Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Темный рыцарь Алкмаара Алексей Чернов Disciples #6 В мире Невендаара жизнь и смерть переплелись неразрывно. Даже умирая, ты не обязательно умираешь навсегда. Вопрос в том, кем ты восстанешь из мертвых… Спасти свою жизнь юному Даргану не удалось. Но перед смертью он сумел спрятать свою душу в волшебном медальоне, подаренном когда-то его предкам богом эльфов Галлеаном. Бессмертная плоть и живая душа – такого воина никто не сможет остановить. Но с кем воевать Даргану, и на чьей стороне? Алкмаарцы стали нежитью, бездушным оружием в руках богини смерти – живая душа Даргана не желает служить Мортис. Легионы проклятых не привлекают его. В Империи Даргана сожгут на костре. Но где-то есть таинственный источник, способный вернуть ему жизнь… В поисках этого источника и своей пропавшей невесты путешествует Дарган по землям Империи. «Главное – отправиться в путь, а спутники всегда найдутся», – говорили когда-то в Алкмааре. Поговорка оказалась верной – нашлись не просто спутники, а друзья. Хотя и враги появились – куда же без них! Алексей Чернов Темный рыцарь Алкмаара Глава 1 – Мортиссс зовет-с-с-с. Вс-сставай… Шепот напоминал шорох змеи в осенних листьях. Дарган поднес руку к лицу и медленно поднял веки. Хотя тело повиновалось безупречно, веки почему-то перестали подниматься сами. А еще – глаза саднило, будто в них насыпали песку. Свет хлынул – ослепительно, белый, сквозь его белизну с трудом проступали краски – резкие, кричащие, злые тона. Аквамарин вместо синего и вслед – ядовито-зеленый, затем немного малиново-красного, остальное виделось серым или черным. Попросту тьмой. Интересно, каким кажется мир остальным алкмаарцам – только черным и белым? Впрочем, этим утром серый и черный преобладали в окружающем пейзаже. Еще вчера, когда армия Мортис остановилась на пограничных холмах, внизу расстилались зеленые поля, рощи олив отливали серебром, виноградные лозы вились по белым столбам. Теперь все увяло. Листва летела с деревьев серым дождем, трава никла, хлеба, так и не вызрев, осыпали зерно из тощих колосьев. Люди сидели по домам, в ужасе ожидая решения своей судьбы. Они покорно отдали все, что только могли отдать, за обещание с-сох-х-хранить ж-жизнь на время. – Мортис-ссс ж-ждет, – шипел голос. Мертвые воины поднимались и строились, готовые двигаться дальше. Серые жухлые лица, как засохшие комья прошлогодней листвы, тусклые нагрудники, драные рукава колетов, покрытая плесенью кожа ботфортов. Мимо проскользнули белыми сгустками тумана призраки. Прошествовала Баньши – белолицая дама в роскошном бело-сером платье. Вот уж в чьем наряде нет ни капли живой краски! И вот у кого не стоит становиться на пути! Огромная армия, повинуясь голосу мертвой богини, поднималась и отправлялась в поход. Пыль, поднятая тысячами ног, застилала еще низкое солнце, и все вокруг становилось окончательно серым. Они шли так день за днем. День за днем под шипение Прушина, под крики стервятников, под стоны умирающих. Иногда Дарган ничего не слышал, кроме невнятного шепота. Он шел за всеми – для низшей нежити приказы бесплотной богини звучали отчетливо – своих мыслей в их головах не водилось со дня смерти. Даргану же приходилось делать вид, что он – как все. А это бывало порой ох как трудно! Командиры стояли поодаль, слушая, что говорит им глашатай Мортис Прушин, согласно кивали. Дарган остановился, прислушался. – Путь на с-с-север, – шипел Прушин. – До заката подойти к границе Империи… На миг перед глазами возникло некое подобие карты, и рука, когда-то изящная и полная красоты, а ныне всего лишь рука скелета, прочертила путь через пески Северной пустыни. Значит, понадобится вода. Дарган развернулся на каблуках и направился к колодцу. Здесь набирали фляги человек пять из отряда по-прежнему живущих. Магия смерти их не коснулась – они сами встали под знамена Мортис, охотно присягнули богине смерти. Здесь же стоял темный эльф из Шеглага. Он еще не приноровился к своему новому состоянию и постоянно закрывался ладонью в зеленой перчатке, как будто опасался, что солнце сожжет его узкое, красивое даже после смерти лицо. – Чего тебе? – спросил худой и жилистый парень – из тех, кто числился живым, потому что сердце его билось. Он походил на жердь, на которой алкмаарцы вывешивали черные и белые флажки по утрам, приветствуя духов усопших. В Алкмааре предки всегда предостерегали живущих потомков о грядущих опасностях. Но только не в этот раз. – Умыться, – бесцветным голосом ответил Дарган. – Отойди, от тебя с-с-смердит, – живой не слышал голос глашатая Прушина, но шипел точно так же. Дарган остался стоять. Парень-жердь лгал. Да, от прочей нежити смердит. Но от Даргана не исходил запах тления. Быть может, просто воняла грязная одежда. Никто не спорит, одежда грязна и воняет. Но не больше, чем у любого живого, забывшего в походе, что такое ванна с горячей водой. – Мне надо умыться, – повторил Дарган. – Не трогай его, – шепнул приятель тощего, отступая. – Одной Мортис известно, что может прийти в гнилую голову этому парню. Мортис прикажет – и он исполнит. Велит нас порвать на куски – порвет. – Но не по собственному желанию, – достаточно громко сказал тощий. Как они ошибаются, – усмехнулся Дарган. Правда, мысленно. Лицо его ничего не выражало. Бледно-серое, припорошенное пылью и пеплом, оно казалось вылепленным из воска. В последние дни было слишком много пепла, не помогал даже кусок шелковой ткани, которым он закрывал лицо, как это делали в Алкмааре, отправляясь в пустыню. Волосы, когда-то черные и блестящие, теперь сделались тускло-серыми. Лишь поблескивал золотом шнурок, стягивающий длинные пряди в хвост на затылке. Дарган взял деревянный ковшик, зачерпнул из ведра и плеснул себе в лицо, потом сделал пару глотков. Мертвый воин не должен пить, а Дарган пил. Правда, совсем немного – на день хватало одной кружки. Он вновь потянулся ковшиком к ведру. Обычно он старался оказаться у колодца или пруда, когда рядом не было никого из живых, на восставших мертвецов из рядовых не стоило обращать внимания: нежити нет дела до чьих-то странных привычек. Но сегодня такого случая не представилось. – Отойди, урод, – зашипел парень-жердь. – Ты испоганил воду своими гнилыми губами. Меч Даргана вылетел из ножен мгновенно. Отличная сталь, заточенная древней алкмаарской магией в час своего рождения. Один взмах, и клинок снес голову с плеч наглеца. Брызнула струей кровь, пятная грязно-серую одежду Даргана, которая когда-то была ослепительно белой. Обезглавленный труп рухнул возле колодца. Алая кровь, такая алая, что глазам было больно на нее смотреть, била из артерии струей. – Что это? – пробормотал приятель тощего. – Смерть, – отозвался Дарган. – Смерть без магии смерти. Люди попятились. Темный эльф тоже. Никто из них и не подумал защищаться. Если человек убит, значит, такова воля Мортис, – ни один из ее воинов не может сам по себе схватиться за меч. Так они полагали, трепеща, позабыв, что высшая нежить обладает и умом, и волей. Правда, Дарган не относился к высшим, и это многих сбивало с толку. Убийца беспрепятственно зачерпнул ковшиком воду и напился. Приятели тощего застыли от ужаса. Напившись, Дарган бросил ковшик за землю и направился к своему отряду. День начинался неудачно. Не то чтобы Дарган сожалел, что убил тощего. Он давно привык с равнодушием относиться к пролитой крови. Его не интересовало, сколько людей и от чего умирают вокруг – от удара меча и секиры, или магия смерти косит людей, чтобы Мортис могла поднять их вновь и влить свежую нежить в свои войска. Тощий умер от меча – безголовому уже не подняться, он будет просто лежать в серых песках, обретя недоступный для прочих покой. Что ж о нем сожалеть? Просто не стоило привлекать к себе внимания. Только и всего. Дарган снял с пояса шелковый платок и вытер клинок. Заскорузлая ткань, темная от пропитавшей ее крови, на миг окрасилась алым, чтобы тут же померкнуть. Он пристроился к своему отряду последним. Он – единственный из них, кто слышал голос Мортис невнятно, как слышит приказы безмясой высшая нежить. Командиры, не в силах разобрать слова богини смерти, обращались к Прушину. Но глашатай Мортис никогда не сообщал волю богини простому солдату. Иногда Даргану казалось, что его попросту не замечают, ни рядовые мертвые воины, ни их командиры, однако, стоило ему попытаться повернуть назад, как его тут же окликали. В такие моменты он становился видимым – как будто на общем сером фоне он один проступал цветовым пятном. Сейчас Дарган шел вместе с рядовыми, как приказано было: на север. Шагал со всеми, но не в ногу. Остальные маршировали исправно – Мортис контролировала каждый их шаг. – Левой! Левой! – Мертвые воины вздымали пыль на дорогах Алкмаара, направляясь к границе с Империей. Две недели назад в Альзонии в главном арсенале они экипировались: металлические кирасы, длинные мечи и щиты. Только шлемы почему-то не взяли. Быть может, стальной шлем мешает слушать приказы Мортис? Там же, в арсенале, они оставили прежние одежды и натянули положенные пехотинцам колеты, кожаные штаны и ботфорты. Но Дарган так и остался в своих белых одеждах из шелка. И доспехи сохранил фамильные – пластинчатый нагрудник с многочисленными шнурками, шлем с назатыльником, украшенный алыми перьями, не захотел иного меча взамен отцовского, полученного в наследство. Только толстый серый плащ, который защищает в пустыне от холода по ночам, прихватил Дарган на военном складе в столице. Пусть тепло мертвецам уже ни к чему, но такой плащ сбережет тело от стервятников, дождей и снега. А на севере, в землях Горных Кланов, дождь и снег – частые гости. Что касается стервятников, то они летели за армией Мортис тучей. * * * – С-пешите! – шипит Прушин, передавая приказы бесплотной богини. – Мортис-с жаждет отомс-стить! Уже несколько часов подряд шаркают сотни ног, поднимая клубы пыли. Глаза Даргана режет, будто в них насыпали по горсти песка. Песок повсюду. В этих землях и прежде мало что росло, а сейчас не осталось ни единого побега, ни одного дерева или куста в округе. Даже сам песок из желтого сделался серым. Тысячи смердящих мертвецов – это сила. В армии нежити все скалят зубы, но никто не смеется. – Побереги-с-сь! Мимо черной тенью проносится рыцарь смерти. Шлем снят с головы всадника, закинут за спину на ремне, гремит, ударяясь о вороненые доспехи. Черные волосы стянуты серебряным шнурком и веют по ветру. Белое восковое лицо, в презрительной усмешке изогнуты губы. Гремят доспехи коня и гремят удила, надетые на костяные бивни, вспыхивает пламя вокруг копыт. Не касается пыльной земли копытами конь – летит по воздуху, быстр и неостановим. Подгоняет всадника голос Прушина. Едва успевает увернуться от грозного скакуна человек в грязном плаще. Но, увернувшись, теряет равновесие и падает в пыль. – Вот же тварь, – бормочет, вставая. – Совсем мальчишка, а командует целой сотней. Дарган провожает рыцаря смерти взглядом. Он не может ошибиться. Это Зитаар! Дарган делает шаг вослед умчавшемуся всаднику и, скрипнув зубами, следит, как огненные всполохи удаляются, скользя над серой землей. Год назад Дарган сделался смертельным врагом этого человека. Год и целую жизнь тому назад. Глава 2 – Деревья не распускаются, – сказала Лиин, глядя на розовые бутоны вишни. Четыре больших дерева, росших по углам двора, давно уже покрылись бутонами, будто окутались розовой дымкой. Но дымка так и не перешла в кипение цвета. Когда вишня распускается, лепестки у нее нежно-розового цвета, а потом день ото дня они становятся все алее – будто набухают кровью. В день, когда цветы опадают, вся земля Алкмаара становится алой – мостовые из коричневых плиток, черепичные крыши домов, аккуратно постриженные кустики остролиста, все как будто дымится свежей кровью. Дарган протянул руку и коснулся бутона. Лепестки тут же посыпались на камни. Розовые снаружи, изнутри они были тронуты неприятной желтизной, а у основания сделались коричнево-серыми. Быть может, южный ветер со Стеклянной пустоши принес убийственное дыхание раскаленной наковальни пустыни? Но нет, время дуть южным знойным ветрам еще не настало. Шел месяц цветения вишни, месяц западного ветра, несущего дожди с Горгового моря и дыхание весны в земли Алкмаара. – Клянусь всеми духами предков, – мне это не нравится, – прошептал Дарган. Он потянулся к следующему цветку. – Не надо! – схватила его за руку Лиин. – Почему? – Пусть будут такими. Пусть… – она смутилась. – Хотя бы до вечера. Деревянные, покрытые лаком столешницы уже уложили на каменные столбики сада так, что они образовали один большой стол – от ворот учтивости до самого порога. В доме накроют еще один маленький стол, где расположатся самые уважаемые гости. Лиин была уже в розовой накидке – по цвету точь-в-точь такой же, как бутоны все еще не распустившейся вишни. Тонкий золотой кант шел по краю ткани – для свадьбы невеста выбрала самую скромную накидку. С утра девушка надела ее для обряда, чтобы призвать умерших предков на свадьбу, но так и не сняла, явилась в свадебном уборе на совместное чаепитие двух семей. Досадная оплошность. Алкмаарцы всегда и во всем соблюдают условность обрядов. Нарушение древних обычаев причиняет их душам страдания, а духов предков охватывает тоска, похожая на боль. Если Лиин забыла о том, что должна была снять накидку, значит, не покой, а тревога и страх царили в душе невесты. – Предки отозвались? – спросил Дарган. – Отозвались, кажется… – Может быть, они против нашей свадьбы? – спросил жених, мрачнея. – Нет, ну что ты! – Лиин предостерегающе вскинула руку. – Я спрашивала глашатая – они согласны. Если живущий не уверен, что правильно слышит голоса предков, то вынужден обратиться к глашатаю. Тот верно истолкует слабые голоса ушедших, не томя их души коварными вопросами. В таких вопросах ошибки быть не должно: месть мертвых – страшная месть. И все же Дарган нахмурился еще больше. То, что перед свадьбой души предков не захотели разговаривать с невестой – плохой знак. Самое время вспомнить, что дом Зитаара состоит в родстве с великим домом короля-жреца Ашгана – самого могущественного чародея Алкмаара. А дом Тагана, к которому принадлежал Дарган – отнюдь не самый уважаемый клан, проживающий на оазисе близ Фундхеры, не провинциалам тягаться со столичными колдунами. Кто знает, не Ашган ли наслал это бедствие, мстя за обиду племянника? О, да, Ашган мог бы… Вполне. Но в этом случае предки поведали бы Даргану о грядущей мести. Предки молчали. И это пугало больше всего. – Клянусь гнилыми топями, беда бродит рядом, коварная, как пустынный мираж, – прошептал Дарган. – Чего ты боишься? – Лиин вымученно улыбнулась. – Мы же не можем отменить церемонию? Дарган кивнул. Разумеется, нет. Даже если бы все предки в один голос завопили: «Откажись!», он бы все равно не отступился от Лиин. К тому же он уверен, что предки были вовсе не против их свадьбы. Другое тревожило ушедших, духи умерших хотели предупредить молодых о чем-то опасном, но о чем – так и не поведали. Что же за сила такая, сумевшая запечатать уста мертвых!? И не Зитаара боятся предки – кого-то другого. Но кого?.. * * * Зитаар из дома Ашгана сватался к Лиин дважды. В первый раз еще год назад и повторно – зимой, накануне месяца перемены одежды. Оба раза Лиин ему отказала. Категорически, без колебаний и без всяких объяснений. Лиин была сиротой, но сиротой из богатого и знатного дома. Ее дед одно время даже соперничал с Ашганом, а его сыновья, дядья Лиин, обращались с любым человеком не из их клана с таким небрежением, будто уже сделались королями южных земель, и все остальные произнесли им вассальную клятву. Да и немудрено: дом Вегиан не только ссужал владельцев караванов звонкой монетой, но и давал им в охрану своих