллионы русских людей оказались за границей. Вместе с новыми экономическими реалиями набирал силу и страшный, остервенелый «демократический» хай… Он всех и оглушил, и разума лишил – даже многих разумных, думающих людей. Но в 1989 году еще не верилось, не верилось, что буквально через два года эти силы полностью захватят власть, преступным образом развалят страну – и «демократическим» путем, путем обмана, через всеобщие «свободные» выборы заставят народ своими же руками посадить себе на шею новую диктатуру – «демократическую». В экономике – латиноамериканский вариант, в идеологии – изощренный сатанизм. И жертв «демократическая» революция принесет побольше, чем коммунистическая – новые технологии! И русских людей за границей окажутся десятки миллионов. А роль оппозиции будет выполнять карикатурная ЛДПР, да бессильная КПРФ, парализованная марксизмом-ленинизмом… В августе же 1989-го в аэропорту «Шереметьево-2» еще царила тишь да гладь да божья благодать. Людей в зале – наперечет, каждый, где надо, взят на учет… Избранные счастливцы заполнили бумажки и по большому приставному коридору-рукаву среди улыбающихся стюардесс проходили прямо из зала в «Боинг»… – Уф-ф-ф-фа-а-а-а!.. Даже запах другой. Атмосфера… ну, свободы – не свободы, а некой другой жизни. Я вообще первый раз ехал-летел за границу, да еще сразу – в Америку. Не верилось. Видимо, я волновался, так что стюард подошел ко мне, и – еще до отлета – предложил шампанского. Принес бокал шампанского, потом другой, потом кипу ярких журналов подал. Не верилось… – Ну, – думаю, – когда где-нибудь над Германией полетим – тогда поверю! Сижу, попиваю шампанское… Да! А сколько же с меня сдерут за этот шампейн?! Хоть мы сегодня и при валюте, однако пропивать ее, даже с места не тронувшись… Ведь нам еще ехать из Нью-Йорка через всю страну – в штат Орегон! Шампанское оказалось бесплатное, журнальчики очень занятные… Полетели. В Нью-Йорке сели, багаж получили, в паспорта печати нам шлепнули… – Ай эм фри? Я свободен? – спросил я у служащего. Ты свободен! – с улыбкой воздел он руки к небу. И поехали мы из Нью-Йорка через всю страну, от океана до океана… на автобусе. Как сели на 8-й авеню на Манхэттене – так и ехали трое суток, день и ночь, до города Портленда – только пересаживались иногда с автобуса на автобус. Во-первых, денег хватило, во-вторых – Америку посмотрели! И по Чикаго несколько часов побродили, и великую реку Миссисипи пересекли, и портреты американских президентов, высеченные среди скал, посмотрели… Среди кукурузы целый день ехали – тоже интересно! Прибыли на автобусную станцию Портленда. Позвонили родственникам, и в скором времени – вот они, подъехали на машине. Смотрю сейчас на фотографию, где запечатлен момент нашей встречи… Вот я: весь такой советизировано-демократизированный, в полосатой импортной рубашке, купленной по какому-то невероятному случаю в «Гостином Дворе»; в легких летних штанах, заказанных в ателье – и все равно сшитых не так, как надо… Боже, сколько же мороки было в те времена буквально с каждой тряпкой… Рядом со мной – Прохор, в самошивной косоворотке, перехваченной самодельным поясом под изрядным пузцом; в ладно скроенных широких штанах – я поинтересовался, где бы мне такие купить… – Да в секонд-хэнде, за два доллара! – был ответ… Думаете, я крохобор-тряпичник? Ну что вы, что вы… Если уж самые серьезные, умные люди считают, что вообще всю советскую власть разрушил дефицит… Вот и считайте. Галина – в длинном цветастом сарафане, а к ней прижался Гаврюшка, в голубой вышитой рубашечке… (Сегодня Гавриил – взрослый семейный человек, его фотографии вы можете увидеть на страницах книги). А рядом с ними Ольга – в хорошем розовом костюме, с шикарной прической, над которой в Питере долго колдовал парикмахер, когда ему сказали: в Америку человек едет! В общем, мы старались. Так, что в Нью-Йорке, в аэропорту, здоровенная толстая негритянка-полицейская, когда решался какой-то вопрос, несколько недоверчиво переспросила у меня: – Это ваша жена?.. Дескать, слишком шикарно рядом со мной выглядит. По пути заехали в магазин, прикупили того-сего к столу, сыграли в какую-то лотерею за 1 доллар – но где выигрыш может быть огромным!.. Помню, еще покупали бананы у входа в магазин: они чуть «в крапинку», а потому стоили буквально центы. Почему я обо всем этом толкую… Галина и Прохор – люди очень простые, как и все русские староверы, с кем довелось мне тесно общаться в Орегоне. Их день с утра до вечера наполнен вещами и делами абсолютно простыми, практическими. Зато их душа, от момента пробуждения – и до отхода ко сну – обращена к Богу. Мелочи жизни остаются мелочами, а сама жизнь идет строго в соответствии с заповедями Божьми. И все дела идут успешно. До понимания, осознания такой истины многим православным людям в России, как мне кажется, еще далеко… Потому и быт заедает, и всякие мелочи жизни – жизнь отравляют, и грех уныния одолевает… Только вера, постоянное молитвенное состояние души, помогает человеку обратить в радость каждое дело – от маленького до большого, помогает ясно видеть, чувствовать и понимать каждое событие – большое и малое. Кстати, защитит и от грозной болезни нынешнего века – депрессии, то есть, попросту говоря, нежелания жить. Когда окончательно выдавим атеистическую заразу, тогда и будем жить полной жизнью… Как мои родные староверы! *** По отличной дороге, меж высоких сосен, близ океанского простора, мы быстро пролетели Портленд, и столицу штата – город Сейлем, и городок Вудбурн, и вот он – крохотный Bethlehem – Вифлеем – несколько домов среди ягодных плантаций. Дороги, как и всюду, где бы мы ни были в Америке – в идеальном состоянии. Причина проста: каждый штат США обсчитывает все свои нужды – абсолютно все, в том числе и на строительство, ремонт дорог – и подает заявку в Вашингтон, федеральный центр. Заявка удовлетворяется на 100 процентов. Вот и весь секрет. Такова система власти в Соединенных Штатах Америки – не система финансирования, а система власти! Едва мы приехали, со всей округи к дому потянулись любопытные, желающие взглянуть на нас – и поговорить, поприветствовать. Даже бабушка в инвалидной коляске подкатила. Гости из далекой России – Советского Союза – тогда еще были в диковинку. Да чего там: даже в автобусе, на котором мы ехали через Америку, водитель однажды произнес в микрофон: в нашем автобусе – туристы из России! И все посмотрели на нас – и даже раздались приветственные возгласы… В диковинку гости, наверное, и сейчас. Какая уж, нынче, Америка, какие поездки за компьютерами… Уже в середине 1990-х, мой гость из США, пройдясь по Петербургу, заметил : – Мне кажется, всяких товаров здесь даже больше, чем у нас… То же самое – завалить полки магазинов всякими товарами – можно было сделать и в середине 1980-х – безо всякой «перестройки». Тем более, что все заводы и фабрики тогда работали, а в середине 90-х – стояли. Политика! А просто так, просто в гости – кто же попрется из России – на край света? И на какие шиши?.. На какие шиши – можно было и тогда спросить, в 1989-м. На поездку в Америку мы потратили все, все, все свои деньги – несколько тысяч рублей, что откладывались «на кооператив». На покупку кооперативной квартиры, то есть. Очередь на которую еще неизвестно когда подойдет, через много-много лет – но деньги «на кооператив» надо копить уже сейчас, отказывая себе во всем… Кстати, про этот «кооператив» мне до сих пор попадаются какие-то сладенькие россказни: дескать, можно было «встать на кооператив» – и купить квартиру без очереди, по доступной цене. Чушь! Во-первых, чтобы поставили в очередь «на кооператив», нужно, чтобы тебя еще признали нуждающимся, потом стоять чуть не столько же лет, сколько на бесплатную квартиру – и все время откладывать деньги, а потом, въехав в этот «кооператив», продолжать за него выплачивать каждый месяц, много лет… Попросту говоря, одних вынуждали покупать квартиру, а другим давали бесплатно. Хотя у всех было равенство в бедности, и государство могло бы не устраивать никаких «кооперативов». Да и не покупал никто этот «кооператив»! Собираемые за него деньги – это были сущие гроши в реальной стоимости квартиры, но для отдельного человека – деньги всей жизни… С чего это я пустился в такие рассуждения? Да ведь самый больной в России вопрос! В России, но не в США, и где бы то ни было, даже в любой мало-мальски развитой стране. Вспомнил я сейчас свой клоповник-крысятник-комарятник площадью 10,3 квадратных метра в коммуналке на улице Курляндской, и дом Прохора – Галины, вполне бедных людей. У Прохора пенсия 800 долларов, у Галины, гражданки Швеции – пособие по болезни, 200 долларов. И всё. А дом… Прежде я никогда в таких домах не бывал, хотя на вид он совершенно простой. Но какой большой, просторный, удобный! Сколько метров квадратных? Да кто его знает, наверное, метров 200 будет, хотя американцы меряют дом не метрами, а количеством спален. Скажем, две спальни, три спальни – и всё понятно. У Прохора с Галиной было две, в каждой – свой туалет. Кроме этого, в доме еще несколько разных помещений: кухня, и рядом – столовая, далее – ванная. Рабочий кабинет Прохора, с компьютером. Кабинет, а не закуток – как обычно бывает в России. Баня еще только строилась… Самое же главное – все большое, просторное, сразу чувствуется: никто не стремится ужать эти пресловутые квадратные метры, понизить потолки, сэкономить на удобстве – на жизни человека, в конце концов! Никуда не надо протискиваться, пролазить, всюду можно свободно шагать, с размаху стул отодвигать, широко руками разводить, двери распахивать! А в туалет, на унитаз, влезет любой ширины человеческий таз… А гостиная?.. Ах, гостиная моя, ты гостиная… Петь хочется, стихами говорить! Дверь с веранды распахнул – и в гостиную сразу шагнул. И шагай, хоть прямо, хоть вправо, хоть влево, и присаживайся на диван – диваны идут по кругу, дорогого гостя ждут… Однако, войдя в дом, гость обязательно первым делом перекрестится, да с поклоном. Главное в доме – иконы, большие и малые, в каждой комнате развешенные-расставленные, с любовью украшенные цветами, расшитыми яркими полотенцами… Нам с Ольгой выделили комнату с двумя кроватями – и со своим туалетом, разумеется… Едва мы поставили свои вещи, как сразу – за стол. Кроме нас и хозяев был еще один гость, свой, орегонский, Семен Созонтьевич Фефелов – они с Прохором Григорьевичем да-а-вние друзья… И в Китае вместе жили, и в Бразилии, и на Аляске – и даже несколько лет в Уругвае! Да, был такой период в жизни Прохора – Галины, уругвайский. На память о нем у меня имеются несколько открыток с уругвайскими видами, да несколько марок – с лицами уругвайских генералов… А сейчас мы сидим за столом в поселке Вифлеем, пьем «канадиян» – канадский виски, и разговор у нас все крутится вокруг моего приезда, прямо-таки явления в старообрядческий мир орегонской общины. Явления настолько невероятного, что забежавший на минуту сосед, знакомый вам Порфирий Торан – Перфил, аж воскликнул: – Да… какой же черт тебя сюда занес?! Это было первое – и последнее ругательное слово, услышанное мною в Орегоне! Перфил тут же спохватился, что сказанул не то… Ну, а в последующие дни мы стали отличными друзьями! Пока же – Прохор, Семен, огромная пластиковая бутыль «канадияна», запиваемого кока-колой, и уже поздний вечер, и в глазах у меня всё начинает переворачиваться вверх тормашками, и сердце у меня куда-то проваливается, и всё это не столько от «канадияна», сколько от нескольких бессонных ночей: в самолете, в зале ожидания аэропорта имени Джона Кеннеди, в летящем день и ночь автобусе… И тут Семен неожиданно заявляет: – Ты же, наверное, еще и подзаработать хочешь? Я в четыре утра еду на Аляску – поехали со мной?.. Я встрепенулся: – И что же я там буду делать? – Как что? Круглое катить, плоское тащить! – И сколько заработаю? – Ну… тысяч по пятьдесят-то возьмем! Помаленьку, слово за слово, выяснилось, что ехать надо в поселок Николаевск на Аляске, на морскую путину, недели на две, и время отъезда перенести никак нельзя, поскольку срок путины государство определяет в строго отведенные дни, и даже часы. А ехать надо километров четыреста до канадской границы, и там еще тысячи две – через всю Канаду, с юга на север, да еще по Аляске… А у меня уже не только в глазах всё переворачивается – я и сам уже переворачиваюсь. Пришлось отказаться. Хотя про эти 50 тысяч долларов я до сих пор (сами понимаете), до сих пор иногда с сожалением вспоминаю… Хотя… Бог знает, к чему бы эти 50 тысяч в «лихие 90-е» меня привели, и что бы с ними стало, и что со мной стало, окажись они у меня – тогда… Пока же мы с Семеном Созонтьевичем расстанемся, но встретимся еще – встретимся! Орегон, город Вудбурн. В гостях у Семёна Созонтьевича Фефелова – он в белой рубахе. Я – рядом, справа от него. 1989 год. *** Спал я последующую ночь сном праведника. Проснулся поздно, и оглядывая комнату в ярком свете дня, увидел у изголовья большую, богато украшенную икону… Боже, какой же путь проделала она, через какие опасности прошла, чтобы основаться здесь, в Орегоне, в поселке Вифлеем, чтобы охранять мир и покой верных ей людей?! Но пока что этот мир был для меня закрыт, и начались обычные будничные хлопоты. По русскому обычаю – в баню бы надо с дороги, но поскольку с вечера идти в баню не было никакой возможности… Ближайший сосед, Перфил, повез нас в баню куда-то на машине. Подъехали прямо к бане, на задний двор. Хозяина не видно, а хозяйка занималась своими делами неподалеку. – Можно в баню? – Можно… Услыхав про гостей из России, она поглядела на нас, приложив ладонь ко лбу, от солнца, козырьком. Интересно, конечно, да мы-то ей – никто… Собралась уже было пойти к дому, да напоследок спросила : как фамилия? – Атамановы. Хозяйка преобразилась! Подскочила к умывальнику, сполоснула руки, быстро подошла к нам, радостно улыбаясь, подала руку для знакомства. – А моя девичья фамилия – Атаманова! Надо ли говорить, какое застолье нас ожидало после бани? Евдокия Тарасьевна и Кирилл Васильевич Бабаевы расстарались вовсю: даже пельмени настряпали! Явился на стол и уже знакомый мне «канадиян». Выпили за встречу, за приятное знакомство, разговорились, кто есть кто, откуда приехали такие Атамановы. Быстро выяснилось: для Евдокии Тарасьевны мы никакая не родня, просто однофамильцы – и безо всяких сомнений, потому что она со своим Кириллом Васильевичем происходит из турецких русских, в Орегоне их называют – турчане. Они – казаки-некрасовцы, потомки тех русских, что несколько веков назад, ведомые атаманом Игнатием Некрасовым, ушли в Турцию после поражения крестьянского восстания под руководством Кондратия Булавина… Двести пятьдесят лет прожили русские в чуждом окружении – и ни с кем не смешались. Община покинула Турцию в 1962-м году: кто-то поехал в СССР, а кто-то в Америку. Конечно же, только вера помогла им сохранить себя и добиться уважения окружающего народа. Кирилл Васильевич, например, даже служил офицером в турецкой армии. Говорит, молил Бога, чтобы не пришлось воевать против русских… Как видите, несмотря на всю простоту компании, разговор у меня везде и со всеми собеседниками сразу переходил на глобальные темы – время было такое. Я, гость, узнавал историю и жизнь орегонской общины, а хозяев страшно интересовала наша перестройка, Горбачев – и перемены в жизни Советского Союза. Шел 1989-й год, и все мы были полны самых радужных надежд. Некоторые из орегонцев за год до этого побывали в Москве на праздновании 1000-летия крещения Руси – побывали на земле своих предков, встретили знакомых – и незнакомых родственников. А мы с Бабаевыми – побывав у них в бане и на послебанном застолье – стали просто не разлей вода! Кирилл Васильевич Бабаев и его жена Евдокия Тарасьевна. США, Орегон, 2010 год. Сказав о турчанах, скажу и о других составных частях орегонской общины : это харбинцы и синьцзянцы. Тут всё понятно : это те русские, которые в годы гражданской войны, а потом и коллективизации, ушли в Китай – в район города Харбина на востоке, и провинцию Синьцзян на Западе. Между прочим, это очень далеко друг от друга – тысячи три километров! Потому и синьцзянцы – харбинцы, по своим привычкам, оборотам речи, некоторому бытовому укладу – люди разные. Мои Галина Васильевна и Прохор Григорьевич – харбинцы, и Прохор Григорьевич, например, подшучивал над некоторыми привычками синьцзянцев… Впрочем, не только эти три основные группы составляют русскую общину Орегона – мне доводилось встречать даже русских из Ирана. А в конце 1980-х годов здесь стали появляться русские из Румынии, так называемые липоване – тоже не один век живущие за пределами России. Они начали прибывать в Штаты в качестве женихов и невест для орегонских русских. А сблизила столь далеких друг от друга русских людей не только вера, но и дела церковные. Церковь Еще где-то в конце 1970-х, в одном из писем Галина написала, что они с Прохором пришли к мысли: нужна святость – то есть нужны священники, нужна церковь. Крестины Емельяна Мартюшева. Он на руках сестры Галины – внучки Галины Атамановой. 2010 год. Мысль естественная и простая: все когда-то были в лоне церкви, духовно окормлялись священниками, но потом, вследствие раскола и гонений на старую веру, утратили священство и церковь – стали беспоповцами. Когда же появилась возможность утраченное вернуть – надо возвращать. Прохор съездил в Румынию, к липованам, которые сохранили старую веру такой, какой она была до раскола на Руси – поговорил, посмотрел… Когда вернулся в Америку, вокруг него мало-помалу образовался круг желающих вернуться в лоно старообрядческой церкви. Праздник Вознесения Господня в Орегоне. 2013 год. Появилась в Орегоне и церковь. По воле Божией появилась – и трудами орегонских мужиков, умеющих делать своими руками всё. Вот она – стоит, как игрушечка: яркая, нарядная, красивая. Свет истины православия на тихоокеанском берегу Америки. Но! Сразу надо сказать: многие орегонские русские не приняли священство, остались беспоповцами. Людей можно понять: ведь и этой традиции уже не один век! Словом, в общине произошел самый настоящий раскол. Со временем он, конечно, сгладился, но тогда, в 1989-м году, был весьма и весьма острый. Люди, до этого прожившие бок о бок не одно десятилетие, прошедшие вместе по странам и континентам, оказались разделенными – не смогли найти согласия по самому главному вопросу… Церковь находится прямо напротив дома Прохора и Галины: выходишь на крыльцо – и вот они, сине-белые купола. Метров сто по тропинке, по траве-мураве (словно где-нибудь в России!) – и ты у входа. Первые двери можно открыть, и в притвор войти, однако в саму церковь не пройти: батюшка не разрешает. Во-первых, я без бороды; во-вторых, хоть и крещеный, а все равно что некрещеный: в 37 лет крестился в никонианской церкви, и без полного погружения в воду. Некрещеный… Предложили мне и моей супруге Ольге покреститься с соблюдением всех древлеправославных – истинных – канонов. Мы долго не раздумывали – и согласились. Погожим летним утром двинулись в путь – на речку, где есть подходящее место для крещения. Путь оказался неблизкий, километров тридцать на машине ехали: батюшка, мой крестный отец – Прохор Григорьевич, Ольгина крестная мать – Евдокия Тарасьевна, и мы с Ольгой. Приехали. Очень красивое место, прямо Горный Алтай! Невысокие горы, хвойный лес, и неширокая, быстрая – но ласковая, теплая горная речка. Место для крещения сам Господь создал: ровный каменный приступок, выдвинутый в реку, а глубина перед ним – по горлышко, и хорошее галечное дно. Зашли мы с Ольгой в воду, батюшка совершил обряд – и трижды нас окунул, положив нам ладони на головы. И вышли мы из воды уже как равные всем православным христианам люди… Теперь могли и в церковь войти, тем более, что я бороду со времени приезда бритвой не трогал, а крестный подарил мне красивую вышитую косоворотку – и пояс. Ольге подарили платье-таличку и платок. Крестики нам обоим дали золотые. Таким образом, преобразились мы и внешне, и внутренне. На церковных службах стояли вместе со всеми. И так, день за днем, день за днем, скоро и подошли к другому важному событию в своей жизни – венчанию. Помню, помню, как стояли мы, нарядные, пред алтарем, святыми иконами, и отец Тимофей скреплял наши узы брачные древними святыми молитвами… После венчания нам устроили веселое брачное торжество – именно так, более веселое, нежели торжественное. Кстати, тут можно и сказать о характере орегонских староверов. У нас в России до сих пор со словом старовер связывается нечто суровое, хмурое, отшельнически-замкнутое. Наоборот : я встретил людей открытых, улыбчивых, гостеприимных – даже, можно сказать, компанейских. Есть у меня видеозапись нашей орегонской свадьбы: такого искреннего веселья, притом в большинстве своем людей пожилых, я и не припомню. Народу собралось-съехалось довольно много, некоторых видел первый – и последний раз. Как я понял, они просто хотели порадоваться за новобрачных – и одарить хотели! Меж гостями с круглым ярким подносом, уставленным рюмками, ходил так называемый «тысячка» – и с прибаутками собирал рубли для молодых. Да-да, зеленые американские доллары гости называли – рубли. (А мы, особенно в то время – «деревянные»…). Поднос – яркий, с перламутром, золотом, стоит у меня сейчас дома, на подставке. Сувенир. Память… Смотрю видеозапись – «тысячка» среди гостей ходит, приговаривает: – Ножками идем, ручками несем – добрые слова скажите, а чашечку позолотите. Одна тарелочка сколько стоит, а я хочу тысячами ворочать! Гости рюмки выпивали, зелеными «рублями» тарелочку золотили… – Это на дорогу – чтобы молодые в гости к нам приехали! В гости не приехали – а сердцем всегда с вами, дорогие мои староверы… Семейство Мартюшевых под рождественской ёлкой. 2012 год. Поездки – встречи – впечатления У многих ближайших соседей, однако, в гостях мы были: нас даже специально возили показывать, как редкую диковину – людей из России, Советского Союза. А уж нам-то как интересно посмотреть, послушать, поговорить! Семён Созонтьевич Фефелов, Геннадий Иванович Атаманов и Прохор Григорьевич Мартюшев. Орегон, 1989 год. Люди были разного уровня благосостояния: у кого дом двухэтажный, даже каменный, и автомобиль новый, шикарный… У Прохора тоже была машина большая, мощная – но «секонд-хэнд». Однако и на ней мы рассекали – будь здоров. Помню, тронулись как-то с места на зеленый свет – а рядом с нами такая шикарная машина, открытый кабриолет алого цвета, а за рулем такая шикарная блондинка! Попробовала она рвануть вперед нас, да Прохор произнес: – Куда, голубушка, у нас сильнее… И словно сдуло блондинку! Пришло время рассказать, на чем держится благополучие орегонской общины. Всего русских в этом штате, как мне сказали – несколько тысяч человек, проживают вокруг столицы штата, города Сейлем, и занимаются в основном фермерством. Используют такое русско-английское словечко: фарма. Ягоду выращивают: клубнику, ежевику. Клубнику я не застал, а ежевику распробовал всячески – и поел, и пособирал… Называют они ее здесь – ажина: кусты – неколючие, а ягода – крупная, почти черная, раза в два больше обычной, дикой, висит большими гроздьями. Ровные ряды кустов тянутся до горизонта, а вдоль рядов передвигаются сборщики: на поясе подвешено пластмассовое ведерко, орудуют двумя руками, притом невероятно ловко – ягода летит, словно черные струи. Наполненные ведерки высыпают в пластмассовые ящики с ячейками, ящики ставятся один в другой, в конце дня приезжает хозяин – и производит расчет наличными с каждым сборщиком. Стопки ящиков подают на грузовик погрузчиком – и отвозят на фабрику в городок Вудбурн. Там на проходной сдают ягоду, получают бумажку – и всё! Но я и в цех зашел, посмотрел, что с ягодой делают. Двигается по конвейеру, ее промывают, и замораживают – гремит словно камушки, и в таком виде уже идет по всему свету: и на варенье, и на вино, и хоть на что. На ежевичных плантациях, где я бывал, стоял разноязычный гомон: русский, английский, испанский. В основном испанский – это мексиканские сезонные рабочие. Сначала они идут через Калифорнию, где собирают виноград, а к концу лета добираются и до Орегона. Те мексиканцы, что я видел – невысокого роста, очень ловкие, за ними не угнаться. Начинаем собирать рядом – и через пять минут он уже далеко впереди!.. Вспомнил еще: в конце дня, мексиканка, получив доллары, простонародным бабьим движением сунула их себе в лифчик. Я-то думал, так делают только наши… А меня с Ольгой наши русские хозяева, конечно, баловали деньгами, давали намного больше, чем мы зарабатывали. Да еще в гости потом приглашали, на ужин… Сами русские на плантации так уж строго-четко не работали, они – хозяева, организаторы процесса. Но если ягоду где-то не успевали убирать, она перезревала, тогда шли все – хозяева, дети, мексиканцы. Тогда и комбайн в поле выезжал, но это – крайний случай, собирает он быстро, но не чисто: обхлопывает кусты, и на транспортер попадает всё – и ягода, и гусеницы, и листья. На комбайне сидят работники, мусор отбрасывают, но за всем не успевают… Однажды мы с Перфилом на комбайне выехали: он, я, и его дети. Перфил за рулем, а мы все управляемся на площадке: откидываем гусениц, гнилую ягоду, подставляем-убираем ящики. Одна только маленькая Марфа, ухватившись за железный столбик на краю площадки, находится в сторонке, улыбается… Льет дождь, на нее летит ягода, и бог знает что, и белая головка Марфы уже цвета ежевики… Да еще комбайн круто разворачивается! – Свалится ведь! – кричу я Перфилу. Он обернется, посмотрит – не свалится… Трудовая закалка, приобщение к делам взрослых с младых ногтей. Вообще, русские слывут здесь отличными работниками, хозяевами – и уровень жизни у них повыше, чем в целом по округе! Мотор-хоум Семёна Созонтьевича Фефелова (второй слева), на котором он возил нас на берег Тихого океана. Любопытно, что хотя и сами они уже американцы, но местных, коренных, англоязычных, называют так: американы. Сами же дома говорят по-русски, носят русскую одежду: косоворотки, сарафаны, платья-талички, подпоясываются староверскими поясами. И все это яркое, с вышивкой. Живут сами – и дают жить другим. Такой штрих. Сидим как-то возле дома с одним из фермеров, толкуем о том о сем, а по дороге медленно проезжают-проплывают автомобили: длинные, открытые, блестящие – красивые! – Какие, – говорю, – автомобили!.. – Ну… они люди бедные, им ведь хочется как-то себя показать… Оказалось, это мексиканские рабочие ехали с плантации. Что уж говорить о русских?.. Ясность, осмысленность бытия, довольство во всем. Семьи большие, детей – много! Гавриил Мартюшев со своими детьми. Потому и никакого беспокойства за судьбу общины, спокойно отпускают