колдунов. Путь в земли Ништру через Авлаарские горы неблизкий и опасный, зато чудесные пряности, перец, черный и белый, мускатный орех, имбирь, что везли через пустыню караваны дома Вегиан, ценилось в Империи на вес золота. Да и местные аристократы в Альзонии не меньше пряностей обожали диковинки тех земель. Ручные обезьянки, говорящие попугаи, драгоценная древесина, черная, как ночное небо, или алая, как кровь, с каждым годом все эти роскошества стоили все дороже. Неудивительно, что в сокровищнице клана в начале весны непременно ставили новый окованной железом сундук для золотых монет. Как сирота, Лиин распоряжалась собственной судьбой сама и только к голосу предков обязана была прислушиваться, выбирая дорогу в грядущем. Какой бы выбор она ни сделала, дед обещал ей приданое – три горсти драгоценного розового жемчуга, сто локтей горящего как солнце шелка, а золота столько, сколько сможет унести ее будущий супруг. На первое же предложение Зитаара она ответила «нет», даже не воззвав к предкам. В тот год в первый месяц весны вишни еще не начали цвести, и маги исправляли календарь, вычисляя верные даты, когда на священных деревьях должны появиться первые бутоны. Лиин видела уже шестнадцать цветений, а грядущее было семнадцатым – самый подходящий возраст для невесты. Зитаар считался лучшим женихом столицы. Да что там столицы – во всех землях Алкмаара он был самым завидным женихом. Правда, юноша на тот момент был не слишком богат, третий сын в семье мог рассчитывать только на могущество дома. Но духи предков оказались щедры, когда склонились над его колыбелью. Зитаару даровали высокий рост, крепкие руки и смелое сердце. Вот только взгляд его духи позабыли снабдить живым блеском. Так что глаза, отражавшие свет души, получились холодными, как сталь. Такой зябкий зимний свет на клинке прочнейшей закалки радует сердце воина, но не может согреть душу юной девушки. Это взгляд человека, который не знает ни пощады, ни снисхождения. Взгляд человека, который больше похож на остро отточенный меч. В походе он будет надежным и гибким и всегда исполнит приказ, у костра уступит место старшему, но не потеснится ради раненого товарища. Зитаар выбрал в невесты Лиин лишь потому, что о ее красоте непрестанно сплетничали в каждом доме столицы. И еще говорили о неприступности – будто бы она уже два года отвергает всех женихов, кто бы к ней ни посватался. «Но уж мне-то она не осмелится отказать», – решил Зитаар. Он и десятком слов с ней не перемолвился, даже не купил в подарок зеленого говорящего попугая из джунглей Ништру или какую другую безделку. Просто пришел в дом Вегиан и сказал кратко и твердо: – Ты будешь моей. Она же точно так же кратко и твердо ответила ему: – Никогда. Этот отказ Зитаара разозлил, но весьма позабавил деда Лиин, главу дома Вегиан, пожилого мага, способного разговаривать еще с первыми предками. И когда на другой день король-жрец Ашган лично явился в дом Вегиан, повелителю Алкмаара было сказано, что Ашган не смеет в данном случае давать советы, что предки подарили Лиин свободный выбор. И, если девушка говорит «нет», то предки ее «нет» одобряют. Спор и ругань ни к чему не привели. Глава клана Вегиан не хотел родниться с магом Ашганом, видя в этом лишь одну невыгоду для себя и грядущий закат и поражение своего рода – так предсказали предки, и Вегиан им верил. Все дамы клана горячо поддерживали Лиин – одни из зависти, радуясь, что глупышка отказала такому блестящему жениху, другие – из чувств более дружеских – понимая, что рядом с Зиитаром Лиин будет несчастна, и жар сердца не могут заменить надменность и гордыня. А на другой день, после того как Лиин отказала Зитаару, в столицу приехал Дарган. После смерти отца он искал покровительства могущественной родни в Альзонии. Незваным явился он в дом Вегиан, и первым, кого повстречал в этом доме, была Лиин. Увидев девушку, Дарган тут же спросил, не обещана ли она кому, не готовит ли накидку невесты? Лиин засмеялась: – Никому не обещана, никому не давала слова. Предки вернули мне свободу. Буду виться мотыльком – никто не поймает. Едва раздался ее голос, как задрожал медальон, что висел у Даргана на груди под одеждой. Но в тот день юный провинциал лишь смиренно просил дать ему приют под кровом могущественного дома. И только взгляд его, который время от времени встречался с взглядом Лиин, говорил более чем красноречиво. Глаза ее сияли той яркой веселой синевой неба в месяц цветения вишни. В первый миг, встретившись с девушкой взглядом, Дарган подумал, что синь эта соединяется магическим образом с синевой ее платья, с узором из лазурита на карнизах залы, с блеском неба в окоеме стрельчатых окон. Ее блестевшие как шелк волосы, уложенные в простую, но изысканную прическу, золотились надо лбом и делались почти черными ближе к затылку. Но сзади у шеи два завитка – он увидел их, когда она обернулась, – оставались светлыми. Все вокруг мгновенно переменилось. Весь мир стал иным. Эта хрупкая девушка в полутемном прохладном зале приемов вдруг затмила все дворцы и чудеса Альзонии. Он готов был отныне смотреть только на нее, ничего вокруг не замечая. – Я тебя околдовала, – засмеялась Лиин и коснулась его груди там, где под плотной тканью колета невыносимо жег кожу фамильный медальон. * * * Впрочем, Дарган прибыл в столицу не просто любоваться королевским дворцом, который своим великолепием затмевал знаменитые храмы Империи, не бродить вокруг сада ста сосен или купаться в горячих источниках. Его путь лежал к Ашгану, верховному королю-жрецу, самому могущественному и искушенному магу Алкмаара. Получить аудиенцию у Ашгана было делом непростым, но духи предков (как – ведомо только им) убедили короля, что тот должен принять юного сына недавно умершего доблестного воина. Дворцовая лестница была облицована мрамором и насыщена магией – казалось, что сине-зеленые волны катятся наверх и ведут за собой посетителя в просторный зал со стрельчатыми окнами, такими высокими, что потолок казался недостижимым. Полосы золотого света ложились на мраморный пол, Дарган двигался, как в волшебном эльфийском лесу, в котором он никогда не бывал, но о чудесах которого много слышал. Стволы-колонны заслоняли солнце и отбрасывали фиолетовые тени от одной стены до другой. Из приемного зала широкая галерея шла в тронный зал короля. Здесь толпились придворные, ожидая, когда их соизволят позвать. Шорох шагов, громкий шепот, там и здесь вспышки магии, которые тут же гасли, натыкаясь на дворцовые барьеры, – суета дворца подавляла и подчиняла. Дарган остановился. Перед глазами все поплыло, как в тот день, когда отец в первый раз попытался научить его заклинанию, концентрирующему магию. Юноша прислонился спиной к ближайшей колонне. Ему казалось, что холодные равнодушные пальцы ощупывают его лицо и пытаются проникнуть внутрь. Он спешно прошептал охранное заклинание, и мерзкий холод неохотно отступил. Но не исчез, остался неподалеку караулить добычу, как хищный и опасный зверь. Дарган достал шелковый платок и отер лицо. Пальцы слегка дрожали. И немудрено – не каждый выдержит десятки магических уколов и останется на ногах, пусть это всего лишь проверка дара и силы магических амулетов. – Дарган из Тагены близ Фундхеры, – объявил церемониймейстер. – Король вас ждет, господин. Как во сне, миновал Дарган галерею под испытующими ледяными взглядами придворных и вступил в тронный зал. В глазах зарябило от золота и магического янтаря. Пол, опять же янтарный, отражал не хуже зеркал на стенах. – Слава вам, король-жрец, защитник Алкмаара, хранитель магического посоха, и слава вашим предкам! – Юноша поклонился Ашгану до полу, при этом едва не поскользнулся и не упал, но все же устоял на ногах. Отражения в зеркалах заплясали, передразнивая. – Знаю, знаю, о чем речь… – послышался тихий голос. Он тек, завораживая, как течет утренний холодный туман, заставляя даже самого выносливого путника невольно содрогнуться. И еще так течет предательский песок под ногами, исчезая в недрах ловушки-колодца и увлекая в бездонную яму свою жертву навсегда. Дарган продолжал смотреть в пол, не в силах поднять глаза на короля. – Речь о медальоне, который твои предки нарекли «Светом души». Ты носишь его под одеждой, получив в наследство, но не ведаешь, как придать ему силу. Это так? – Так… – едва слышно отозвался Дарган. Во рту его было сухо, как в песках Стеклянной пустоши. – Покажи мне его. Дарган снял с шеи медальон из белого золота на массивной цепочке и, приблизившись к трону великого мага, протянул Ашгану. Только теперь он взглянул на короля-жреца. Лицо под золотым обручем короны было недвижно-равнодушным. Тонкий нос, тонкие губы в ниточку, прищуренные глаза. Что в них – не разобрать. Просто тьма – как будто нет ни радужки, ни белков, одни лишь расширенные зрачки, способные впитать в себя все – даже чужую душу. Темно-коричневые одежды, густо затканные золотом, неудобные и тяжелые, как рыцарские доспехи, едва позволяли Ашгану двигаться. В складках окаменевшей ткани Дарган заметил рукоять меча – даже на расстоянии он ощутил, что она заряжена боевой магией. Что вполне логично – политика – это та же война. А где же его знаменитый посох? Ах, вот он, в пальцах правой руки, почти скрыт тяжелыми складками. – Неплохая работа, несомненно, эльфийская, – проговорил Ашган и после недолгого раздумья дотронулся до талисмана. Ловкие пальцы вплелись в звенья цепочки, талисман закрутился так, что отблески ударили во все стороны, отразились в зеркалах, вспыхнули в позолоте панелей. – Отец говорил, что сам бог эльфов Галлеан… – пробормотал Дарган. Король несколько раз кивнул: – Слова правдивы, это божественная работа. Но запомни, юный Дарган, бог эльфов подарил твоему роду только форму. Это много и одновременно мало. Возьми его, – Ашган сделал небрежный, едва приметный жест, и медальон вновь очутился на ладони юноши. – О чем вы, мой король? – Сам посуди. Если бы это был сильный, заряженный магией артефакт, разве смог бы я взять его в руки и не обжечь пальцы? Но я взял его и ощутил легкий жар – и только. Магия Галлеана хорошо защищает божественный дар от чужого вторжения. Даже я не могу завладеть этим медальоном силой или оставить против твоей воли у себя… Но не более того. Этот медальон не опасен и не силен. Во всяком случае, не так, как хотелось бы. Твой артефакт еще надо наполнить. – Чем? – Как его называют в твоем доме? – Но вы же… Простите… «Свет души». – Вот именно. Тогда зачем ты меня спрашиваешь о том, что и так тебе известно: именно живую душу и надобно в него вдохнуть. Иначе медальон так и останется красивой эльфийской безделкой. Дарган вспыхнул, оскорбленный. Он хотел крикнуть, что медальон отец берег как зеницу ока. Но что-то заставило его промолчать, лишь плотно стиснуть зубы. – Отец твой, и твой дед, и прадед, все-все… – вновь потек холодным туманом голос Ашгана, – берегли эльфийскую скорлупку, но никто не осмелился оставить в нем душу, навсегда запечатать ее в изящной темнице, чтобы дать силу новому артефакту и могущество своему роду. Вот причина, почему твой род, Дарган, не имеет собственной магии, почему вы принуждены подбирать крохи со стола дома Таг. Потому ваш маленький оазис Тагения приписан к Фундхере и даже не обозначен на карте в тронном зале. Пустая скорлупа, пусть даже эльфийской работы, даже божественной работы, мало что значит в Алкмааре. Даже рукоять твоего боевого меча заряжена так слабо, что стража не нашла нужным отобрать оружие, когда ты входил в зал приемов. Что если тебе придется биться? В сражении или на поединке? – Тек, обволакивая и не давая двигаться, голос Ашгана. – Тебе придется полагаться лишь на такую малость, как умение фехтовальщика. Хорошо ли ты владеешь мечом, юноша? – Отец научил меня… Да поможет мне его дух… – Да поможет, – отозвался Ашган. Дарган повернулся на каблуках и, печатая шаг, устремился вон из тронного зала. Связанные на затылке ремешком волосы растрепались и упали на лицо. Дарган был в ярости – хуже всего было то, что Ашган говорил правду. Когда отец перед смертью передал Даргану медальон, то уже с трудом выговаривая слова, прошептал: «Береги этот дар Галлеана, береги „Свет души“. Я бы хотел, но не могу…» В тот миг юноша не понял, что пытался сказать отец, о чем сожалел. Теперь ему открылся смысл незаконченной фразы. Умирающий хотел бы дать силу талисману, да не решился… Не осмелился поместить в эльфийский медальон свою отлетавшую душу и тем самым наполнить подарок Галлеана магической силой. В миг своей смерти отец мог бы сделать Даргана могущественным магом – но даже смелый воин не решился на вечное заточение ради единственного сына. – Эй, деревенщина, куда так торопишься! – окликнул юношу насмешливый голос. Дарган остановился, будто натолкнулся на каменную стену. Медленно повернулся. Перед ним стоял молодой человек в дорогой одежде – тот же коричневый цвет, что и в наряде Ашгана, только золота меньше. Но рукоять меча заряжена магией так, что вокруг гарды вились синие огненные змейки. Лицо насмешника с густыми черными бровями, орлиным носом и надменным ртом было покрыто темным загаром – но то был не загар крестьянина или купца, загар путешественника или воина покрывал щеки человека, который немало времени провел на Эльфийской границе Алкмаара или на побережье, сражаясь с мерфолками. – Я был принят верховным жрецом Ашганом по просьбе духа моего отца, – сухо ответил Дарган. – Но с кем, во имя предков, я говорю? – А-а-а, все понятно, дядюшка все же удостоил тебя чести быть принятым… что ж, он всегда милостив к провинциалам. А говоришь ты, мальчик, с господином Зитааром. – А ты говоришь с господином Дарганом, – ему в тон отвечал южанин. – Господин Дарган… ну надо же… уж не хочешь ли ты сказать, что близок к артефакту своего дома настолько, чтобы именоваться господином? – У меня личный талисман, так что ни у кого я не должен выпрашивать милость. Дарган начал злиться – прежде всего, на себя за то, что так легко пошел на поводу и вступил в нелепую унизительную перепалку, ну и еще – на этого парня, который вел себя как наглая обезьянка из джунглей Ништру. Кажется, утверждение, что Дарган обладает магическим артефактом, на миг смутило задиру. Но Зитаар не привык проигрывать сражения – даже словесные. – Это не тот ли булыжник, что болтается у тебя на шее? – насмешливо спросил Зитаар. Вновь надевая цепочку, Дарган позабыл спрятать талисман под одежду и выставил «Свет души» напоказ. Какая оплошность! – Это дар самого Галлеана! – Дарган спешно убрал медальон под колет и рубашку. – Никогда не слышал, чтобы у дома Таган имелся какой-то особый талисман. – Не нашего клана, а нашей семьи. Мой отец получил его от своего отца, тот от своего… Этот медальон передается только старшему сыну. – Ну и чем же он такой особенный, можно узнать? – Это «Свет души». Он может воскресить человека. – Вранье! Воскресить никто и никого не может. Даже богиня жизни Солониэль не смогла воскресить своего мужа Галлеана. А Галлеан был богом эльфов. Уж если богам листогрызов не под силу победить смерть, то как твой дурацкий булыжник может вернуть тебе жизнь… – А как же воскрешающие храмы Империи? – Уж не воображаешь ли ты, что носишь на груди целый храм? – надменно рассмеялся Зитаар. В этот миг Дарган почувствовал жжение, что исходило от медальона. Ашган слишком уж принизил эльфийскую магию, – даже не наполненный, магический сосуд обладал изрядной силой, питаясь эмоциями владельца – его яростью, злостью, ненавистью. Или любовью. Дарган тут же вспомнил про Лиин – и почувствовал, что жар, идущий от медальона, мгновенно усилился. «Свет души, сила предков!» – прошептал Дарган простейшее заклинание и коснулся рукояти меча – тут же весь жар перетек из медальона в рукоять – синие всполохи заплясали вокруг гарды его меча куда веселее, чем у Зитаара. Это маленькое представление заставило племянника Ашгана отступить на шаг. – Магии у твоего артефакта хватит разве что на один удар, – заметил он уже без прежней надменности. – Разве этого мало, возлюбленный духами предков Зитаар? – насмешливо спросил Дарган. И все же в тот миг он пожалел, что отец не решился пожертвовать своей душой, дабы одарить сына великой силой. * * * На другой день ранним утром Дарган повстречал Лиин на открытой галерее дома. Маленький внутренний сад с фонтаном был весь розовый в кипени цвета. Слуги выносили столики и ковры в сад, чтобы господа могли провести этот день под пологом прекрасных деревьев. Шепотом сетовали: жаль, что в этом году в доме не сыграют свадьбы, и бросали косые взгляды на Лиин: семнадцатое цветение вишни для невесты считалось счастливым. Но девушка не обращала ровно никакого внимания на дерзких прислужников. – Подле тебя осталось еще место на ковре, Лиин? – спросил Дарган, замирая от сладкого ужаса, и медальон, спрятанный под рубашкой на груди, обжег кожу. – Одно. По левую руку от меня, – улыбнулась Лиин. Ее улыбка была сильней любой магии – так показалось в тот момент Даргану. Она сама была магией, наполняющей медальон. Той магией, что пронизывает розовое кипенье вишневых деревьев, поет жаворонком в вышине, щелкает соловьем в кустах сирени на закате и окрашивает этот закат бесценным золотом и пурпуром. – Я могу его занять? – Он сам не ведал, как набрался такой смелости. И голос его неожиданно захрипел, как флейта в руках неумелого музыканта. – Ты этого хочешь? – Она знала силу своей магии – в этом сомневаться не приходилось. – Я жажду этого, как жаждет глотка воды тот, кто провел весь день в пустыне близ Стеклянной пустоши. Она засмеялась: – Ты скор говорить, Дарган. А я… Она не закончила фразу, помрачнела. И весь мир тут же померк вместе с ее улыбкой. Надвигалась буря, хотя небо оставалось по-прежнему синим. В галерее загрохотали подкованные медью каблуки. Дарган обернулся и увидел Зитаара. Тот шел по галерее, будто на бой, полы его длинного камзола развевались, рука в кожаной перчатке лежала на пылающей синим рукояти меча. – Место в саду рядом с Лиин мое! – выкрикнул Зитаар, никого не приветствуя. – Ни я, ни духи моих предков ничего тебе не обещали, Зитаар, – ответила девушка сухо – как будто швырнуло в лицо Зитаару горсть песка. – Она ничего тебе не обещала! – воскликнул Дарган, и медальон на его груди вспыхнул так, что свет пробился сквозь плотную ткань и рубашки, и колета. – Ты поклялась никому не давать обещание до следующей весны… – заявил отвергнутый жених. Он подошел к Даргану почти вплотную. – Ты лжешь! – воскликнула Лиин, и краска гнева залила ее лицо, делая его еще прекраснее. – Не было таких слов и таких обещаний. Я лишь посетовала, что этой весной нет рядом со мной никого, кому я бы могла обещать свою руку, и уже вряд ли появится до будущей весны. Ты извратил мои слова, Зитаар! Если ты не понимаешь намеков, скажу прямо: очень хорошо, что я не оставила тебе места в нашем саду. Лепестки нашей вишни пролетят мимо тебя, и ты не вдохнешь ее аромат. – Тогда и он не вдохнет! Зитаар выхватил меч и ударил клинком по ножнам меча Даргана. Вызов на поединок! Магия клинков мгновенно заключила меж собой договор. Слуги в саду, застыв, наблюдали, что творится на галерее. И едва клинок Зитаара коснулся ножен Дарганова меча, как розовые лепестки вишни стаей обезумевших бабочек хлынули на галерею. А слуги повалились на колени и закрыли головы руками. – Неужели ты думаешь, что твоя дерзость заставит меня полюбить? – спросила Лиин. – Конечно! И еще я точно знаю: моя победа заставит тебя презирать этого песчаного червя! – Зитаар хотел ткнуть пальцем в грудь Даргана, но тот перехватил его руку. – Завтра утром… – сказал юноша. – Я бы предпочел сегодня. Но хорошо, подожду до утра. А утром я тебя убью. Души, покинувшие тела на рассвете, не умеют мстить. Глава 3 – Прр-и-ивалл с-сейчас… – прошипел голос. Дарган остановился. Простые воины опустились на песок и застыли. Издали их легко принять за обычных мертвецов: когда они лежат на земле, то лежат не шелохнувшись, ни рука, ни нога не дрогнет, грудь не вздымается, губы недвижны. Армия Мортис остановилась. Пока живые едят и пьют, чистят оружие или спят, богиня смерти заряжает тела бывших алкмаарцев своей энергией. Впрочем, оружие нежить тоже иногда чистит, но это занятие бесполезное – в их руках сталь ржавеет, а ткань и кожа истлевают и покрываются плесенью. В небе над армией Мортис висят стервятники, неотступно следуя за войском мертвецов. Стоит только нежити остановиться, как птицы тут же пикируют вниз. Стаей накидываются на кого-то из мертвых и пытаются вырвать из тела куски плоти. Инстинкт обманывает птиц: запах говорит, что тела мертвы, и они верят запаху и не верят глазам – многие птицы расплачиваются жизнью за этот обман. Другим пернатым везет больше – им удается выхватить из руки или ноги кусок гниющего мяса и тут же взмыть в небо. Но сколько бы стервятников ни убивали воины нежити, птиц не становится меньше – они неотступно следуют за армией Мортис. Посему, чтобы защититься от падальщиков, особенно во время привала, приходится выставлять караулы. Случается, что у лежащих воинов птицы выклевывают глаза, а иногда попросту обрывают плоть до костей. Поначалу Дарган не понимал, откуда в армии Мортис берутся бойцы-скелеты – потом, наконец, сообразил. Командиры утверждают, что воины-скелеты – это самые крутые вояки, избранники Мортис. Но Дарган подозревает, что эти еще способные двигаться голые кости, – просто лентяи, позабывшие выставить караул. На север в этих местах практически не отправляют купеческие караваны, главный торговый путь пролегает по Альзону. Вернее, пролегал. Чума истребила торговлю вместе с торговцами. Но совсем недавно по водам могучей реки везли из столицы товары, и дальше – Горговым морем отправляли в земли Империи. Везли фимиам и розовое масло, шелк и сушеные финики, а с берегов Мертвого моря – зеленую и желтую соль, без которой ни одно блюдо не сочтут изысканным. Но чаше всего за море отправляли чеканную посуду, нефрит и яшму – без них в Империи не украсить ни один алтарь. На север же еще много лет назад алкмаарцы проложили две мощеные дороги, чтобы снабжать гарнизоны нескольких крепостей на границе. Если кто и отправлялся этим путем, кроме солдат да маркитантов, то это мелкие начинающие торговцы, готовые рисковать жизнью на грошовую прибыль. Да еще раз или два в год двигались туда и обратно королевские караваны под охраной стрелков и военных магов – эти проходили по договору через имперские владения в земли Горных Кланов – везли алкмаарские диковинки и ткани, пряности и чернослив в обмен на драгоценные камни и стальные изделия гномов. – Граница с-с-скоро… А что там на границе? Только крепости. Свои и чужие. Крепости, которые придется брать штурмом. Нежить по приказу Мортис пойдет в атаку, не колеблясь. А Дарган? Нет, страха он не испытывал. Но и желания убивать во имя Мортис – тоже. Да, хуже нет, чем сделать что-то наполовину. Например – умереть не до конца. * * * Если Алкмаар построил на границе несколько крепостей там, где имелись глубокие колодцы, то имперцы, которые терпеть не могли пустынь, на своих землях близ границы возвели лишь каменные наблюдательные башни – их покрытые синей черепицей крыши увидеть можно было издалека. На службу в эти места обычно отправляли людей подозрительных. Еретики, грабители и дебоширы в форме имперских стрелков мало отличались от тех, кто форму не носил. Единственное, что совершали они исправно, так это обирали редких путников на дорогах, делая скудную торговлю еще более скудной. На серьезное дело сомнительные служаки вряд ли годились: небольшой патрульный отряд, лениво трусивший вдоль высохшего русла реки, едва завидел огромное войско, тут же припустил во всю прыть в сторону ближайшей сторожевой башни. Бравых пограничников никто не преследовал – нежить пока еще не получила приказ вторгнуться в имперские земли. Но пограничники прекрасно могли рассмотреть с высоты своих башен, что за сила на них надвигается. Так что те, у кого последние мозги не растворились в парах крепких алкмаарских вин, немедленно кинулись седлать коней и помчались во всю прыть на север. Вдали, на северо-востоке, чем-то схожие с синими крышами имперских башен, вставали хребты Фальген Хейма – горная граница между имперскими владениями и землями эльфов, где-то в глубине которых лежал таинственный Вечный лес. Но вряд ли кто-то в армии Мортис склонен был любоваться красотами горных вершин в этот час, впрочем, как и в любой другой. Был приказ безмясой богини – захватить пограничную алкмаарскую крепость, и вся армия двинулась к стенам твердыни, разливаясь серым потоком по окружающим крепость дюнам. * * * Ударил сигнальный колокол в цитадели, а следом пронесся стон ужаса. Солдаты гарнизона, ремесленники, женщины, дети, торговцы и просто бродяги – все в этот миг оказались на стенах. Окаменев, смотрели они вниз – туда, где армия нежити ползла по песку, с высоты крепостных башен казалось, что невидимый ветер гонит сухую листву, сметая ее к стенам. Комендант, которому уже донесли об ужасной напасти, нарочито медленно поднимался наверх, на смотровую башню, сознавая, что от этой силы у него нет настоящей защиты. Когда старый капитан оказался на верхней площадке башни, первые ходячие мертвецы уже подошли к воротам. Какими низенькими и жалкими показались в тот миг коменданту сложенные из песчаника стены! Какими тонкими почудились ворота из досок каменного дуба, обшитые медью! Каким мелким – ров, лишенный в это время года воды. Смерть в сотнях и тысячах обличий устремилась к стенам, и в этот момент самые смелые защитники утратили мужество. И немудрено: на ходячих мертвецах болтались металлические нагрудники алкмаарцев, знакомая красная форма альзонских полков, мечи, щиты – все было родное, все – кроме лиц, ибо лиц как таковых уже не было, на защитников крепости скалились черепа, обтянутые гниющей кожей. – Открыть ворота! – раздался голос глашатая Мортис Прушина. – Убирайтесь! – прохрипел капитан и до боли в суставах стиснул рукоять меча. Он уже ни на что не надеялся, ибо всякая надежда его мгновенно оставила. Он просто не мог открыть ворота перед этой чудовищной армией. К тому же он все же пытался себя убедить, что цитадель внутри крепости, которую за всю историю Алкмаара ни разу никому не удалось взять, сможет уцелеть. И комендант приказал срочно уводить туда всех, кто не может держать оружие, прежде всего женщин и детей. Хотя насмешливый шипящий голос нашептывал в уши: «Безнадежно». – Смолу приготовить… камни… стрелометы зарядить, – распоряжался комендант, заглушая смертельный ужас, от которого каменело сердце. – Открой ворота! – вновь и вновь шипел Прушин. – И ты с-с-сохранишь жизнь. Твои воины дадут присягу Мортис-с-с, твои женщины могут остаться в крепости. Комендант не отвечал. Боялся, что, ответив, выдаст свой страх. Приходя в ярость от своего бессилия, он смотрел, как жуткая армия замыкает кольцо вокруг города, как мчатся на черных конях с горящими копытами рыцари смерти. Вот ползет виверна, готовая излить фонтан яда по приказу Мортис. Капитан стражи со стены швырнул в нее дротик. Виверна встала на задние лапы, будто пыталась достать до балкона привратной башни, расправила кожистый зеленый воротник и плюнула ядом. Плюнула и опрокинулась на спину. А на стене люди выли от боли и корчились, умирая. Увы, перед Мортис алкмаарцы оказались теперь беззащитны – бесплотная богиня украла их тайную магию, которой они так искусно владели. Духи предков больше не откликались на зов, и артефакты утратили силу. Источник магии в центре крепости уже много дней как иссяк, сила внезапно ушла из него, как уходит вода из колодца в пустыне. Теперь алкмаарцы могли лишь смотреть, как мертвые воины подносят один камень за другим, устраивая нечто вроде пьедестала, и по этим камням всходит на вершину насыпи женщина в бело-серых одеждах. Ее мертвое лицо обернулось в сторону города, белые мертвые глаза уставились на живых защитников. – Баньши… Да помогут нам души предков, – прошептал комендант, позабыв, что духи предков больше не откликаются на зов. Баньши раскрыла рот, крикнула пронзительно, затем дохнула – и густое облако магического тумана потекло в сторону непокорной крепости. В последний момент люди стали прыгать со стен, ломая руки и ноги. – Мы согласны служить, согласны… – кричали они, скатываясь по земляному валу, и бежали или ползли в расположение нежити. От паралича магического тумана им удалось ускользнуть, но и только. Беглецов встречали мечи мертвых воинов. А на стенах все замерли, не в силах даже моргать, жаркий воздух обжигал распахнутые глаза, слезы текли по щекам парализованных. И пока защитники стояли недвижно, мертвые воины, как огромные пауки, карабкались по стенам наверх. Всего несколько минут потребовалось, чтобы мертвецы оказались внутри и, никем не остановленные, открыли ворота. А защитники все так же, окаменев, стояли на стенах, не способные поднять руку с мечом, чтобы отразить удар, но при этом отчетливо понимая, что происходит и какая участь ждет их самих и их близких. Это были самые ужасные минуты их жизни – мгновения, когда они беспомощно наблюдали, как разливается серая масса нежити по внутренним дворам крепости, как мчатся наверх на стены по каменным лестницам мертвецы. Но при этом они продолжали стоять не шелохнувшись, лишь обливались потом, и, как в ночном кошмаре, покорно ждали ударов в живот, сердце, шею. Самые ужасные последние минуты. – Убить всех! – приказала Мортис. Пока на стенах, как скот, резали защитников крепости, зомби подтащили таран с медной бараньей башкой на конце и принялись бить в ворота цитадели. Каждый удар отдавался эхом. Внутри была тишина: парализованные женщины и дети не могли даже кричать от ужаса. Беспомощные, они ждали, когда таран разобьет казавшиеся несокрушимыми ворота. Раз за разом бил медный баран в ворота, и жуткий набат разносился по крепости, где больше не осталось живых. Наконец огромная доска из каменного дуба треснула вдоль. Секиры и топоры завершили дело. В тот миг, когда ворота пали, кончилось действие магии, и те, кто укрылся внутри, разом закричали от ужаса. Обезумев, они полезли друг на друга, топча слабых и расталкивая немощных, по головам пытаясь добраться до крошечных окошек под потолком, хотя никто в те щели пролезть бы не смог – разве что годовалый младенец, и только. Кому-то удалось вскарабкаться по камням и уцепиться за выступ подоконника, но большинство срывалось и падало вниз – чтобы быть тут же пронзенным мечами нежити. Под конец, не в силах держаться, упали, наконец, и те, кто сумел дотянуться до окошек, но вылезти наружу так и не смог. Дарган вошел в крепость в числе последних. Трупы лежали повсюду – женщины, дети, старики, рядом с ними воины, упавшие со стен и залившие своей кровью мостовые. Он смотрел на все это с равнодушием – мертвый на мертвых. Только медальон на груди под одеждой вдруг превратился в кусок льда и нестерпимо холодил даже холодную кожу. Дарган оказался у ворот цитадели, когда ее уже взяли, и из разлома в дверях устремился поток крови. Она текла, как течет вода в канале после весеннего ливня, пенясь и увлекая за собой мелкий мусор. Дарган остановился, и поток стал обтекать его, устремляясь дальше, к воротам крепости. Кровь мигом пропитала старые сапоги – завтра, когда она высохнет, сапоги задубеют. Дарган стоял, глядя на бурный поток, и не сразу заметил, что порой в переливах алых струй он видит отражение собственного лица. Или то был лик богини смерти Мортис? Глава 4 В доме Вегиан не хотели поединка. Прежде всего, не хотел дуэли сам глава