детей хоть куда. При мне один парень поступил в элитную академию Вест-Пойнт – все очень гордились… Дома, земельные участки, автомобили – какие присниться не могли уймонцам в 1980-е годы… При этом – твердая вера. Православные заповеди выполняются неукоснительно. Орегон, 2013 год. Надо сказать, тогда, незадолго до моего приезда, несколько дней здесь гостил известный журналист Артем Боровик. Все-все повыспросил, все-все обфотографировал, а в своем «Огоньке» потом – ничего, ни строчки. Формат не тот, не вошли в формат. Помню, что вошло: огромные воздушные змеи на берегу Тихого океана, дамочка с голыми коленками на стадионе в Портленде… Такой формат. А в Орегоне наши русские живут согласно поговорке: как у Христа за пазухой. Как могли бы жить и в Верхнем Уймоне. Могли бы… Наслаждение редким в Орегоне снегопадом, – так подписано это фото. Агапия Мартюшева с детьми. *** Многие орегонские русские начинали свою жизнь в Америке – где бы вы думали? В Нью-Йорке! Я видел фотографии: женщины – в европейских платьях, мужчины – в костюмах и галстуках. Хотя древнюю веру свою не теряли, но, тем не менее, попытались стать «стопроцентными американцами». И дело шло успешно: работали в Нью-Йорке на заводах и фабриках, хорошо зарабатывали, и почти сразу автомашины заимели. Один орегонец рассказывал мне, как выезжали «гонять таксистов» – так он выразился. Погоняться с таксистами вперегонки, поддразнить их – и себя потешить, русскую удаль показать! Представляете?! Были, оказывается, в начале 1960-х такие русские гонки на авеню и стритах Нью-Йорка! Машин еще не так много, ни пробок ни трафиков – можно разогнаться, «таксистов погонять»… Но и работали, конечно… Федор Овчинников, например, работал на стройке. Дело это само по себе тяжелое: в дождь, холод, зной, под всеми ветрами. Вот уж где – круглое кати, плоское тащи! И квалифицированному работнику нелегко, а уж неквалифицированному – вдвойне, втройне. И никаких роздыхов и перекуров – на Западе этого не любят. Домой Федор приходил совсем без сил, такой усталый – чуть не до слез… Теперь у Федора Овчинникова свой строительный бизнес в Орегоне. В конце концов русские решительно оставили «американский образ жизни» в Нью-Йорке – и переехали с Атлантического побережья на Тихоокеанское, из каменных джунглей Нью-Йорка на зеленые поляны западного штата. Многие занялись сельским хозяйством, а Федор проявил деловую хватку в строительной сфере. Познакомились мы с ним еще в 88-м в Москве, а через год вдвоем стояли в притворе церкви: ему, как и мне, не разрешалось переступать его – «трогает» бороду, подстригает… Нарушение заветов старины! Перед этим все равны – а я видел, как Федор передавал батюшке толстую пачку долларов на нужды церкви… Но не только в церкви мы с ним виделись : однажды он пригласил меня и супругу пожаловать к нему на именины. Я знал, что именинник – человек состоятельный, мне даже сказали – миллионер, но увиденное прямо поразило. Двухэтажный особняк Федора Овчинникова находился на высоком пригорке, и вся столица штата, город Сейлем – там, внизу, у подножия… В просторном светлом зале собралось несколько десятков человек, русских, и нам в основном незнакомых. Но и здесь почти все одеты были и выглядели как настоящие староверы: бороды, косынки, тканые пояса… – Выпьем, господа! – провозгласил хозяин. И выпивали, и как следует закусывали, и веселые разговоры вели, именинника поздравляли. И на гармони играли, и шары на бильярде катали, и по широкому двору гуляли… Но если б вы знали, как необычно, как интересно было слышать это слово: господа! Люди Господа, то есть. Мы-то в Советском Союзе были все до единого – товарищи, и думать не думали, и представить себе не могли, что когда-нибудь, а тем более – в скором времени станем господами. Раз уж упомянул о господах-товарищах – тут и к месту будет сказать о бесконечных и повсеместных тогдашних разговорах о нашей «перестройке». «Перестройка», как и «демократия» (власть народа, значит!) – только в кавычках, только в кавычках, по-другому никак нельзя. Поскольку, как потом выяснилось, левые «демократы», коммунисты – стали «демократами» правыми, «либералами». Перекрасились, «поменяли ориентацию» – только и всего. А народ попал из огня да в полымя! Но тогда, тогда, в конце 80-х – сколько было разговоров, ожиданий, надежд! Всем очень понравился Горбачев, и люди ему сочувствовали, рассуждая: как же трудно человеку приходится после 70-летней диктатуры. Именно такой разговор состоялся у меня однажды со священником, отцом Тимофеем – прямо на улице. Он ко мне подошел, и с полчаса мы с ним стояли-толковали. Батюшка всё упирал на личные качества Горбачева: какой живой, простой, энергичный, смелый человек! – Но трудно ему придется, трудно… Оказалось – легко. Оказалось, вместо перестройки – развал, вместо свободы – новое рабство, вместо демократии – власть олигархов. Бес хитёр! Недаром одно из его названий – отец Лжи… А специфика советской «демократии» – советской жизни, повседневной жизни – для обычного, рядового человека заключалась прежде всего в повальном дефиците всего и вся. Говорю об этом еще и еще раз. У меня есть большой блок заметок, написанный к 20-летию «демократической» революции 1991 года, где уделяю этому особое внимание, поскольку, как и многие аналитики, считаю: советскую власть обрушил именно дефицит. Так что можете себе представить, какое впечатление на меня произвели американские магазины. Американцы, зная это дело, время от времени устраивали нам туда поездки. Хотя… Смех и грех. Хозяева относились к этому делу с опаской: как поведут себя в магазинах гости?! – И вот я набрел на товары… Какая валюта у вас, говорят? Не бойсь, говорю… И т.д. Слова из песни Владимира Высоцкого – когда его герой оказался на Западе со списком товаров для родственников… Орегонцы уже сталкивались с таким явлением, когда советские люди полностью теряли в магазинах голову и начинали хватать всё подряд. А хозяева, почесывая в затылке, доставали из карманов все свои доллары – «зеленые рубли». Но случился с этим делом не только смех, но и грех. Увы… Была у Галины Васильевны одна знакомая, из благочестивой старообрядческой семьи, из Москвы. Галя даже называла ее подругой, и когда от нее пришла просьба сделать вызов на поездку в Америку, с радостью согласилась. Выслала приглашение – и ждать-пождать гостью. Та приехала… и ни разу даже не посетила свою подругу, не зашла к ней! Были в Орегоне другие знакомые, которых она и предпочитала – тех, которые побогаче. Смех и грех. С другой стороны, тут не так и просто – судить. При удачном стечении обстоятельств ведь можно и целое состояние заработать – получить! В материальном плане всю свою жизнь изменить. Бог судья… Вот и я, стараясь повысить свое благосостояние, чуть не каждый день выходил на ежевичные плантации. На ягоде заработать – ну и, чего греха таить, про себя надеясь, что «плантаторы», умилясь моему старанию, дополнительно «зеленых» подбросят… Я-то ведь, потратясь на поездку в Америку, вообще оказался гол как сокол! Зато местный пенсионер, Прохор Григорьевич Мартюшев, пока я тут ягоду корячился-собирал, успел на несколько дней в Австралию слетать, религиозные вопросы пообсуждать. Такие вот дела… Вожусь я как-то в ежевичных кустах, смотрю – ко мне по полю идет Семен Созонтьевич Фефелов: в шортах, рыжая борода по пояс, банка пива в руке. – Зря не поехал! – говорит он мне, – пятьдесят – не пятьдесят, а по сорок пять тысяч долларов взяли! Это он с Аляски вернулся. Вскоре Семен с гордостью показал мне свой новый, шикарный, дорогой автомобиль, со всякими, как бы сегодня сказали, наворотами: например, оставишь дверцу открытой, а приятный женский голос тебе подсказывает. И мы все эти навороты разглядывали-испытывали… Вместе с ним приехал аляскинский житель, сын Прохора от первой, покойной жены – Владимир. Первый раз я его увидел из окна дома: какой-то мужик с большим ножом во дворе за столом орудует, что-то большое и белое режет-рубит – мне показалось, капусту разделывает. Оказалось, это не капуста – огромные куски палтуса (его все называли: хАлаба), привезенного с Аляски. Приехал со всей компанией рыбаков и аляскинский батюшка, отец Конрад – он же, если попросту – Кондрат. Довольно молодой, рыжий, энергичный, а в церковных делах, как мне сказали – несколько либеральный: позволяет «трогать бороду», слегка подстригать, и в храм заходить с такой бородой не запрещает. Отца Конрада мне довелось потом встретить в Москве, и по телевизору увидеть, и в прессе о нем почитать. И все прошедшие после моей поездки годы русская Аляска мелькает то тут, то там. Хотя это всего лишь один поселок – Николаевск, несколько десятков русских переселенцев-старообрядцев. Коренных русских здесь нет, а те, что были, давным-давно ассимилировались. Зато в Орегоне русских несколько тысяч – и ноль внимания со стороны российских СМИ. Думаю, это чисто журналистский подход: привлекает словосочетание «русская Аляска» – вот и все. Экзотики – полным-полно, все репортажи – интересные, ничего не скажешь. Интереснейшие статьи были у Василия Пескова в «Комсомольской правде»! Хотя эта «русская Аляска» – можно сказать, составная часть большой орегонской общины, сохраняются самые тесные связи. Жениться-то и выходить замуж надо, а предпочитают своих! Где их взять? Прежде всего – на Аляске да в Орегоне. Хотя, конечно, и российских женихов-невест находят, и румынских, и австралийских – русских. Но случаются и американцы! Я сам одного видел: и бороду отрастил, и домотканым поясом подпоясался, и в церкви стоит, и молиться пытается по-русски. Старовер! Да рослый такой, могучий парень – наш, наш… С приездом гостей с Аляски, да и румынские гости к этому же времени подгадали, наши застолья – разговоры участились. А поскольку соловья баснями не кормят, а гости за стол – пироги мечи на стол… Но пироги – это так, к слову, хотя и пироги, конечно, бывали. А угощались мы в основном, да почти всегда – барбекю. Там, в Орегоне, я впервые его и распробовал – мясо, жареное на решетке. Покупается в магазине специальное мясо, в эдаких невысоких пластиковых блюдах, закатанных полиэтиленом, приготавливается как для шашлыка, только жарится на решетке. Куски – размером с ладонь, а мясо вкусное, сочное, тает во рту. Съесть можно много, много… При этом я не помню, чтобы когда-то что-то заканчивалось – мясо ли, выпивка ли… – Барбековать сегодня будем! – провозглашал Прохор Григорьевич, и мы барбековали – жарили барбекю. Прямо перед входом в дом стоял большой, сколоченный из досок стол, с такими же скамейками – на любую компанию хватало. В огромной таре мариновалось мясо, ставились на стол полу-галлоновые бутылки канадского виски, да еще кока-кола, для разбавки. Вина не было вообще никогда, а пиво – так, мелькнет иногда баночка. Дымила жаровня, шкворчало мясо: барбекю. Это, как и в России шашлыки – целое действо, а не просто еда! Общение, разговоры. Общался я в основном с людьми, которым было уже за 60. Крепкие, энергичные, какие-то очень устойчивые, основательные люди. В большинстве крупные – цвет русской нации! И выпить молодцы, и в этом устойчивы, хотя и предпочитают всем напиткам виски. Не курят – разумеется! Русская компания здесь, в России, отличается от орегонской – аляскинской прямо-таки разительно. Самое главное отличие – мат, мат, мат, за каждым словом мат, надо и не надо – мат. Понятия не имеют, что это – грех. Что касается количества выпитого, то пили мы в Орегоне, пожалуй, побольше нашего… Но при этом не было цели именно выпить, напиться! Пили через какой-то интервал, закусывали – и разговаривали. Никто не клевал носом, не раскисал – и даже не облокачивался на стол! Всегда – прямая спина, ясный, пусть и хмельной, взгляд, твердая речь и походка. А ведь это – самые простые люди, не имеющие никакого понятия о «правилах приличия», «поведения в обществе», «умении держать себя»… Ведут и держат себя так, как это делали их отцы, деды и прадеды. И еще: даже если разговор шел о каких-то проблемах, то никогда никакой безнадёги, горестного махания рукой – пропади оно всё пропадом… Ну вот пожалуйста: во время нашей гулянки позвонили по мобильному телефону из комиссионного магазина, позвонили русскому румыну, который еще ни бе ни ме по-английски. Переговоры пришлось вести орегонцу – и он всё убеждал и убеждал продавцов снизить цену. – Вы понимаете – у человека совсем машины нет?! И денег нет. В итоге сторговал машину за смешную цену. И мы радостно отметили такое событие. Была проблема – и нет проблемы. И так – во всем. А какое барбекю устроил Кирилл Васильевич Бабаев в честь моего дня рождения?! Гостей собралось много, и женщин много, так что всё – чинно-степенно, и виски – не из пластиковой бутылки, а из красивой, фигурной, стеклянной. Сам же Кирилл Васильевич за стол почти не садился: так, подсядет на минуту – и опять к жаровне. Смотрю я сейчас на фотографии с того дня рождения – Боже, какая благодать! Широкая лужайка, красивый дом, яркий цветник, гости в русских нарядах за столом, Евдокия Тарасьевна что-то на блюде подносит – и Кирилл Васильевич у жаровни орудует… Хорошо. Все помнится хорошо, и несколько особняком в этом калейдоскопе воспоминаний находится у меня поездка в Калифорнию с Перфилом Тораном. Как-то вечером он мне говорит: – Я завтра еду по делам в Калифорнию – поехали со мной, тебе же, наверное, интересно посмотреть… Раным-рано, часа в 4, мы с Перфилом и двинулись в путь. Подъехали к банкомату, установленному в бетонной глыбе, на перекрестке дорог, едва ли не в чистом поле, сняли деньги. Это мне уж совсем в диковинку. – А если на тракторе своротит кто-нибудь – и деньги украдет?! – Не успеет своротить, как полиция приедет, – сказал Перфил, укладывая доллары в бумажник. Подъехали мы к магазину, закупили чего надо в путь, а также ящик пива на дорожку – поставили его в ноги. Позавтракали в нашем микроавтобусе, за столиком: кофе, бутерброды. Стояла у нас и бутылка ликера «Южный отдых». Нет-нет, не подумайте, с утра до вечера орегонцы не хлещут! То виски, то ликер… Это ради гостя, ради гостя. Хотя, вообще-то, западную привычку пропустить глоток средь бела дня, да без закуски, они приобрели… К ликеру Перфил начал нарезать… ветчину. Я удивился. – А чем же закусывать надо? – Ну, фруктами, шоколадом… Сходили еще за фруктами и шоколадом. Ликеру хозяин налил и мне – и себе. Я опять удивился: а ничего, что за рулем? Вдруг полиция остановит? – А с чего она остановит? Я же не поеду вот так, – он сделал рукой зигзаги. Ну, поехали. Да с каким ветерком поехали: Панамериканское шоссе – скорость, широта, простор! Равнина – и гладь океана. А потом пошли горы – невысокие, поросшие лесом. Похожие на Алтайские… Однако – северная Калифорния. Я даже гигантские секвойи увидел, и даже в местный музей мы зашли. А дело, по которому Перфил сюда поехал – такое: по горам растет смешанный хвойно-лиственный лес, хвойный – нужен, лиственный – не нужен, однако лиственные деревья растут быстрее хвойных, заглушают, мешают – их нужно спиливать, чем и занимается бригада все тех же мексиканцев, вооруженных мотопилами. Перфил взял у фирмы подряд на расчистку леса – нанял мексиканцев. Я их видел, общался с ними: невысокие, худощавые, робкого вида мужички. Заехали мы с Перфилом в контору фирмы, он пошел к хозяевам, а я остался ждать в машине. Вышел мой друг оттуда озабоченно-озадаченный: – Недовольны, что нанял мексиканцев – почему не русских? А где я их найду? Русские взяли по пятьдесят тысяч долларов на Аляске, и сейчас на Багамах да на Гавайях! Пошли мы с Перфилом посмотреть, как идут дела у мексиканцев. Ничего, нормально, дело-то не особо мудреное, сложное или тяжелое, кустарник опиливать – это ж не лесоповал. Так что мы спокойно двинулись осматривать местные виды: лес, речушку, бегущую по камешкам. На дороге обнаружили большую кучу ягодных косточек. – Медведь наложил, – пояснил мой спутник. Самого медведя мы, слава Богу, не встретили, и вернулись к вагончикам мексиканцев, которые охранял пёс на цепи, изнывающий от скуки – он явно нам обрадовался. Я сел перед ним на корточки, посмотрел в добрые глаза, погладил-потрепал его: – Ах, морда твоя, морда… калифорнийская!.. Переночевали мы, и двинулись в обратный путь, который мне запомнился купанием в океане – я попросил Перфила остановиться: как же не отметиться! Было мелко, вода холодная, волна большая, но я все же залез – искупнулся в Тихом океане. После Калифорнии мы начали помаленьку подсобирываться в обратный путь. А вообще в Америке мы пробыли ровно 50 дней! И для нашего, и для советского времени – дело невероятное, притом я даже не пытался звонить на работу: человека, улетевшего на другую планету, не уволят. Так оно и случилось… Чемоданы свои мы паковали долго, сто раз всё укладывая и перекладывая: народ продолжал и продолжал приносить подарки – в том числе громадные чемоданы. Вон они, стоят на антресолях. Память… А главная память – вышитые рубахи-косоворотки, яркие тканые пояса, блестящие платья-талички. Накануне отъезда я ночью вышел на крыльцо, во двор, посидел, глядя на звезды, за столом, вспоминая наши «барбекования», встречи, разговоры… Неподалеку шумела свадьба – и звонкие девичьи голоса распевали советскую песню «Катюша»! Мелодичная песня – весь мир любит. Прощай, Орегон, прощай, поселок Вифлеем! *** Тем же маршрутом, на автобусе, двинулись в обратный путь, в Нью-Йорк. Теперь у нас уже были адреса, где можно остановиться, переночевать. Быть в Нью-Йорке – да не погулять по нему хотя бы несколько дней?! Этого не поняли бы даже те, кто нас увольнял бы с работы. Как писал один известный советский диссидент: – Да не собирался я никуда сбегать! Я просто доехал до Парижа и побродил по нему несколько дней… Такие же планы и у меня насчет Нью-Йорка. Только у меня в кармане был авиабилет с открытой датой вылета: вот нагуляюсь и пойду заполнять эту дату. А пока – в Нью-Йорк! Позвонили по адресам , и приехали на один из них. Евреи, молодежь, а также их родители, недавно уехавшие из Советского Союза. Молодежь, совершая автопробег по Америке, заезжала к русским на Аляске – отсюда и знакомство, адреса. Приняли нас радушно, в разговоре – полное взаимопонимание… До тех пор, пока не затрагиваешь серьезные темы – любые. Тут – стоп! Полная противоположность во всем. Да я и не затрагивал… Даже когда мне вскользь обронили: их там не очень-то любят… Их – это русских на Аляске. Хотя, понятно – это мысли самих новых американцев: зачем косоворотки, церкви, молитвы? В Америке-то, свободной стране! Мучают себя как при царском режиме. Впрочем, это сейчас я понимаю что к чему, пройдя через «демократическую революцию», а тогда я был еще вполне советским, сибирским человеком. Затронул я эту тему – и сижу, в который раз сокрушаюсь: какая же это беда, что мы уже почти сто лет барахтаемся в «демократии»: то в левой – коммунизме, то в правой – либерализме… Снова и снова позволяя водить себя за нос. А нужна власть православных людей: умных, честных, справедливых, понимающих, что такое Добро, и что такое – Зло. И выбирающих Добро – самым естественным образом. Ну, а пока – в город Желтого Дьявола, в каменные джунгли. Есть у Нью-Йорка и другое название, символ – Большое Яблоко. Город мне понравился, а потому я принимаю Яблоко! Рассмотрел, распробовал я это Яблоко неплохо. Хотелось бы еще получше, но все-таки распробовал. Желтый Дьявол? Ну, это, в общем-то, пустяки. Каждый из нас находит свое место, свое дело в жизни, при этом каждый знает: с деньгами лучше, чем без денег. Каменные джунгли? Да нет каменных джунглей, есть высокие, очень высокие дома, а внизу, на земле – уютно, просторно, всё благоустроено и красиво. Просторно: так что было где погоняться с таксистами нашим русским новым американцам, в 60-е годы. Прошлись мы по 5-й авеню, по Таймс-сквер, заглянули в дорогие магазины, где все продавцы со всех концов зала поворачиваются к тебе, входящему – и делают улыбку. Чудо-чудное, диво-дивное! Ну, а я , позабыв про товары, горел одной мыслью: побывать на вершине Эмпайр Стейт Билдинга. И побывал! Мы с Ольгой – и компания – перед Эмпайр Стейт Билдингом. Вознесся на 86-й этаж, на смотровую площадку, посмотрел на все четыре стороны, на небоскребы, на океанский простор, на мириады желтых божьих коровок – нью-йоркские такси. И на 102-й этаж съездил – ну, это вовсе не этаж, а маленькая застекленная площадка: идешь по кругу, глянешь за стекло – и спускаешься по лесенке вниз. Проходя, я все же успел разглядеть на дюралевой полоске вдоль стекла прокарябанную надпись: Вася. Молодец, отметился. Нет, я не шучу, я понимаю простого человека, Васю, которого занесло в Нью-Йорк, вознесло на 102-й этаж – и он не стал мелочиться, писать карандашиком, а достал перочинный нож – и увековечился. Понимаю… А я еще на статую Свободы в бинокль поглядел. Потом уже узнал, что хоть она из Франции, но… сделана из русского, уральского, нижнетагильского металла! Планировал я сплавать к ней на кораблике, а также побывать в музее Рериха, Метрополитен-музее, да много еще где. Но… Пошел в кассу «Аэрофлота» уточнять дату вылета, а там сказали: или завтра – или только через две недели. Пришлось лететь завтра. Однако Большое Яблоко я все-таки распробовал, распробовал – и город Нью-Йорк, его «вкус» остались в памяти навсегда. Улетая на «Боинге» из аэропорта имени Джона Кеннеди, снова посмотрев с высоты на великий город, я вспомнил первые услышанные здесь слова: – Ты свободен! Я-то, конечно, свободен, но летел навстречу грандиозному спектаклю по заморачиванию и одурачиванию, порабощению, а режиссеры этого спектакля находились в Америке. Трагедия… Придя на работу, первым делом направился к своему начальству – в партийный комитет. Открываю дверь, а там в задумчивых позах сидят секретарь парткома – и заместитель. – Ну, слава Богу! – вскричали они, – мы только что собирались звонить в райком партии : сбежал в Америку редактор, номенклатурный работник… Так я, номенклатурный, и вернулся на работу, проставив себе в табеле 20 дней за свой счет. Поехал в типографию, а там сразу окружили коллеги-редакторы: ну, как она, Америка?! Я рассказал. На много дней стал героем дня – «занял верхнюю строчку рейтинга». Когда все разошлись, ко мне подошел один из коллег. – Послушайте, я хочу спросить… Вы были в Америке, а почему все-таки не остались? Я объяснил. Он недоверчиво выслушал, отошел… Потом вернулся. – Нет, не понимаю. Вы же всё видели, могли сравнить – почему не остались?! В голосе его было удивление – и досада. Человек всю жизнь мечтал о Западе, а вынужден был жить здесь, писать о социалистическом соревновании, перевыполнении плана, ударных вахтах… Казалось, это враньё, и притом бессмысленное – не закончится никогда. А я, который для себя мог разом покончить со всем этим, вернулся, чтобы вновь тащить по кругу этот дурацкий хомут… Притом на дурачка вроде не похож. Непонятно… Так что этого коллегу-редактора можно понять. Однако, я не сомневаюсь: именно из-за непонимания – по самому большому счету – он и рванул, когда пришло время, голосовать за Ельцина и Собчака, и на «демократические» митинги бегал, и «демократический» Ленсовет бежал защищать, в августе 1991-го… Попался на дурилку картонную. Не понял, что участвует в создании одной из форм диктатуры, установленной в октябре 1917-го. Такие, как он, обдурили, облапошили сами себя – и всех утащили за собой в «демократическое» рабство. Посмотрите нынешние СМИ, и коммунистические, и «демократические» : наше «социалистическое соревнование» по сравнению со всем этим – невинные пустяки… Коллега мой не был бы таким, если был бы верующим. Ну, какой из Ельцина президент, скажите на милость, какой президент?! Достаточно пять минут посмотреть-послушать его по телевизору – и все понятно… Понятно, если ты различаешь черное и белое, Добро – и Зло. Если в 1991 году хотя бы 10 процентов населения были православными – не случилось бы «демократической» катастрофы. Но какие там 10 процентов, когда и сегодня – от силы два… Впрочем, если честно, то вспоминал я слова моих орегонских родственников и знакомых: – Оставайся, поможем… Стоило мне только согласиться – и я оказался бы на другой планете. Хотя в 1989 году Америка уже не оставляла у себя «невозвращенцев», как раньше – но можно еще было, можно… Вспоминал я, вспоминал предложения остаться – когда оказался в своей десятиметровой комнатенке с видом на серую стену, с крысами и клопами, да пьяным рёвом со всех сторон. И безо всяких перспектив… Самому завыть-зареветь можно! Я писал заявления в райкомы – исполкомы, да как тщательно продумывал, излагал аргументы, факты, цифры… А мне в ответ всегда приходило несколько слов: отказать. Хоть головой об стенку бейся! Ведь только чудом, истинным чудом я решил впоследствии свой «квартирный вопрос». А большинство «демократизированных» россиян остались в клетушках-клоповниках навсегда… Где-то недели через две после нашего возвращения, в Ленинград приехала большая группа орегонцев и аляскинцев. Приезд носил официальный характер, имелась программа пребывания русских американцев в городе на Неве. Так, побывали они в Покровской старообрядческой церкви, и – в институте русской литературы Академии наук, где увидели рукописи легендарного протопопа Аввакума; им даже разрешили взять их в руки, полистать! Вместе со всеми ездил и я: и на службе в церкви стоял, и на обеде сидел – и книгу пламенного борца за старую веру, протопопа Аввакума, старовера №1, в руках подержал… Положил ладонь на листы, постоял с закрытыми глазами, подумал… Жили наши американцы не в гостинице, а у своих родственников, друзей – в коммуналках, так что имели возможность познакомиться со всеми сторонами нашей жизни. Мне своего крестного, Прохора Григорьевича, вести было некуда… А вот икону свою, старую алтайскую, я привез туда, где он жил – и услышала моя икона обращенные к ней слова древней молитвы – через столько десятилетий! Погостив в Ленинграде несколько дней, русские американцы отбыли на Урал, а моя орегонская эпопея все продолжалась. Случайно увидел в газете объявление: Ричард Моррис, доктор этнографии университета штата Орегон выступает с лекцией. Я поехал послушать. Зал неожиданно оказался полон, а сама лекция превратилась в дружескую советско-американскую встречу – это же было время первых свободных международных контактов! Доктор этнографии из Портленда рассказывал, естественно – о старообрядцах штата Орегон. Показывал слайды, фотографии, легко и просто – по-русски! – отвечал на вопросы. К моему особому удовольствию, поведал собравшимся и о том, какой у него есть замечательный знакомый: и в Китае-то он жил, и тигров ловил, на руке у него даже есть тигриная отметина – и много, много еще чего интересного и