клана, могущественный и надменный маг, дед Лиин. Родственники Даргана, пусть и провинциалы, проживали на обширном оазисе невдалеке от Фундхеры и были не так ничтожны и слабы, как могло показаться кому-то в столице, – немало земель и тучных пастбищ принадлежало этому клану. Юный Дарган явился гостем в доме Вег, и древний обычай гостеприимства требовал защищать того, кому предоставили кров. С другой стороны, гибель или ранение Зитаара могли вызвать гнев его дома и – что еще страшнее – гнев самого Ашгана, могущественного короля-жреца. Пусть дом Вег не стремился породниться с Ашганом, но и открыто враждовать они пока не хотели. Глава дома Вег стал просить у Зитаара не извинений, а всего лишь отказа от поединка, одного заклинания короля, которое расторгнет узы магии, успокоит ярость клинка. Старик Веган говорил убедительно и красиво, но у Зитаара голова пошла кругом, светлые как сталь глаза загорелись безумным гневом, и вместо слов примирения племянник короля выкрикнул слова проклятия, оскорбляя не только главу дома, но и его предков, и покинул дом Вег навсегда. Оскорблять предков в Алкмааре не дозволялось никому, сам король-жрец в таком случае ничего поделать уже не мог, и только кровь могла смыть оскорбление и успокоить разгневанных духов. Поединок был назначен. Даргану доносили, что Зитаар торжествует, уверенный в победе над молодым южанином. В день накануне поединка в доме Вег устроили торжественный обед. Рядом с главой дома сидели духи его деда и прадеда, а рядом с Дарганом – дух его отца. Но этот обед мало походил на обычные трапезы в обществе предков. Никто из живых ни о чем не спрашивал мертвых, не просил пророчеств, не пытались узнать будущее. Все молчали. Старый Веган не проронил ни слова. Молчал и Дарган. Но вечером юноша заперся в своей комнате, снял с себя пояс из нефритовых пластин, вновь застегнул золотую пряжку и положил пояс-кольцо в центре комнаты, сюда же он бросил несколько песчинок из родового склепа, а после зажег курильницу с благовониями. Сиреневый душистый дым, свиваясь кольцами, медленно потек вдоль замкнутого круга. Дух отца тут же возник в центре нефритового пластинчатого кольца. – Ты молчал во время обеда, что скажешь теперь, отец? Хватит ли магии в рукояти моего клинка, чтобы победить Зитаара? Ашган сказал, что мой талисман пуст, это лишь скорлупа, оболочка, безделка эльфов! – заговорил Дарган с неожиданной злобой. – Лучше скажи: что ты чувствуешь сам, мой мальчик? – Синий абрис колебался, но призрак говорил не размыкая губ, Даргану казалось, что слова просто звучат у него в голове. – «Свет души» питается моими эмоциями. Моим гневом и моей любовью, он жжет кожу, как раскаленный металл. – Жжет кожу? Это хорошо. Как велики твой гнев и твоя любовь? – Они безмерны! – с жаром воскликнул Дарган. – Они сильнее всего на свете, даже смерти! – Что ж ты сомневаешься в себе, мой сын? Разве я не научил тебя всем приемам, которыми владел сам и которые разрабатывали и совершенствовали твой дед и прадеды? Разве ты не знаешь заклинаний, концентрирующих магию? Струись, как песок в пустыне, будь яростен, как буря в месяц перемены одежды, полагайся не на силу, но лишь на ловкость. И, главное, смири страх в своем сердце. – Я буду бесстрашен, как демон ада, сто лет отстоявший в пламени Преисподней. – Нет! – Дух отца дернулся, как от удара. – Не поминай сих чудовищ, мы в Алкмааре не поклоняемся ни Всевышнему, ни его ангелу Бетрезену, создавшему Невендаар. Наша сила в нашем прошлом – мы копим знания и богатства по песчинкам, но именно из песчинок складывается огромная пустыня. Будь силен знаниями своего рода, мой мальчик! Концентрируй магию, и тогда ты сможешь одолеть противника, который сильнее тебя стократ. * * * В день поединка, поднявшись еще до рассвета, Дарган вышел на галерею. Но как ни рано он поднялся, Лиин уже была здесь. Он шагнул к ней, ничего не сказав. Невидимая сила толкнула их друг к другу. Пальцы сплелись, губы соединились. В тот же миг медальон вспыхнул и обжег кожу. – Что это? – Лиин отшатнулась. – Моя магия, – прошептал Дарган. – Она сильнее магии Зитаара? – воскликнула девушка с надеждой. – Сильнее всего на свете! – Тогда ты должен победить! Пообещай, что ты победишь! – Девушка приникла к нему, мимолетно коснулась губ и отпрянула. – Непременно! Но и ты обещай, что выйдешь за меня. – Обещаю! – ответила она, ни единого мига не поколебавшись. * * * Место для поединка выбрали на берегу Альзона. Желающих посмотреть, как Зитаар уничтожит выскочку из Тагении набралось больше сотни. Даже старики явились поглядеть на бой. Юноши из обоих домов утоптали песок и поставили пограничные камни, за которые поединщики не могли отступать. Река текла с востока на запад, и противники встали перпендикулярно берегу, чтобы солнце светило дуэлянтам одинаково ровно. Серебристые ивы шелестели, тревожно переговариваясь. Плескала рыба в реке. Рыбаки тянули сети, наполняя лодки живым серебром. Секундантами Даргана выступали внуки Вегиана. Сам бы Дарган предпочел, чтобы в эту минуту рядом с ним был верный друг детства Моран – но Моран не приехал в Альзонию. * * * Был поединок. Противники не спешили, двигались навстречу друг другу и отступали, два-три удара, легко отбитые – поначалу лишь проба сил. Проба противника. Они изучали друг друга. Зитаар был прямолинеен, налегал на силу, на удары простые, но надежные. Дарган двигался иначе – все его движения были мягки, округлы. Он всякий раз делал выбор в пользу точности, а не свирепости и мощи. Так протекли четыре коротких схватки, пока Дарган, вместо того чтобы парировать удар, просто уклонился от просвистевшего у него над головой меча и сам нанес короткий удар сбоку – удар, разумеется, фальшивый, отвлекающий. Зитаар блокировал без труда, а после блока ринулся атаковать, не замечая, что Дарган при этом сместился, и удар уже достает лишь плечо противника, а не его голову или грудь. Даргану оставалось лишь слегка отклонить меч противника и тут же скользнуть вперед. Его клинок впился в грудь Зитаару. Тот закачался и рухнул на песок. Он не умер – меч южанина рассек ключицу и ребра, но жизни не лишил. Дарган был ловок и силен, но меч его не столь яростно жаждал крови, как меч Зитаара, и юноша вернул назад в медальон силу своего удара, едва хрустнули кости под сталью клинка. В тот же миг придворный лекарь-маг кинулся к упавшему – лечить его рану и вливать силу в изувеченное тело. Зитаар остался жив, но был унижен, Ашган – посрамлен. Но все это казалось Даргану таким неважным по сравнению с тем, что Лиин ответила «да» этим утром, едва лишь он заговорил о своей любви. Так, за этими событиями, миновал месяц цветения вишни, окончилась пора свадеб, убрали пиршественные столы, и призванные на празднества духи предков удалились в свои усыпальницы – под присмотр ленивых слуг, что ухаживали за мумиями и охраняли склепы. В тот год – отметили все старики – слишком мало домов в Алкмааре возвели для свадеб праздничные беседки, а предки шептали свои благословления новобрачным невнятно и запинаясь. На вопрос – не будет ли войны с Империей или не призовет ли Империя алкмаарцев воевать с гномами, предки отвечали «нет», но это не успокаивало, и тревога все возрастала. Наступил месяц жаркого солнца, но Дарган не торопился покидать Альзонию. Теперь каждый день он виделся с Лиин. Они бродили по саду ста сосен, стояли у песчаного фонтана. Изо рта окаменевшего чудища текла струйка песка, сбегала в мраморную чашу, оттуда, подобно струям воды, переливалась в другую. Так три чаши пересыпали песок, пока он не собирался в самой большой, четвертой, похожей на круглый бассейн, чтобы оттуда утечь неведомо куда – темное пятно, вокруг которой крутилась песчаная воронка, никогда не расширялось, чтобы позволить заглянуть в пропасть, где постоянно исчезал песок. – Литься песок заставляет магия, – сказала Лиин и подставила руку под шуршащую струю. – Так течет наша жизнь, ускользая и ничего не оставляя после себя. В детстве я думала, что в песочных часах течет само время. Я разбивала часы, хватала песок и сжимала в пальцах, уверенная, что сумела остановить время. Я шептала над ним свои заклинания: «Пусть я буду всегда» – и всем детям вокруг говорила, что они тоже должны повторять мои заклинания, – тогда точно-точно никогда не умрешь. Мы преобразимся и станем бессмертными, как эльфы. Кто-то пытался мне робко возражать. Но я гневно повторяла: «Это верное заклинание». Уступив, ребятня хором повторяла за мной: «Пусть я буду всегда», но, как мне казалось тогда и кажется теперь, остальные не верили, что мы преобразимся. – После смерти мы становимся духами-предками, – напомнил Дарган. – Я не хочу быть духом! – воскликнула Лиин. – Я хочу быть всегда! Если бы я могла так сильно сжать пальцы, чтобы удержать время в горсти! Она сжала кулачок, будто в самом деле надеялась, что сумела уловить быстротечное время. Дарган улыбнулся и едва слышно прошептал заклинание, которому научил его отец. – Посмотри, – сказал он Лиин. – Отряхни песок и посмотри. Она отдернула руку. Вся кожа ее сверкала мелкими золотыми песчинками. Как будто песок, что изо дня в день лился в фонтане, был золотым. – Не может быть! – Лиин засмеялась. – Как ты это сделал? – Ничто не проходит бесследно. Просто мы не всегда замечаем оставшиеся следы. Вот взгляни! – Он извлек из-под одежды медальон и показал «эльфийскую скорлупку» Лиин. – Какая красота! – воскликнула девушка, тут же позабыв о песке времени и ускользающих минутах. – Божественная красота. Ведь это работа самого могущественного Галлеана, бога эльфов и мужа Солониэль. – Могущественный Галлеан!.. Но он мертв, его убил Вотан, – радость в голосе Лиин разом погасла. – Любое могущество ничтожно перед смертью. А смерть – это вечный плен… – Лиин помрачнела и стряхнула песок с ладоней, который тут же утратил свой золотой блеск. – Ты знаешь, как погиб Галлеан? – Его убил гномий бог, пытаясь получить земли эльфов и завладеть прекрасной Солониэль. А чтобы Галлеан никогда не воскрес, Вотан обратился огромным волком, вырвал сердце соперника и зашвырнул на солнце. Несчастная Солониэль бросилась за сердцем, летящим по небу светлой кометой, и успела схватить его. Только жар солнца сжег ее тело, и она превратилась в ужасный скелет, лишенный плоти. Не умерла, но сделалась ужасной безмясой богиней. – Где она теперь? – спросила Лиин, печалясь, будто Дарган был Галлеаном, а она – прекрасной богиней жизни Солониэль, в честь которой эльфы назвали море у восточных берегов своих пределов. – Никто не знает. Скорее всего, бродит в эльфийских лесах и оплакивает своего мужа. – Ты думаешь, это правда, то, что мне сейчас рассказал? – Не знаю. Но уже очень давно никто не видел ни Солониэль, ни Галлеана. А стоит мне поднести медальон к уху и прислушаться, как начинает казаться, что я слышу далекий женский плач. Вот, послушай. – Он протянул медальон Лиин, не снимая цепочки с шеи. Та склонила голову, прижала к уху. И в самом деле, услышала далекий плач. – Может, это стон заключенного в медальоне духа? – Нет внутри никого. Медальон пуст. Но… я когда-нибудь наполню его, обещаю. – Как именно? Песком? Золотом? Водой? – Этот талисман называют «Свет души». Я наполню его своей душой. То есть помещу туда свою душу. – Хочу напомнить тебе: тогда ты умрешь. – Именно. Мы все умрем рано или поздно. – Я не умру! Я буду всегда! – упрямо воскликнула Лиин. – Я никуда никогда не уйду. Мне будет скучно среди бесплотных предков. Скучно и тесно в склепе. – Хорошо, ты станешь алкмаарским эльфом. Но мне придется умереть, у меня нет твоей веры. Так вот, в момент смерти… надеюсь, это случится не скоро. Но ты… обещай, что ты уловишь мой последний вздох и поместишь в медальон мою душу. – Дарган, опомнись! Ты превратишься в узника медальона! – Она возмутилась, даже топнула ножкой, мысль о неволе приводила ее в ярость. – Что с того? – Наши дети уже не смогут беседовать с твоей душой, звать тебя на пиры и праздники, вкушать пищу, когда твой дух присутствует за столом. – Да, не смогут, – кивнул Дарган. – Но это меня не печалит. К тому же вряд ли сыновья и внуки будут так сильно по этому поводу печалиться: предки бывают такие зануды. Зато я дам силу талисману, мой артефакт превзойдет артефакт дома Таг и, возможно, многие другие. Кто знает, быть может, мои сыновья станут сильнее сыновей короля-жреца Ашгана. Тогда наши потомки встанут во главе могущественного дома. Увидеть возвышение и торжество своих потомков – разве этого мало? – Вечное рабство в обмен на власть? – Это не рабство, – покачал головой Дарган. – Это великое служение. И бессмертие. У тебя одна мечта о бессмертии – у меня другая. Ты будешь носить мою душу на своей груди – разве это не счастье?! – То были детские фантазии – я-то не стану бессмертной! – отреклась от своих вымыслов Лиин. – Но ты останешься навеки прикованным к медальону. – Это меня не пугает. – Однако никто из твоих предков не захотел такой чести! – воскликнула Лиин. Дарган поразился: его невеста слово в слово повторила фразу Ашгана. – Дай мне слово, что ты исполнишь то, о чем я тебя прошу. – Он взял ее за руку. – Я – мотылек, порхаю по своей воле, кто может мне приказывать и укорять? – девушка отступила. – Я тебя не неволю. Лишь себя обрекаю на неволю. Один вдох и один выдох – вот и все, о чем я прошу. – Столь немногое! Что ж, не пожалей потом, что сделался рабом эльфийской безделки, когда дороги назад не будет, – если раньше голос Лиин звучал как весенний ручей, то теперь в нем послышался звон металла. Синева ее глаз, казалось, изливалась из глазниц подобно магическому сиянию и заполняла все вокруг своим холодным мерцающим светом. – Разве тебе ведомо будущее? Разве ты знаешь, кто будет владеть медальоном, чью десницу ты наполнишь своей силой, – это уже не будет от тебя зависеть. Любое рабство ужасно, Дарган! А ты отдаешь в рабство даже не свое тело, а свою душу. Причем отдаешь навсегда. – В рабство нашим потомкам. Я не хочу, чтобы наш род и дальше питался крохами чужой магии. Что толку знать сотни заклинаний, если у нас нет артефакта? Наши потомки достойны великой силы! Ты, Лиин, достойна… Так обещай мне… Она долго молчала. Шурша, перетекал песок в песчаном фонтане. – Не пожалей о своей решимости, Дарган… – наконец прошептала она. Ее согласие больше походило на отказ. Но он не стал настаивать и требовать твердого «да» и, тем более – клятвы. В конечном счете, даже духам предков неведомо, сколько лет пройдет, прежде чем подойдет очередь последнего вздоха. Тогда – быть может – старший сын или, напротив, младший исполнит его просьбу, освободив Лиин от обязанности, которая была ей не по сердцу. Не скоро – совсем не скоро, полагал Дарган, наступит время для подобного шага. Как он ошибался! Глава 5 – Быс-стро иди… с-с-пеши… – шипит в мозгу мерзкий голос. Куда спешить, зачем – не разобрать. Под ногами шуршит палая листва. Армия Мортис идет, и цветущая земля вокруг умирает. Давно уже остались позади Северная пустыня, разоренные пограничные крепости и сожженные башни имперцев. По-прежнему синели на востоке гряды гор Фальген Хейм. Несколько раз появлялись отряды разведчиков-эльфов. Однажды ночью они перестреляли часовых и утащили с собой нескольких мертвяков. Видимо, решили поглядеть, что за дрянь такая объявилась по соседству с их землями. С тех пор количество часовых удвоили. А мертвяки… Кто их считает в армии Мортис?! Чем дальше на север двигалась армия, тем чаще встречались тучные нивы и зеленые дубравы, сады и виноградники. Но все это зеленело и цвело лишь до тех пор, пока нога нежити не ступала на землю. Тогда все умирало и никло, зеленый цвет сменялся серым, засыхали деревья, облетали листья. Из черной земли оставались торчать только серые стволы с корявыми голыми ветвями – издалека казалось, что они заламывают руки, взывая к Всевышнему, который оставил эти земли. * * * В этот раз шли недолго, к полудню показалось впереди небольшое селение. На единственной улице – ни души, окна закрыты ставнями, двери в домах заперты, как будто столь жалкие преграды могут остановить нежить! Видно, ужас лишил жителей последнего разума. Лишь возле таверны стоят трактирщик да староста поселка. Староста трясется, держа в руках поднос с золотым кубком, так трясется, что темное столетнее вино, гордость здешних винных подвалов, плещется и на поднос, и на землю. Зитаар подъезжает к старосте на своем вороном коне. Горят копыта, которые не касаются серой пыли дороги. – Накормите всех, кто хочет есть… – отдает приказ Зитаар. – Тогда Мортис-с сохранит вам жизнь. На время. – Лицо рыцаря смерти искажается гримасой. Наверное, самому Зитаару кажется, что это усмешка. Он берет с подноса кубок и одним глотком осушает, потом швыряет кубок в толпу, кто-то из людей ловит щедрый дар. В первый раз Дарган видит, что рыцарь смерти что-то пьет. Возможно, Мортис даровала ему не только чудо-коня, но и способность вкушать земную пищу – хмелеть от вина и ощущать вкус изысканных яств. Ведь безмясая богиня сохранила в сердце Зитаара способность любить и ненавидеть. Дарган еще ниже натягивает на лицо капюшон плаща. Зитаар не должен его узнать. Неведомо, как сильна в сердце рыцаря смерти любовь, но вот ненависть его безмерна. – Всех накормим, всех… – бормочет староста, а трактирщик распахивает двери таверны. Неожиданно отряды нежити расступаются, и к таверне подъезжает всадник в изумрудных доспехах. Белые волосы всадника треплет ветер, на белом как снег лице не различить глаз, они тоже белые, только зрачки чернеют – как два прокола во тьму. Это вампир Носферату Лан-дуул, еще его называют «пьющий души». Все живые невольно пятятся, ощущая холод, идущий от всадника. Холод, который неотделим от ужаса. – Я первым хочу отведать лакомые блюда! – заявляет Носферату и спрыгивает на землю. Ему никто не перечит. Вампир заходит в таверну. Все ждут. Дарган ощущает, как вибрирует медальон под одеждой. Дарган пятится. Боль на миг пронизывает его тело, хотя он давно не чувствует ни боли, ни жара, ни холода. Кто-то из живых солдат Мортис кричит, кто-то стонет, кто-то кидается бежать. Только нежить стоит недвижно. Трактирщик падает в пыль, староста хнычет, как малый ребенок или бессильный старик. Лан-дуул выходит. Губы алы как кровь. – Чудесные блюда… – Он улыбается и вскакивает в седло. Никто не рискует войти внутрь. Дарган направляется к двери первым. Скрипит песок под каблуками, из дверей тянет холодом. * * * Внутри в самом деле холодно, как в склепе. И как упокоенные в склепе, они лежат на полу и на скамьях – две девушки, женщина лет сорока и мальчишка. Похлебка в большом горшке подернулась коркой застывшего жира, будто весь день простояла на леднике. Вода в кувшине искрилась синеватым льдом, а сам кувшин треснул, и основание из зеленого стекла отделилось от пузатого сосуда. Огонь в очаге погас. – Вампир выпил их жизненные силы… – бормочет трактирщик, на полусогнутых заползая внутрь, ковыляет, держась за стену, распахивает дверь в кладовую, шепчет: – Жена, дочка, живы? В ответ слышатся бормотание, всхлипывание, – значит, живы. Женщины выползают чуть ли не на четвереньках. Лица бледны, как первый снег в месяц опавших хризантем, губы трясутся, глаза черны – так расширились от ужаса зрачки. За женщинами выходит, шатаясь, мальчишка-прислужник, на нем поверх кожаного передника надета белая тряпка с грубо намалеванным восьмиконечным крестом – видимо, этим знаком парень надеялся защититься от нежити. – А ну-ка, Сим, быстро разведи огонь! – приказывает трактирщик. Он нелепо суетится, мечется, не зная, за что схватиться, и делает вид, что не видит убитых Носферату. – У нас высокие гости, и они не любят ждать. Дарган садится за стол. Староста буквально заталкивает в таверну двух бледных трясущихся парней – судя по сходству со стариком и возрасту – его сыновья. Те поднимают первое тело – это женщина – и выносят. А в очаге уже трещат дрова, и плавится жир в горшке, а Сим, расплескивая, тащит из колодца ведро воды. – Вино неси, а не воду! – хохочут гости, заполняя таверну. Им навстречу, проталкиваясь, сыновья старосты несут тела двух девушек. – Трупы в конюшню! – приказывает командир отряда. * * * Дарган сел в самом дальнем углу – там был маленький столик – как раз на одного; наверное, для какого-то особенного посетителя. Два паренька лет по семнадцать (догадливые, на заднем дворе переждали визит Носферату) теперь носились как угорелые, таская с кухни миски с похлебкой, хлеб, колбасы, кружки с элем и вином. В маленьких белых бутылочках разносили подогретую рисовую водку. Местные сильно отличались от жителей Алкмаара – кожа светлее, черты мягче. И глаза у большинства серые. Заметив Даргана, один из парней поставил перед ним кружку с элем и миску с похлебкой. – Что-нибудь еще? – Колбасы и хлеба… – буркнул Дарган. Интересно, признал мальчишка в нем нежить или нет? Впрочем, это неважно: вряд ли парень на побегушках будет задавать вопросы – сейчас для трактирщика и его слуг главное – самим не пополнить ряды армии Мортис. Так что они согласны сделать что угодно – даже самолично заливать в гнилые рты гороховый суп и вино. Даргана непременно накормят, принесут, сколько велено, сухарей и копченого мяса. Сами потом будут голодать, но сейчас отдадут последнее, не споря. Дарган попробовал похлебку. Как же странно: иногда он чувствовал вкус и запах, иногда – нет. А этих несчастных наверняка ждет впереди голодный год – пшеница лишь начала колоситься, а теперь все вокруг увянет и засохнет, полягут хлеба, невызревший хлеб осыплется на землю и не даст всходов. На следующий год они будут печь хлеб из соломы и отрубей, а кто совсем одуреет от голода, примется за человечину. Но пока они даже боятся думать – страх парализовал их, как яд виверны. Мальчишка принес колбасы и хлеба. Дарган помедлил, опустил руку в кошелек и извлек серебряную монету. Монет было когда-то ровно сто. Сто монет новобрачный должен был разбросать вокруг себя на счастье, сидя за свадебным столом. Дарган знал, что армия Мортис никогда и ни за что не платит. Но сейчас подумал про грядущий голод и достал монету. – Не надо, господин… – в ужасе отшатнулся мальчишка. – Бери! – ответил Дарган глухим голосом. Мальчишка быстренько сунул монету в карман передника. – Теперь исчезни. Парень побелел как мел, попятился. Если честно, Дарган не собирался его пугать. Просто двое за соседним столом шептались, а мальчишка своими дурацкими замечаниями заглушал их голоса. Разговор же этих двоих заинтересовал Даргана чрезвычайно. Говорили они о том, о чем всегда говорят в армии Мортис, – о жизни и смерти. Больше о смерти. Или – о посмертии, если быть точнее. – Для тех, кто служит Мортис, смерти нет, – шептал один из них, высокий широкоплечий человек в кожаном плаще, отороченном давным-давно облезшим мехом. Слово «смерть» верзила произносил с каким-то особым значением, так в Алкмааре говорили о добрых духах предков. – Ну, я же вижу… – отвечал второй, явно моложе, с длинными сальными волосами и двухдневной щетиной на нелепо пухлых щеках. – Но только безмозглой нежитью не очень-то охота продолжать путь. Ходить зомбаком со свесившейся набок головой и орать одно слово: «Мозги!» мне как-то не улыбается. – Дурак, – с чувством превосходства произнес старший. – Все зависит от тебя. Если есть в жизни страсть, если ты ненавидишь или любишь, то перед смертью ты можешь воззвать к Мортис, и она сохранит твою ненависть и твою любовь и поднимет тебя после обращения рыцарем смерти. К чему стремился при жизни, того и после смерти будешь жаждать. Вот как становятся рыцарем смерти… – Да уж… рыцарем… – недоверчиво фыркнул молодой. – Я и на самой обычной кляче толком-то сидеть не умею, не то что управлять этой жуткой скотиной, на которой разъезжает рыцарь смерти. Думаю, все это байки, для того чтобы мы не боялись умирать. – Вовсе не байки, – строго сказал старший. – Я знаю, есть чудаки, что не хотят служить Мортис после смерти. Но все это ерунда. Смерть нас от всего освобождает. От всего, кроме того, что воистину ценно. Когда я это понял, все сделалось проще простого. – Я бы предпочел остаться в живых, – пробормотал толстощекий. Он еще больше понизил голос. – А куда мы идем, скажи? – В земли Горных Кланов, бить гномов, мстить за смерть Галлеана. – А что нам Галлеан… мы же вроде… – Тсс… – оборвал шепот товарища тощий. – Так хочет Мортис. Она ненавидит гномов. Из-за них Вотан убил Галлеана. Пока она не насытится гномьей кровью, ее сердце не успокоится. – У безмясой есть сердце? – Тсс… – Носферату! – прошептал кто-то. – Лан-дуул… Все обернулись. Вампир снова стоял в дверях таверны. – Неужели не насытился? – дрожа, прошептал кто-то. Но Носферату, ни на кого не обращая внимания, прямиком направился к хозяйской дочке. Подошел, ухватил за шею и повел. Вздох облегчения разом вырвался из грудей всех сидевших. Кажется, даже сам хозяин перевел дух. С места не двинулся. Девушка шла покорно, склонив голову. Носферату пинком распахнул дверь в кладовую, та осталась открытой, застряв в мешках с мукой, сложенных в углу. Вампир задрал на девчонке юбки, оголил молочно-белые бедра, привалил добычу спиной к стене. Она тихо взвыла – от ужаса или от отвращения – не понять. Вой перешел в скулеж и смолк. На ее лице, обращенном к обеденной зале, застыло бессмысленное отсутствующее выражение. В следующий миг голова ее стала мотаться из стороны в сторону в такт движениями Носферату. Он отпустил одну руку, нога девушки в деревянном башмаке сползла вниз и стала отбивать некое подобие такта по каменному полу кладовки, поднимая при этом облачка белой мучной пыли. В зале кто-то плотоядно вздохнул, кто-то глупо хихикнул. Остальные молчали, боялись пошевелиться. Даже ложками забыли работать. И в этой наступившей тишине послышался странный звук – то ли хрип, то ли рычание. Не сразу Дарган догадался, что девушка стонет от наслаждения. Насытившись ее плотью, Носферату толкнул девчонку на мешки и вышел из кладовки. Верзила, возмечтавший о карьере рыцаря смерти, тут же вскочил, облизнулся и зарысил в кладовую. Лан-дуул ухватил его на ходу, сгреб за грудки рукой в зеленой перчатке и поднес к своему лицу, как будто парень был жалкой козявкой, а не плечистым здоровяком. – Не порти семя… – проговорил Носферату тихо. – Понял? Или выпить твою душу? Лан-дуул слегка повернулся и обвел сидевших в зале взглядом белых глаз… Все не просто замерли, а вмерзли – в стулья, табуреты, каменный пол. Таверна была забита битком. И все – или почти все – живые. Слишком много пищи – не обожраться бы вампиру… – Я-я… – На пол меж повисших в воздухе ног верзилы потекла желтая струйка. – Не порти семя, – повторил Носферату, отшвырнул здоровяка и вышел. Все долго молчали. Еще дольше не двигались. И даже дышали через раз, прикрывая рты и носы ладонями и тряпьем. Потом кто-то довольно громко спросил: – И что… кого она теперь родит-то? А-а? – Дхампира, конечно. Этакий прислужник вампира, – отозвался другой. Трактирщик сидел в углу за стойкой и плакал. Дарган положил в сумку колбасу и хлеб, поднялся и направился к выходу. – А этот, он кто? – услышал за спиной голос толстощекого. – На живого вроде не похож. Но и не мертвяк. – Вот я и говорю – Мортис может человека сохранить как живого – надо только суметь к ней воззвать. Я заплатил два золотых… у меня тут текст нужных заклинаний… – Верзила уже пришел в себя и вновь просвещал товарища. – Да ну… хочешь заколдовать Мортис… За спиной раздался мокрый шлепок пощечины – старший явно не терпел насмешек над богиней смерти. А ведь когда-то Мортис была богиней жизни Солониэль. * * * Они всегда играли со смертью, жители Алкмаара. Имперской церкви их обряды казались нечестивыми, эльфы отгораживались от соседей с юга рядами смертоносных деревьев. Имперцы, попадая в земли Алкмаара, непременно надевали одежду с вышитыми восьмиконечными крестами. А стоило им увидеть, как духи умерших садятся за стол, чтобы пировать вместе с живыми потомками, чужеземцы тут же брезгливо отворачивались и шептали молитвы, а то и вовсе покидали застолье. – Вы не признаете власть Всевышнего и поплатитесь за это! – предрекали гости из-за моря. – Да, не признаем власть, – соглашались жители Алкмаара. – Но принимаем добрые советы ушедших и ведем с ними долгие беседы. Мы не боимся смерти, потому что, уходя, остаемся рядом с теми, кто был нам дорог при жизни. Слишком долгие беседы – вот в чем была опасность, которую многие не замечали. Чем старше делался житель Алкмаара, тем дольше беседовал он с мертвецами, пренебрегая обществом живых. Некромагия тончайшей паутиной окутывала их мир, а они, не ведая об опасности, воображали, что черпают мудрость там, где была всего лишь тоска по утраченному. Они не заметили, как рука мертвой богини дотянулась до каждой магической нити, до каждого дома и до каждого склепа, собрала в тугой узел тончайшую паутину и подчинила их мир своей непомерной ненависти и своей непреклонной воле. Глава 6 Под цветущими деревьями установили ложе новобрачных, застланное лучшим солнечным шелком. Если первая ночь после свадьбы будет теплой и небо чистое, значит, улыбнулись им духи предков и ниспослали удачу. Будет грядущая жизнь новобрачных сладка, как запах цветущей вишни, и наполнится их дом богатством, как наполняется красными отцветающими лепестками сад. Но если небо затянет тучами, налетит ветер, хлынет дождь и обрушит на новобрачных вместе с водой вишневые лепестки, не успевшие покраснеть, – жди печаль в доме, жди беду у порога, да успевай шептать охранные заклинания. Такова примета. Но в месяц цветения вишни редки дожди, а ночи почти всегда теплы и щедры на сияние звезд. Утром мать и сестра обрядили Даргана во все белое, как и полагается жениху. Белая шелковая рубашка, белый стеганый колет, расшитый мелким речным жемчугом, штаны из белой шерсти и даже сапоги – из белой кожи. Дарган спрятал под одежду медальон и ощутил, как вибрирует талисман – в такт ударам сердца. Густые темные волосы жениха, на солнце отливающие золотом, сестра собрала в пучок на макушке и перевила золотым шнурком тридцать три раза, чтобы тридцать три круга счастья (каждый в три года) увидела семья Даргана прежде чем один из супругов отойдет в царство мертвых и соединится с духами предков. Семь золотых плоских фигурок оленей вплела мать в золотой шнурок – чтобы семерых здоровых и красивых детей родила жена Даргану за эти тридцать три круга. Еще накануне глава дома Таган заменил на фамильном мече жениха боевую рукоять на нарядную рукоять церемоний. Парадная рукоять была обтянута изумрудной шкуркой смертельно опасной рыбы фе из рек в землях Ништру и перевита золотыми шнурками. И гарда для праздничного меча была особая – на ней танцевал золотой журавль, несущий звезду в клюве – символ дома Таган, а тонкие спицы, которые вставляются в отверстия гарды и которыми воин после кровавой битвы развязывает шнурки своих доспехов, увиты были золотой проволокой. После обряда смены рукояти и гарды мужчины выпили на веранде дома из подогретой бутылочки теплую водку, закусив ее кусочками копченой рыбы и маленькими колобками, обжаренными в масле. После всех этих обрядов, когда все мужчины уже захмелели, а небо почти полностью сделалось синим, и лишь чуть теплился на западе оранжевый проблеск, будто на темной воде застыл лист опавшего клена, тогда-то Дарган уловил плывущий с севера запах дыма, едва уловимый горьковатый чад далекого пожарища. Старик Таган, глава дома, тоже почуял этот запах, кликнул своих сыновей и велел им скакать на север, выяснить, в чем дело, и вернуться к рассвету. Внезапная тревога охватила