хорошего о нем рассказал. О Прохоре Григорьевиче Мартюшеве, моем крестном отце. Когда лекция-беседа закончилась, я подошел к Ричарду Моррису, представился, сказал: только что прибыл из Орегона, от Прохора Мартюшева. – Эх, как бы мы сейчас пошли, посидели, выпили – как в Орегоне! – воскликнул гость из Америки, – но я уезжаю в аэропорт… Проводил я Ричарда Морриса до автомобиля, а вскоре увидел по Ленинградскому телевидению большую передачу, где он во всех подробностях рассказал о жизни старообрядческой общины в Орегоне. – Там высокая моральность – я знаю их, я подружился с ними… И я стал вести себя довольно прилично, – пошутил ученый американец. Добрая, теплая, душевная вышла передача – я записал ее, и время от времени смотрю: много фотографий, видеосъемок… Смотрю, вспоминаю моих дорогих орегонских староверов. Бийск Бийск, родной Бийск… Что же я первое помню, от рождения? Деревенский дом, угол в нем, полосатый матрас – всё наше с матерью имущество, теснота, людской гомон, масса всякого чужого народу, неуют… Мне и места здесь не было. Потом другая изба, старая бабка-хозяйка, тишина. Ни друзей у меня, никого. Летом я частенько сидел на дереве, или на заборе – и глядел на воду, на Мочищенское озеро. Есть в Бийске такой район – Мочище, а озеро давным-давно исчезло, пересохло. А тогда я в нем купался, с утра и до вечера. На ногах у меня были цыпки, от воды и грязи – полвека назад жизнь была намного проще, внимания на всякие там цыпки не очень-то обращали. Жили мы и в других избах – обычно вместе с тетей Тасей, её семьей. Я с матерью, Атамановой Ольгой Прокопьевной. Бийск, Мочище, 1955 год. Но вот однажды подъехал грузовик, и мы в кузове, на узлах, поехали в новую жизнь – на свою квартиру! Хотя… Какая там «своя квартира»! Просто мужик, с которым дядя Ваня, муж тети Таси, работал в одной бригаде грузчиков – бригадир, получил двухкомнатную квартиру в деревянном двухэтажном доме, и одну комнату, маленькую, уступил своему товарищу. Такие были времена и нравы! И случилось это летом 1957 года… То лето, я, кажется, помню до единого дня – настолько оно мне памятно. Справа – мать, слева – тётя Тася, и её муж – Жмак Иван Яковлевич. Бийск, 1956 год. Приехали мы на улицу Социалистическую, в районе новостройки (хотя и на Мочище улицы назывались – Ударная, и тому подобное). Кучи песка, жара – ах, эта бийская летняя жара, когда во время налетающей грозы лужи просто кипят! А в остальное время – запах полыни, горячих досок, волны раскаленного воздуха… Поселились мы сначала … в сарае, потому что и дом еще не готов, к тому же он был «прорабский» – прорабы там сидели, так что мы все лето в сарае и прожили. Сараи назывались стайками: меж домов стояли длинные ряды сараев-стаек, для каждой квартиры – своя стайка. Но не только мы так жили : люди перебивались в сараях, карауля свои квартиры. Чтобы не захватили! Случалось, в едва построенном доме раздавались крики, и в открытые окна летели вещи – я видел и слышал. А как же ордера? Да Бог его знает, может, и ордеров поначалу не было – а простота нравов была: Ваське и Вовке дали квартиру – а я чем хуже?! Наконец, зашли и мы в свою комнату, кухню. Помню, дядя Ваня осторожно повернул кран: есть ли вода? Ой, есть! Потекла прямо на вещички, сложенные в раковине. Я впервые увидел, как из крана течет вода… Но прожили мы все вместе в этой комнате, кажется, лишь несколько дней – и слава Богу. В доме напротив уезжала молодая пара, освобождала такую же комнату, и предложила нам с матерью въехать: надо было только купить у них деревянную скамейку и жестяную ванну! Такая вот жисть… Тут надо вернуться к истории нашего семейства, немного рассказать еще: как мать оказалась в таком невеселом положении, ведь она была, по общему мнению всей родни, красавица, и могла отлично устроить свою судьбу, личную жизнь. Кстати, ее миловидность и спокойствие приметили еще Рерихи, и просили отдать им в дети – и это, кажется, не легенда, я встречал упоминание этой истории в мемуарной литературе. А среди родни разговоры ходили такие: американцы просили отдать им Олю в дети. Просили не американцы, а Рерихи, и… в дети – не в дети, а, наверное, на воспитание. И вот такая жизнь, по чужим углам, в сарае, с ребенком… Вообще, судьба матери не один раз менялась – и самым несчастным, печальным образом. После Нарыма они с тетей Тасей оказались в детдоме, в хороших условиях – но вскоре за ними приехал родственник и отвез на родину. Мать говорила мне: она так не хотела, так не хотела ехать… Но Тася «заусилась»: едем! Родственника тут же, по приезде в Уймон, арестовали – и обе внучки Вахрамея Атаманова оказались никому не нужны. Еще печальная усмешка судьбы: в доме Вахрамея власти устроили интернат, и сестры Атамановы пришли в свой дом уже как воспитанницы интерната… Но всё же детям новая власть не давала пропасть: они и выросли, и школу закончили. Пришло время взрослую жизнь начинать, замуж выходить, и женихи были, но тут – война… – Иду утром по Усть-Коксе, – рассказывала мать, – еще ничего не знаю, и вдруг вижу плакат, черными буквами: война! Время наступило черное, страшное. Женихи все ушли на фронт – и не вернулся никто. Приходили письма, одно из них мать запомнила на всю жизнь – из Сталинграда: – Ходим в атаку, – написал ей парень, – впереди танки, по горам трупов, как по волнам, а сзади идем мы… Наверняка в одной из атак упал и он в гору трупов… Не вернулся никто. А в Усть-Коксе собрали девчонок, провели курсы медсестер – и тоже отправили на фронт. Из этой группы домой вернулись двое: одна без ноги, другая беременная… Мать тоже закончила эти курсы, да ее оставили работать в Коксе, валенки для фронта катать. – День и ночь катали, здесь же ели и спали. Бывало, только соберешься хоть чуть-чуть поспать, или домой сбегать, – появляется мастер : «Девчонки, надо еще смену поработать…». Тася – решительная, боевая Тася – ушла через горы в Казахстан, добралась до Усть-Каменогорска. А мать всю войну без выходных-проходных отработала на промкомбинате – и не получила даже справки, не говоря о трудовой книжке. И – никого и ничего, ни кола ни двора. Уехала в Горно-Алтайск, устроилась в столовую военного училища. Можно было подумать о любви и семье – но стала болеть, начали опухать ноги, да и училище вскоре перевели в другой город. Врачи посоветовали матери уехать с гор на равнину. До Бийска – сто километров, здесь болезнь и прошла. И Тася сюда же приехала, и еще немало родни – сбегали от рабской жизни в деревне, в городе все-таки чуть полегче. Сняла мать угол у старухи, в районе вокзала, а дом этот оказался… воровской «малиной». Воров, и всякого «деклассированного элемента» после войны в стране было пруд пруди. Да еще чем-то не угодила ворам, стали они ей угрожать… А жиличка-соседка ее подчистую обворовала – и сбежала. Поистине: хоть «караул» кричи! Было у матери такое присловье, частенько я его слышал… Через некоторое время встретила она свою соседку на улице, под ручку с офицером. Та сама к ней подошла, сунула деньги, прошептала: – Только молчи… Однако, всё равно: хоть «караул» кричи. И тут встретился мой отец. Вершинин Иван Васильевич… Солидный мужчина, бывший офицер, майор, но примерно в таком же положении. Находился в госпитале, в глубоком тылу, в чужом городе, а вышел из госпиталя – и неизвестно, куда ехать. Семья, жена и двое детей, погибли в блокадном Ленинграде, и возвращаться туда он не хотел… Мои отец и мать. 1948 год. Это их единственная фотография. Сошлись, стали жить вместе. Пожили, пожили – и надумали ехать к его родителям, в город Керчь, а потом и в Краснодар. Поехали через Среднюю Азию, заезжали зачем-то в Алма-Ата – в этом городе сфотографировались… Ехали они ехали, и доехали до Ашхабада. И угораздило же их оказаться на вокзале именно в тот момент, когда произошло страшное, вошедшее в историю ашхабадское землетрясение 1948 года. Мать с отцом, правда, уцелели, но в суматохе у них украли все вещи, все подчистую, даже сумку с документами. Пришлось возвращаться в Бийск. Разговор с начальством наверняка был короткий: – Какая такая Керчь? Может, еще в Москву хотите? В Бийске живете, туда и отправим. Скажите спасибо… Скорее всего, так и «поговорили», слово в слово. Времена-то – глухие, послевоенные, сталинские. Вернулись назад, а вскоре и я родился. В это время снимали угол вместе с другими дорогими и близкими мне людьми: моей двоюродной теткой Лепестиньей Федоровной Ерлиной и ее мужем Дмитрием Леонтьевичем. Долго, долго они вспоминали, какими заботливыми родителями были мои мать и отец. Это была их любимая тема разговоров: как меня мыли каждый вечер, как отец бегал на рынок, покупал свежей рыбки, чтобы сварить бульонцу… Когда я, уже совсем взрослый, прожив много лет в «северной столице», приезжал в отпуск, когда позади оставались «Петербург, снега, подлецы» (слова Гоголя), когда я, весь измочаленный – живого места не было – сидел с ними за одним столом, одно только их присутствие – самый лучший бальзам на все мои раны… Рассказы о детстве, воспоминания – это для многих бальзам; но тут все-таки особое : сами люди, мои дорогие тетя Лепа и дядя Митя, мои родные староверы… Собирались ли мои родители пожениться? Наверняка да! Такого понятия – «гражданский брак», в те времена не существовало. Однако, я сомневаюсь, был ли у матери паспорт, не числилась ли она «беглой крепостной»? Жителям советского села вплоть до 60-х годов паспортов не полагалось! Да тут еще эта история в Ашхабаде. Канитель с паспортом продолжалась где-то до 65-го года! Имелся какой-то временный, который надо постоянно продлевать, ходить в милицию… Отец неожиданно умер летом 1953-го: раны, война, тяжелая жизнь… Перед этим отослал все свои деньги родной сестре, куда-то на Урал, на покупку дома. – А мы еще заработаем! И остались мы с матерью… Даже не у разбитого корыта – голые люди на голой земле. Отца я какое-то время помнил: вот тут мы с папкой сидели на бревнышках! – а потом забыл. Раскатились бревнышки… Потолкавшись по углам тут и там, все мы, вся родня, в конце концов оказались в районе новостройки, промзоны. Даже автобусный маршрут был такой: «Центр – Промзона». Кстати, в Бийске сохранился прекрасный исторический центр. Уникальные деревянные, каменные дома, церкви, особняки – целые улицы. Бийск – большой город, и в самом конце советской власти, как я читал, он мог стать областным центром: область фактически существовала – только оформить документы – да помешали очередные исторические пертурбации. Итак, мы – на «31-м квартале», тетя Лепа с дядей Митей – на «тресте», другие – на «1-м участке» – это всё новостройка, промзона. В начале своих заметок я упоминал, что это такое и для чего: создавался комплекс оборонных предприятий – химкомбинат, олеумный завод, машиностроительный завод и тому подобные «лесные братья». Вырубались березы и сосны, рылись котлованы – подземные цехи устраивались! – возводились бетонные и кирпичные стены, дымили трубы, на город валил «химдым» – то рыжий, то синий… Угроблялись материальные ресурсы, деньги, человеческие жизни – ради сохранения «стратегического баланса». – Людишек, конечно, жалко – зато какую экономику построили! – сказал большой советский начальник. Пришел момент – и рухнуло все к чертовой матери! Господи прости. Так, кое-где дымок еще курится. Да вздохи слышны, как здорово работали… Создавал все эти заводы-предприятия строительный трест №122 – вот там в основном и трудились мои родственники. Разнорабочими, подсобными рабочими, грузчиками… Наверняка можно было пройти какие-нибудь курсы, и стать токарями, слесарями – каменщиками, в конце концов! И работать легче, и платят больше, и начальство уважает – ордена-медали даёт. Однако, мои родные староверы, как я понимаю, инстинктивно сторонились всего этого. Ну, не могли они, по своей крестьянской натуре, по восемь часов в день, каждый день, не поднимая головы, класть кирпичи! И уж тем более, не видя солнечного света, стоять в цехе у станка, точить железяки. Правда, дядя Митя Ерлин был сварщиком – то, что называется квалифицированным рабочим. Сварному делу научился он еще в деревне, и дальше так и «выявлял себя» в этом направлении. На «промышленные гиганты» не стремился, а трудился в разных мелких шарашках, при тех же гигантах: отремонтировать, приварить-прихватить. Причем дядя Митя был «летун»: полгода-год на одном месте – потом на другом; сегодня он в каком-нибудь СУ-15, завтра на автобазе, в «дикой дивизии» – и так далее. Была такая организация: «дикая дивизия»! Рабочему и знать не надо, что называется она, скажем, «Запсибстройметаллконструкция». «Дикая дивизия» – и всем понятно, что это и где. У меня в Трудовой книжке задолго до выхода на пенсию появился вкладыш, а у дяди Мити Трудовая наверняка в палец толщиной. И палец этот указывает на любовь к свободе! Совершенно серьезно заверяю-заявляю: уж дядю Митю я знаю. Не станет долго он терпеть начальственные указания, нотации да попреки: сходи туда, принеси то, сделай это… Да побыстрее! Пошлет куда подальше – и свободен. Благо, советское время имело одну особенность: перешел дорогу – и устроился в другую шарашку. Тем более, что везде платили примерно одинаково. Характерный момент. Уже в наше время, в отпуске, еду в Бийске на трамвае, смотрю – дядя Митя на остановке стоит. Я выскочил – обнялись, поговорили. Оказалось, дядя Митя, уволившись, едет домой. Будучи на пенсии, подрабатывал сторожем где-то у «лесных братьев». Не сработался. – Я им говорю: тут вот так-то надо… А они мне : – Не-е-т, надо вот эдак… Да пошли они все!.. А дядя Ваня Жмак, муж моей тети Таси, всю жизнь проработал на ТЭЦ – грузчиком, на угольном поле. Одно-единственное лето он уходил в трамвайный парк, рельсы и шпалы менял – а потом снова ТЭЦ, какой-то «Котлоочист»: кувалдами оббивал изнутри нагар на ТЭЦовских котлах. Ад… Когда я начал хорошо учиться в школе, вся родня хвалила, радовалась за меня: вырастешь, выучишься, не будешь вкалывать, как мы, в жаре, на холоде, в грязи! В чистом будешь ходить, на стуле посиживать. Сильно подозреваю, что, как многие простые люди, всякий умственный труд они и за труд не считали: в кабинете сидит, в костюмчике да в галстуке ходит – какая же это работа?! Не знали, простые души, известную истину: человечество за всю свою историю не придумало ничего более трудного, чем пустой лист бумаги – и необходимость писать на нем. Сейчас мне – ровно шестьдесят, гораздо больше, чем каждому из взрослых вокруг меня в то время. Сижу, пописываю, поглядываю на петербургский дворик, вспоминаю бийский. Мы, дети, находились под женским присмотром: стариков и старух в новостройке не водилось, а женщины были в основном домохозяйками. Готовили еду, стирали белье в корыте, на стиральной доске, развешивали на улице – миллион дел! – и за детьми приглядывали. А жизнь у детей вся проходила во дворе. В любом дворе: московском, ленинградском, бийском. В ленинградском-петербургском дворике, куда я гляжу из окна, только-только, несколько лет, кончилась традиция: приходила весна – и асфальт расчерчивался на «классики», девчонки прыгали по квадратикам. Сейчас, во-первых, всё заставлено машинами, а во-вторых… Во-вторых, в-третьих, в-десятых – закончилось всё! Закончилась дворовая жизнь. Дети, молодежь, даже пьяницы – сидят по домам. По-научному это называется «атомизация общества»: полная раздробленность на индивиды. «Демократы» говорят об этом просто как о факте, патриоты – об умышленной, злонамеренной политике. Я – патриот… Игр во дворе было множество. Футбол, городки, лапта, догонялки, прятки, «война», «чижик», «ножички»… Как с утра начиналось, так весь день и продолжалось. Надоест одно – начинается другое. Футбол я любил до самозабвенья – и бескорыстно: у меня не всё получалось, а некоторые пацаны были прямо виртуозы. Зато городки!.. Тут мне равных не было. Я и сейчас, к удивлению своего 16-летнего сына, запросто могу влепить, почти не целясь, снежком или камешком в далеко стоящее дерево. Это – от городков. Сейчас мой бийский дворик – обычный пустырь. Иногда на его краю сидят, зевают и кряхтят с похмелья местные алкаши – вот и все события. Нет, на самом деле – ничего, я ведь захаживал в свой дворик чуть не каждое лето: пустота и тишина. Среди детских игр тех лет запомнилась еще особая, пасхальная игра: биться крашеными яйцами. Зажимаешь яйцо в кулаке, и по очереди стукаешь: тупым концом – острым концом. У кого яйцо осталось целое – тот победитель. Вот и всё. Заодно, к покраске яиц на Пасху, можно еще сказать, что на этом и заканчивались все религиозные приметы. Да и не знали мы, что такое Пасха, и многие взрослые наверняка не знали! Не видели икон, не знали молитв, не умели креститься… Читаю сейчас, по ходу дела, ученого человека, его слова про те времена: «общинный крестьянский коммунизм» как версия «народного православия»… Дальше тоже интересно пишет: «к концу 70-х годов на арену вышло поколение, в культурном отношении очень отличное от предыдущих». Очень, я бы сказал, очень отличное. С чем бы вам сравнить? Ну, как жители Северной Кореи – это советское поколение 30-50-х годов; и Франции, Германии, Англии – наше поколение 70-х. Притом образованное! Очень, очень отличное. Перед нами вся эта политбюровская орда, Горбачев с Лигачевым, да Ельцин с академиком Яковлевым – тёмное дубье да зверье, притом загнавшее нас в рамки дикого «дефицита». Впрочем, идея краха коммунизма была заложена еще на старте – в 1917-м, и наше поколение это понимало. Как бы сейчас ни мудрили философы. У меня же – ностальгические заметки, рисующие живую картину – надеюсь, интересную и познавательную для читателя. Ну вот пожалуйста: когда пишутся эти строки, исполнилось 50 лет с того дня, когда безграмотный лысый толстый дядька – Хрущев, объявил о строительстве коммунизма, и о том, что через 20 лет коммунизм будет построен. Заявляю, как свидетель: никто, ни один человек – а я слышал все разговоры вокруг – не поверил ни в какой коммунизм! Помню, мы, дети, приставали к учителям: и что, я смогу зайти в магазин и набрать конфет сколько захочу?! – Не-е-е-т, – объясняли нам, – ты будешь сознательный… В 1961 году конфет в магазинах было – завались, а в 1981-м – шаром покати… А «великий и мудрый» Сталин? «Вождь народов»? Я, правда, его не застал, но достаточно посмотреть кинохронику, фотографии… Как-то я даже его сочинения почитал. Боже мой, какая дурь, дикость, варварство! Северная Корея… Кстати, постаревшие «северокорейцы» в 1991-м бегом кинулись на избирательные участки голосовать за Ельцина. Понравился он им. «Великий и мудрый». Во многом они и привели «демократов» к власти. «Отличное в культурном отношении» поколение при виде Ельцина испытывало оторопь и шок: этот человек способен на всё… Так оно и вышло, для того и выставили его «демократы» перед собой – как таран… А Горбачев… Было видно : человек анекдотически глуп… но забавен. В 2011 году у него случился юбилей. Ну, думаю, цирк: сейчас вручат ему новомодный орден «За заслуги перед Отечеством»! Нет, догадались, выдали другой. А сам он так до сих пор и не понимает, что натворил, и что говорит, и что городит… И продолжается наш бег по кругу, под присмотром «все тех же лиц того же круга» – только уже безо всяких лозунгов. Бег в никуда, без цели и смысла. Хотя, вроде, и храмы строятся, и золотятся купола. – Но это будет время зла и лжи, – сказал в свое время православный святой, преподобный Серафим Вырицкий. Ну, а мы, тогда, в конце 50-х, в 60-х годах – все были молоды, даже юны, силы кипели – и жили, как могли. Не всё же работа, работа, школа да игры во дворе – случалось и нечто необыкновенное – праздники, приезды родственников, в основном из Горного Алтая, а то и вообще Бог знает откуда: вон у меня до сих пор сохранилось фото с Василием Вахрамеевичем Атамановым и кучей родственников, у дома на 31-м квартале. Нет среди них только меня… Это было, видимо, то несчастное лето 1962 года, когда меня сначала отправили в летний лагерь при интернате, где я и так всю зиму прожил, а потом – в пионерский лагерь «Ключи», всё с теми же интернатскими пацанами. До сих пор живы те чувства: горе, хоть и детское, но горе. Настоящее… Пропало лето! В гости к племянницам Ольге (слева) и Татьяне заехал Василий Атаманов (рядом с Ольгой). Помню я Василия Атаманова при каких-то других обстоятельствах. Мне он запомнился как очень спокойный человек, с внимательным взглядом. Теперь понимаю: это взгляд человека, много, много повидавшего, испытавшего на своем веку… Другие родственники с Горного Алтая, такого же возраста, не говоря уж о более молодых – все шумливые, говорливые, веселые, певуны и плясуны – хоть и староверы! А вот речью, манерой говорить, они отличались от городских, слова произносили мягко и неспешно. – Всю зиму пролежала в больниси, – жаловалась одна гостья. И совсем молодой парень тоже толковал про «больниси»: справки в больнице собирал для чего-то. Кстати, народ долго не говорил слово «поликлиника»: слишком уж мудрено, язык сломаешь! А разговоры, как у всех простых людей, шли про здоровье да цены на продукты. В самом деле, не новинки же литературы обсуждать, не политику! Но когда Хрущева сняли, это обсуждали: «лысый полетел». Не любили почему-то Хрущева! А знаете, я думаю, почему? Слишком много болтал, слишком лез на глаза. Народ этого не любит. Вот Сталин, хоть и настоящий палач, но упоминали о нем осторожно и уважительно. И вовсе не из-за Победы в войне, или страха, а из-за того, что не видно и не слышно было… Таковы люди, такова жизнь! Привозили гости из Горного Алтая подарки, гостинцы: листья бадана, золотой и красный корень, да еще какую-то «щетку» – тоже заваривать, всё – вместо чая. Про золотой корень при этом обязательно вспоминали стародавний случай: одна баба в Уймоне выпила целую кружку крепкой заварки – и у нее «жилы полопались»; осторожнее с ним надо! Непременно привозили кедровые шишки – кедровые орехи. Откуда ж всему этому добру в Бийске взяться, кроме как с Горного Алтая?! Особенно бадан, помню, не переводился: чай-то денег стоит, а тут – бесплатно! Помню разговоры: – Вот приедет Ванька Зубакин – он еще бадану привезет. В-Уймон, 1956 год. Иван Зубакин с женой и детьми. Ванька Зубакин – двоюродный брат матери и тети Таси, очень близкий человек, они и жили в детстве вместе. Вспоминается мне и смешной случай. Когда тетя Тася получила квартиру в пятиэтажной «хрущевке», Иван Зубакин искал адрес по бумажке: дом такой-то, подъезд такой-то, квартира такая-то. Вот он дом, а что за «подъезд», номер третий? Обошел вокруг дома – нету никакого третьего – один к дому подъезд!.. Долго и весело все смеялись, когда встретились, и много лет со смехом вспоминали этот случай – и сам Иван Зубакин, про этот «третий подъезд»… Иван Зубакин – отец моего троюродного брата Семена Зубакина, который тоже является правнуком Вахрамея Атаманова. Семен в своей карьере достиг больших государственных должностей, был председателем правительства Республики Алтай… А с Иваном мы в последний раз встречались в Горно-Алтайске в 2006-м. Был он уже старенький, больной, но в здравом уме, крепкой памяти. Хорошо посидели, поговорили о жизни, о прежних временах, о наших родственниках – староверах… *** В советское время, заполняя разные анкеты – в школе, на работе, в институте, я всякий раз морщился, натыкаясь на строку: социальное происхождение. Варианта всего три: из рабочих; крестьян; служащих. Не из тех я, других, или третьих… Используя советскую терминологию, мне надо писать: из люмпен-пролетариев, притом с полной пауперизацией – обнищанием, то есть. И это была бы чистая правда. Но приходилось врать: из рабочих, или служащих… Ну вот перебрались мы с матерью в пустующую (чужую!) комнатёнку, и пошла она «устраиваться на службу» – уборщицей, в трест №122, чтобы закрепиться в этой комнатёнке – и официально устроиться на работу, наконец! Как и на что жили мы до того, я еще скажу. Заручилась бумажкой за подписью аж самого заместителя председателя горисполкома: «прошу изыскать возможность трудоустроить гражданку»… Вон она, до сих пор лежит у меня, эта бумажка – со следами материных слёз… Пороть бы надо начальничков за такие формулировки! До усёру пороть, до полного образумления… Трестовский начальник, взяв такую «бумажку-рекомендацию» в руки, злобно произнёс: – Я вышвырну тебя из этой комнаты… Но это он просто от злобы… Потому что «вышвырнуть» не имел права: мать с ребёнком. А уборщицы-то всегда и всюду нужны, мог бы и принять – получив добросовестного работника. Нет, сильнее оказалась злоба на бумажку, злоба на своё бессилие. Злоба, равнодушие, бессердечность. Неверующие люди! Что тут еще скажешь. Однако, морока, неопределенность продолжалась – и с комнатой, и вообще… Да! Так на что же мы жили-то, после смерти моего отца? Дело в том, что еще с довоенной жизни он был прекрасным портным – и мастером по ремонту швейных машинок. Собираясь уезжать из Бийска, он и жил временно этим ремеслом – чрезвычайно востребованным, и мать обучил: машинки ремонтировать. Почти в каждом доме тогда была швейная машинка, чаще всего «Зингер». – Портновское дело слишком кропотливое, сложное, а вот машинки – это тебе кусок хлеба на всю жизнь. Трижды ах и увы : как же отец оказался прав! Год шел за годом, но ни жилья, ни профессии, да и я еще маленький – а тут сходил, две-три машинки отремонтировал – и деньги на какое-то время есть. Так мать и втянулась в это дело, и со временем стала великой мастерицей, на «вызов» частенько ходила с одной отверткой в кармане: – Да там только отрегулировать надо… Но и запчастей всяких-разных имелась целая сумка. Так что когда в нашей жизни в 1960 году появился Измайлов Валентин Алексеевич, учитель у него оказался прекрасный. Измайлов – сошедший с круга интеллигент: спился. До войны он закончил финансово-экономический институт, был немалым начальником на Дальнем Востоке, войну прошел офицером. Имел в Бийске жену, сына. И вот – сошел с круга. Сёстры – врачи – устроили ему первую группу инвалидности, 120 рублей пенсии – целая зарплата! К нам он явился с галстуками, костюмами, хорошими пальто и ботинками. Поначалу устроился в трест 122 каменщиком (комнатёнка!), но быстро оттуда вылетел. – Руки золотые – рот говённый, – выдал характеристику мастер со стройки, пришедший узнать, что с его работником. Семейная жизнь, как таковая, быстро закончилась, Измайлов пустился во все тяжкие (хотя не валялся и не блевал), никаких денег стало не хватать – тут он и обучился у матери ремонтному делу. Вспоминаю сейчас… Прости меня, Валентин Алексеевич, но второго, столь же пьющего человека, я в жизни не встречал! Норма – шесть бутылок-поллитровок креплёного вина в день. Почему я помню? А в торец кухонного стола умещалось ровно шесть! Ближе к ночи