Тагению. Уж больно давно не появлялись в их оазисе гонцы из Альзонии, не привозили посланий из столицы и написанных на плотной желтой бумаге указов короля. И торговый караван, что отправляется в путь после окончания весенних дождей, давно уж должен прибыть и привезти из эльфийских земель изумительные ожерелья и диадемы, чтобы женихам было чем одаривать невест и их подружек. И что-то невнятное шептали духи предков в ответ на предложение почтить свадебное пиршество. Нынешняя весна явно была не похожа на все предыдущие. * * * Теперь же, в утро собственной свадьбы, стоя в саду под деревом, которое умирало, так и не начав цвести, Дарган вновь ощутил запах пожарища, гораздо отчетливее, чем накануне вечером. А потом он услышал отчаянный крик, – но кричали не наяву, а в мире духов. Кричали умершие, предупреждая живых. Не сговариваясь, Лиин и Дарган кинулись бежать. Он впереди, держа ее за руку. Мчались они на холм собраний. С его вершины, украшенной резной золоченой беседкой, можно было обозреть окрестности. Здесь же в беседке был установлен магический жезл, дарующий защиту всем жителям оазиса. Подъем наверх отмечали ворота учтивости. Ворота, у которых есть столбы, украшенные резьбой и позолотой, и перекладина с красно-черным узором, но нет створок. Ни один алкмаарец не минует эти ворота, не позвонив в висящий на них колокольчик. Ворота учтивости не нуждаются в створках – их охраняет магия. Как раз здесь, у этих всегда открытых ворот у подножия холма, Дарган нашел лежащих без сознания юношей – сыновья главы дома, посланные накануне в разведку, спешили поведать о том, что увидели, но чужая магия зачаровала их и заставила опуститься на землю, не позволив произнести ни слова. Дарган тряхнул за плечи одного, потом второго, но сыновья Тагана лишь безвольно мотали головами. Тогда Дарган уложил их друг подле друга на траву и уж потом вместе с Лиин помчался наверх по тропинке. Жених и невеста спешили, обдирая роскошный белый шелк одеяний о камни и ветви карликовых сосен, что росли на склоне холма. Подъем был так крут, что в серой скале вырубили ступени, а по краям сделали каменные перила. У сосен, что росли здесь, были длинные голубые иглы, и только безумец мог попробовать подняться на скалу минуя тропинку. Очутившись на верхней площадке, они увидели, как по цветущей пустыне, покрытой после весенних дождей красно-желто-лиловым ковром эфемеров, движется нечто черно-коричневое, и там, где проходит этот грязно-коричневый вал, остается только серый мертвый песок. И вал этот уже затоплял оазис. – Мортис-с-с… – в ужасе зашелестели духи предков, первыми заслышав зов богини мертвых. – Беги! – крикнул Дарган. – Спасайся, Лиин. – Без тебя ни шагу, – ответила девушка клятвой новобрачной и обнажила тонкий ритуальный кинжал, которым жених должен был срезать пояс с юной жены в их первую ночь. Дарган коснулся увитой золотыми шнурками праздничной рукояти меча. Эх, некстати заменили боевую рукоять этой красивой безделушкой! Но клинок у меча один – одна и та же сталь является на пир живых и пир мертвых, и Дарган обнажил клинок для боя. Здесь, в беседке на вершине холма, установлен магический жезл клана Таг, и духи предков собрались вокруг святыни, все еще не подпуская чужое волшебство к холму и беседке. Предки наполнили рукоять меча своей силой – пусть ритуальная праздничная рукоять и не так хорошо подходит для этой цели, как боевая. Когда по крутым склонам стала карабкаться наверх серо-коричневая нежить, Дарган ринулся вниз и снес голову тому, что лез наверх первым. Черная одежда, наборный доспех из пластин, стальной клинок с нарядной праздничной рукоятью – так выглядел первый, остальных Дарган толком не рассмотрел. Но не кровь брызнула из вен, а серая пыль тугими струями устремилась в воздух. Дарган ощутил на губах вкус мертвого праха. Вскрикнули от ужаса живые, застонали предки, и услышал Дарган голос отца: «Я с тобой». Но голос этот прозвучал не слишком твердо. Дарган продолжал сражаться – за Лиин он был готов сразиться со всей Преисподней и не отступить – так ему казалось в тот час. Как он ошибался! Раз за разом карабкалась нежить на серую скалу с золотой священной беседкой на вершине, и всякий раз отступала, катились вниз кучи грязных тряпок и иссохших костей. Вскоре серое облако праха окутало холм, стало трудно дышать, Дарган кашлял, слезы бежали из глаз, но он отбивал чужие клинки и разил сам. Лиин заняла площадку чуть в стороне – там кое-кто из мертвых вояк пытался подняться, цепляясь за скалы. Но для этого ему нужны были обе руки, и Лиин наносила удар прежде, чем нежить успевала очутиться на уступе. Склон же у них за спиной был не просто отвесный, но вершина кренилась наружу так, что казалась, готова была опрокинуться вниз, на проходившую у подножия дорогу. Там никому – ни живому, ни мертвому, было не вскарабкаться. Повинуясь приказу, нежить пыталась забраться снизу прямиком по склону, минуя тропу. Но росшие плотной стеной длинноигольные сосны не давали им продвинуться вверх, а на острых иглах оставались клочья лохмотьев и мертвой плоти, и атакующие вынуждены были отступить. К тому же Дарган без труда замечал тех немногих, кому удавалось вскарабкаться по уступам, и успевал сбросить вниз нахальных мертвецов. Не видел он только, как за серой пеленой праха появился колдун в длинном балахоне, как поднял он свой посох и как вонзил его в землю у основания холма. И потекла над оазисом белая дымка магии смерти. Тогда сам собой зазвонил колокольчик на воротах учтивости. Дарган вдруг увидел, что вокруг больше нет лезущей наверх нежити, только колеблется облако серого праха. Прах висел в воздухе и не желал оседать на землю, этим воздухом не хотелось дышать. Но не дышать живые не могут. Дарган снял с пояса шелковый платок и вытер клинок – серый прах оставил грязные разводы на белом шелке – и ни капли крови. – Дарган! – Лиин подлетела к нему. Накидку невесты она потеряла. Волосы, убранные прежде в высокую прическу с золотыми шпильками и цветами, растрепались. Ее платье, белый ослепительный шелк, все было осыпано пеплом. В пальцах она судорожно сжимала ритуальный кинжал. – Ч-что это было? – Лиин била дрожь. – Кто их призвал? – Не знаю… Но, кажется, они исчезли. Испугались… – Вообрази, что мне показалось… – Лиин хмыкнула – как будто попыталась засмеяться, но не смогла. – Будто это мумии из усыпальницы… Дарган глянул на лохмотья и кости на уступах тропинки. Именно – восставшие мумии. Останки предков. Здесь, на священной горе, жених и невеста только что рубили на куски останки тех, чьим душам всегда поклонялись. Черные тряпки – на самом деле драгоценный черный шелк, последняя погребальная одежда. Нагрудники не из стали, а из нефрита, непременный доспех мертвеца. – Отец, к душе твоей взываю… – позвал он дух отца. Но никто не откликнулся. – Взываю, – повторил Дарган. Предки молчали. – Что будем делать? – спросила Лиин. – Я бы хотел посмотреть с высоты, что творится вокруг. Дарган вновь взбежал на самую вершину и огляделся. Но ничего не увидел – от родного поселка до самой Фундхеры, чьи контуры угадывались вдали на востоке, больше не было мертвых воинов – вокруг оазиса простирались пески. Только исчезла радостная пестрота весенних эфемеров, все было серо вокруг – именно серо, потому что сама земля сменила цвет – с красно-желтого на грязно-серый. – Куда они все подевались? – спросил Дарган недоуменно. – Ты всех убил, – засмеялась Лиин, но тут же закашлялась. – Откуда они взялись? – В этот раз Дарган обернулся к беседке. Под ее золоченой крышей духи предков всегда отвечали на заданный вопрос. Но сейчас никто не отозвался. Незнакомая гнетущая тишина повисла над Тагенией в это весеннее утро. – Кто их прислал? – закричал Дарган в ярости. В этот раз вместо пугающего безмолвия он что-то услышал. Нечто похожее на шорох осенней листвы, на звук текучего песка, на шип ядовитой змеи. Почудилось даже, что он разобрал какое-то слово. Нечто похожее на «Мортис-с-с…». И еще одно слово, чарующее и тошнотворное одновременно – «Служ-жи», – донес из пустыни ветер. – Ты что-нибудь слышала? – обратился юноша к Лиин. – Ничего… разве что какое-то имя… – Не говори! Не произноси вслух! – остерег он ее. Дарган стал медленно спускаться вниз, то и дело протягивая девушке руку на крутых спусках. На каждой из ступеней он видел порубленных мертвецов, которые уже были давным-давно мертвы. Потом завалы изувеченной плоти кончились – тут атакующие отступили и ушли. Внизу Дарган увидел сыновей Тага – они лежали там, где Дарган их положил, и по-прежнему спали. Вот только лица их припорошило пеплом. И сквозь пепел проступали красные точки – как будто спящих искусали многочисленные комары, что не дают в эту пору житья близ Альзона. – О, всевидящие духи! В доме напротив скрипнула дверь, и человек, держа наготове меч, сделал шаг наружу. Дарган с трудом узнал отца своего друга Морана – так тот был бледен. – Куда они делись? – спросил старик, клацая зубами. – Унесло ветром, – предположила Лиин. Дарган взял Лиин за руку, и они двинулись по улице домой. Судя по всему, странная армия мертвых рассеялась так же внезапно, как и появилась. Но Дарган не испытывал облегчения – на него накатила странная слабость, болели руки и ноги, во рту было сухо, и очень хотелось пить. Лиин подошла к роднику, чья вода собиралась в каменной чаше, и набрала в серебряный ковш воды. – Умираю от жажды, – прошептала она извинительно. Выпила половину и только после этого протянула ковш жениху. Он сделал глоток и вдруг сильнейший озноб сотряс его тело, а ноги так ослабли, что он опустился на камни мостовой. – Что с тобой? – с тревогой спросила Лиин. – Не знаю… Очень болят руки. Он поднял правую и уставился на запястье – там, на внутренней стороне, повыше сгиба, набухала красная овальная язва. Лиин тронула ладонью его лоб. – Да ты весь горишь! – Ему почудилось, что голос ее звучит неестественно резко, и невольно поморщился. – А ты? – спросил он. – Как ты? – Мне… кажется… все хорошо… – У нее стучали зубы. – Ты же знаешь: я буду всегда. Детская клятва прозвучала с неожиданной силой, будто девушка выкрикнула заклинание. Или эти слова в самом деле обладали магией, силу которой распознала только Лиин? – Это прах… мы надышались мертвым прахом… если вымыться, то все пройдет… – попытался обмануть сам себя Дарган. Превозмогая боль во всем теле, он добрался до дома. Последние два десятка шагов Лиин поддерживала его. Никто из гостей еще не пришел – только мать и сестра были в доме. Сестра лежала на скамье у входа, завернувшись в одеяло, накрытая сверху еще накидкой из шкур пустынных лисиц. Ее трясло. Мать сидела на полу подле, уронив голову и зарывшись лицом в мех накидки. Рядом стоял кувшин с водой и валялся серебряный ковшик. Женщин тоже мучила жажда. Когда Дарган вошел в дом, мать подняла голову. Глаза ее были мутны, а вся кожа испещрена алыми точками, будто кто-то обрызгал ее лицо кровью. Это и была кровь… Она выступала из пор. Как у сыновей Тага, что так и остались спать у подножия холма. – Воды, – прошептали потрескавшиеся губы. Она толкнула кувшин, и тот опрокинулся. Ни капли не пролилось – кувшин давно опустел, а набрать воды у матери не было сил. Под ногами шелестели серые лепестки. Дарган поднял голову и увидел, что все четыре вишни в саду стоят голые – за несколько часов с деревьев облетели все цветы до единого, а этот серый прах под ногами – опавшие лепестки, которым уже не суждено стать алыми. Дарган принес матери и сестре воды – это все, на что хватило его сил. Потом он вернулся в сад и повалился на ложе – их с Лиин брачное ложе. – Беги отсюда, – прошептал он. – Беги, или ты заболеешь. Заклинание будет оберегать тебя. Оберегать час, другой, быть может, день. Потом магия смерти победит твою магию. Я сойду с ума, если ты заболеешь… Кто-то наслал сильнейшую магию смерти на наш несчастный оазис…Тот, чье имя звучит как… – Мортис-с-с, – прошелестел ветер в голых ветвях. Дальше была чернота длиною в несколько часов. Дарган ненадолго пришел в сознание, когда Лиин в очередной раз обтерла его лицо влажным платком. Как сквозь пелену воды, видел он двор и небо, уже темнеющее, с алыми мазками заката. Мертвый дом, в котором уже не спрятаться, не укрыться, не согреться, – он понял это слишком уж хорошо даже сквозь жар лихорадки. – Мама? Сестра? – спросил он Лиин. – Они лежат неподвижно… Мысль, что они умерли, не причинила боли – потому что все его тело была одна сплошная боль. – А ты? – Я все еще здесь… Я буду всегда. – Ты будешь всегда… Мысли мешались. Он знал, что умирает. Что до смерти остались не часы – а минуты. Он снял медальон с шеи и отдал Лиин. – Последний вздох, – прошептал. – Последний вздох прими и вдохни в медальон. Как обещала. Я готов… Он закашлялся, и на белый шелк, уже испачканный прахом разрубленных мумий, потекла с губ алая пена. * * * Дарган очнулся следующим утром. Его поразила тишина. И еще странное состояние тела – он больше не чувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал. Лихорадка прошла так же внезапно, как и началась. И еще – он не мог раскрыть глаза. Веки налились свинцом – не поднять. Он раздвинул их пальцами. Мир вокруг был серо-мутный, краски полиняли. Правда, небеса отливали лазурью, но лишь в самой вышине, стекая к горизонту серой дымкой. Несколько желтых пятен горело на прежде сплошь золотой ткани покрова новобрачных на ложе. Все остальное было серым – светло-серым или темным. Дарган лежал на свадебном ложе, но Лиин рядом не было. Свадьба? Она состоялась? Смутно, кусками, вспоминался вчерашний день – нерасцветшие вишневые деревья, заснувшие у подножия холма сыновья Тагана, ожившие мумии, их атака на скалу. Лиин, потерявшая накидку новобрачной, ее волосы, засыпанные вместо золотой пудры серым прахом. И – Дарган мог сказать теперь точно – тело его не познало сладость соития. На брачное ложе он опустился не в объятиях любимой женщины, а в когтях смертельной болезни. Он провел ладонями по лицу. Ощущение было странным – кожа казалась прохладной и напоминала кожу перчатки или дорогого плаща. Дарган был одет, но вся одежда его сделалась мерзкой, вонючей, перепачкалась кровью. Его священный медальон из белого золота, обычно спрятанный под одеждой на груди, сейчас лежал поверх ткани. Даргану показалось, что медальон светится, и что свет этот отливает красновато-желтым. Он тронул медальон – тот был теплым, даже горячим. Испугавшись (неведомо чего), Дарган спешно укрыл медальон на груди, запахнул рубашку, затянул заскорузлые от крови шнурки колета у горла. Нефритовый пояс, меч и кинжал лежали тут же рядом, под рукой. – Лиин… Никто не отозвался. Дарган встал. Застегнул золотую пряжку пояса, прицепил меч. Пальцы слушались плохо – будто не свои. Где-то за оградой вдруг принялся петь соловей, но после нескольких неуверенных трелей смолк. Во дворе свадебный стол так и не накрыли для пиршества. Несколько выставленных тарелок были полны засохших лепестков. Дарган поднялся по ступеням в дом. На широкой скамье с резной спинкой лежали друг подле друга мать и сестра. Дарган приблизился, коснулся плеча сестры. Потом матери. Женщины лежали уже окоченевшие. На губах умерших запеклась кровь. Кровь была на шелке одежд на груди, на лакированной поверхности скамьи и на полу. Перед смертью они кашляли кровью, как и Дарган. Их лица казались вылепленными из воска масками, но в застывших чертах не было покоя. Оскаленные в мучительных гримасах рты, сведенные на переносице брови. Как будто смерть не принесла избавления от мук, что они терпели в последние часы жизни. – Я сплю! – закричал Дарган. – Духи предков, ответьте мне, подтвердите: я сплю! Никто не отозвался. Никогда не бывало такого прежде. Наяву и в безумии кошмара всегда можно было получить ответ предков. Сколько раз в таком уже далеком детстве во сне голос умершего деда успокаивал маленького Даргана: «Это всего лишь сон, малыш! Не бойся, прогони чудовище, ты сможешь!» «Не бойся, – шептала бабушка. – Ш-ш-ш… я сейчас развею плохой сон, и тебе начнет сниться хороший…» В болезнях, в бреду, они пророчили исцеление. Когда он плакал, наказанный за шалость, они обещали прощение. Они подсказывали ответы на вопросы, которые ставили мальчишку в тупик. Юноше они открывали глубины мудрости. Они сидели рядом с ним по праздникам, подсказывая, на каких тарелках лежат самые вкусные яства. Но этим утром духи предков молчали. Дарган произнес заклинание, концентрирующее магию, попытался собрать остатки волшебной защиты. Но ощутил лишь слабое дуновение. Сил прибавилось – но совсем чуть-чуть. Где-то на окраине Тагении вдруг залаяла собака, но тут же лай ее перешел в протяжный визг и смолк. Дарган огляделся. В открытые окна вливался утренний свежий воздух, легкий ветерок шуршал развешанными в проемах тканями и засохшими цветочными гирляндами. Дарган снял с подставки боевую гарду и боевую рукоять, разобрал меч и собрал вновь, превратив церемониальное оружие в боевое. Потом снял с деревянной стойки доспехи и надел, затянул шнурки. Обычно облачиться в доспехи воину помогал оруженосец или домашние. Но сейчас никого не было, и между нагрудником и одеждой осталось пустое пространство. Шлем он повесил на руку, ссыпав туда из шкатулки метательные стальные звезды. – Лиин! Нет ответа. Лишь ветер шелестел засохшими гирляндами… Дарган вышел на улицу. Здесь у самых ворот учтивости лежал их сосед – мужчина в самом расцвете сил, в руке он сжимал меч, как будто надеялся зарубить страшный мор блестящим клинком. Ближе к дому на каменных ступенях – к порогу от ворот вели пять каменных ступеней, – недвижно застыли его домашние – женщины, дети, старики. Вся семья. Все мертвы. Малютка младенец покоился на руках матери. Умирая, они задыхались и, уже ничего не соображая от жара и боли, выползли на улицу в надежде, что прохладный ночной воздух облегчит их страдания. Дальше, там, где дорога сворачивала к саду Двадцати трех сосен, лежали, обнявшись, две девочки, Тиин и Таан, племянницы Тагана. Они должны были разбрасывать цветы на свадьбе Даргана. Умершие девочки лежали в белых шелковых платьях, которые сшила сестра Даргана для грядущей церемонии. На груди их платья были забрызганы засохшей кровью. – Лиин! – Дарган двинулся в сторону пруда. В воде, среди алых лотосов, плавали трупы. Впрочем, лотосы уже не были алыми, они стали серыми комьями пепла. Или Даргану даже алые лотосы теперь казались серыми? Несколько трупов лежали у самого берега, вцепившись руками в камни. Дарган медленно шел, огибая пруд. Он искал Лиин и боялся, что найдет ее… Боялся? Значит, он все еще способен чувствовать и испытывать страх? Страх и любовь? Он не ведал, бьется ли его сердце, но ужас при мысли, что Лиин мертва, сжал все внутри ледяными когтями. Год назад она своим появлением преобразила весь мир. Неудивительно, что все сделалось серым и мертвым после ее ухода. – Лиин… Внезапно лежавший у самого берега мертвец поднял голову. Его распухшее в воде лицо запрокинулось к небу. Глаза были закрыты. Как прежде Дарган, он тоже не мог раскрыть глаз, посему поднял руку и приоткрыл веки. Вместо глаз светились мутные зеленоватые бельма. Мертвец стал выбираться из пруда, вода текла с его одежд, хлюпала в кожаных сапожках. Это был один из друзей Даргана – Моран… На не свершившейся свадебной церемонии он должен был сидеть по левую руку от жениха и подавать тому тарелки с яствами и бокалы с вином – так велел обычай, дабы в грядущей жизни всегда был человек, способный предоставить еду и питье в любой час дня и ночи. – Моран… Тот повернулся, бельма уставились на Даргана. Он видит? – Пусть духи предков слышат тебя, – пробормотал Моран обычное приветствие. – Пусть слышат, – отозвался Дарган. Плавающий в центре пруда труп в этот момент дернулся и, загребая ладонями, поплыл к берегу. Дарган уже слышал повсюду шорох шагов – его друзья, родственники, поднявшись после смерти, шли куда-то, как будто отчетливо слышали призывный зов. Он и сам услышал – но чуть позже и смутно: – Мортис-с зовет… И двинулся вслед за Мораном. Он не ведал, куда идет. Просто шел. Потому что надо было куда-то идти: оставаться в Тагении не было сил. «Но я же не умер! Я не мог умереть! Я не видел предков, встречавших меня за чертой, я не видел зеленый туман другого мира. Была только тьма. Она и сейчас есть. Я ее чувствую…» Ему хотелось крикнуть всем, что он еще жив, но он не мог разлепить губ. Что-то мешало. Потом вдруг сообразил: живой среди мертвецов – это не достоинство, а недостаток. Глава 7 Монах-казначей был маленьким узкоплечим человечком с лысой головой, поросшей редким черным пухом, с длинным красным носом и слезящимися глазками. Под истертой коричневой рясой остро выпирал огромный треугольный живот. При тщедушности всего тела это пузо под рясой казалось нелепым – как будто монах ради смеха засунул под одежду кочковатую старую подушку. Ренард едва удержался, чтоб не ткнуть монаха пальцем в живот, но не удержался от нелепого смешка. – Что такого смешного? – спросил монах, отрываясь от пергаментного свитка и строго глядя на следопыта. Таких свитков перед ним на столе лежали десятки вперемежку с ломаными гусиными перьями, и лишь подле самого монаха осталось немного свободного места – для его рук и бронзовой чернильницы в виде Паладина на крылатом коне. Сейчас маленький бронзовый Паладин был опрокинут, дабы открыть черное озерцо чернил в брюхе бронзового Пегаса. – Задание дурацкое, – сказал Ренард и уставился в угол, где тьма прятала комья паутины и пыли. Огромный зал даже в полдень был погружен в темноту – лишь узкие полосы света, как пробоины в день и тепло из мрака и ночи, лежали на каменном полу. – А составлял его тот, кто понятия не имеет, что творится в наших землях после того, как проклятые вырвались из Преисподней. – Ренарду не было нужды лебезить перед этим типом и уж тем более ему врать. – Твое дело не рассуждать, а выполнять приказ, – монах вновь уткнулся носом в свиток и принялся бубнить: – «Командование отрядом поручено рыцарю Нигелю. Ежели он будет тяжело ранен или убит, командование должно перейти к рыцарю Гоару. Следопыту принадлежит совещательный голос на совете рыцарей. Выбор пути от рассвета до заката целиком выбирает означенный следопыт Ренард, но пункт назначения выбирает командующий отрядом. Если рыцарь Гоар погибнет, то звание командира переходит к рыцарю Эмери, и в последнюю очередь к рыцарю Джастину. Копия сего задания вручается следопыту Ренарду для ознакомления». «Как же эти крысы из императорской канцелярии любят расписать каждый шаг своих подчиненных», – с тоской думал Ренард, глядя на склоненную голову монаха. Можно вообразить, что, сидя за столом и вылавливая мух из бронзовой чернильницы, им удается рассчитать каждый шаг в приграничных землях. Но убеждать в чем-то этих магов чернильницы и гусиного пера – было делом безнадежным. Они придумывают задания, а ты, следопыт, изворачивайся, чтобы его выполнить. Потом, собравшись в своей пропахшей пылью зале, эта братия будет с умным видом рассуждать, какие мудрые они отдавали приказы, и как все продумали, и что без их советов никто бы не сумел одолеть страшного врага. Спору нет, в неприступных белоснежных башнях столицы сидят великие маги, но какое им дело до простых лучников и несчастных крестьян! Их куда больше занимают интриги императорского двора. Следопыт редко бывал в Фергале, но когда он входил в ворота столицы, то ему начинало казаться, что воздух настолько пропитан магией, что загустел и застревает в горле. – Ты точно хорошо знаешь дорогу на Ниинорд? – спросил монах, закончив чтение. Даже длиннющие инструкции монахов когда-нибудь да кончаются. – Да уж знаю, – не слишком вежливо ответил Ренард. – Но я бы не стал пробираться в Ниинорд. Этот городишко нам попросту не удержать: проклятые сотрут его с лица земли за пару часов. Другое дело Норт – это сильная крепость – там и надо было собирать наших стрелков и беженцев. – Тебя забыли спросить об этом, следопыт. – Монах растянул губы в улыбке. – Запомни, твое дело: показывать дорогу, а задание Нигеля – доставить монахиню Цесарею в означенный город. Монах-казначей говорил о Цесарее так, будто ее не было в зале. Но она присутствовала, стояла у окна, у той половины, что была открыта, запрокинув голову и чуть подавшись вперед, будто пила солнечный свет. – Скажу тебе по секрету, только тебе, – монах поманил следопыта пальцем, чтобы тот наклонился. – У монахини этой один дефект. – Дефект? – Ренард невольно покосился не монахиню. – По мне так она красивая… – Не о мордочке ее речь! – прошипел монах. – Дар у нее дефективный. Понимаешь? Если на поле боя начинает лекарить, то заживляет раны и своим, и чужим. Не отличает врагов от своих. Понимаешь, о чем я? – Разве это дефект? – пожал плечами Ренард. – Пусть лечит раненых в госпиталях… – Да что ж ты все советуешь! И откуда ты такой взялся! – А вы, все такие умные, отчего не предсказали, что проклятые вылезут, как крысы, в наших землях? А? И что от Бетренбурга не останется камня на камне – в прямом смысле слова? А разве я не писал вам донесения, разве не говорил, что видел баронессу, и как эта тварь выжигает землю и сеет страх близ нашей крепости? – взъярился Ренард. – А? Или никто не получал сообщений?! Или их просто выкидывали вместе с гонцами за ворота Фергала? Монах не ответил, сделал вид, что занят составлением очередной инструкции. – Теперь там одна сплошная выжженная земля и развалины, а проклятые прут и прут дальше, и наши села и города горят, горят, горят… Монах упорно молчал. – Могу я переговорить с инквизитором? – внезапно сбавив тон, спросил Ренард. – Нет. Твое дело – указывать дорогу. Тебе ясно? – Монах попытался изобразить что-то уж совершенно снисходительно-начальственное. «Вот сука, – подумал Ренард. – Я всегда готов служить Империи! Но почему приходится при этом служить всякой мерзкой дряни?» – Ясно. Да не совсем. Нужны деньги на припасы – сухари, уксус, сыр, копченые ребра, горох. Овес для лошадей. Кто выдаст? Старший ключник? – Лишних припасов в замке нет, – объявил монах. – Тогда деньги. Монах сначала посерел, потом покраснел. – Жители города обязаны снабжать армию по первому требованию… – выдохнул он, весь трясясь от праведного гнева. – Без денег ничего забирать не буду. Деньги, да не зеленая медь, по краешку вся обкусанная, а полновесное золото или, на худой конец, серебро. Или езжай сам проводником – и следуй своей инструкции! – Голос Ренарда заледенел от ярости. – Да тебя в подвалы инквизиции запрут! – Отказ грабить свое же население – ересь? Монах побагровел. Потом засунул руку в карман свой коричневой рясы, немного помедлил и, наконец, извлек заранее приготовленный кожаный мешочек. Не прояви Ренард настойчивости, сей мешочек так бы и остался в кармане монаха. Следопыт буквально вырвал добычу из пухлых пальцев, растянул ремешок. Внутри было серебро – монет двадцать. Ну что ж, не так уж и плохо. На припасы должно хватить. – Здесь распишись! – монах подтолкнул сшитую суровыми нитками книгу. – Получил двадцать пять серебреных «демосов» на нужды отряда. – Двадцать пять? – Ренард высыпал серебро на стол и стал пересчитывать. – Двадцать… – откашлявшись, сказал монах и ткнул пальцем в нужную строчку. Ренард ссыпал двадцать монет назад в мешочек и расписался. – Доволен? – Монах сопел от злости, будто отдал следопыту свои последние личные сбережения. – Да что уж там! – махнул рукой следопыт. – Давай сюда твою поэму. Монах открыл рот, чтобы одернуть наглеца, но ни одной подходящей фразы не нашлось. Посему рот захлопнул, свернул свиток с наставлениями и протянул Ренарду. Следопыт сунул свиток за пояс. Ну что за дурацкое задание! Тащиться в полуразрушенный Ниинорд, когда огромная армия проклятых собирается в землях Империи неподалеку! Да, лучники и рыцари смело сражаются, но как им устоять против тех, кто не боится смерти и, пав в бою, снова возвращается в армию Бетрезена из Преисподней, получив новое тело? Но приказ есть приказ, и в Империи, – которая сама, в общем-то, и есть одна сплошная армия, только тем и занятая, что постоянно молится и воюет, – приказы не обсуждают. Монах закрыл чернильницу, сгреб свитки в кожаный футляр и потрусил из залы. Ренард слегка поклонился – получилось так, что поклонился он спине и заднице этого треклятого монаха. Цесарея даже не заметила ни спора из-за денег, ни ухода казначея. Монахиня-то она монахиня, но при этом совсем девочка, бледное лицо кажется прозрачным из-за темного убора и парчового платка, плотно обхватившего тонкую шею. И платье на ней длинное, до полу – в таком неудобно сидеть верхом на лошади, и уж тем более карабкаться по каменистой тропе где-нибудь в приграничье. Но монахиням не положено иное платье, хотя все же в дорогу можно и переодеться… Ренард зачем-то вытащил свиток из-за пояса и вновь пробежал глазами начало инструкции: «Приказываю отвезти монахиню Цесарею в Ниинорд…» Ну что ж, раз приказано довезти и оставить в этом самом Ниинорде, будто кинуть в пасть демонам, значит, будет сделано. Мерзкие нынче наступили времена. Немногие купцы, что вернулись из Алкмаара, доносили, что там бушует эпидемия чумы. Все порты на имперском берегу Горгового моря уже закрыли, и прибывших посадили на карантин. Товары сожгли вместе с одеждой, а корабли окуривали дымом можжевельника и чистили потоками сильнейшей магии. На счастье, чума так и осталась в алкмаарских землях. Да, эту беду пока удалось отвести, а вот что делать с проклятыми – никто, похоже, не ведал. Когда расселась земля, и из адского пламени вылезли огромные демоны, дыша огнем, все будто обезумели от страха. Одни бежали, куда глаза глядят, другие в ужасе преклоняли колена перед проклятыми. Каждому вновь обращенному демоны выжигали пентаграмму на лбу, после чего, потеряв остатки воли, одержимые готовы были без звука умереть по приказу Бетрезена. Ренарду довелось сражаться с одержимыми – они были плохими вояками, но брали числом, ни минуты не колеблясь, кидались на клинки и копья голой грудью. «А ведь это все наши, наши», – гнал Ренард мысль, причиняющую почти физическую боль. Уничтожив Бетренбург, проклятые двинулись не на столицу Империи, как все ожидали, а на северо-восток. Зачем? Неведомо. Ясно было одно – их гонит туда воля Падшего. И движутся они то ли в земли гномов, то ли эльфов, сжигая при этом города и села Империи. Умники в столице предлагали вообще не оказывать сопротивления – отступить, сберечь армию и поглядеть, что будет. Отдельные следопыты, такие как Ренард, пытались увести беззащитных жителей с пути проклятой армии. Две деревни удалось спасти, три были сожжены дотла. Ниинорд был захвачен легионами проклятых, разграблен, сожжен, а потом внезапно оставлен армией Бетрезена. Отступавшие разрозненные отряды Империи снова заняли развалины и даже кое-как смогли подреставрировать стены и закрепиться в полуразрушенном городке. В крепость теперь стекались уцелевшие беженцы с близлежащих земель, туда же свозили раненых, а их было много, очень много, и они умирали десятками каждый день. Им в самом деле нужна была монахиня, способная магией излечивать раны. Нелепость и безвыходность всегда соседствуют на войне. Хорошо бы найти такого мага, который сумел бы предусмотреть все ошибки и промахи подчиненных. Но с провидцами дела пока обстоят туго, а потому, потеряв отличную крепость Бетренбург, солдаты Империи должны оборонять ни на что не годный Ниинорд. – Ты хоть лечить умеешь? – спросил Ренард у девчонки, вновь пряча свиток с приказом за пояс. – Умею. – Голос ее зазвенел, будто колокольчик. – У меня