ставилась последняя пустая бутылка, Измайлов брал под мышку кошку – и брёл спать. И так каждый день. Да : любил еще почитать газеты, поиграть со мной в шахматы. Но это когда я был ребёнком, подростком, был для него чем-то забавен, интересен. А так… Типичная картинка советской жизни. Бездуховность – даже неловко писать это слово, настолько оно здесь наивно. Бессмысленность, полная бессмысленность бытия. Пожалуй, так… Потому никогда и нигде, за всю историю человечества – безусловно! – не пили так, как в Советском Союзе в период «развитого социализма» – где-то с 1965-го по 1985-й год. Притом пили-то, пили-то что! Бормотуху. У нынешнего поколения глаза бы на лоб полезли от её запаха и вкуса. От такой «личной» и «коммунальной» жизни и мать в конце концов серьезно заболела, и она получила группу инвалидности – с грошовым пособием. Так что швейные машинки давали ей кусок хлеба до самого конца. Единственным везением, даже чудом в её жизни можно считать то, что однажды вся двухкомнатная квартира стала нашей – и даже ордер выписали на мать. Я уже учился в 10-м классе, однажды сижу, делаю уроки – и в комнату (комнатёнку!) входит компания сиятельных женщин – нарядная, благоухающая. – Да, да, условия неподходящие, – произнесли сиятельные феи… Дело, значит, такое. Соседи наши получили квартиру, освободилась комната, и никто бы нам её не отдал, да бийская сестра-врач Измайлова дала знать сестре-врачу, начальнице, из краевого центра. И та лично приехала «проверить условия»… Сейчас, бывая в Бийске, заезжаю к матери на кладбище – вот и в 2010-м был. Пока другие родственники выдирали буйное алтайское разнотравье, я красил оградку на лютой жаре – а поставил я в своё время широкую, просторную оградку. Фотография на памятнике повисла – я булыжником аккуратно гвоздик подколотил, закрепил. Потом всё оглядел: ну что ж, не хуже, чем у других!.. *** А еще обязательно бываю у дома, в доме, куда мы приехали в 1957-м – и между сараями прохожу. Без этого мне не жизнь! Постою на площадке-пустыре, повспоминаю друзей детства, футбол, городки, догонялки – и на дом посмотрю. Боже, какой же он ветхий, старенький, выцветший, ободранный, обитый там и сям рейками, разномастной толью! Похожу, похлопаю перила, поглажу досточки, подберу камешек, выпавший из фундамента – на память. Он помнит меня! Подержу его в кулаке в трудную минуту, обменяемся с ним памятью и теплом – и на душе легко. Именно этот дом я считаю домом своего детства, поскольку всё время проводил здесь, у тёти Таси. И все друзья жили здесь, и все интересы – здесь. И самая-самая первая любовь – и смерть… Любовь… Я и думать об этой девочке не смел, и глядеть на неё… стеснялся, что ли: она чуть постарше, и даже не разговаривал с ней ни разу. О чём? Смерть… Да, это первая смерть, которую я увидел. И – почти ничего не понял. Просто вдруг побежали к дороге взрослые, рядом с домом. На обочине валялся большой велосипед – и возле него девочка: чистенькая, беленькая, в розовых носочках. Лежала – и не шевелилась. Из разговоров услышал: ехала на багажнике, наверное, с папой. Сбил самосвал… Я, конечно, тогда не осмыслил: что это значит – умерла? Когда вокруг тихий вечер, когда под ногами тёплая, мягкая пыль, а кругом – друзья, родные, мама… Сегодня, глядя на себя, тогдашнего, хочется еще написать: когда по самые вихры на макушке наполнен счастьем… Из тихого счастья вспоминается летнее утро, я спускаюсь – конечно, босыми ногами – по тёплой деревянной лестнице, а всё вокруг заполняет солнечный свет. Тоже свой, родной! А однажды нам, ребятишкам, пришла фантазия: ночевать на чердаке. Большой чердак, под шиферной крышей. С длинными стропилами, тёмными углами, таинственный и загадочный. Взрослые разрешили. Мы притащили матрасы и разные тряпки, улеглись, лежали в темноте, болтая разную таинственную чепуху. Запомнилось навсегда! Бурное счастье происходило зимой, когда мы вечером играли в общем коридоре и на лестнице, прячась за стойки перил и развешенные пальтишки – и лупили друг в друга мячиками! Визгу и крику было столько, что взрослые нас в конце концов разгоняли. А на улице – мороз градусов под 40, и синяя снежная гора, прямо у входа, где мы отводили душеньку уже днём, устраивая штурмы – или тихо прокапывая туннели и ходы. А весь дом, как большая гора счастья, смотрел на нас, и радовался… Радовался дом и за взрослых – когда звучали песни и пляски на праздниках. Не всё же бадан пили, кедровые орехи щелкали, да про «больниси» говорили. Такую дробь каблуки выбивали – стукоток на весь дом стоял! И песни пели – какие в провинции до сих пор кое-где на гулянках поют: «Вот кто-то с горочки спустился», «Ой, рябина кудрявая, белые цветы» – ну, и коронное – «Огней так много золотых на улицах Саратова-а-а-а… Парней так много холостых, а я люблю жена-а-а-а–това-а-а-а!» И напевность, и жизненная история очень даже хорошо ложились на душу простых людей. На столе – брага, вареная картошка, селёдка, да квашеная капуста – целый таз ; всё самое простое, самое дешевое. А за столом – самое дорогое : искренняя радость, настоящее веселье. Счастье… «Программу» разнообразили тётя Лепа с дядей Митей: песнями и частушками собственного сочинения. Впрочем, пели они всё, что им нравилось: и своё, и народное, и эстрадное. Так, услышали они по радио песню про «город мой солнечный Сплит» – и пели-прославляли этот неведомый никому «солнечный Сплит». – К себе зовёшь ты меня, О, Сплит, жемчужина моря! А уж весёлых-шутейных песенок-частушек в их репертуаре было поистине море. – Завлека-а-тельный Серёжа, – начинает ласковым голосом Лепестинья Фёдоровна. – Нос рябой, ко-ря-ва харя! – грохает Дмитрий Леонтьевич. А далее – хором: – Ой-лы, чиндалы, лычка-чинда чечевинда – ох, кручинда-чиндала! Десятки лет они пели-сочиняли, и только в 21-м веке, когда уже и дяди Мити не было, их творчество получило известность: бийское телевидение, услышав однажды про народную певунью-сочинительницу, наведалось несколько раз к ней, рассказало про неё… А дядя Митя был еще и настоящий воин-герой: всю войну прошел в пехоте! До Будапешта дошел, и даже там, в страшнейших уличных боях, сумел остаться живым. – Пробираемся вдоль стенки – и вдруг оказываемся как на расстреле! – рассказывал дядя Митя. – Стрельба, кирпичная пылища такая, что ничего не видно. Пыль малость осядет, вижу – всех перебило… А я цел! Однако, как фантазер-сочинитель, да еще хлебнув лишнего, дядя Митя мог пуститься в такие фантазии – только держись! Тётя Лепа и удерживала: от погони на танке за Гитлером, например. Хотя это было не хвастовство, а фантастическое сочинительство – так все и понимали, и относились с пониманием. Ну, и еще про один бой Дмитрий Леонтьевич рассказывал… Закончилась война, вернулся он в Горный Алтай, в свою деревню. К молодой жене. Легли спать… И тут на них напали … полчища клопов! – Да во-о-т такие клопы! – показывал дядя Митя свой здоровенный ноготь. – Ну всё, думаю – пропал, погиб! Уже и в старости он рассказывал как-то за столом эту историю, надев военную фуражку и китель – весь в орденах и медалях. Хохотали до слёз… Если тётя Лепа с дядей Митей – певцы-сочинители, то тётя Тася – мастерица на всякие словечки и выражения. Это и по характеру ей подходило: острая на язык, решительная, боевая. Крутясь целый день по хозяйству, она и сыпала словечки на любые ситуации. Обожглась, укололась: – Куток!.. Случилось что-нибудь поострее: – Ёкарный бабай!.. А когда я швырнул в коридоре новенький, большой, красивый резиновый мяч, и он тут же напоролся на что-то острое, мигом и непоправимо сдулся, тётя Тася произнесла своё коронное: – Надолго собаке блин… Порвались ли новые штаны, раззявились ли новые ботинки, поломались ли новые санки: – Надолго собаке блин. Нехорошую женщину тётя Тася могла назвать так: – Сука меделянская! А мужчину: – Уразбай покровский! Но это – только словесные характеристики за глаза : открытых скандалов с кем-нибудь я не помню. Хотя нравы вокруг – именно вокруг, в жизни – были грубые, жестокие. Бедность – мать всех пороков… С получки, аванса – новостройка вся гудела и шаталась от пьяного разгула. Доводилось мне видеть и жестокие, массовые пьяные драки мужиков… Застал я, кстати, и времена, когда пацаны – подростки ходили улица на улицу и даже район на район: орали, кидались камнями, наступали – отступали. Кажется, это везде закончилось к 1970-м годам, когда повсюду пришел телевизор. Они молятся за меня Осмысленно я приехал в Верхний Уймон первый раз в 1983 году, в отпуск, из Питера. Помню, мой тогдашний приятель, аспирант ленинградского вуза, сам – из Бийска, представлял меня своим друзьям-знакомым на невских берегах так: – Атаманов – наш сибирский князь! Имея в виду, конечно, корни от Вахрамея Атаманова. Осмысленно-то осмысленно, да только вот религиозные, духовные вопросы оставались для меня закрытыми наглухо, напрочь, абсолютно. И поговорить на эти темы было не с кем. Так, какие-то отголоски, самые первые шаги, небольшое приоткрытие. Иду по улице, а навстречу парень, голый по пояс, не местный. Уймонская старушка при виде парня крестится, отворачивается в сторону, пытается его усовестить… Потом и на меня обращает внимание: а ты кто таков, чей будешь? – Атаманов, правнук Вахрамея Семеныча. Старушка глядит на меня пристальней, выдает приговор: – А ты на него не пох-о-ож… Но тут же спохватывается: да, каждый таков, каким его Господь создал, у каждого свой образ и подобие Божие. А потом и поговорили мы с ней хорошо, душевно: признала своим. Но отошел в сторону – и снова житейская суета и страсти, грехи и пороки… А я ведь еще и журналистом был, газетчиком. Вспоминаю сейчас с ужасом всю белиберду, которую выводило моё перо про социалистическое соревнование, трудовые вахты, перевыполнение плана… Ничего этого в природе не существовало! Не просто враньё – фантасмагория, притом напряженная, жесткая, жестокая… Как в таких условиях умудрился написать очерк – путевые заметки, для журнала «Нева» – ума не приложу. Под пьяный рёв соседей по коммуналке в Питере, да со всех сторон – да еще и сам, голубчик, хорош: я же говорю – все грехи и пороки. Я был для них полностью открыт – беззащитен. Мотало меня – как соринку в Катуни! Только молитвы моих родных староверов, пребывающих – я надеюсь – у престола Божия, меня и спасали. Они меня вымолили. Только так могу объяснить своё второе рождение – во Христе, и открытый взгляд на мир. В 2010-м году еще раз приехал в Верхний Уймон. Снова прошелся по усадьбе Вахрамея Семёныча Атаманова. В самый туристический сезон попал – вместе со мной ходила англоязычная группа, и всё-то было слышно: Рерих, Рерих, Рерих. Я – с полным пониманием: если бы не заехал сюда Рерих в 1926 году, вероятнее всего, вообще бы никаких туристов и музеев в Уймоне не было, и про Атамановых никто бы не узнал. Мой сын Александр Атаманов во дворе музея-усадьбы. Ему 16 лет. 2010 год. Как они здесь жили, добывали хлеб в поте лица своего, молились. И как за своё трудолюбие, благочестие, цельность натуры и справедливость – перед советской властью поплатились. Теперь здесь красиво и спокойно: растут цветы, бродят по траве-мураве мирные туристы со всего света, слушают экскурсоводов, покупают сувениры. Расходятся по миру книги и открытки, звучат имена и названия: Горный Алтай, Верхний Уймон, Николай Рерих, Беловодье, Вахрамей Атаманов… Музей-усадьба Н.К. Рериха – В.С. Атаманова. Реальная жизнь, однако, очень и очень сложна. И своим подвигом мои предки показали миру, как надо стоять за правду, отстаивать Добро – и хранить свою веру. Теперь и я сподобился молиться за моих родных староверов. 2014 год Елена Рассказ Занавеска на окне колыхалась от утреннего ветерка, и тёплый, ласковый лучик давно уже играл на подушке, стараясь заглянуть в глаза, и через закрытые веки придавал молодому сну всё новые, яркие, радостные картины. Наконец, в унисон трепетанию солнечного луча весело застрекотал будильник, и Владимир открыл глаза. Повернулся на бок, рассматривая на стене прыгающие пятна света. Почувствовал пробегающий ветерок… Хорошо! Быстро сел на кровати, взглянул на окно, на пёстрые, разноцветные верхние стёкла – и вспомнил: Елена! У неё такое же платье, как эти стёкла. И сама она такая же, с ярко-зелёными глазами… Вчера допоздна продолжалось веселье в клубе, и она так легко и просто с каждым общалась, откликалась на каждое слово, каждую шутку… А как она играла на пианино, пела! Под конец вечера к ней, окруженной со всех сторон, было просто не подойти, и он смотрел на неё издалека, опершись на подоконник… И она заметила его! Подошла, спросила: – А вам, Володя, что же – не нравится, как я пою?.. Тут он и разглядел её глаза, её всю… Русые волосы, ясный взгляд… Но, вообще-то, боялся смотреть: красивая – милая! В их небольшую воинскую часть, на самой границе, в Прибалтике, Елену прислали недавно. Война только что закончилась, и все ходили ошалевшие: от свободы, тишины, солнца, наступающего лета. Особенно молодые офицеры. Скоро домой, а там… Жизнь! Друзья, родные – и девушки, в лёгких платьицах – и кто-то станет женой! И вдруг такая девушка – здесь. Вся… какая-то такая – и не такая… Молодая. Красивая. Умная… Знает два языка, немецкий и английский – потому и прислали в их отдел. Теперь – рядом с ним, каждый день. Елена… Владимир отбросил одеяло, выскочил во двор прямо в трусах, запрыгнул на мотоцикл – и рванул. Хорошая дорога, новый немецкий мотоцикл – и рёв мотора сливался с рёвом ветра в ушах, а зелень вокруг стояла сплошной стеной. Но вот в зелени замелькали просветы – озеро. Потихоньку съехал к воде, слез с мотоцикла. Постоял, потянулся. Над водой плыли клочковатые облачка, в кустах пели и трещали невидимые птички – и ни души вокруг. Снял трусы, бросил на сиденье, зашел по колено – и кинулся вперёд, разбивая воду, тишину, зеленую гладь. Даже облачка испуганно дёрнулись в стороны – и он, разом кидая руки, поплыл на другой берег. На середине остановился, лёг на спину, потом опустил ноги, огляделся… Держался он на воде легко, в их деревне есть и речка, и озеро… Купался, плавал, возился в песке целыми днями. Как же давно это было – а вроде, и недавно. Но столько всего произошло за несколько лет! Офицерские курсы, и повоевать пришлось, хоть и недолго, и мир повидал, и в Германии, Австрии был, и вот теперь здесь. По виду глухомань – ан нет! Война и здесь прошла, но всё вокруг чисто, опрятно, дороги хорошие. И живут люди по-другому, и сами люди совсем другие, чем в России: строгие такие, неразговорчивые. Непонятные… Доплыл до другого берега, как уже было заведено – и сразу назад. Пролетел той же дорогой – и вот она, еще одна радость для молодой души, молодого тела! Спортивный городок. От одного гимнастического снаряда – к другому, от одного – к другому! Даже «солнышко» покрутил на турнике. Скрипело железо под сильными ладонями, легонько, как будто восхищенно ухали-вздыхали столбы турника – и само небо, появляясь в каждом перевороте, смотрело, расширяя голубые глаза. Наконец, спрыгнул на землю, присел, отдышался. Огляделся – да, хороший начинается денёк. И еще одна примета ясного денька: девушки в купальниках вокруг их воинской части. Сама часть находится в низинке, окружена колючей проволокой, а за ней, на пригорках – поляны с одуванчиками, куда уже подтянулись девушки, кто с книжкой, кто с вязанием, а кто и просто так лежит, загорает. Усмехнулся: вот тебе и строгий народ! Другого места, что ли, не найти? Однако, пора на службу. Быстро – на мотоцикл, быстро – к дому, где квартировал, быстро – в дом, одеваться! На ходу перекусил, и уже спокойно, в полной форме, подошел к служебным дверям, козырнул в ответ часовому. – А-а, Петров, – приветствовал его капитан Желахов. – Видел, видел, как ты здорово на снарядах кувыркался. И уже приглядел, поди, какую? – он кивнул в сторону пригорка. Желахов, и еще несколько семейных офицеров, жили в доме, типа барака, на территории части. – И на озеро смотался-искупался? Счастливец, – вздохнул капитан. Володя в ответ только улыбался. Зашла Елена, поздоровалась, прошла на своё место – Володя поймал себя на том, что взглянул на неё малость оторопело, настолько жив был в нём вчерашний вечер – и эти утренние цветные стёкла… Она всё время была в нём – думал он о ней, или не думал… Собрались все, и пошла работа – последнее время всё больше бумажная. Много бумаг приходило к ним, много уходило от них. Что-то надо и перепечатать – печатала на машинке Елена – быстро и без ошибок. Но работы у неё всё-таки было поменьше, чем у других, и частенько она просто сидела, читала книжку, с разрешения начальства – «Войну и мир». Так прошло несколько дней, когда однажды вечером Елена вдруг объявила: завтра у неё день рождения. Мужчины радостно зашумели, посыпались поздравления, кто-то даже крикнул: ура-а! Вскоре и начальство оказалось в курсе предстоящего события. Подполковник Ребров поскрёб подбородок: это надо отметить… Где? В столовой, где же еще… А может, в клубе? – А если на природе? Пикничок?.. – Володя вот и места подходящие знает, – блестя глазами, бодро потирая ладони, произнёс майор Евстрахин. Тишина… С майором уже случались разные истории, и недавно жена его тряпкой на крыльце отхлестала, пьяного, чуть не при всех. А что будет на природе – на свободе, хоть и при жене… – Да нет, я предложил… Как народ скажет… – Пикник, пикник! – неожиданно подхватила именинница. – Лето же наступает! Утро следующего дня выдалось радостным, жарким, весёлым. Офицерские жены бегали на кухню помогать – советовать повару, командирский «Опель» съездил в город – поискать-прикупить к столу чего-нибудь эдакого… И даже обычная туманная дымка, что всегда висела в воздухе, даже и в жару, показалась Володе лёгкой пеленой, скрывающей красивую загадку… Наконец, всё необходимое для праздника погрузили в кузов грузовика, и мужчины забрались туда же, а перед Еленой, как виновницей торжества, командир галантно распахнул дверцу «Опеля». Разобрались, кому как ехать, двинулись потихоньку. Заметили просторную поляну возле озера, свернули, остановились. Постелили брезент, поставили кастрюли и котелки, разложили провизию, бутылки с водкой заботливо прикопали у воды… – Красненькое, вроде, охлаждать не надо? – осведомился подполковник, доставая из машины красивую бутылку. – О-о-о! – взвизгнули и захлопали в ладоши женщины. – Дожили, братцы, дожили до светлого дня! – восторженно завопил капитан Желахов. – Дадите хоть глоточек-то попробовать, сладенького?! – Да оно кислое, – махнул рукой майор. – Не кислое, а вкусное, – поставила точку Елена. – Ну, соловья баснями не кормят, – выдал поговорку майор Евстрахин. – Наливай, Володя, – а то пока там охладится – мы тут изжаримся. Разлили водку, красивую бутылку самолично открыл командир, достав трофейный немецкий нож – штопор ведь нужен – налил женщинам вина, и провозгласил тост. – Сегодня, Елена, ты звезда нашего бала, желаю тебе блистать и сиять, и – он вынул из кармана коробочку духов – благоухать! Прими от всех нас. За здоровье именинницы! Ура! Ура-а-а-а! Сдвинули стаканы, выпили, закусили. – Однако, Федотыч расстарался – прямо тает во рту! – выразил общее мнение о работе повара майор Евстрахин. Под вкусную закуску-еду выпили еще по одной, потом еще… И все приняли вольные, удобные позы, и заговорили все разом… – Стоп! Внимание – сюрприз! – возгласил подполковник Ребров, направился к машине, и – вытащил патефон! Грохнуло такое ура-а-а! – что все птички с ближайших кустов упорхнули. Всем коллективом аккуратно установили патефон на ровном месте, поставили пластинку – вальс! – Кавалеры приглашают дам! – и Ребров протянул руку Елене. Танцевать по траве было не очень удобно, но глаза у всех горели и блестели, а трава… Такие пустяки! На дороге послышалось тарахтенье мотоцикла, и вскоре он, не заглушая мотора, встал на обочине. Остановились и танцующие. К подполковнику Реброву подошел сержант, отдал честь – и негромко доложил, зачем приехал. Подполковник чертыхнулся, постоял, покрутил головой… – Продолжайте без меня – дела! – сказал он, сел за руль «Опеля», и выехал на дорогу. Вскоре они скрылись из виду – мотоцикл впереди, за ним автомобиль. – Остались без головы-ы… – задумчиво протянул капитан Желахов. – А своя-то голова – зачем дана?! – воскликнул майор Евстрахин. – Выпьем, потанцуем, искупаемся! Вода к вечеру теплее… А мы горячее… Под строгим взглядом жены он чуть убавил восторга, но был по-прежнему бодр и деловит. – Желахов, наливай! Сходили на берег, открыли холодненькую, выпили. Но как-то без прежнего энтузиазма. – Заводи патефон! Володя покрутил ручку патефона, поставил новую пластинку, с улыбкой щелкнул каблуками перед Еленой. Она с серьёзным видом положила ему руку на плечо, и – раз-два-три, раз-два-три! Всё вышло очень ловко, умело, красиво. – Ты, Петров, прямо молодец, первый парень у нас, – похвалил Желахов, отпыхиваясь и совершая свои па с женой, Галиной. Но веселье, всё-таки, никло на глазах. Как-то молчалива была Елена, а Евстрахин, пока вальсировала компания, хватанул еще полстакана «холодненькой», и, отпихивая руку жены, начал разуваться, цепляя сапогом за сапог – купаться надумал. Жена, Полина, потащила его в сторону, он рванул еще дальше, и вскоре сквозь кусты виднелся уже в одних подштанниках. Послышался гогот, плеск воды. – Далеко не плавай! – кричала Полина, – тут глубоко! – Не бойсь!.. И вдруг – Евстрахин исчез. И жена не сразу поняла, что случилось, думала, нырнул. –О-о-о-й, тошно мнеченьки – утонул! – завопила она. Ребята – утонул! Желахов и Петров кинулись к воде, сбрасывая с себя одежду, закричали враз: Сидоров – сюда! Шофер грузовика, всё это время дремавший в тенёчке, мигом добежал до берега, скидывая куда попало гимнастёрку и штаны, сминая сапоги. – Заходим враз трое – ныряем! Раскрываем там зенки – может и увидим! – командовал Желахов. – Пошли! А-а-а – вон – пузыри! Туда! Кинулись в воду, нырнули – и вскоре выволокли на поверхность обвисшего, поникшего Евстрахина. – О-о-о-й, утонул! – продолжала голосить Полина. – Да молчи ты, – прохрипел Желахов, – щас откачаем, оживё-о-т… Вытащили Евстрахина на берег, поддёрнув на нём кальсоны, положили, как надо, проделали, что надо, под испуганными взглядами женщин – Галины и Елены, под всхлипывания, ругательства Полины. Вскоре Евстрахин зашевелился, замычал. – Не столько нахлебался, сколько пьяный, – определил Желахов. Уши ему потри, Полина. Чем-чем – ничем, а вот так. И он крепко, прямыми ладонями зашуровал по ушам майора. Тот начал отпихиваться, сильнее мычать. – Ну всё – живой. Получай муженька, Полина! Все разом вздохнули, заговорили, поглядели друг на друга… – Н-да-а, картина – протянул Желахов. Ополосни его, от песка-то, Полина, да одевай помаленьку. А мы пойдём, дёрнем малость… За спасение утопающих, – хмыкнул он. Молча разлили водку, женщинам – красного. – Весе-е-лые именины, – с растерянным видом произнесла Галина, когда чокались стаканами, – и все рассмеялись. – Да уж, повеселились, – сказал капитан. – Кончен бал, погасли свечи. Ты, Володя, проводи Елену, дальше мы тут сами управимся. Двигайтесь наискосок – вперёд нас будете. Владимир встал, подал Елене руку, и по взгорку они поднялись на дорогу, пересекли её, и ступая по прошлогодним листьям, молодой траве, вошли в пёструю тень редкого лиственного лесочка, вперемешку с разными кустарниками. Здесь было тихо – только птицы распевали вовсю, предвещая лето, мир, покой. Счастье… Какое-то время они шли молча, отходя от всего того сумбура, который оставался позади – и во времени, и на расстоянии. Наконец, они взглянули друг на друга – и улыбнулись, понимая, что испытывают одни и те же чувства. Постепенно к Владимиру начали возвращаться утренние радостные ощущения чистоты, свежести, ожидания чего-то счастливого, самого главного, самого важного… Он посмотрел на Елену – вид у неё был серьезный, озабоченный, даже отрешенный. И Владимир опять удивился: какой же она кажется иногда взрослой, строгой, хотя они ровесники. Меж тем они уже приближались к части, и вдруг Елена, совсем неожиданно, взяла его под руку: «Пройдёмся до места, где повыше, постоим, посмотрим, а потом вдоль забора дойдём и до ворот». Владимир шел молча, ощущая её руку, иногда и лёгкое касание груди, слыша шелест её платья, чувствуя запах духов, которые она успела открыть – там, на берегу. Такой запах он почти и не знал, и всё это вместе – лёгкие касания, шелест платья, запах духов – всё было одно: Елена… Только когда поднялись на высокий вал, она отпустила его руку, и они постояли, посмотрели вниз. Въехал грузовик – карета пиршества – и майор, с Галиной и Полиной по бокам, быстро, не привлекая ничьего внимания, прошли в барак, а солдаты, по команде Желахова, унесли посуду на кухню… Грузовик фыркнул газом – и встал под навес. Володя с Еленой, не сговариваясь, потихоньку спускались по гребню вниз – пусть уж окончательно там, внизу, всё притихнет. Вместе зашли в отдел – там был один подполковник Ребров. – А, молодёжь! – приветствовал он. – Знаю, знаю – доложили. Что ж, академиев мы не кончали, а уж всякой грязи повидали, похлебали… Бывает… Но учтём на будущее! Ты, Лена, сегодня свободна, а мы с Володей здесь еще останемся, поработаем… Когда Елена ушла, Ребров молча посидел, потом крепко потёр лицо ладонями, вздохнул… – Тут серьёзные дела, да еще эта катавасия с именинами. Володя слушал серьёзно. – Слушай-слушай… Полковник приезжал, говорит: где-то идёт утечка информации, может быть, и у вас. Сверху сообщили. Я выпучил глаза: не может быть! Потом слегка осёкся – вспомнил про новенькую. Он мне: знаю, о ком ты хочешь сказать, да мы вперёд тебя… тут на нас и наорали – человек на десять рядов проверенный, это вы там у себя бардак развели! Может, и правда мы расслабились? – Подполковник поглядел в окно. – И жара эта, будь неладна… Словом, с завтрашнего дня – особый режим: приходим, переодеваемся. Рабочая одежда постоянно здесь. Условия позволяют, места достаточно. И вообще – построже! Всё! – хлопнул Ребров ладонью по столу. – Тоже свободен. Никому – ни гу-гу. Завтра с утра планёрка будет… Володя шел к себе на квартиру безо всяких определённых мыслей и чувств. Он уже малость привык к тому, что начальство всегда кричит, дёргает людей – на то, оно, видимо, и начальство… Ну, какие у них, к чёрту, шпионы? Вспомнив Евстрахина, он даже рассмеялся. Вошел к себе в комнату, прилёг на узкий диванчик у стены. Время было ни то ни сё, ни день, ни вечер – пять часов. До ужина можно полежать, подумать. Елена… Да, какая-то она не такая… Он даже не знает, о чем говорить с ней. И она это чувствует – но смотрит на него по-доброму, совсем не свысока! И ему сразу легко, свободно, спокойно. А прочитать настоящие, серьёзные, умные книги – он еще успеет. Елена… Володя уже знал, что он хорош собой – да и не дурак, в конце концов! Так что соперников, здесь по крайней мере, у него нет. Правда, он совсем ничего не знает о ней… Ему приходят письма – от матери. А ей? Ничего пока неизвестно. Так, размышляя, Володя и не заметил, как уснул. Когда проснулся, было уже темно. Посмотрел на часы – девять, на ужин идти поздно. Встал, размялся, поел, что было, запил просто водой, чтоб не возиться с чайником. Вышел во двор, постоял. Пройтись по улице? Какой смысл? Ни знакомых, ни даже прохожих – никого нет. И всё чужое. Вернулся в дом – о, вот и почитать что есть. Хозяйская полка заставлена книгами, посмотрел – есть и на русском языке. Вытянул одну: И.А.Бунин. Кто такой?.. Полистал, дореволюционный шрифт с ятями непривычен, но ничего, читать можно. Через несколько минут Володя втянулся в чтение, ушел в другой, неведомый мир. В жизни он уже сталкивался с тем, что люди на словах-то уважительно относятся к литературе, но не читают ничего, особенно стихи. Его друзья, знакомые, обычно пропускают описания природы, всякие рассуждения, торопясь узнать: дальше-то что, и чем закончится. И он упрямо читал всё подряд, стараясь постигнуть мысли автора, и понять, зачем все эти описания, которых так много… И картина стала вырисовываться вся, полностью. Вроде, небольшой рассказ – а столько чувств, и столько мыслей – целый мир! Перелистнул страницы, нашел стихотворения – еще интереснее: несколько строк, и словно сам всё увидел и почувствовал. Как будто жизнь прожил – всего за полчаса. Да, наверное, такое чтение – это и есть образование, которое люди путают со специальными знаниями… Утром командир сообщил всем о новом порядке службы. Выслушали молча: приказ есть приказ. Через день-другой втянулись в каждодневное раздевание – переодевание, и работа пошла своим чередом. Впереди, однако, поджидала совсем неожиданная каверза… Вид у подполковника Реброва, когда он объявлял подчинённым о новой, поставленной перед ними задаче, был слегка растерянный – и озадаченный. – Значит, так… Нам предстоит навести порядок в ближайшем от нас городке. Больше некому. Майор Евстрахин округлил глаза: – Улицы, что ли, подметать будем?.. Ребров махнул рукой: – Да нет, дело хуже… В городе, понимаешь, долгое время немецкий гарнизон стоял, народ тем и жил, что немцев обслуживал – бордель даже есть, до сих пор действует! Мужчины засмеялись. – Ничего смешного – нам его закрыть приказано. Словом, так: сегодня вечером съездим, пройдёмся, разведаем обстановку. Одеться в штатское. Елена, конечно, свободна… Поехали не вечером, а ближе к ночи, раньше ехать и смысла нет. Володе уже доводилось пару раз бывать в этом городе, только днём. Непривычная булыжная мостовая, в центре – мощеная булыжником площадь. Вокруг – дома из тёмного кирпича, еще более потемневшие от времени. Высокая тёмная церковь, через открытые двери видна только темнота… Заходил в магазин: продавцы вежливые, спокойные. По-русски, хоть и с акцентом, но говорят – и понимают всё. Кругом спокойствие, порядок и чистота. Но до чего же всё чужое! Он приглядывался к девушкам – и они прямо-таки поразили своей непохожестью на всех, виденных ранее. Идёт блондинка, пышные волосы – думаешь увидеть румяные щеки, вздернутый носик – и всё наоборот : острое лицо, строгий нос, строгий вид… Въехали на площадь, остановились в тени, вышли, огляделись. – Та-а-а-к… Кажется, вот сюда двигаемся, произнёс Ребров. Направились в узкую, слабо освещенную улицу, но где видны какие-то фигуры. – Да не строем, не ширенгой идём – гуляем!.. Пошли помедленнее, как говорится, руки в брюки. Уже у входа в улицу перед ними появилась девушка в коротенькой юбочке, улыбнулась, произнесла что-то на непонятном языке – и крутнулась на месте. Юбочка вся разлетелась веером – а это и был веер – из бумажных ленточек. Под ленточками – ничего… Компания оторопело приостановилась. – А-а-а, мальчики русские! – с акцентом воскликнула девица – и сделала манящий жест – длинными пальцами, длинными алыми ногтями… Мужчины двинулись дальше, девица спокойно отошла к стене. Пока шли по улице, еще одна девица в таком же наряде вышла к ним из тени, и еще один такой же танец на месте они увидели, и еще… В самом конце улицы показалось двухэтажное здание, с ярко освещенными окнами второго этажа. И вдруг – в окнах появились… голые девицы! Бравые разведчики продвинулись ближе – девицы среагировали, переменили стойку : подняли колено одной ноги, сделали смешные рожицы – и высунули язык. – Ну-ка, посмотрим, что тут за балаган, – подполковник Ребров подошел к дверям и громко постучал кулаком. Двери некоторое время не открывались – а потом вдруг разом распахнулись. Мужчины вошли внутрь – и который раз за этот вечер удивились – и даже поразились. Перед ними предстали строго одетые, симпатичные молодые дамы… Большой зал, ряды стульев у стен, а у входа стойка, словно в баре. Пока вошедшие мялись, не зная что сказать, и оглядывались по сторонам, хозяйка заведения поняла, кто и зачем сегодня пришел. – Девушки просто пошутили, – мило улыбаясь, сказала она. – Разве нельзя? Мы сегодня здесь проводим вечерок… – Хм, – кашлянул в кулак Ребров, – и поймал себя на мысли, что едва не отдал честь – таким элегантным дамам… Гости еще немного потоптались, и двинулись к выходу. – Всегда рады видеть, заходите еще, – радушно улыбалась хозяйка. Обратно по улице шли молча и не останавливаясь. Только на площади вздохнули спокойно, и майор Евстрахин разрядил напряжение шуткой: – Да-а, эдакого противника встречать еще не доводилось. – Разведка удалась, но штаб теперь сломает голову: какую выбрать тактику, стратегию?! И все рассмеялись, усаживаясь в машину. Ночь Володя провёл беспокойную. Всё увиденное было для него потрясением, молодая горячая кровь бурлила помимо его воли, соблазнительные картины сами по себе возникали перед глазами. И только его здоровая крестьянская натура, крепкие нравственные силы помогли преодолеть наваждение, взять себя в руки – и в конце концов он успокоился – и почувствовал брезгливость, отвращение к увиденному. Купаться на озеро он помчался по раннему холодку, яростно загребал воду, плавал и нырял, а потом, стоя на берегу, сам неожиданно для себя изо всех сил закричал, потрясая кулаками: – Эге-ге-ге-гей!.. И окончательно пришел в себя, не торопясь доехал до дома, тщательно оделся, сходил на завтрак – и уже спокойно, буднично пошел к месту службы. Увидел всех – и увидел Елену, и радостно удивился: как же хорошо в ней сочетаются и строгость, и чистота всего облика – и женственность… И какой страшной чепухой показались ему ночные терзания! И тут же услышал от Реброва: – Сняли с нас это дело. По наведению порядка. Звонили ни свет ни заря: дескать, в городе на днях появится нормальная власть, она и решит все вопросы, по советскому закону. Как будто раньше не знали – давай нас дёргать! Я всю ночь вертелся с боку на бок: что же делать-то?! Часовых ставить, девок разгонять – или самому ходить орать: разойдись!.. Все посмеялись. – Ну, слава богу… День прошел тихо, спокойно, все находились в умиротворенном состоянии. Вечером Володя поговорил с хозяевами насчет книг – ведь неудобно, брать не спрашивая. Немолодые хозяева оказались рады потолковать на отвлеченные темы, поближе познакомиться. Как люди опытные, мудрые, они понимали: русские пришли надолго, если не навсегда… Надо жить, налаживать добрые отношения. И Володя был доволен. День идёт за днём, а он тут как незваный гость: да и нет – и все разговоры, хотя и культурно-вежливо… Несколько дней Володя пребывал в благостном расположении духа: природа, озеро, дорога – и люди – уже не казались такими чужими; и на гимнастических снарядах он не знал усталости – наоборот, прибавлялось только бодрости, весёлой уверенности, что всё ему по плечу; и когда крутил на турнике «солнышко», казалось, что и небо, и земля – весь мир – в его руках. Его даже почти не беспокоило, что с Еленой у них уже не было возможности о чем-то поговорить, рядом пройтись, даже постоять – будет, всё еще будет! Вот выберет он момент – и пригласит ее прокатиться на мотоцикле, и пролетят они по дороге вдоль озера, и будет он слышать не только шум ветра в ушах, но и трепетание её платья… Последнее время Володя взял привычку не сразу напрямую идти домой, а делать по улицам крюк – знакомиться с посёлком: рассматривать дома, заходить в магазины… И однажды, не спеша идя по улице, заметил командирский «Опель»: Ребров и… рядом с ним Елена. Он даже приостановился от неожиданности, но спохватился, и, глядя в другую сторону, свернул в проулок. Но… Сердце билось громко, кровь бросилась в лицо, и он зашагал уже не зная куда… Как и любой 20-летний человек, Володя считал 40-летнего подполковника чуть ли не стариком… Хотя, понятно: 40 лет – совсем не старость. И ехали они в этом «Опеле» явно не по делам службы… Да что там – в сторону квартиры Реброва ехали! Володя не знал, что и думать: ну, не было, абсолютно ничего такого, что указывало бы на какие-то их отношения вне службы! Он бы заметил… А может, прокатиться поехали?! А может, всё-таки по делу какому-нибудь? Или помочь по хозяйству требуется – одинокому, холостому подполковнику? Да нет. Нет! Вот же чёрт… Или прельстили Елену духи, вино – и тот же «Опель»? Да нет, Елена не такая… Девушкам, бывает, нравятся зрелые мужчины, и они даже влюбляются – это Володя слышал. Но тут же не было ни-че-го! Просто согласилась поехать к Реброву по какой-то необходимости – на том Володя и порешил. А если не так – всё быстро узнается… Утром на душе у него все-таки было смутно. На озеро съездил, искупался – но так, без желания. А гимнастикой заниматься совсем неохота… Когда же подходил к отделу, с волнением справиться не мог: сердце стучало. Однако и Ребров, и Елена держались настолько естественно-просто, как всегда, что Володя сразу успокоился. Правда, днём осторожно поглядывал на него – на неё… Нет – ничего! Прошел день, другой, и однажды, когда Володя, уже спокойно, мельком взглянув на Реброва, перевёл долгий взгляд на читающую «Войну и мир» Елену, Желахов вдруг слегка крякнул, задумчиво почесал бровь… Володя посмотрел на Желахова – и сердце у него опустилось, голова похолодела… Несколько дней он жил по инерции: после службы сразу шел домой, лежал на диване, перед сном ходил туда-сюда по улице. Пробовал читать – но сразу откладывал книгу… Хозяева с некоторой тревогой переглядывались: что случилось с молодым постояльцем? Володины мученья, однако, разрешились разом. Как-то вечером он остался в отделе один – не считая дежурного, который постоянно теперь находился в «предбаннике» – так офицеры назвали промежуточную комнату для переодевания. Евстрахин и Желахов ушли домой, Ребров давно уже уехал в город – видимо, встречать начальство: он побагровел, слушая рыкающие звуки в телефонной трубке, хлопнул по столу ладонью – и вышел. Вскоре «Опель», с шофером за рулем, вылетел за ворота. Чуть погодя, ушла Елена. Потом и все. Владимир походил по комнате, постоял у окна – никуда не торопился. Сел за стол Елены, пошевелил аккуратно заточенные карандаши в подставке… Отвалился на спинку стула, увидел в глубине стола «Войну и мир», немного поколебался – ничего же особенного, если он книгу полистает – и взял в руки том. Открыл, полистал туда-сюда – и не сразу понял, что это: плотные чистые листы посреди книги. Недоуменно потрогал, поводил по ним пальцем – гладкие… И вскочил – это же фотографические листы – похожие! Так вот почему она использовала документы как закладки! И уносила книгу домой… А когда пошли строгости, книга застряла здесь! И сейчас она делает вид, что читает… Но неужели?! Неужели это правда… И Владимир тихо сел на стул: так вот зачем нужен ей подполковник Ребров, эти отношения, вдруг, ни с того ни с сего… Четко встал, почти бегом пробежал до дома, сел на мотоцикл, рванул на квартиру к Елене. Нету дома… – Когда ушла? – Утром… На квартиру к Реброву! И здесь нет… Подъехал к части, увидел две машины, группу офицеров – и Реброва. – Где?!. – заорал тот. – Нигде нет. – Евстрахин, Желахов, Петров! Взять солдат – прочесать лес! Я звоню в город! Поиски продолжались несколько дней – и ни к чему не привели. – Как в воду канула… Елена – устало думал Володя, сидя на берегу озера, когда всякие поиски уже заканчивались. Швырнул в озеро камушек – сверкнули радужные брызги, пошли по воде круги – и вскоре затихли. Только небо – и бегущие облака, в небе – и на воде… *** – Ну, вот кто она была? – разводит руками старик, нашедший во мне благодарного слушателя: целую неделю, день за днём, он всё рассказывал – а я внимательно слушал. И как мог записал эту историю. Мы сидим на больничных кроватях друг против друга: я, по сравнению с ним еще молодой, и он, совсем старый – 60 с лишним лет прошло после тех событий в его жизни. В больнице одна радость: послушать да поговорить. Тут все равны. – Понятное дело, – шпионка, хотя сейчас всех называют разведчиками. Или наоборот, всех – шпионами, и своих и чужих. Не-е-т, она была шпионка – и никаких гвоздей! Попробуй-ка я, тогда, когда она исчезла, хотя бы вздохнуть о ней… Сейчас бы здесь не сидел. А ведь она была первая женщина, девушка, которая вошла мне в душу. Понимаешь? Я киваю головой. – А! – так я спрашиваю: кто она? Шпионка-то шпионка, только я уверен – русская она! По молодости было сомневался: немка? англичанка? А может, американка? Сейчас не сомневаюсь: русская, но совсем другая, чем все мы, тогда… Было время – я не вспоминал о ней лет по десять, когда женился. Дети пошли, семья, работа… Сам понимаешь. Сейчас у меня времени посидеть-подумать, повспоминать – полно, живу один, жены три года нет, дети далеко… Ты понимаешь, вот какое дело, я вот что понял… Благодаря той встрече, с ней, я стал… слегка другим. Нет, я и жену любил, и в жизни всё нормально было… – Каким другим? – он улыбнулся. – Ну, теперь уж скоро встретимся, с ней, Еленой. Она подскажет. Расскажет, и почему была на той стороне, а не на этой. Пусть расскажет… Санкт-Петербург, октябрь 2007 года. Встреча Рассказ – Здравствуйте, а Нина дома? На пороге стояла её мама, и не успела ответить, как послышался звонкий, весёлый, энергичный голос: – А-а-а, проходи, проходи! Нина – это соседка по лестничной клетке, и они ровесники: по 17 лет. Утром он часто слышал, как она летела вниз со своим псом, Джеком, а в другое время – не видел, не слышал, не встречал: как-то так получалось, хотя и учились в одной школе, в разных классах… Не встречались – и всё тут: ни по дороге в школу, ни обратно – нигде и никак. И только иногда набирался он смелости, заходил к ней домой: книгу взять, чуть поболтать. Держались весело и просто: книжку взять-отдать, ничего такого, ни даже на диване посидеть. Спокойно держались. Да у него и в мыслях ничего не было. Соседка! Тут родители, там родители. Хотя он видел, понимал её красоту: хорошая фигура в лёгком платьице, стройные ноги… Глаза с весёлой искоркой. Хотя… Уж очень она решительная, что ли… В общем, ему нравились другие: спокойные, миловидные девочки. С некоторыми уже и целовался – проявляя решительность! Постоял у шкафа, перебирая книги, читая названия, фамилии авторов. Инстинктивно выбирал русских классиков, обходя советских писателей. Инстинктивно. Книжек немного, так, одна полка – а у него дома вообще ничего, разве что «Атлас мира» да что-нибудь случайное, неизвестно как в дом попавшее: «Персидские письма» французского философа Монтескье! Читал, читал – ничего не понял, пока в предисловие не заглянул. А у неё всё-таки – «Вешние воды», Бунин, Лев Толстой… Интересно. – Вот это возьму?.. – А?.. Бери, бери! Так помаленьку всю полку и перечитал, беря по книжке. Как сейчас он помнит себя, тогдашнего, свои мысли, чувства, впечатления. Впечатления… Всякие впечатления. Запах книги, скрип дощатого пола, стёртый порог у двери – и обкатанный сучок, словно большой палец, выступающий из доски… Зачем помнится? А вот помнится. Лето, тишина, деревянные перила лестницы – и сама лестница, тоже деревянная, нагретая солнцем через пыльное высокое окно. Наверное, до сию пору на нём лежит та же самая пыль, что и тогда… Странно всё-таки устроен мир: у людей жизнь прошла, а какая-нибудь пылинка, листик, залетевший с улицы – как лежал, так и лежит себе в уголке того окна. Дома… Дома пусто. Железная кровать, маленький диванчик, этажерка в углу – и несколько учебников на ней. На полу, у кровати – чемодан, где… ничего. Пустяки. Несколько писем от девчонки из младшего класса, вдруг надумавшей писать ему прошлым летом из какого-то санатория (а потом у них даже не хватило смелости подойти друг к другу). Но письма – так, ни о чем – сохранились. А еще дневник! Нет, школьный-то дневник лежал на этажерке, а личный, где всякие переживания насчет уроков, описания погоды, событий в классе – в чемодане. Да, еще в комнате – стол и табуретка перед ним. Всё. Даже занавесок на окне, не говоря уж про всякие там шторы – нету. И окно чаще всего – нараспашку, и весь мир – вот он: ряд сараев, несколько двухэтажных – таких же как этот – домов, и частных домишек. И всё прокалено, прожарено солнцем; и жар, и комната – одно целое. Потому он весь день в одних трусах, да никакой «домашней одежды» у него тоже нет, да он и не слыхал о такой. А вечером, ближе к ночи, да еще после дождя, вид за окном – романтический. Темно, светятся окна и далекие огоньки на столбах, в окно задувает приятный прохладный ветерок, приносит запах тополей. Залетают ночные бабочки, мягко шуршат по стенам… Открывал книгу, читал: И Улисс говорит: «О, Цирцея! Всё прекрасно в тебе: и рука, Что причёски коснулась слегка, И сияющий локоть, и шея!» А богиня с улыбкой: «Улисс! Я горжусь лишь плечами своими Да пушком апельсинным меж ними, По спине убегающим вниз!» Каково читать такие строки в 17 лет?! Аж мурашки по спине… Хотя и понимал: юмор. А кто такие Цирцея да Улисс – тоже узнал, чуть позже, когда на филфак поступил; античная литература – на первом курсе. До сих пор где-то учебник стоит, на полке… Да, а многие ли тогда читали стихи? В его окружении, как понимаете, никто не читал. А вообще… Как всегда: единицы. Больше пишут, нежели читают. Как заметил один мастер слова, «если бы всех художников и писателей … внезапно унесла чума египетская… большинство граждан даже не заметили бы потери»… Но… Вы же романтик, дорогой читатель? Иначе бы не дошли до этих строк. Романтика… Впечатления от стихов (пушок апельсинный, бегущий вниз), залетающий в окно ветерок, чьи-то голоса на улице… Никаких событий, одни впечатления – дороже многих, многих событий; они и стихи научат любить, и каждую минуту жизни ценить, и… и в жизни смысл видеть, а не просто череду житейских событий. Голоса во дворе стали ближе, слышнее – девичьи голоса. Нина с подругой… Он тихо опустился на табуретку, глядя в окно, на звёзды в небе… – Хм-хм… Хм… Витя… Витя замер. Снизу его не видно, но открытое окно, свет… Понятно же – дома. Сидел, думал: выглянуть – не выглянуть… Нет-нет, не боялся, не волновался, и что сказать – сразу бы нашелся: язык, что называется, подвешен хорошо. Но дома – это не на улице, в компании, тут язык малость присыхает… Да и не разговаривали они, по сути-то дела, еще ни разу! Пока так сидел-думал, и уже было собрался выглянуть с весёлым видом – голоса притихли, стали удаляться… Он еще посидел, посмотрел на звёзды, на далёкие огоньки… Сердце всё-таки стучало, мысли скакали-перескакивали-путались – спать не хотелось. Решительно встал, выглянул в окно. Никого. Шевелит листиками тополь, у входа внизу светит лампочка, освещая стол и две скамейки – тогда столы-скамейки были у каждого дома, подъезда; и дверь нараспашку… Оделся, спустился вниз, присел на скамейку – так, безо всяких мыслей. Пожалуй, первый раз в жизни: ночь, на скамейке, один… Обычно за этим столом днём сидели старушки, тихо о чем-то говоря; а вечером, бывало, и мужики выходили – молча посидеть, покурить. Отдохнуть. Все работали много, трудно, тяжело (это он сейчас понимает). С получки, с аванса мужики приходили домой пьяные: законно выпивали! Повкалывай-ка с лопатой, ломом, кувалдой… А сейчас место он занял – с пушком апельсинным… в голове. Законно. Мужики, тётеньки, старушки – спят, а он, начитавшись, впечатлениями пропитавшись – вот, звёзды считает, шорох тополя слушает… Новое поколение! Двадцать лет после войны прошло – подросли и такие… Мужики-тётеньки-старушки книжки уважают, но читать их привычки не имеют: только купят иногда, книжную полку занять… Даже скажут: «Читай! Может, не будешь вкалывать, как мы»… Наивные, чистые души. Откуда им знать: люди за всю свою историю не придумали ничего более трудного, чем писать, на чистом листе, сочинять-выдумывать… Да, и он сам, уже тогда, пытался сочинять, рифмовать. Окружающая действительность, наверное, казалась совсем непоэтичной, а потому на пожелтевших бумажках, которые он перебирает сегодня, действуют какие-то страдающие «красны девицы»: «всё слезами уливается – под венец ли мне отправиться?», или мужественные рыцари: «держись, Филипп, ты славно бился!»… Наверное, так и появляется на свет какой-нибудь «Ганс Кюхельгартен», улетающий в печку и не оставляющий потомкам ничего, кроме своего имени. Извечный вопрос: о чём же писать мне?! В семнадцать лет… Когда другие уже вон целые тома понаписали, целые библиотеки… А ныне еще интернет, где среди океана чепухи светят островки таланта, ума, поэзии. Так и остаются почти необитаемы, эти островки. Но еще более «необитаемы» книжки: вроде, материальные, но никому не ведомые… Затишье перед бурей? Ожиданье перемен? Время – вперёд?! Наверное, так! Возрастёт духовность, появятся таланты, хорошие читатели; и, наконец – гений! Появление которого ожидалось где-то в конце века – да, видимо, не пережил человек испытаний, сгинул в черной буре 90-х… Понятно, что и должен был написать он – правдивый роман о событиях 20-го века: о революции, войне, советской власти… Понятно, что роман в будущем напишут: только не будет он столь правдивым. Нет свидетелей, участников – остроты момента нет! Хотя, всё равно, будет новая «Война и мир». Сейчас тот гений работает у Господа. А здесь, на земле, пойдёт новая поросль: травка, берёзки, сосны – и могучий дуб! Ну, или кедр… Ишь, куда занесло с дощатой скамейки, отполированной пролетарскими штанами, стоящей в далёком-далёком городишке, полвека тому назад! Смотрел, смотрел на себя, сидящего под тополем, под тёплым небом, спокойными звёздами – и как прошёлся мысленно! От пушка апельсинного, сучка на пороге, листочка жухлого в окне – до работы у Господа. Однако, загулялись, пора возвращаться. А вот и кошка подходит, светя глубокими зелёными глазами, с электрическим отблеском. Своя кошка, Женька. На кошек, собак тогда не обращали никакого внимания: живёт себе – и пусть живёт. Кормили объедками, обрезками: чем же еще? А Женька была необычная – боевая, самостоятельная – даже собак гоняла! Уходила на неделю, приходила. Да как приходила! Однажды зимой, уже ночью, в мороз, вдруг у форточки (второго этажа!) появляется кошачья морда, из последних сил цепляется за дощатую стену – и орёт. Форточку открыл – спрыгнула на пол, крутится у ног, орёт, поесть просит. Две недели не было! А дома – ничего, только хлеб. Начал отламывать кусочки, бросать на пол. Съела с жадностью, напилась воды, улеглась в угол. Всё. Вся эпопея. А тут впервые он и поговорил с ней – она даже посмотрела на него. – Ну, пошли, Женька, домой? Пошли… Женька обнюхала свою пустую плошку, попила воды – и растянулась на полу. А он стал разбирать свою постель… Впрочем, сильно сказано: откинул одеяло – и заваливайся. Обычно только до подушки – и сон до утра. Безо всяких сновидений. А тут… Может, почитать чего? «Вешние воды», дочитывать надо, отдавать пора. «Вешние воды»… С возрастом несколько раз возвращался к ним, перечитывал отдельные места. А совсем уже с возрастом осознал и самую первую страницу, и понял: развязка обозначена в самом начале. И какая развязка… В семнадцать-то лет он просто утонул в этих «водах», не обратив никакого внимания на первые строки, купался в любовной истории… В этот вечер добрался и до последних страниц… – Как же так?! Пришлось ему на кухню идти, воду пить, и холодной водой умываться. Никак не мог понять: как можно было связаться с какой-то «тёткой», когда и невеста была – и любовь, да какая любовь! И ради этой «тётки» бросить всё, и с таким позором уехать… Потом уже, потом, ему предстояло увидеть, осознать и такую красоту, как у невесты, и такую любовь, как к этой «тётке»… Проснулся поздно. Жарко светило солнце, чирикали за окном воробьи. Немного полежал, разглядывая щербинки, полоски, почти невидимые чёрточки на белёной стене – играя в детскую игру , когда пристально глядишь на что-нибудь, и выдумываешь, выдумываешь: вот эта вмятинка похожа на смешную рожицу, а вот эти завитушки с полосками – на машину… Повернулся на другой бок, увидел высоко в небе кучевые облака… Нет уж, облака – это можно целый день разглядывать-придумывать! Пора вставать. Дома никого нету, родители уехали на три дня – такая у них работа. Надо завтрак сготовить, самому поесть, кошку покормить – сидит у порога, смотрит. Никаких проблем! У стены стоит целое ведро яиц, сейчас будет глазунья. Включил радио: надо ж новости послушать современному молодому человеку! – Выполняя решения ХХIII съезда КПСС, труженики совхоза «Заря коммунизма» приняли повышенные социалистические обязательства… Оч-чень ценные сведения. Это они, труженики, выпускают газету «За яйцо»? На днях он услышал анекдот-быль про птицефабрику – и газету с таким названием. Чайник скипел, чаю попили, а глазунью даже посыпали зелёным луком. Белки-жиры-углеводы-витамины! Можно действовать. Денёк солнечный, облака улетели – на пляж сходить, что ли? С полчаса ходьбы, а там и одноклассники, друзья. Плавки вот только… С другом купили в магазине, а дома потом сами переделывали, шили-перешивали. Надо еще раз примерить – посмотреть. Надел, кое-как приладил на подоконнике небольшое зеркало, повертелся… Нормально! – Голь на выдумки горазда, – часто любит повторять его тётя – тётя Таня. Настроение повысилось, поставил музыку: Сальваторе Адамо, «Падает снег». Друг, опять же друг выручил: оставил магнитофон на денёк-другой… Дорога на пляж идёт сначала по асфальту, а далее по лесопарку, среди сосен, с горы на гору. Скользят под ногами иголки, сосны обдают смолистым ароматом, солнце печёт всё сильнее – и в самый нестерпимо жаркий момент подходишь к длинному, раскаленно-вязкому песчаному спуску. Делать нечего: подсучиваешь штаны, подтягиваешь носки – вперёд, потихоньку, потихоньку, обмирая от жары. На всю жизнь запомнил дорогу. Живя в других краях, гораздо более прохладных – с тоской вспоминал! Вода в реке, вообще, всегда холодная – но в такую жару и она прогрелась. Побросал на песок штаны-рубашку, и, блаженствуя, забрёл в воду, проплыл, окунулся… Аж круги радужные пошли перед глазами – до того жарко! Еще поплавал-понырял – наконец, вылез на берег. Отдышался, огляделся. Никто, вроде, на него не смотрит, знакомых не видно. Там вон галдят ребятишки, кучей сидят мужики в черных трусах до колен, выпивают-закусывают. Но вдали пара девчонок, вроде знакомых… Да, с короткой стрижкой – это Нина, и подруга с ней. Нина что-то говорит, делая энергичные жесты, подруга согласно кивает… Подойти, что ль? После вчерашнего, пожалуй, можно и подойти, только надо изобразить: не слышал ничего… Но тут они сами, сдёрнув своё покрывало и прихватив журнал, двинулись в его сторону. Понятно, мужики допекли, всё гогочут и подвигаются к ним… – А-а, привет! – весело, как всегда, помахала рукой Нина. – Мы тут рядом – хорошо? У тебя тихо. И подруга тоже приветствовала: – Здрассс-т… Нина занялась покрывалом, бегая вокруг, расправляя уголки – и он, украдкой взглядывая, рассмотрел её всю. Красивая… И купальник что надо, в белую волнистую полосочку – море, наверное… Махом шлёпнулась на покрывало, зашелестела журналом «Советский экран». – О-о! Вот мужчина! Пожилой, но какой красивый: Донатас Банионис. – Посмотри. Протянула журнал. Небольшая черно-белая фотография. Вроде, даже простоватый, круглолицый мужчина. Брюки, рубашка. На первый взгляд – ничего особенного. Нет: глаза, выражение глаз. Весь облик. Какой? Да какой-то не такой – непривычный. Главное, всё-таки, выражение глаз. Конечно, он уже видел немало важных людей, больших начальников – тех же директоров школ да завучей. И вообще – всяких. В костюмах и галстуках. Они все были страшно далеки от него, серьёзные, строгие, сердитые, перед которыми он – как пылинка… на том окне, или неведомый листик, туда занесённый. А здесь человек смотрел – и видел тебя. Магия имён, званий, титулов была ему еще неведома. Не понимал он и чужих людей. Так и не нашел, чего сказать. Посмотрел – и вернул журнал. – Купаться! – хлопнула Нина ладонью по журналу и побежала к воде. Плавать она умела, так что он не сразу и догнал её. Мокрые прилипшие волосы, мокрое лицо, словно заплаканное – но с весёлыми глазами. В какой-то момент она шлёпнула ладонью по воде, брызги полетели на него. Однако он не понял, случайно это, или специально, и отвечать не стал… Вылезли, отдышались, девчонки – причесались. – В дурачка? В сумке у Нины и карты нашлись. О-о! В дурачка он умел. Игра самая простая, но всё-таки требует умения, какой-никакой практики. Дома, играя с другом, он, случалось, обыгрывал того десять раз подряд! На листе бумаги писали: Вова – Витя; играли – и ставили 0 или 1. Под «Вовой» зачастую выстраивались одни нули: торопился, волновался, теребил карты, плохо следил, какая масть, или карта, ушла… Витя даже посмеивался над ним. Когда освоили сложный, действительно «картёжный» покер, у Вовы всё пошло под ноль… Но девчонки – народ хитрый, приметливый! Остался в дураках раз, другой… Хорошенько перетасовал карты, стал играть внимательно – и девчонкам скоро надоело оставаться в дураках. – Давайте, позагораем… Улёгся, конечно, с краешку. Стал глядеть на бесконечное небо, на провода, идущие над рекой к далёкому столбу – или, наверное, это называется вышка… И почему-то вспомнил детские годы, ведь всегда приходили сюда: спускались с горы – и тута. Купались, правда, не в реке, а в «баласе» – такое заполненное водой место между горой и рекой, там и плавать научился. Сейчас в «баласе», среди малышни, стало купаться неудобно… И с девчонками рядом лежать – ну, не то чтобы неудобно – непривычно. Первый раз! Первый раз, как взрослые… Знакомые парни – да и одноклассница, вон, прошла – только взглянут, и молча идут дальше. – Ну, искупнёмся – и домой. Вода стала совсем тёплая, но радужных кругов перед глазами нет – жара спала. Искупались, собрались, двинулись в гору – песок уже просто тёпленький. Наверху он оделся, и подруга – Валя, оделась, а Нина лишь тряхнула волосами, глядя вдаль. – В цивилизованных странах и так запросто ходят, – и шла в одном купальнике – под внимательными взглядами встречных парней. Попадалась навстречу и шпана, хулиганы – культурно выражаясь, но и они как-то помалкивали. Так и прошла до самого асфальта, и даже по асфальту немного босиком пробежалась, играя волнистыми полосками купальника – а потом быстро натянула платьице, надела шлёпанцы. Валя вскоре повернула к своему дому, и дальше они шли уже вдвоём с Ниной. Шли молча, но знакомая с детства дорога показалась какой-то не такой – он привык на ходу разглядывать всякие приметы: черный деревянный столб, перехваченный толстой железной проволокой; вкопанную в землю стёртую шину; маленький пыльный пятачок между домами, где он любил играть в футбол, когда ему было лет десять… Сейчас он заботился не отставать, не забегать вперёд; выглядеть серьёзно, чинно… Вдруг Нина прервала молчание. – Ты давай быстренько иди вперёд, а я чуть потише. Ну их… Понятно. Не хочет старушачьих сплетен. Да-а… Интуиция! За столом на улице сидели и старушки, и всякие тётеньки, и Нинина мама. Да, было бы разговоров! – Здравствуйте, – спокойно произнёс он и вошел в коридор, пошел по лестнице. – Вежливый мальчик, – услышал вслед. На повороте сидела Женька. –А-а… Ну, пошли домой. Дома разогрел на плитке суп, налил ей, себе. Даже тарелку помнит, до сих пор! На дне её изображалось бурное море, и кораблик среди волн… Что ж, весьма символично, – думает он сейчас, – цветочками жизнь была украшена мало. Впрочем, надо смотреть объективно: у большинства их не было совсем. Юность, молодость – была… Весёлые годы, счастливые дни – как вешние воды промчались они! Это строка из старинного романса – и эпиграф к «Вешним водам». Ведь не читали? И первой страницы, такой ужасной, где герой «размышлял о суете, ненужности, о пошлой фальши всего человеческого. Все возрасты постепенно проходили перед его мысленным взором… – и ни один не находил пощады перед ним». Герою «минул 52-й год», а нашему герою сегодня – 62-й, потому он может судить о нём, его размышлениях… А суждение будет короткое: неверующий он был – да и точка. Хотя православие было тогда государственной религией – а мы живём в светском государстве. Однако, вера – это водительство по жизни, без неё, действительно, всё – суета, ненужность и пошлая фальшь, и без неё человека мотает по житейским волнам, как тот кораблик… На дне тарелки. Женька, долизав свою плошку, прошла мимо, благодарно задев его боком. Пойдёт и ляжет у двери, а потом, коротко мяукнет – попросит открыть дверь, и уйдёт в свою неведомую ночь… А у него вечер прошел вполне привычно. Телевизора нет – хотя у многих он тогда уже был; нет телефона – его почти ни у кого не было. Имелся радиоприёмник, точнее, динамик за три рубля, но слушал он только новости, концерты по заявкам да спортивные передачи. О, спорт! Болельщик он был суперквалифицированный – еще ведь и газеты спортивные читал. Вообще, глядя из далёкого далёка, понимает теперь: спорт – футбол, прежде всего хоккей – заменяли советскому человеку религию. Пропаганда, всяческая – дело сложное, а спорт – это религия! Как и сейчас. Словом, герой наш – парень эрудированный. Газеты еще всякие почитывал, журнал «Юность» покупал, «от» и «до» читал: ничего не запомнилось, только фамилии некоторые; память хорошая. Так и просидел вечер, иногда покручивая ручку динамика, шелестя газетами, «Атлас мира» изучая. Странное, престранное время! Бедность – куда там фавелам Рио-де-Жанейро! Но думалось – о звёздах, когда диктор сообщал о полёте советских космонавтов; о высоких чувствах, когда Эдуард Хиль мужественно выводил: «как ты посмела не заметить, что твоё счастье в руках у меня?!». Весь мир был рядом – в руках! – словно «Атлас мира». И то же Рио-де-Жанейро, казалось – рядом, и пляж Копакабана, где вырастают великие футболисты… Утром разбудил стук в дверь: друг Вова приехал! Хотя какое там утро – 11 часов; летом, частенько, как заваливался в 12, так и спал часов до одиннадцати-двенадцати. – Пойдём, поиграем с пацанами в футбол? Во дворе гоняют. Быстренько перекусили – и вперёд. В футбол тогда играли везде и всюду: на пустырях, на стадионах и стадиончиках, во дворах… И сейчас, яростно пыхтя, куча пацанов гоняла истрёпанный мяч. Вместо ворот, с одной стороны – два дерева, с другой – стена трансформаторной будки. Снова разделились на команды – и начали заново. Пацаны играли – орали, позабыв обо всём на свете; парни старались вовсю: лупили в «девяточку», «впритирочку», иногда обводили всю команду соперника – и закатывали мяч в пустые ворота! Но – случались и ауты: мяч улетал в бурьян, через забор, за дом… Рванув по дорожке за улетающим мячом, Витя вдруг почти столкнулся… с Ниной. – Стоп! – сказала она. – Пора охладиться. На пляж идём? – Идём… – Бери друга, зайдём за Валей, я сейчас – махнула авоськой. Из дому Нина вышла с той же авоськой, в которой лежал волейбольный мяч – покрывало и карты. Вчетвером двинулись к реке всё той же дорогой и остановились на самом краю пляжа, где народу нет, и можно в мячик поиграть. Плавали, купались, плескались, в картишки двое на двое сыграли… Ах, хорошо! Все чувствовали себя свободно, вольно – под лазурным небом, ясным солнышком, да на тёплом белом песочке – да ничего этого не замечая, но истинно утопая во блаженстве существования – как и положено в 17 лет. Начали играть в волейбол: ну, волейбол – не волейбол, так, перепасовка – но когда-то очень модная игра, или, скорее, способ общения, знакомства. Становились в кружок, человек по десять – двадцать, кто-то убывал, кто-то прибывал – играли часами, весь вечер, полдня! Однако нашему квартету это было сейчас ни к чему, да и мяч всё время норовил улететь, укатиться в воду. Место такое – откос. Постояли, подумали… – А давайте переплывём на остров?! – предложил Витя. – Как это?.. – Да тут всего метров… пятьдесят. – Потихонечку, потихонечку – и переплывём. – Я плаваю плохо, – сказала Валя. – Ничего: держись за мячик, и помаленьку подгребай, Вова рядом поплывёт. Согласились. Покрывало повязали Вите на голову чалмой, завязав концы под подбородком. Упрятали в «чалму» карты. В авоську сложили свою лёгкую одежду-обувку, круто завернули – и тоже на голову – Вове. Забрели, поплыли, и вскоре благополучно доплыли, почувствовав под ногами землю. Вот где ровненький песочек – как новенький шелк под ногами, кое-где красиво уложенный аккуратными волнами от ветра, воды… – Футбол! – в один голос возопили Вова с Витей. – Как футбол?.. Мы не умеем! – Сейчас научим! Парни пробежались по острову, нашли подходящие веточки, воткнули в землю: двое ворот. Две команды, двое на двое: Вова с Валей, Витя с Ниной. И понеслось! Крики и визг девчонок, всеобщий азарт, взрывы песка. Копакабана завидует. Вскоре выяснилось, чем шлифуется бразильское футбольное мастерство: песочком! Бегать по нему, да изо всех сил, под палящим солнцем, да еще мячик пинать, голы забивать – дело чертовски трудное… Игроки обоего пола, едва держась на ногах, побрели к воде. – Сто-о-й! – вдруг завопил Витя, – вон там, пять шагов : бульк – и нету! – О-о-й… А где ж тогда не бульк?.. Пошли в другую сторону, искупались, охладились, отдышались… Вот смотрит наш герой сейчас со стороны – какое ж это было счастье, непонимаемое, несознаваемое – истинное… Он даже осмелился чуть-чуть Нину придержать за талию, когда она как вроде оступилась в воде. И легла ему на руку, невесомая… А выйдя из воды, побрёл потихоньку на край острова, лёг на жесткий, прикатанный водой мысок – полежать, на небо поглядеть. Ни о чем не думать… Ах, ах… И всё осталось только в снах – в сладком и горьком сне прошлого – по слову классика… На обратном пути, забравшись на гору, чуть свернули с дороги, налево: там глубокая тёмная лощина, где ягода всякая, а Витя еще с детства знал дикий щавель, саранки выкапывал – тётя Таня научила. Высоко над головами ходили туда и сюда верхушки сосен – перемещались на земле солнечные пятна, преображая густую зелень в яркие, просвечивающие рисунки… Земля усеяна сосновыми шишками: старые – совсем черные, почти круглые, с растопыренными жесткими торчинками; когда наступаешь – упираются, словно камень, а потом с хрустом сдаются. Новые шишки лежат светло-коричневые, длинненькие, красивые – как на картинке. Витя то и дело ловил на себе прямой взгляд Нины, отвечал на её быстрые вопросы: «Это что? Ты же знаешь… А это что?». Отвечал. Уже многое знал: от тёти Тани, от пацанов, парней… Видел одобрительный кивок пушистой прически, и шел дальше, дальше по столь знакомому месту – и все вместе вышли в конце концов на блестяще-скользящую от коричневых сосновых иголок дорогу… – А мы скоро переезжаем, – сказала Нина, когда подходили к дому. Он даже не понял: куда? зачем? – настолько привык к её соседству, хождениям за книжками, да и последним походам на реку – тоже! Она увидела его недоуменный взгляд и рассмеялась. – Да это рядом, дом напротив, дали трёхкомнатную квартиру. Будешь видеть из окна… Потом уж его мать пояснила, говоря, что Ивановы переезжают: сын же у них в армии, вот-вот придёт, потому и дали… А из его окна была видна только их кухня – и хорошо, иначе как-то волнительно … для тех обстоятельств. С переездом Ивановых ничего, в общем, не изменилось: стал ходить, как и ходил – иногда… И вот однажды, ближе к осени, Нина как будто его ждала: открыла дверь и сразу взяла под локоть. – Пойдём, прогуляемся… Неожиданно! По двору, по песочку, выбрались на асфальт – застучали её каблучки. Тут он разглядел, какая она необычно нарядная, подкрашенная. Двинулись в другую сторону: не в ту, что обычно, которая ведёт и в школу, и в магазин, и к реке. В другую… Длинная, длинная дорожка, и всё по прямой, по прямой – только виды по сторонам меняются. Сейчас, повидав целый мир, Нью-Йорк, Париж – и Москву, Петербург – он понимает, насколько… ну, скажем так, простой вид окружал идущую пару. Да, это хорошо – посмотреть божий мир, во всём его многообразии – но разве этим счастлив человек?! А ведь как ни странно, именно в юности кажется: счастье, да и смысл жизни – в Москве, Петербурге, в столице… В Париже – само собой разумеется! Там всё купается в любви, красоте, радости – и счастье. Ах, ах, ах… Всё это только в мечтах. Пройдя пару домов – дощатых, деревянных, давным-давно потемневших от мороза, дождя и жары, ступили они на территорию бараков… Вы понимаете, написал он это слово, произнёс его – и на душе стало тепло! Нет-нет, те бараки – это вовсе не то, что показывают по телевизору сейчас, в 2012-м: нечто черное, кривое-косое, длинное, унылое до жути и смертной тоски, да еще где-нибудь «на Северах», среди голых сопок или завалов грязного снега… Здесь вокруг желтые акации, тополя, зелёная трава, а сами бараки – вполне еще новые, покрашенные, да с широкими верандами, козырьками-крышами. По сравнению с деревенскими домами-домишками – прямо жильё класса «люкс»! С паровым отоплением, просторными комнатами, широкими окнами. Но дело вовсе не в этом – это он сейчас понимает весь этот «люкс». Дело в том, что в этих бараках жили его родственники, дяди и тёти, двоюродные, троюродные, братья и сёстры – хорошие, добрые, душевные люди – каких он больше и не встречал ни разу в жизни – ни в каком Нью-Йорке, Париже, не говоря уж про Москву с Ленинградом – увы! Здесь на длинных верёвках сушилось бельё – зимой и летом, за столами сидели мужики – играли в домино или шахматы, а женщины сидели на ступеньках веранды, судачили о своём. На пустыре хлопал, звенел и шлёпал волейбольный мяч, а ребятишкам принадлежало всё вокруг – они играли в догонялки, прятки, войну… И вот через всю эту картину проходила наша юная пара – гуляла… Держалась чуть скованно – всё-таки первый раз пошли парой гулять – но ничего, ничего, даже говорили о чем-то, шутили: увидали табличку «ЖЭК» – вспомнили «дом, который построил Джек»… Так что освоились, освоились помаленьку. Ни под ручку, ни тем более за ручку еще не взялись – только освоились. И что же чувствовал он – и что она? За себя – он ответит. Он прошел через мир, атмосферу бараков, как через поле свободы – только чуть скованный – вот, пока, и всё. Она? Кто ж ответит за неё… Можно только предполагать. Будучи девочкой домашней, она шла дорогой ровной, прямой – торной дорогой, следуя логике развивающихся отношений. А он, несмотря на свои 17 лет, имел уже немалый жизненный опыт, много чего повидал, испытал, прочувствовал. Детдом, интернат – житейская неизбежность, необходимость, но до чего же суровая, жесткая, жестокая школа жизни! Имея в душе чувства добрые, благородные – попал совсем не в «благородный пансион». Одно спасение: мать да родня. У матери горела идея: – Выучу! Так после детдома – интерната он и оказался в девятом-десятом классе «домашней» школы, слушает радио и читает газеты – и, не зная ни слова по-французски, исходит мурашками по всему телу, ощущая благородные флюиды, когда звучит «Падает снег». Счастья хочется, свободы. Ах, ах, ах… Так-то оно так, да не совсем и так – когда рядом идёт красивое, молодое существо, а ты думаешь о счастье, как свободе… Ромео так не думал, поди! Для него весь мир заключен в ней, Джульетте, и без неё нет ни счастья, ни свободы – ничего нет. А наш герой, кажется, натура не такая цельная. И, хотя в силу страстности, фантазийности, много раз бывал «на краю», тем не менее, вот, сидит, пишет, вспоминает… Вернулись они, для разнообразия, другой дорожкой назад – и прогулка завершилась. Событие совершилось! Кажется, это ведь называется – первое свидание? Событие, событие… А потом – потом наступила осень. Осень в городе его юности наступает сразу, длится недолго, и разом переходит в зиму. Утром он посмотрел в окно, и увидел, что небо стало синее-синее – летом от жары оно белёсое: только когда приходят облака, округлыми белыми горами, серовато-черными буграми (он в детстве даже думал, что они крепкие, твёрдые), тогда и оттеняют белёсое от голубого. А тут – чистое, синее. А знакомые листья тополя – он даже некоторые знал «в лицо» – как-то прижухли, еще не пожелтели, хотя потом пожелтеют враз, а потеряли жизненную силу, ослабели, и не трепещут от радости жизни, а сухо шелестят… Он поступил в институт, началась учёба, но совсем, совсем другая, чем в школе – и сразу же колхоз: это когда студентов на целый месяц отправляют в деревню на сельхозработы. Нину потерял из виду, только однажды встретил на улице её маму, она и сообщила новости. – Всё думала, думала, куда поступать – и никуда поступать не стала. Сейчас поехала в гости к родственникам, а вернётся – надо будет на работу… А у него жизнь пошла – туда и сюда, с горки на горку, цветной калейдоскоп впечатлений, всё новые лица, дела и события. Один колхоз чего стоит: как солнечный пучок соломы, перевитый-перепутанный пёстрыми ленточками… А тут и День рождения подошел: 18 лет. Родителей дома снова нет, потому и гостей всяких полно: новые, старые, школьные, уличные… Прибыл друг Вова с магнитофоном, и держался он как маэстро: в светлой жилетке строго стоял у своего «ящика», ставил музыку по своему усмотрению. Однако, выполнял и заказы : быстрый танец тогда назывался – шейк, всё медленное – танго. Запомнился, запомнился ему тот вечер… Как сейчас помнится! Слова, фразы, лица, музыка… Запомнилось и такое. Один из новых друзей произнёс: – О, как здорово! Вы мебель к соседям вынесли? Мы тоже так делаем иногда. Ха-ха… А у нас так – всегда. Зато сейчас этой мебели! И дома, и на чердаке, и на даче, и на чердаке дачи… И наступил такой момент… Из окна кухни увидел, как подходили к дому две припоздавшие подруги, и выскочил с приятелем их встречать. Поздравления, восклицания. Он подал руку калачиком: прошу! И… И проходила мимо Нина. Опустила голову, ускорила шаг. Но… Он и не знал, что она приехала : у родственников же! Глупо вышло. И не поправить! Однако, в праздничной суете Нина скоро забылась. А потом и вовсе забылась. Встретиться им негде: ранним утром он убегал на автобус, и через весь город – в институт. Приходил домой уже затемно. Она ездила на трамвае, на свою работу, в другую сторону – это ему мать сказала… Пришла зима, лютые морозы, серьёзные экзамены, всякие дела и сложности… Суровые житейские будни, словом. Когда самого себя едва помнишь… Так и пролетела, проскрипела, проползла бело-серая зима. А когда небо снова стало синее-синее, и с крыши полетели чистые-пречистые, успевающие отразить весь мир блестящие капли, его ждало оглоушивающее известие. – Нина забежала, ходит, прощается… Уезжает насовсем, – сказала мать. Каждое слово пронзало сердце иголочкой: как это – забежала? С кем – прощается? Уезжает насовсем?! Он ничего не знал. Оказывается, её родители уехали к себе на родину, куда-то на Волгу, еще осенью. Нина жила одна – только брат приезжал после армии, с молодой женой – и вскоре уехал. Теперь и Нина уезжает. Вот сейчас – и насовсем. Прощается… Он разволновался. Сердце стучало. Встал, походил по коридору, подошел к входной двери: да, слышны голоса Нины – и соседей. Она постучит – двери откроются: «А! Счастливого пути! Привет родителям!»… – Счастливо оставаться! Всего доброго! Разволновался не на шутку. К нему-то, постучит – не постучит? Неужели не постучит?! Не постучала… Послышался только скорый стук каблучков по лестнице – вниз, вниз – и затих. Навсегда… Как странно… Прошло столько лет, и теперь в том доме – ни одного из прежних жильцов. Ни-ко-го. В каждой квартире – новые люди, новые события, новая жизнь. И никто, ни одна душа ничего не знает о том жарком лете, суетной осени, бело-серой зиме. Да ведь ничего особенного и не было! Жизнь – была: со всеми её обыденностями, ничего не значащими разговорами, мимолётными встречами и расставаниями. То, чего не знает никто… Только старый-престарый листик, жухлый-прежухлый, в мусоре и паутине, в уголке окна – свидетель того далёкого лета, юных голосов, быстрых шагов. И лёгких уколов в сердце – это они, эти уколы, изрешетили, наверное, также и старый листик… *** Ясным осенним днём он быстро шёл вниз по Тверской. Как всегда, бывая на этом месте, внимательно смотрел на красные стены, башни Кремля, исторические здания вокруг… Прогонял из головы обыденность, старался думать о вечном, о красоте, таланте… Истории… Миллионы, миллионы людей… Большинство идут, ничего не замечая – но они оставляют свой след! Усмехнулся: почему-то именно в этом месте ему однажды вспомнился диалог из Куприна: – Такая красота, такая лёгкость! Я оборачиваюсь назад и говорю проводнику в восторге: «Что? Хорошо, Сеид-оглы?» А он только языком почмокал: «Эх, барина, как мине всё это надоел. Каж-дый день видим». Когда-то Сеиды ходили по Кремлю, по окрестностям Кремля гордо – и с большим благоговением… Но сегодня, когда они почти целиком составляют всю эту армию дворников – и прочих, и тому подобных, да живущих непонятно где и как… Ни до красот природы, ни до красот Кремля. На его лице лежала усмешка от слов классика вперемешку с мыслями о нынешних Сеидах, когда он поймал на себе взгляд пожилой женщины, стоящей у стены. Погасил усмешку – мысли: – Похож на сумасшедшего, наверно. – Это у них «играет гамма чувств». Уже проходя мимо, услышал: – Витя… Быстро обернулся, посмотрел… – Нина?! Встали у стенки, рядом, полубоком – толпа валит несметная. – Я смотрю – вроде ты. Идёшь, улыбаешься – не улыбаешься… – Да, но… Как здесь ты?.. Она усмехнулась. – В Москве проездом. А ты, сразу видно – москвич… – Чепуха это всё. Хотя в Москве, действительно, уже тридцать два года. И вот встретились здесь. – Да я по Кремлю гуляла, по Красной площади. В церкви зашла… На скамейке даже посидела. В прежние годы в Москве бывали часто, но всё бегом, бегом – сам, наверное, знаешь. ГУМ – ЦУМ, по магазинам. Или в Мавзолей целый день стояли, как дурачки… Нигде, кроме как на Красной площади, да вокруг, и не были ни разу. А тут погуляла, отдохнула, – она повертела в руке букет желтых листьев, – дай, думаю, по улице пройдусь. Памятник Пушкину увидела, пошла дальше – и не знала, что здесь так круто! Даже запыхалась. Стою – а тут и ты идёшь. Ну, постоим маленько, да иди – у тебя же, наверное, дела… – Ничего срочного. Сорок лет не виделись! Сейчас я позвоню «по делам» – и зайдём куда-нибудь, посидим, поговорим. Она легко согласилась. – Давай, а то у меня в памяти магазины – да самые паршивые столовки у вокзала! Он чуть отошел, коротко поговорил по мобильному – и вздохнул: ну, всё. – Куда пойдём? Предлагаю немного в сторону – людей поменьше. Она лукаво посмотрела на него – – Жены боишься?.. У него слегка царапнуло в душе – – Провинция… Спохватился: а сам-то кто? И усмехнулся: теперь-то уж – всем москвичам москвич. – Не боюсь. Держись под ручку. Она привычно, ловким движением взяла его под руку – и держалась уверенно, с достоинством. – Молодец, – подумал он, – замужем, давно. И муж хороший: начальник, офицер… Зашли в небольшое кафе: чисто, тихо, тепло – как раз то, что надо. Принял у неё пальто, почувствовал хорошие духи, увидел подтянутую фигуру. – Молодец, молодец, – подумал еще раз. – С чего начнём? – произнёс он, когда официантка принесла заказ: кофе, соки, пирожное. – С того, на чем остановились? – Интересно, ты о чем? – Это мне интересно: почему тогда, когда уезжала, прощалась чуть не со всеми – а ко мне не постучала? Я все годы – нет-нет, да и вспомню… – Вот тебе и здрасьте! Сейчас-то можно сказать: родители же мне оставили квартиру в расчете на то, что наш «роман» и дальше будет развиваться – хотя никакого романа, лишь самая завязка. Так и осталась одна завязочка… Хотя, если б ты за те месяцы пришел – под Новый год, скажем! – мы же оказались бы одни… Не пришел… Ни в Новый год, ни на 8-е Марта. О чем же говорить, Витя? Хотя ко мне и на работе уже подкатывались, и женатые даже, и начальник в секретарши звал… Да! – наш с тобой сосед, Гера, из Политеха, помнишь? – руку и сердце предлагал. С ходу! Вот бы ты удивился… – Я так закрутился тогда… – Пустяки это, Витя. Закрутился – не закрутился… Значит, и не думал обо мне. Нет, Витя, – она положила ему на руку ладонь, – это – судьба. А мне было тогда и непонятно, и обидно – я даже закомплексовала слегка: мужики, парни, вроде, пялятся; но так, чтобы – ах! – и сразу в сердце – никого… А Гера с предложением – это же его родители подначили, я знаю: смотри, дескать, молодая, симпатичная, с квартирой… Он и разбежался. – Понятно… – И мне тогда стало понятно: не судьба. А муж будущий, как посмотрел, как подошел – судьба! Да, да… Расскажи – потом уж я. – Расскажу. Офицер он был у меня, настоящий. Хотя и не полковник. Как говорится, подполковников много – полковников мало. Когда в запас отправили – тогда и подполковника дали. В начале 90-х… Ох, пропади они пропадом, эти «лихие 90-е». Везде было тяжко, и в армии тоже. Ведь сколько офицеров застрелились, не получая денег! Валера мой не такой, понимал: нельзя. Не хлебом единым жил, и не одной службой… – Послушай… Он… – Потом скажу. По-настоящему образованный был, и с характером, честный. Вот кому генералом быть! Но в генералы вышли другие… А мы всё мотались по стране, по военным городкам, и за границей служили – в ГДР. Я закончила педучилище, с малышами занималась, бывало – в библиотеке работала. Мотались, мотались по городам и весям – и осели в Туле. А тут и «перестройка», 90-е… Люди словно с ума посходили – сам знаешь, сколько было шума. Старики от телевизора оторваться не могли, кто посолиднее – газеты, журналы хватали. А потом за горло на митингах друг друга хватали! Один начитается «Аргументы и факты», «Известия» – другой – «Правду», «Советскую Россию»; один за демократию, другой – за коммунизм. И все полегли, можно сказать, в братской могиле. А муж – телевизор не смотрел, газеты-журналы особо не читал. Посмотрит на всю картину, «окружающую действительность», и только одно слово произносит: – Предательство… Предательство… Он ведь очень широко на историю смотрел, и в политике, экономике разбирался. Может, еще и потому, что отец у него – доктор философских наук! Иногда, еще в советское время, такие неординарные взгляды высказывал! Один на один. Кстати, сильно возмущался, чуть не матом выражался, когда видел разницу, как живут простые люди за границей – и в Советском Союзе. Я сама иногда не понимала: как наши люди умудряются жить, когда в магазинах почти ничего нет?! А те, кто вокруг нас, только пыжились, что имеют возможность купить, привезти, достать… И всё-таки надеялись на лучшее. Но когда началась «перестройка», мой Валера сразу сказал: предательство! Однако и представить не могли, что всё закончится таким позором… Коммунизм, «братских народов союз вековой», «народ и партия едины». А мы, армия – «на страже мирных завоеваний»… И такой позор… Переживал… И в некоторые моменты говорил – вот сейчас достаточно одного решительного, умного генерала: положить кого надо мордой в пол, взять власть – и начать реальные преобразования, людям на пользу. А то вот сегодня кричат: коррупция! коррупция! А кто породил эту коррупцию – причем сознательно?! Виктор слушал молча, не перебивая. Видел её горячность, желание выговориться: не о политике – о муже, его мыслях, чем жил человек. Он видел: всё ещё горячо; угли горят, не подёрнуты пеплом забвения. Вставил только: – Я хотел спросить… – Да… Умер год назад. Пришел с работы, сел на диван – и всё… Был здоров – и вот, как говорится, на фоне полного благополучия… Все годы работал охранником, сутками, в бизнес-центре. Много раз появлялась вакансия бригадира – ну, старшего ли – нет, берут лишь своих. Хотя они все там свои, все офицеры, чуть не все знают друг друга еще по службе. Предлагала ему бросить всё, или уйти в другое место, чтобы только днём – нет, не хотел: все свои. Свои-то свои, но поначалу было видно, как на душе у него кошки скребут. Хозяин бизнес-центра (да не одного!) – тоже офицер, в таком же звании, притом еще базой отдыха, или охотничьим хозяйством – тоже владеет. Ну вот как?! Слухи разные ходили, вывод один: мафия, самая настоящая мафия. Понимаешь, Валера наверняка бы ушел… Если б хозяин его в личную охрану привлёк – так, что ли, сказать. Других офицеров брал на базу, охранять, когда он, с такими же хозяевами, пьянствовал, да в бане с девками развлекался. А они, в сенях, не в предбаннике – в сенях, сидят, слушают пьяный рёв да визги. Ни разу не привлекал, и всегда внешне уважительно относился. Может, и побаивался мужа – они ведь хитрожопые, хозяева-то… – И народным языком владеет… Молодец – снова подумал Виктор. Она поняла, улыбнулась. – Да, знаешь, армия – не институт благородных девиц. Школа суровая, много чего увидишь, поймёшь и узнаешь. А что касается языка… «Вышли мы все из народа»… Армия научит и словам разным – научит и меру соблюдать, по делу употреблять. Хотя… В те же 90-е, когда всё пошло без меры – тут и двенадцатиэтажных матов будет мало. Ну вот могло ли тем офицерам в голову прийти, что пройдёт несколько лет, и один из них будет барин, самый настоящий барин – а другие у него холопы. Почему-то государство решило устроить именно так. Во всех сферах жизни. Предательство, говоря словами мужа, предательство… Виктор глубоко вздохнул. Помолчали… – Но всё-таки ты же не на экскурсию в Москву приехала… По делу – или как? – У меня же, Витя, дочь в Москве, старшая. Здесь училась, вышла замуж, осталась. Семья, дети… Муж хороший, коренной москвич – хотя, ты знаешь, как это было трудно : выйти замуж за москвича! Или жениться на москвичке. Они – люди первого сорта, остальные – второго, третьего… Но у меня зять хороший. У них с недельку еще поживу… А дома, в Туле, я с другой дочерью, там тоже семья – куда им деваться? Живём, слава богу, мирно. В Москве, Витя, я по делу – и не по делу… Болею я, Витя… Врачи у меня дома хорошие, внимательные, и диагноз правильный поставили, и лечение, какое надо… Но московская дочь, Вера, настояла, чтобы я приехала сюда, прошла обследование здесь. Всё прошла, всё подтвердилось… Ну, пойдём, прогуляемся еще, пока светло. Они вышли, спустились на Красную площадь. Постояли, посмотрели на Спасскую башню, храм Василия Блаженного, Мавзолей. – Как странно, как странно, – произнесла она. – Словно сейчас вижу эту невероятную очередь: многие ведь плакали – увидят Ленина! – и уходили вниз, туда, колонной. И у меня такое ощущение, что вся страна, день за днём, уходила, уходила и уходила – туда. И вся ушла. Смотри: ведь никого, только часовые! А здесь, наверху, сегодня совсем другие люди, другие порядки. Понимаешь, я и в церкви заходила, и в новые тоже… Народ вроде есть, но верующих, как и везде – мало. Бродят из любопытства… Ты знаешь когда больше всего в церквах народа? Не на Пасху, не на Рождество – на Крещение! Когда крещенскую воду разливают – идут целый день. Огромные бадьи, домой, увозят – уносят! Извини, если чего не то говорю, но я вижу – согласен. А крестик – и у меня, и у тебя на шее есть, и без веры, конечно, нельзя. Согласен… Она взглянула на него: – Особенно в нашем возрасте. И улыбнулась. – Я заметила: стариками себя почти никто не считает! Шестидесятилетние думают, что старики – это 70-80-летние, а те, наверное – 90-летние… Так помаленьку-потихоньку вошли они в Александровский сад, и пошли среди редких прохожих по широким аллеям. Последние листья бесшумно слетали с веток и тихо ложились на еще зелёную траву. – Золото на зелёном бархате, – очень красиво, – заметила она. Шум города с автомобильными гудками доносился издалека, и не мешал тишине, спокойствию природы, красоте. Праздник жизни продолжался! – Ну, присядем на скамейку, да расскажи мне о себе. А то всё я да я. Хотя я очень давно ни с кем так не говорила. Разговоров со старушками не люблю, а дома – только по делу. В Москве вот немного посидели, фотографии старые посмотрели – да и новые тоже: Париж, Рим, Египет… Он вздохнул. – После своего филфака я подался в журналистику, поработал в нашем городе, там и сям – и поехал в Москву. Наобум. Приехал и остался, не зная никого и ничего. Первое время жил у знакомых своих знакомых; потом – где попало. Ты и представить не можешь, через какую грязь пришлось пройти. Твой путь нелёгкий, но прямой, а у меня тяжелый – и кривой. Говорю нисколько не рисуясь. У меня и сейчас иногда чуть не волосы дыбом, как вспомню… Ведь я чудом уцелел, выкарабкался, зацепился… Хотя, по всей логике, не должен… А должен был утонуть в грязи, как и всякий, кто устроил такой эксперимент… над самим собой. А таких – миллионы и миллионы. Даже лимитчикам – и тем проще, нежели таким, как я! Виктор взглянул на неё. Нина слушала серьёзно, молча, глядя перед собой. – В общем, должен был я сейчас сидеть в комнатёнке – а то и в общаге, одинокий, после трёх-пяти разводов с такими же «экспериментаторшами»… Давным-давно потерявший связи со всей роднёй, которая думает, что вот, Витька москвич, загордился, знать не хочет… А ты этого Витьку запросто могла увидеть среди бомжей на том же вокзале, куда приехала! Серьёзно говорю. Впрочем, до такого возраста бомжи не доживают… Нину аж зябко передёрнуло. – Неужели так?.. – Москва слезам не верит! – помнишь детскую шутку? Кто-нибудь разревётся, раскапризничается, слёзы градом, а ему говорят: – Москва слезам не верит! Никто и знать не знал, что это такое. А дело вон какое. – Ну и как же тебе удалось выкарабкаться? – Да… Именно выкарабкаться, на чистое место. Ты понимаешь, двадцать лет прошло, а до сих пор и говорить неудобно… как бывшему советскому человеку. Удалось использовать новые законы себе на пользу. Многие всё потеряли, «благодаря» этим законам, а тут как-то удалось… Ничего не нарушал, нигде не сподличал – даже взятку ни разу не давал! – просто повезло, чисто случайно. Хотя… до сих пор неловко : еще подумают – ловкач какой! Удачливый. А то и вообще – пройдоха… – Ну… ты же миллиардами не ворочаешь, наверное… – И миллионами не ворочаю, и даже сотнями тысяч. В том-то и дело: получил элементарно необходимое для нормальной жизни. То, что имеет любой мусорщик, скажем, в Нью-Йорке. Я видел, знаю… Тем и отличается наша страна : живём, чтобы получить элементарное. Глядь – и жизнь прошла. Политика, большая политика! – Ты сказал, что журналист… – И всё время журналист – а журналист, Нина, это не начальник. У меня в трудовой книжке несколько записей: редактор. Ну и что? Я из Америки вернулся – редактор; комната в коммуналке, и бумажка в почтовом ящике: отказать. Отказать на все просьбы… Пока, наконец, не повезло. Сегодня, что называется, всё есть: квартира-машина-дача. Семья… Жена. Сыну восемнадцать лет! Как нам тогда… – Да, да, да… Я когда беру те книжки, иногда вспоминаю тебя… – А я заставил сына прочитать! «Войну и мир» давно прочитал – ну, и всё остальное. Да он у меня тоже гуманитарий, так что естественно. Но никакой не журналист – избави бог. Нина посмотрела с удивлением. – Хватит одного. Я тебе хотел немного рассказать про журналистику, да ты уже «съела мой хлеб»! Нина изобразила на лице нечто смешливо-удивлённое. – А когда ты говорила «про жизнь»; я и пишу в таком «ключе». Это и сложно, и тяжело, и славы никакой… По-другому не могу. Другие – могут. «Другие» – это почти вся журналистика. – Поня-а-тно… – Но! – поднял он палец, – сегодня человеку еще труднее разобраться, где «правда», где «известия», «аргументы и факты» и т.д. Для истины – и ниши-то нет никакой, так, закуточек, где она и обретается, никому не заметная… – Печа-а-льную ты нарисовал картину… – Реальную. – Ну что ж, давай прощаться. Проводи меня до метро – и по домам. – Давай телефонами обменяемся – мало ли что. Будешь в Москве – куда-нибудь сходим… – Не сходим, Витя… Врачи сказали: жить осталось мне полгода, от силы год. Так что… Будь здоров, земляк! У меня есть близкие, у тебя – свои. Но рада была встретиться, вспомнить молодость, поговорить. Пошли… Наступали сумерки, они прошли по уже пустым аллеям – и враз окунулись в московскую толчею. Из метро несло тем странным, всегда узнаваемым запахом, слегка техническим. После всего разговора было заметно, что у них возникли одни и те же мысли при взгляде на людское многолюдство : какова судьба у этого, чем живёт вон тот, о чем задумалась эта пара… Промелькнули – и навсегда, навсегда, навсегда! И так – минута за минутой, день за днём, год за годом… Они встали там, где ей попроще зайти, занять место. Появились в глубине тоннеля огни поезда, и они порывисто, искренне расцеловали друг друга в щеки. А дальше всё смешалось в круговороте толпы… Санкт-Петербург, май 2012 года. Россия идет (100-летие Великого Октября, 30-летие демократической революции – и день сегодняшний) ПРЕДИСЛОВИЕ Содержание книги знает уже довольно большое количество читателей. Текст готовился лет десять, по мере написания помещался в разные интернет-сайты, оказывался в различных интернет-библиотеках, сопровождаемый благожелательными предисловиями. Некоторые читатели в разных регионах страны сами выставляли его – разумеется, сохраняя имя автора. Спасибо им, это способствовало популяризации. Автор хранит и доброе письмо из большой, солидной литературной газеты. Знал текст различные времена, разное отношение к себе. Когда вдруг вспыхивала дискуссия, много чего любопытного доводилось почитать. Бывало, люди спрашивали: когда появится книга? Что ж, настало время выйти из «мировой паутины», материализоваться, так сказать. Да и сроки подошли! У меня же анонс: к 100-летию революционных событий 1917 года, 30-летию «демократической» революции в России (но здесь точной даты нет, есть время: 1985 – 1991 годы); самое «революционное» время – конец 1980-х годов, как раз 30 лет. «Демократическая» революция – прямое наследие той, 100-летней, и которая продолжается и продолжается… Еще на несколько десятилетий. Шестого ноября 2017-го, слушал, впервые в жизни, беседу с внучкой Троцкого! Пожилая, обычная тётя. В Израиле, разумеется. Читал интереснейшие материалы к 100-летию, ждал 7 ноября (25 октября по старому стилю) 2017 года. И все дни, с утра до вечера, слышно, Троцкий с экрана телевизора кричит: русская революция! русский! русские!.. Не русские, разумеется. Ни герои, ни актёры, ни телевизионные-киношные начальники… Как бы не произошел еще один «демократический» кувырок-переворот! Читайте! Верной дорогой идёте, товарищи! Знаменитый советский плакат… Долго-долго в интернете стоял этот материал под названием «Россия идёт по этапу»: около 200 заметок, написанных в разные годы, на самые разные темы, самой разной величины, от одной строчки до нескольких страниц. Есть читатели, есть, кажется, и почитатели. Читатели, почитатели… Я им благодарен. Они поддержали в самое нелёгкое, первое время, когда на меня, непривычного к интернету, хлынули сотни «откликов», иногда просто убийственных – от наших бывших соотечественников, прежде всего из-за океана. Бывшие – на это дело мастера: унизить, оскорбить – и спрятаться за псевдонимом. В начале XX века их дедушки – прадедушки, бабушки – прабабушки устроили в России то, о чем постоянно говорится в моих заметках. А в конце века революцию устроили внуки – правнуки. Многие сейчас за океаном… Тридцать лет : 1991-й год, «лихие 90-е»… Эти события многие помнят, а в 2017-м подошла гигантская круглая дата : 100-летие Февраля – Октября 1917 года! Именно там, в той далёкой дали, причина событий, которым и тридцать лет, и более лет… В конце 2017 года в Петербурге вышла книга «Россия идет», 256 страниц, примерно треть от общего объема материала. Вашему вниманию предлагается полный текст. Первая заметка у меня о тридцатилетии начала «демократии» в России. Ну, а вторая – о 100-летии… Да еще какая заметка. Читайте! Медленно читайте, ничего не пропускайте, не попадайтесь на такую вещь как «я и сам это знаю». По ходу чтения сами увидите, насколько тесно связаны два эти «юбилея»: тридцатилетие – и столетие. И нынешнее время! Начинаем о времени рассказ… О «перестройке» Горбачева, начало которой – апрель 1985 года, разгар-угар – конец 80-х, а в 1991-м всё понеслось просто со свистом: угарное избрание Ельцина президентом РСФСР, таинственное крымское затворничество Горбачева, трагикомическое ГКЧП, мгновенный запрет КПСС – и роспуск Советского Союза, исторической России – на все четыре стороны. А в октябре 93-го – расстрел здания парламента из танков. Лихие 90-е… Первые шевеления, заметные для глаза изменения, признаки перестройки: весной 1986-го по всей стране начали … красить и поправлять заборы – заводские, фабричные, всякие разные, чего не делалось много-много лет. Народ воспринял этот факт с веселым любопытством, так же как и то, что годом ранее выразил единым возгласом: надо же, он еще и говорит! Имелось в виду: Генеральный секретарь ЦК КПСС – и говорит. По бумажке – гладко, так – сумбурно, но в общем – по-человечески. Прежние советские руководители ничего не говорили, все их речи – дикость, варварство, типа: верные заветам Ленина, горячо одобряя решения партии… А знаменитые "сиськимасиськи" одного из генеральных секретарей? Сиськимасиськи перевыполняется план – систематически, значит… К тому же несколько последних генеральных секретарей были буквально полумертвые. Главное из положительного в начале перестройки: в провинции, в магазинах, так называемых коопторгах, впервые за несколько десятилетий в свободной продаже появилось мясо – по 4 рубля с копейками (дорого, но есть). Ажиотажа не произошло – за многие годы люди как-то привыкли к отсутствию мяса в продаже. Приноровились: кто-то где-то "доставал", в деревне покупал, сам скотину выращивал, ну, и так далее. Приноровились, приспособились. Жили, спокойно жили. Да, еще чай – индийский, цейлонский – появился. Я все говорю о провинции. Брянске, Бийске, Ейске, Копейске… О России. Вот и все положительные примеры начала перестройки: "он говорит", покрашенные заборы, мясо-чай. Но ведь верной дорогой пошли, товарищи! Мясо – это просто эпохальное явление. Если бы к мясу, вдруг, в магазинах, начали появляться бананы, лимоны, апельсины… Хорошее вино, водка, пиво – без ограничений… А в "Промтоварах" – разные яркие тряпки, хотя бы азиатские, которыми был уже завален весь мир, да еще какое-нибудь теле-радио-видео заграничное… Люди посчитали бы, что наступает коммунизм. Но, но, но… Но вот что пишет сейчас Горбачев: "Ну, и в третьих, народ бы никогда не отвернулся от руководства страны и ее президента, если бы были приняты оперативные меры по ликвидации товарно-продуктового дефицита, а возможности и деньги для этого у государства имелись". Про "во-первых" и "во-вторых" я не упоминаю: это организационные мероприятия, которые надо было выполнять – но без трескотни-болтовни! На которую был так горазд Генсек-президент, которую он и возглавлял, которая всё и погубила… Да, первые росточки перестройки… Мясо-чай в коопторгах, покрашенные заборы… Однако вскоре народу было наплевать на это мясо, тем более – на чай, и написать на эти заборы. Всё затоптали, заплевали и запрУдили страшные, чудовищные алкогольные толпы начавшейся антиалкогольной кампании. Дежурили под заборами сутками, дрались, давили друг друга в толпе, в очередях – насмерть. Милицейский "бобик" появлялся – и тут же удирал. А сколько тысяч, сотен тысяч людей насмерть отравились разными техническими жидкостями?!. Приехав летом в далекий провинциальный город в отпуск, я всё это видел своими глазами. Ни капли водки мне, разумеется, не досталось – ходил, спокойно покупал цейлонский чай, смотрел на заветренные, почерневшие говяжьи мослы… А в стране вовсю витийствовал Горбачев: "это давно уже надо было нАчать", "процесс пошел", "больше социализма!", "углУбить и перестроить", "никто не может претендовать на конечную истину"… Все это элементарная человеческая глупость. Он и не слышал, и не хотел слышать, и не мог слышать умных людей… Чем сразу же воспользовались люди злонамеренные, хитрые… Бесы. По всей стране открылись "окна гласности", ударили "прожекторы перестройки" – в газетах, на телевидении. Из Нью-Йорка полетели в Россию "боинги" с бывшими эмигрантами – делить добычу… Полетели и "консультанты". Я записал, что сказал один из таких "консультантов", некто Ослоп: в России надо было сделать всё быстро-быстро-быстро, пока никто ничего не понял… Народ не понял самое главное, не разглядел самую простую дурилку картонную: революцию 1991 года провернули те же самые силы, которые устроили в 1917 году так называемый "Великий Октябрь". Надо еще сказать: Генеральный секретарь был ведь чем-то вроде полубога… Власть безграничная. Наверняка ведь были рядом с Горбачевым умные, порядочные люди. Но… Традиция, страх, инерция десятилетий… Не решались, боялись что-то сказать, тем более – спорить. А слушал Горбачев, скажем, Лигачева: человека, может, и неплохого… Ельцин. Этот был пешкой, игрушкой в чужих руках: от – и до. Больше тут говорить ничего не надо. Многое натворил Горбачев, но с него и возможен хоть какой-то спрос. А какой спрос с Ельцина?.. В революцию 1917 года не один раз всё висело на волоске, всё могло повернуться совсем в другую сторону. Были люди – не повезло им, не повезло стране… Мы пережили страшные войны, страшные несчастья, потеряли 100 миллионов человек. Выжили. Но в 1991 году не нашлось Человека… Не нашлось Минина, не нашлось Пожарского… Читатели обратят внимание на обилие в моих заметках газетных цитат да ссылок на теле – и радио – передачи. Делаю это умышленно по одной простой причине. Понимаете, я просто не припомню – за многие годы – чтобы на вопрос: читал? смотрел? слышал? – хоть кто-то, хоть раз в ответ сказал что-нибудь внятное – хотя как общий фон газетно-телевизионная шумиха впитывается полностью, без остатка. А ведь это же летопись перестройки, революции! Так что газетно-телевизионный дайджест я беру как творческий метод. Плюс собственные размышления, впечатления. Как наблюдатель, наблюдаю и начальственную верхушку, иногда прямо в упор, глаза в глаза, в самое нутро заглядываю: чем дышишь, голубчик?! Восточная мудрость: одни пришли в этот мир работать, другие – торговать, а самые счастливые пришли в этот мир наблюдать… Итак, летопись перестройки, революции. Самый подходящий момент: годовщина революции – это сейчас… Точка отсчета – хоть начало 20-го века, хоть его конец. Один умный человек заметил: в конце концов всякая революционная волна спадает и остается ил новой бюрократии. Заиливание, конечно, пошло, "процесс пошел", но ил осаждается медленно. Писатель Валентин Распутин в свое время сказал, что Россия "переварила коммунизм" – возможно, Россия начинает переваривать и воровскую, жульническую революцию 1991 года. Хотя, так – есть некоторые симптомы, не более того. К обнадеживающим симптомам мы обратимся в завершение этих заметок, а пока… "Мне уже приходилось говорить о том, что Россия – это удивительная страна, которую любят называть то загадочной, то непредсказуемой, в случае с коммунизмом как раз показала полную предсказуемость и верность себе. Она сделала невозможное: коммунизм, запущенный в нее для ее погубления, ценой огромных человеческих и духовных жертв сумела в своих недрах переварить и поставить на государственную службу. К концу 60-х – началу 70-х годов это выявилось окончательно. Потому и был приговорен коммунизм в России, что он не оправдал возложенных на него надежд, сошел, так сказать, с расчетной орбиты и подлежал уничтожению, которое, в свою очередь, должно было произвести в России новое социальное потрясение. Коммунизм приняли, с одной стороны, романтики, с другой – приспособленцы и циники. Вторых, как выясняется, было больше, они и представляли всегда из себя потенциальную "пятую колонну". Эта братия всегда и везде пятиколонники, для нового строя она столь же опасна, как и для старого, которому изменила. Таково ее свойство – прилепляться, паразитировать, а при первых же признаках опасности – предательствовать; и все с пафосом, с шумом, с бесстыдством. Но это к слову о тех, кто устроил контрреволюцию, когда в ней не было особой необходимости. Праздник Октября давно, мне кажется, в мнении народном потерял революционную окраску и превратился в праздник государственности. Несмотря на сопровождавшую его революционную риторику и бутафорию. Они, как правило, проходили и мимо ушей, и мимо сердец. Конечно, это нельзя считать нормальным, когда основной пафос торжества расходуется на то, чтобы его не слышать. Но что поделать – было. На празднике, несомненно, лежал грех содеянного в 1917 году, этот грех предстояло назвать и признать, но я мало сомневаюсь, что так бы оно со временем и произошло". Валентин Распутин, "Литературная Россия", 6 ноября 1992 года. 75-летие Октябрьской революции в России… Полностью приведен ответ на вопрос: в чем вы видите значение Октября для наших дней? Еще раз перечитал строки великого русского писателя, и вот что подумалось: время идет, и даже тем, кому сегодня за 40, непросто понять всю глубину его слов… Между тем они настолько всеобъемлющи, что объясняют и события Октября 1917 года, и так называемую перестройку, и сегодняшний день, когда "новое социальное потрясение" только-только, вроде бы, начинает сглаживаться… Однако, поколение pepsi-next перестройщики-потрясатели вырастили-воспитали, экономические порядки, установленные при Ельцине, благодаря "отделу по голосованию при администрации президента", как иногда называют Думу, закрепили. Теперь, если не произойдет новых потрясений, мы начнем всё это дело переваривать, ставить на государственную службу… Один из главных, забойных постулатов, один из символов перестройки – гласность. Ох, пропади она пропадом, эта их гласность… Всех перебаламутили, всё перетряхнули, всех на уши поставили. Ну, всё-то мы теперь знаем, и про ГУЛАГ даже знаем, но что же с нами-то произошло, что со страной произошло?! Бесы-перестройщики использовали шумиху не просто для крушения советской власти, а для крушения государства… В 1973 году, я, 22-летний, оказался в больнице – в городе Барнауле. Палата большая, и все вокруг деды – 70-80 лет. Как всегда в больничной палате – разговоры о жизни с утра до вечера, а старикам вообще – только дай поговорить. Сколько потом доводилось лежать в больницах (нет-нет, я вовсе не болезненный) – каждый раскрывает всю душу, рассказывает про всю свою жизнь. Обычное дело… Старики мои рассказывали и про войну, и про революцию, и про 20-30-е годы… И про лагеря. (Кстати, ГУЛАГ – демократическо-книжное словечко, народ его не употреблял). И рассказывал один дед… Прекрасно помню его, и сколько ему было лет, и название его деревни помню… В последующие годы читал я и Солженицына, и других – про лагеря. Но такого ужаса… Старик в 30-е годы был начальником лагеря в Сибири, на Севере, в тайге. Лагерь такой: летом завозили партию заключенных, начинались какие-то работы, а вообще перед начальником стояла главная задача: чтобы к весне ни одного заключенного не осталось в живых. – Весной приезжало начальство, – рассказывал дед, – мы идем: там из снега торчит рука, там нога… – Молодец, молодец, – говорило начальство. – Ну, ты тут прибери… Три года он пробыл начальником такого лагеря, а потом его вернули на прежнее место работы – заместителем управляющего строительным трестом. Думаете, в палате кто-нибудь кинулся душить деда, или начал его презирать, или возмущаться? Ничего подобного. Уже тогда, в тысяча девятьсот семьдесят третьем году люди понимали: это уже далекая история… То же самое с репрессиями, раскулачиванием. Все мои соседи по палате – сельские жители, и все в один голос говорили: раскулачивание – просто уничтожение хороших хозяев. Но говорили в общем-то спокойно, как о делах давным-давно минувших дней. Они все получали пенсию, хорошо жили своим хозяйством, у всех удачно прошли операции по снятию катаракты, и старики радостно разглядывали номера трамваев из больничного окна… Ну, и насчет репрессий. О них много и горячо говорил (характер такой) еще один дедок, в прошлом заместитель председателя одного из сельских райисполкомов. – До сих пор удивляюсь, как я уцелел! Я ведь еще и на своей секретарше женился: ей – 19, мне – 37. Ночью проснусь, посмотрю: такая молодая, такая красивая – я и опять к ней! – Вася, да ты что, до смерти меня хочешь, что ли?!. При этом черного воронка ждали каждую ночь. Все председатели-заместители друг друга знали – и почти все исчезли один за другим, в первую очередь – лучшие. – Чем ни лучше человек работает – тем скорее исчезнет!.. Еще один интересный был дедок, совсем дедок… Однако самый шустрый изо всех: всё бегал к окну разглядывать трамвайные номера. И частушку пел: – Будем жить-поживать, туалеты ладить, Целовать-миловать – и по пузе гладить! Всю войну дедок прослужил конюхом на Дальнем Востоке. – Сколько баб пере… я на этой конюшне!.. Старики искренне радовались за него: повезло! Отправка на фронт – верная смерть, скорее всего – в первом же бою, и запросто – еще до всякого боя, под бомбежкой или обстрелом. Глядя в окно, комментировал дед и новую моду – тогда как раз пошла мода на мини-юбки. – Почитай вся голая ходит. А мужчина разве может удержаться?!. Палата дружно соглашалась: не может! И это тоже гласность, ха-ха. А мини-юбки – символ того, что жизнь в стране к началу 70-х изменилась полностью, напрочь, абсолютно, даже по сравнению с шестидесятыми годами. Я видел книгу, с фотографиями: народные дружинники еще в конце 50-х ловили стиляг в Москве, набивали ими автобус, тащили в милицию. Юбки-прически-штаны «не те»! В общем, все всё знали, все всё понимали, обо всем свободно говорили безо всякой объявленной гласности – в 1973 году. Естественно, само собой разумеется! – в конце концов надо было официально сказать всю правду о так называемом Великом Октябре, о гражданской войне, о репрессиях 20-х годов (в первую очередь), и 30-х, о ГУЛАГе… Спокойно. (Сегодня не хотят говорить всю правду о Великой Отечественной войне. Хотя люди всё поймут, и это нисколько не умалит подвига народа, и не помешает проведению маршей «бессмертного полка» по всей стране… Нет, чего-то боятся). Несчастье в том, что перестройщики, подняв страшную шумиху, нагородив полуправду-ложь, а многое залив морем вранья, приватизировали и эту тему, оборотив ее себе на пользу. Много лет специально не покупал, не рассматривал географический атлас, где новая, "демократическая" Россия. Недавно взглянул – и ужаснулся: как же мы отброшены на север, на восток!.. Севастополь, Графская пристань, открытка, до 1917г. "Сон, дикий сон! Давно ли все это было – сила, богатство, полнота жизни – и все это было наше, наш дом, Россия! Полтава, городской сад, Екатеринослав, Севастополь, залив, Графская пристань, блестящие морские офицеры и матросы, длинная шлюпка в десять гребцов… Сибирь, Москва, меха, драгоценности, сибирский экспресс, монастыри, соборы, Астрахань, Баку… И всему конец!" И.А. Бунин, записи 1921 года. А как издевались-куражились над нами бесы после 1991 года, после развала СССР! "Имперский синдром, имперское сознание, имперское мышление! Тоска по империи!" Лет пятнадцать куражились, только потом вынуждены были притихнуть… "Русский народ выйдет из революции нищим. Ни богатого, ни зажиточного слоя, ни даже здорового хозяйственного крестьянина не будет вовсе. Будут городские и сельские жители, люди различных специальностей, различной подготовки, но все они будут бедны, переутомлены и ожесточены. И вот когда после падения большевиков мировая пропаганда бросит во всероссийский хаос лозунг "Народы бывшей России, разъединяйтесь!", то откроются две возможности: или внутри России встанет русская национальная диктатура, которая погасит этот гибельный лозунг и поведет Россию к единству – или же такая диктатура не сложится, и в стране начнется непредставимый хаос передвижений, погромов, отмщений, развала транспорта, безработицы, голода, холода и безвластия. Национальные обиды и племенные претензии будут разжигаться снаружи и иноземными врагами, и своими предателями, давно уже мечтающими ликвидировать Россию. Территория страны закипит бесконечными распрями, столкновениями и гражданскими войнами. Державы всего мира, европейские, азиатские и американские, будут вкладывать деньги, свои торговые интересы и свои стратегические расчеты в нововозникшие малые государства. Россия станет мировым бродилом, в которое будут вливаться социальные и моральные отбросы всех стран: агитаторы, разведчики, спекулянты и миссионеры, все уголовные, политические и конфессиональные авантюристы вселенной. Если что-нибудь может нанести России после коммунизма новые тягчайшие удары, то это именно упорные попытки водворить в ней после тоталитарной тирании демократический строй, ибо эта тирания успела подорвать в России все необходимые предпосылки демократии, без которых возможно только буйство черни, всеобщая подкупность и продажность. Народ, не научившийся чтить закон и добровольно соблюдать его за совесть, не будет уважать ни своего государственного устройства, ни им же самим изданных законов. Всяческое правонарушение окажется основной формой его жизни, и во всех делах его водворится черный рынок. Где законы не уважаются, там особенно и непрестанно попираются законы имущественные, грани между моим и твоим, между моим и казенным утрачиваются, в жизнь внедряется всяческое воровство и мошенничество, продажность и взяточничество. Люди не стыдятся уголовщины, и народоправство становится своей собственной карикатурой. Удачливые выходят в нувориши, многоденежные выскочки, неудачливые создают готовый наемный кадр для крайних партий и разбойничьих банд. Годы, годы должны пройти до тех пор, пока русский человек опомнится, стряхнет с себя эти унизительные навыки, и, встав во весь рост, найдет опять свой уклад, свое достоинство и свою независимую талантливую сметку". Философ Иван Ильин, 1950-й год. Да, это пророчество. События в России пошли по второму сценарию… Реалии оказались таковы, что никакого другого сценария случиться не могло. Появление чего бы то ни было русского, национального оказалось абсолютно невозможно. Малейшие шевеления, попытки встать с колен, сказать что-то свое, вызывали истошные, истерические визги о "фашизме"! И лозунг брошен был, и всероссийский хаос, и войны – все было. Однако… Если бы только "всеобщая подкупность и продажность", "удачливые нувориши" да "упорные попытки внедрить демократический строй"! Силы зла увеличились многократно, и все оказалось хуже, сложнее, страшнее: умышленный развал экономики, умышленное уничтожение культуры – и геноцид. И все это – под крики о развитии демократии. Вот вам и "падение большевиков"… Мог ли предвидеть философ, что сами же большевики, их лидеры организуют свое "падение"? Для того, чтобы дело большевизма продолжалось – под знаменами демократии? Что тирания может быть еще и демократической? Такой сценарий начал вырисовываться только к началу 1980-х годов… И какие еще годы должны пройти, когда "русский человек, встав во весь рост, найдет опять свое достоинство"? – Я убежден, что коммунизм был убит телевидением. Кинорежиссер Стивен Спилберг, США. "Известия", № 201, 1994 год. Ну, кто оспорит?! Идол "демократов" всего мира сказал! Сами-то "демократы" нам постоянно внушают, что телевидение – отражение окружающего мира – только и всего. Ну, еще "четвертая власть". Самое главное оружие "демократов"! Волею случая мне пришлось увидеть… день начала "перестройки". Реальной, фактической «перестройки». Дело, значит, было так. Летом – осенью 1989 года довелось мне побывать в Соединенных Штатах Америки. Почти два месяца: Нью-Йорк, Чикаго, Портленд, Калифорния… Проехал от Атлантики до Тихого океана. Потрясение полное, время-то у нас еще вполне-вполне советское. Начиная с того, что билетов на самолет в США не было вообще. То есть напрочь, абсолютно, словно их в природе не существовало. Знакомые пытались мне достать билеты даже через ЦК КПСС – бесполезно. Приглашение есть – билетов нет. Наконец достал – чисто случайно, как в лотерею выиграл. И вот – зал Шереметьево-2, пустой, чистый, прохладный. Каждый человек – на виду… В буфетах – напиток "Фанта", как символ западной жизни. Под улыбки стюардесс вошли в "Боинг". Мое разглядывание всего и всех заметил один из стюардов – и предложил шампанского. Расслабьтесь, дескать, сэр… Потом – пятьдесят дней в Америке, и опять на "Боинге" – в Москву, в Шереметьево-2. Большинство в самолете – жители одной из кавказских республик. (Сразу хочу сказать: прекрасно отношусь к кавказцам, всю жизнь – самые приятные впечатления. И то, что их было так много в Петербурге в 90-е годы – замечательно. Люди они непьющие, работящие, быстро стали настоящими петербуржцами – по всем манерам. И городу свежая кровь очень нужна). В полете они беспрерывно курили и резались в карты. Персонал постоянно урезонивал их насчет курева – тогда хоть что-то можно разглядеть, ту же карточную масть… Наконец, ранним утром прилетели. И сели… Очередь на выход не двигается. Ни буфета, ни кафе, ни даже стульев – нет. В туалет не пускают. Служители, руки в брюки, туда-сюда шляются, но спросить ничего невозможно. После Запада – дико, но в принципе – привычно. Очередь не двигалась, потому что каждый из южан привез … жемчуг. Вроде бы, килограммами. Взвешивали, считали. Такой пошел бизнес. Но это всё предисловие. Первый день "перестройки" настанет сейчас… Итак, 4-е (четвертое) октября 1989 года, вечер. Наконец, и мне разрешили покатить тележку с моим добришком на выход. Я сделал шаг в общий зал – и ошалел, замер – остолбенел! Где он, чистый, прохладный и пустой зал Шереметьево-2?! Нет его! Есть орущий, вонючий, потный, весь в кожанах, битком набитый базар-вокзал. Мой видеомагнитофон "Филипс", купленный в Нью-Йорке, тут же кто-то схватил с тележки и принялся орать: пять тысяч рублей!!! И совать деньги. Я стою в остолбенении. – Если не веришь – вот сберкасса, оформим книжку на твое имя! И правда – сберкасса появилась… Кое-как ото всех отвязался. Итак, фиксируйте, историки! Четвертое октября 1989 года. До этого – лавина словоблудия: "гласность", "больше социализма", "прожектор перестройки"… Плотину прорвало осенью 1989 года, и "процесс пошел" всерьез, сметая все доброе, и вынося наверх всякую дрянь и мусор… Но продолжим. Чтобы лететь в Ленинград, надо переехать в аэропорт рядом. Такси нет. Нашли машину, погрузились – и услышали, как водитель другой машины веско сказал нашему: "Чтобы я тебя здесь больше не видел"… Серьезные, однако, пошли разговоры… Да, словоблудие закончилось, пришло время крутых дел. Причем, следует сказать, просто за деньги шофера ехать не соглашались, обязательно надо дать какой-нибудь американский сувенир, пустячок: авторучку с буквами USA, маленький пробничек духов и т. п. Относились они к этому очень серьезно! Я еще раз повторяю: так устроен человек… Индейцы продали Манхэттен, кажется, за связку стеклянных бус? Те же чувства, что индейцы при виде бус, испытывали и шереметьевские водители-москвичи. Так устроен человек… (Еще и еще раз повторяю: достаточно было Горбачеву завезти в СССР тряпок-шмоток, бананов-лимонов, разных ярких безделушек – и люди посчитали бы, что наступил коммунизм. Кстати, я сам, как и многие-многие, любитель всякой мишуры – полки ломятся. А на чем нынешний шопинг основан? Именно на этом чувстве!). …Кое-как переехали в другой аэропорт. Мест на ленинградский рейс вроде бы и нет, но как-то – кажется, каких-то с кем-то переговоров – нас вдруг посадили. На какие-то необычные места. И оказался я… лицом к лицу с первым секретарем Ленинградского обкома КПСС Борисом Вениаминовичем Гидасповым. Все молчали, и запомнился мне только большой набор авторучек в кармане пиджака первого секретаря… Эх, надо было ему написать какой-нибудь из этих авторучек: – Товарищи!.. Быстро собрать союзников – и начать всё пе-ре-стра-и-вать и ре-фор-ми-ро-вать – как выразился один умный человек. Это я к тому, что много лет спустя довелось мне прочитать большое интервью с Гидасповым – который ведь еще и крупный ученый, доктор технических наук – где он говорит: поздно понял, насколько серьезное это дело – политика. Иначе не дал бы Горбачеву сделать то, что тот сделал… Видимо, помешал технарский снобизм, столь широко распространенный : железо, бетон, наука – вот это да, всё остальное – болтология. Увы… Наука, даже самая серьезная, даже космическая – всего лишь струя в потоке жизни, тогда как политика управляет всем потоком. Хорошие люди должны спокойно, серьезно, ответственно понимать это. Чтобы противостоять злу… Такой вот незабываемый первый день реальной "перестройки". Ставлю эту заметку в начало, считая ее одной из самых важных. Мясо в СССР. Давайте сразу быка за рога. Где-то в начале 1990-х годов прочитал я в большой центральной газете цикл статей на эту тему, где утверждалось: мясо из Советского Союза поставлялось на Запад; поставлялось по тайным соглашениям; нигде нет никаких следов оплаты… То есть поставлялось на Запад – и поставлялось бесплатно! Сытый благополучный Запад это мясо жрал – и не подавился! Авторы статей – это надо особо подчеркнуть – не журналисты-публицисты, а специалисты – экономисты. Понимаю, насколько невероятные сведения сообщаю. Но помню прекрасно: именно это утверждалось специалистами-экономистами. Жаль, потерял в свое время газету с этими сведениями. Поискал в библиотеках – не нашел. Впрочем, не так уж и жаль! Факт остается фактом: с мясом и мясными продуктами в СССР происходила форменная чертовщина – в магазинах не было вообще, никогда – многие годы. Кроме магазинов Москвы, Ленинграда и столиц некоторых республик. Факт! И не случись "победа демократии", этот факт, безусловно, получил бы свое всестороннее, гласное расследование. А так… Время уходит, и всё уходит в историю. Наверное, когда-нибудь расследуют мясную тему, но это уже будет холодное блюдо… Но я уверен, цифры-факты знают большие советские начальники, которые еще живы, и те же специалисты, экономисты. Можно и в наши дни провести бы расследование. Но тогда, в ответ на эти статьи одно только НТВ злобно окрысилось. Не понравилось, что вылезают "ненужные" факты? О! Чрезвычайно характерная, показательная реакция! Показывает, что тепло, тепло, и не просто тепло – горячо! Слишком приблизились к закулисью истории, закулисью политики? А история мяса в СССР – это большая история, это большая политика – и люди это чувствовали в те годы. Понимали – насколько могли понять: ведь большая политика творится втайне от публики. И тогда – и сейчас – и всегда. – Друзей слишком много, – сердито говорили люди, когда затрагивалась тема дефицита. Под "друзьями" разумелись страны Африки, Азии, всякие слаборазвитые страны. Но те же "демократы", придя к власти, признали: помощь была – сущие пустяки. Я сказал: дефицит – но к мясу это не относится. Мяса в продаже не было вообще. Ну, пример. Я, в родном Бийске, готовясь к своему 30-летнему юбилею, вместе с родственником объехал на машине весь город: побывали и на базарах, и в коопторгах, и даже за город съездили, на турбазу, где знакомая заведующая столовой – ничего! Представляете: в большом городе – ни кусочка мяса в продаже, ни кусочка мяса невозможно достать никоим образом! – Зато в холодильниках было всё! – любят возразить некоторые бывшие советские граждане. О! Мы еще к этому вернемся. "В холодильниках" – имеется в виду дома. В свободной продаже мясо – только в Москве и Ленинграде. Прежде всего в Ленинграде, потому что в Москве – дикие, сумасшедшие очереди. В крупных городах, областных центрах вокруг Москвы мяса-то не было. Народ ехал в столицу. Так называемые "колбасные электрички": еще одно выражение тех лет, наряду с "полными холодильниками" и "многочисленными друзьями". В Ленинграде – проще: крупных городов рядом нет, очередей – почти нет… Но всегда, непременно, в самом начале очереди топталась какая-нибудь старушка: покопается в лотке – а ломти мяса крупные, розовые, на загляденье! – и махнет рукой – пропускает, ждет следующего лотка, пока этот разберут. И себя покажет, покуражится, потом купит, губки подожмет, отойдет… А люди вокруг помалкивают: культура! В конце 80-х, когда газета "Смена" провела свое исследование на тему "лимитчики", в редакцию пошли мешки писем от "коренных ленинградцев"… Мешки эти, по выражению редакции, буквально сочились ядом ненависти. Причина ненависти – "культура поведения", "квадратные метры", да еще – "мясо – колбаса". Понаехали тут, наше мясо – колбасу лопать!.. Ну, а как же остальная Россия, далекая от столиц?.. Я помню, как одна пожилая родственница, в Барнауле, вернувшись из поездки в Ленинград, рассказывала: я так плакала, так плакала! Чем же мы хуже их, почему у нас-то в магазинах ничего нет?! Разве мы работаем меньше их, или хуже их? Как будто они – люди, а мы – не люди! И так далее… А ведь ничего особенного и в Москве – Ленинграде не имелось: элементарный минимум. Колбаса "докторская" да "краковская", сосиски – сардельки, сыр – масло, да еще пиво, сухое вино… Только и всего, никаких изысков, даже цейлонско – индийского чая, никаких "слоников" в свободной продаже. Мясо… Мясо, во всяком случае в Ленинграде, как я помню, не заканчивалось никогда. Ни – ко – гда! Такова "железная воля партии", совершенно явно. Почему, хотя бы частицу такой воли, не показать в провинции? Да, существовали на некоторых крупных предприятиях так называемые подсобные хозяйства (завод содержал в деревне свою животноводческую ферму). Но это, в конечном итоге, просто кошкины слезы. За счет чего же "в холодильниках было всё"? Прежде всего за счет воровства – во всех его видах, формах и проявлениях. Тащи с завода каждый гвоздь, ты здесь хозяин, а не гость! – из фольклора советского времени. Всё и тащили: гвозди и трубы, чулки и носки, масло и колбасу, и все-все-все. Мясо… Пример: моя родная тетка в городе Бийске жила неподалеку от мясокомбината. Мужики с комбината ходили по подъездам, по квартирам, и предлагали мясо. – Да вы не сомневайтесь, только что оттуда! И рассказывали, будучи под хмельком, как они его – "оттуда": привязывали куски мяса… у себя в паху. Да чего там – прямо к причинному месту и привязывали! Чтобы охрана никак не могла добраться… Были и "культурные" формы воровства. Скажем, работники аптеки, или обувного магазина, придерживали дефицит "под прилавком" – а в итоге он преображался в мясо, в колбасу. Ну, и так далее и тому подобное, так далее и тому подобное. В результате – "в холодильниках было всё". Был ведь специальный термин – еще одно словечко советских времен: несуны. Фабрично-заводские воришки, то есть. Помните, у кота Матроскина, из мультфильма – родственник, сторож на гуталиновой фабрике? – У него этого гуталина – завались! Вот-вот… Постоянное мелкое воровство даже и не разлагало людей, а воспринималось как нечто обыденное. Были, конечно, и серьезные жулики-воры: официанты в ресторанах, продавцы овощных магазинов, таксисты… Про всякое торговое начальство (и вообще начальство) я и не говорю. Да! В противовес этому явлению существовал ОБХСС – отдел борьбы с хищениями социалистической собственности. Пустое дело. Пустой номер. Я уверен, его сотрудники прекрасно знали: можно брать и сажать в тюрьму всех, практически всех работников торговли и сферы бытового обслуживания. Ну, кого-то брали, кого-то сажали… То есть какие-то правила игры существовали – только и всего. Мясо… Помню репортаж в центральной газете, с мясокомбината, в Московской области. Такой эпизод: корреспондент, с мастером цеха, направляются в женскую бытовку. На пороге бытовки мастер многозначительным тоном произносит: – Девочки… "Девочки", не оборачиваясь, мгновенно выбрасывают в угол приготовленные к выносу пакеты с мясом. Всё. Корреспондент, правда, поучаствовал и в облаве на работниц комбината – уже за проходной. Охрана выскочила из кустов, засвистела в свисток, женщины кинулись бежать кто куда. – Особенно ловко убегала одна – маленькая, толстенькая, – живописал корреспондент. – Башмаками по асфальту – шир – шир – шир!.. Кое-как догнали. А убегать в такой ситуации надо действительно изо всех сил: поймают – не просто уволят – могут посадить в тюрьму! Запросто. На "потенциально-криминальных" предприятиях регулярно проводились выездные судебные заседания, где попавшиеся на воровстве работники получали реальные тюремные сроки: 3, 5, 7 лет… Для острастки всех работающих и проводились такие заседания. Борьба с "несунами" проводилась. Ну, а борьба с "дефицитом", борьба с отсутствием мяса – проводилась? В той же прессе? Да в том-то и дело, что нет! Боялись? Да никто ничего не боялся, просто каждый прекрасно знал, чего можно, а чего нельзя. Нельзя – то есть бессмысленно, бесполезно. Предположим, будучи корреспондентом городской газеты, провел бы я "журналистское расследование" насчет мяса. Ничего бы мне за это не было, но статью не напечатали. Только и всего. А в своем кругу, пожалуй, еще и за смелость похвалили. Мясо… Помню: городской партхозактив Бийска (собрание партийно-хозяйственного актива города), в здании театра (большом, прекрасном старинном здании), в конце 1970-х годов. Неожиданно – вопрос из зала: – Когда в магазинах появится мясо? Мяса в магазинах к тому времени уже не было лет десять. Председатель горисполкома (председатель исполнительного комитета городского Совета депутатов трудящихся, по-нынешнему – мэр), делает вид, что не понимает, о чем речь. (А что ему еще делать?!). – В столовой всегда можно покушать мясо. А в столовой, между прочим – в меню только "хлебные" котлеты да "рагу" – косточки с жилами. Но даже и это не каждый день. По вторникам и четвергам – "рыбные дни", когда в меню вообще ничего мясного. А из рыбы – только хек да минтай. Ему – снова тот же вопрос. Так, слово за слово, дело дошло до того, что председатель начал обзывать народ в зале (актив – лучшие люди города!) "крикунами", "клеветниками"… Естественно, "дискуссия" по этому вопросу быстро свернулась. Полное отсутствие мяса и мясных продуктов в магазинах Советского Союза – это некий феномен. Работали колхозы и совхозы, работали мясокомбинаты, по железнодорожным путям туда подходили составы – и уходили, битком набитые. День и ночь. Круглые сутки. А мяса в магазинах не было – вообще не было – годами, десятилетиями. Куда же оно девалось?.. Очень интересно! То же НТВ еще когда-а-а могло бы всем рассказать… Сегодня люди могут и не знать, могут забыть, что это такое: НТВ начала 1990-х годов. Сегодня – один из трех основных телеканалов, ничем от прочих не отличается. А тогда – главный политотдел ельцинского режима, самый громкий "демократический" рупор. Язвительный, ядовитый… Неустанно и постоянно разоблачал "преступления советского режима". Казалось бы, тут ему и карты в руки: проводи свое журналистское расследование! Что это за "железный занавес" такой?! Что за "холодная война" – когда страна бесплатно на врага работает?! Однако отреагировал "демократический" политотдел так, как ему и положено: коротко-злобно-ругательно. Показав таким образом: чует кошка, чье мясо съела! И не только чует – знает. Знает, чьи интересы защищает… Впрочем, и газета, может быть, что-нибудь не то написала, и НТВ как-нибудь не так выразилось, но большого, широкого, гласного расследования мясной темы не произошло! Хотя, как видите, требовалось, очень даже требовалось. Но когда придет время действительных разоблачений советского режима, когда начнет разматываться клубочек, это самое "мясо", возможно, явится тем кончиком, потянув за который, можно будет начать разматывать весь клубочек. По крайней мере, клубочек позднесоветского, брежневского периода, периода "железного занавеса" и "холодной войны". Разбираться надо и разбираться, со всей «демократической гласностью» и «коммунистической принципиальностью»: куда оно девалось, это мясо, кто его сожрал?! Ведь согласитесь: ну, форменная чертовщина! А ключик ко всем тайнам – он в контексте всех этих заметок… Такое вот получается "мясо". Начало 1990-х годов, большое ленинградское – петербургское предприятие легкой промышленности, где я работал редактором многотиражной газеты. Идет еженедельная планерка у генерального директора, на которой присутствуют начальники всех подразделений. Обстановка напряженная: сырье трудно достать, готовую продукцию трудно сбыть. Бартеры, предоплаты, поиски новых поставщиков, оптовых покупателей и так далее и тому подобное. Планерка идет своим чередом, доходит очередь до начальника отдела сбыта. Слово за слово, и выясняется, что партию товара он отправил, заключив договор с кооперативом. Отправил неким предпринимателям, коммерсантам. Да не куда-нибудь, а на Дальний Восток. Денег оттуда пока никаких не поступило… Предприниматели, коммерсанты… Слова на тот момент совершенно новые, непривычные, а начальник отдела все вворачивает да вворачивает их в свою речь. Директрису это поначалу задело, потом разозлило, и, наконец, она рассвирепела: – Что вы мне рассказываете? Какие предприниматели, какие коммерсанты?! Жулики – и воры! Скажите мне, откуда у них деньги? Я вот смолоду на директорских должностях – и у меня ничего нет! А у них откуда деньги?.. Жулики и воры! И вы рассчитываете что-нибудь с них получить?.. – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – – … – А я вам говорю: жулики – и воры!!! КачкИ! В начале 1990-х вдруг появилось такое племя: быкообразные парни. В страну завезли "химию", ее начали глотать, но "качались" – накачивали мышцы – еще по подвалам. Похоже, большинство бычков-качков сгинули во всяческих "разборках" да "экстримах". Во всяком случае, их, повзрослевших, что-то не видать… Следует заметить: несравненно меньше, чем раньше, стало хамства. Бытового. В Советском Союзе люди сталкивались с хамством постоянно. Продавец вас обвешивал и обсчитывал – и при этом еще и хамил; официант в ресторане не то что обсчитывал, а драл вдвое – и при этом хамил; такси надо долго ловить, уговаривать ехать туда, куда вам надо, а потом таксист еще морду кривил – мало ему дали… Люди грызлись в бесконечных очередях, в битком набитом транспорте. Всюду полно пьяных, от которых можно ожидать чего угодно. Это сейчас пьянь тихая, пришибленная, раньше – горластая, нахальная. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/gennadiy-ivanovich-atamanov/vremya-v-moey-vlasti/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
СКАЧАТЬ БЕСПЛАТНО