тут язва. Он наклонился, сдернул грязный платок и продемонстрировал серую шею, на которой ближе к правому уху цвел алый фурункул, крошечный гнойный вулкан. – Сядь, пожалуйста, достойный воин, тебе будет удобнее. – Цесарея указала на деревянное кресло у окна. Одна створка рамы была открыта, и солнечный свет падал ярким платком на каменный пол, вторая половина оставалась затворенной, и лучи, проникая сквозь зеленые и красные стекла тяжелого свинцового переплета, ложились на пол цветным узором. Ренард передвинул кресло и сел так, чтобы целиком оказаться в потоке солнечного света. Девушка склонилась над ним. Он ощутил, как ее дыхание слегка щекочет кожу. – Наклонись, достойный, закрой глаза и не двигайся, – попросила она. Замерла. Развела руки. Едва слышный шепот прошелестел ропотом свежей листвы. Он повиновался, свесил голову, замер. Монахиня взывала к Всевышнему, пусть изольет свою милость в ее раскрытые ладони, пусть наделит силой исцеления. Ну надо же! Беспокоить Всевышнего из-за какого-то фурункула! А впрочем, почему Всевышнего лично? У него там наверняка определенный запас магической милости и в подчинении расторопные ангелы, те самые, что так вовремя подставили Бетрезена – вот они и изливают в ладони монахинь и магов потоки полученной от Всеотца великой силы – надо только, чтобы шепот был достаточно горяч, а о чем попросят, неважно в принципе. Фурункул равен пронзенному сердцу. А потом мыслей не стало – почудилось Ренарду, что он уже не в мрачной зале укрепленного замка, а на берегу реки в теплый солнечный день, лежит на песке и солнечный лучи согревают кожу… – Ну, вот и все, – долетел до него голос Цесареи. Ренард открыл глаза. Девушка стояла чуть поодаль, глядя в пол – на узор красно-зеленых пятен, будто пыталась что-то особенное разглядеть в игре света. Сейчас она показалась Ренарду еще более бледной, чем прежде. В имперских землях монахи каждый год обыскивают крестьянские лачуги да дома обедневших сквайров, ищут младенцев, наделенных магической силой, а отыскав, забирают у родителей, оставив взамен кусок пергамента с благодарственной записью самого Великого инквизитора. Клочок пергамента – вот и все, что остается у родителей вместо ребенка. Ренард поднес руку к шее. Там, где все предыдущие дни бугрился мучивший его фурункул, не обнаружилось ничего кроме едва ощутимого под пальцами шрамика. А, главное, больше не было боли. – Отличная работа, нет, правда, отличная! – восхищенно проговорил Ренард. – Однажды мне пронзили руку стрелой, другой раз я получил мечом по башке – правда, плашмя. В третий раз… ну про третий раз лучше не рассказывать юной девице. Так вот, те три раны не идут ни в какое сравнение с треклятым фурункулом. – В третий раз тебе попали стрелой в ягодицу, – сказала Цесарея без тени улыбки. – Ну да, было такое дело, – хмыкнув, подтвердил следопыт. – Очень неприятная рана, даже подлеченная служкой, – придешь в таверну и стоишь как идиот у стены, ешь бобовую похлебку стоя и делаешь вид, что тебе до зарезу надо глядеть на улицу. Но с фурункулом, с этой дрянью, еще хуже. Сколько раз я желал, чтобы эта гадость вскочила на языке Бетрезена. – Не поминай имя Падшего! – в ужасе воскликнула Цесарея и отступила в тень. – Да что плохого, если у повелителя Преисподней вскочит фурункул на языке? Ладно, ладно, не буду при тебе больше ничего такого говорить. Он направился к двери, но, прежде чем уйти, оглянулся. Девушка по-прежнему стояла, не двигаясь, а красные и зеленые пятна света лежали на подоле ее тяжелого платья-доспеха. «Интересно, как она в этих ужасных тряпках поедет верхом на лошади? – подумал следопыт. – Надо будет выбрать ей хорошего скакуна, привыкшего таскать на хребте рыцаря в полном вооружении». * * * Ренард вышел из замка на городскую площадь. Отсюда паутиной разбегались во все стороны десятки узких переулков. Когда подъезжаешь к Леонидии, ее белые стены под голубой черепицей издалека кажутся несказанно красивыми. Другое дело вблизи – побелка серая, местами штукатурка обвалилась, обнажив потемневшую от времени кладку, а черепичные крыши поросли мхом. По краям крыш черепица вообще разбилась, кажется изглоданной неведомым чудовищем, а синие ее осколки мелькают там и здесь в грязи на улицах, будто частички грустного осеннего неба. В этой грязи роются куры и валяются в лужах свиньи. Вернее, рылись и валялись. Теперь, когда каждый день в городе появляются беженцы и солдаты, всю уцелевшую скотину держат под замком. Отчаявшиеся горожане прячут все – припасы, одежду, металлическую посуду, деньги, белье, девчонок, чтоб не приглянулись солдатне, мальчишек, чтоб не умыкнули в поредевший в боях отряд. Но все усилия напрасны – добро находят и отбирают, девчонок раскладывают прямо в родительской спальне, а безусым пацанам выдают форму да луки и отправляют в бой. Леонидия – типичный маленький городишко, который война навсегда может стереть с карты Невендаара, и никто не узнает даже, где именно он находился. Мимо проехала телега, запряженная рыжим мерином – плотный запах конского пота, смешанный с запахом навоза, шибанул в нос. Лошадь вел под уздцы парень в нелепой войлочной шапке. На телеге везли какой-то жалкий скарб, и ехали, сгрудившись вокруг двух женщин, дети. За телегой, опираясь на суковатую палку, шагал старик в желтой рубахе. Штаны его, доходившие до колен, превратились в лохмотья, а босые ноги покрылись черной коростой грязи. – Откуда? – окликнул старика Ренард. – А зачем тебе? – отозвался тот, подозрительно уставившись на лохматого парня в рыжем камзоле, с кожаной, украшенной медными бляхами перевязью, на которой висел тяжелый меч, а из-за спины выглядывало оперение многочисленных стрел, плотно набитых в большущий колчан. Разумеется, старик узнал по экипировке следопыта, но от этого не сделался более приветливым. – Ищу подходящую дорогу на Ниинорд, – уточнил Ренард. – Зачем? – Помощь должен доставить нашим. – Мы с берегов Луциана, – нехотя сообщил старик. – Далековато шли. Почему не в Ниинорд? Старик посмотрел на него, как на деревенского дурачка. Ничего не ответил, только сплюнул – плевать старику было удобно: спереди не хватало трех зубов. Следопыт улыбнулся: иногда приятно, когда твои слова подтверждаются, даже вот так, плевком. * * * На деревянной вывеске, что болталась на медных цепях, изображен был толстый монах с кружкой в руке. Монах на вывеске был вылитый казначей – такое же остро выпирающее пузо, такие же обвисшие щеки и лысая голова. Вывеска не вдохновляла, но иной таверны в Леонидии не было, и Ренард вошел. Оказалось, заведение довольно приличное – дубовые столы и стулья, каменный только что вымытый пол слегка парил. Под потолком – бронзовый светильник, в дневное время погашенный, но оплывшие накануне свечи уже заменены новыми – из белого воска. Окна, выходящие во двор, открыты, и кусты цветущего жасмина заслоняют неприглядные кирпичные стены конюшни. Ренард сел у окна, заказал жареного цыпленка и бутылку вина. Потом достал из сумки старую, еще отцовскую карту, нарисованную на большом куске мягкой кожи, и развернул на дубовой столешнице. Но даже яркий солнечный свет не помогал точно разглядеть изрядно полинялые надписи. Впрочем, разглядывать было особенно нечего. Ренард и так знал, что дорога предстоит самая что ни есть путаная, придется следопыту изворачиваться ужом, чтобы протащить за собой весь отряд к этому самому Ниинорду. Рыцарей, что должны были сопровождать Цесарею, он уже видел. Отряд безусых юнцов, бывших сквайров, которым всем чохом пожаловали рыцарское звание, наскоро проведя посвятительный обряд. Если и коснулась их магия, то совсем чуть-чуть, не проникнув в сердце и не добавив сил. Скорее всего, никто из рыцарей еще не принимал участия в серьезном бою, разве что дрались как петухи друг с другом на тупых макетах. Да, по нынешним временам любого сквайра готовы сделать рыцарем, чтобы он как можно быстрее умер во славу Империи. Один Нигель, глава отряда, побывал в серьезной битве. Следопыт лично был тому свидетелем. Ренард помнил, как Нигель гнал лучников и крестьянских парней, вооруженных вилами и самодельными мечами, на болотистое поле возле крошечной деревушки, названия которой следопыт так и не узнал. Как не узнал, откуда близ этой задрипанной деревушки взялся разлом, ведущий в Преисподнюю. Разлом, в котором благополучно исчез целый лес, а вот замок местного сеньора вместе с самим сеньором, его семьей, священником и служками, уцелел. – Остановим проклятых! – орал Нигель, потрясая мечом. – Остановим проклятых или умрем. Они и умерли там все на этом поле. Ренард долго еще был уверен, что Нигель пал вместе с остальными. Но нет, этот горлопан как-то сумел ускользнуть и вырваться из кровавой каши, которую сам же и заварил. Почти все погибли, а Нигель уцелел. Ренард спорил с этим дурнем до хрипоты, предлагал не принимать бой на открытом поле, а запереться в замке, а потом, если сильно припечет, ускользнуть под покровом темноты по тайной тропе, хорошо известной следопыту. Но Нигель потащил бойцов в открытое поле. В замке остались лишь женщины и дети, раненые да старики, ну и вся эта братия в рясах вместе с сеньором. Ренарду, можно сказать, повезло – в самом начале боя он получил как раз ту стыдную рану стрелой в ягодицу. От своего стрелка, к слову. Рану на ягодице служка кое-как если не залечил, то закрыл своей магией. Но к тому времени как Ренард и два десятка раненых оклемались в замке, на поле боя всё было уже кончено. Вернее, и самого поля уже не было как такового, на его месте чернела покрытая пеплом пустошь. Проклятые истребили солдат Нигеля и подступали к замку. Ренард собрал тех, кто решил уйти (а захотели практически все, кроме спятившего священника) и вывел их тайной тропой через болота. Человек пять канули в топи, несколько детей и женщин отстали, и, какова их судьба, Ренард старался не думать. Но остальных он вывел к своим. Говорят, великим магам Империи стоит сделать незначительный жест, и огромное вражеское войско падет на поле битвы. Возможно, так и случается иногда, но великим магам Империи нет дела до простых крестьян и ремесленников. Да, по большому счету, и до простых лучников им тоже дела нет. Только легионы проклятых – совсем не те враги, кого можно уложить в землю одним приказом. Они вырываются из Преисподней то в одном месте, то в другом, а самые сильные маги Империи засели в Фергале и наружу носа не кажут. Ну да, главное, чтобы столица не пала – на все остальное плевать. «Ладно, ладно, не твоего ума дела, как оборонять Империю, – одернул сам себя Ренард. – Да если б и знал, никто не спросит. Твоя задача – проводить монахиню в Ниинорд и не словить при этом еще одну стрелу в задницу. Задача, к слову сказать, непростая, придумать, как спасти Империю – и то проще. В самом деле – чего уж сложного? Договориться с гномами, которые всегда были нашими союзниками, да запихать проклятых обратно в их Преисподнюю, пока сам Бетрезен, тупой наш создатель, не вылез из какой-нибудь слишком широкой щели». Ренард вздохнул, подлил себе в кружку еще вина. Опрокинул залпом. Вино было кислое, с осадком. Итак, рыцари – одни мальчишки под командой упертого дурня. Лучники собрались мало лучше – отряд, отступивший с юга, жалкая кучка новобранцев, принесшая с собой панический страх, и никакой магией не вытравить этот след на их жалких сердцах. Судя по тому, как легко легионы проклятых смяли регулярные войска Империи и захватили крепости, они вот-вот должны были уже очутиться здесь, в Леонидии, и тут же двинуться дальше. То, что их до сих пор не было под стенами города, оставалось для Ренарда загадкой. Что их остановило? Тайная сила магов Императора? Тогда почему Император не приказал заняться магией раньше и спасти Бетренбург и людей? Пока что маги Империи благополучно пасовали перед яростью легионов. Ладно, ладно, будем считать, что они все это время копят силы для решающего сокрушительного удара. Но никакого удара пока не последовало – никто о подобном не слышал. Так что или кто встал тогда у проклятых на пути? Дверь распахнулась с грохотом – будто сам адский паладин ворвался в таверну. Но на пороге стоял белокурый мальчишка в нелепой, не по размеру, броне. Наверняка с утра напялил доспехи, которые ему недавно пожаловали. Древний хлам, к слову. – А, Ренард! – грохоча железом, парнишка ринулся к столу следопыта. Вблизи парень выглядел еще моложе – безусое лицо, чуть вздернутый нос, детские пухлые губы и какое-то восторженно-щенячье выражение серых глаз. Лет шестнадцать, не больше. Он все время отбрасывал назад лезущие в лицо длинные волосы. – Я так и думал, что ты здесь. Он уселся, заскрежетав поножами по деревяшке стула, и какая-то железяка, плохо прикрепленная, со звоном упала на каменный пол. Парень попытался ее подобрать, но не получилось нагнуться. Проходившая мимо румяная служанка улыбнулась, дерзко сверкнув белыми зубками, наклонилась и подобрала детальку. Юнец залился краской и, чтобы скрыть смущение, решил хлопнуть служанку по пышному заду, но промахнулся, угодил наручем по глиняному кувшину, тот дзинькнул и развалился ровно пополам, облив подол юбки все тем же кислым мутным вином. Если б не доспехи, парень наверняка бы спрятался под стол от стыда. Служанка рассмеялась, покачала головой, потом спросила: – Кто будет платить? – Я заплачу, – ответил Ренард. – А парню принеси воды. – Я рыцарь Джастин! – гордо объявил юнец. Служанка вновь прыснула и убежала, грозный рык хозяина призвал ее на кухню. – Где остальные? – спросил следопыт. – Я же сказал вам всем, что буду в таверне. Чтоб подошли сюда. Поесть надо да провизией затариться, я уже сговорился с хозяином, чтоб приготовил нам все, что понадобится, в дорогу. – А рынок? – Джастин из кожи вон лез, чтоб изобразить из себя бывалого воина. – На рынке сейчас всякую дрянь продают. Если хочешь отравиться – пожалуйста, топай на рынок. Возможно, тебе повезет, и монахиня сможет тебя излечить. – Монахиня? – Джастин аж подпрыгнул. – Ты ее видел? Она сильная? У меня сестра в монахинях. Тоже Цесарея зовут. Может, – это моя сестра? – Наверняка сильная – мне фурункул с шеи свела. И, вполне возможно, что сестра. Вы с нею похожи. – О, нет, при чем здесь фурункул! – Джастин оскорбился до глубины души. – Я говорю о подлинной, высшей силе. Говорят, монахиня может залечить пронзенное стрелой сердце, если Всевышний откликнется на ее призыв. – Ну да, если это стрела, пущенная богом любви. – Следопыт! – гневно изогнул бровь Джастин. – Дурные речи не должны касаться монахини! Ты отнимаешь ее силу. – Ничего я ни у кого не отнимаю. А монахиня не может лечить тяжелые раны – она своей магией касается всех понемногу. Чем задавать дурацкие вопросы, лучше закажи цыпленка, вина не проси – нам хватит одной бутылки на двоих. И не забудь вечером проверить – наполнены ли сумки копченой олениной и сухарями. – Разве у нас не будет вьючных лошадей со всеми припасами? – Если ты лично не позаботишься о припасах, то не будет. Ренард свернул карту, спрятал за пазуху и принялся за еду. Джастину ничего не оставалось, как последовать его примеру, – пухленькая служанка принесла, как было приказано, курицу, а вместо воды – кувшин доброго эля. Сразу видно, что Джастин тронул ее сердце. – Тебе доводилось сражаться с проклятыми? – поинтересовался Ренард, глядя, как парень раздирает на части цыпленка, причем кусочки мяса и кожи сыплются в просвет между кожаной курткой и наручами. – Да, я… – Джастин залился краской. – Я дрался. Юный рыцарь замолк и еще больше покраснел. «Не имеет значения», – хотел сказать Ренард, но счел за лучшее промолчать. Ему уже сделалось ясно, что жалкий отряд сопровождения Цесареи набирался вовсе не для того, чтобы биться с легионами проклятых. Эти юноши и кучка лучников должны были охранять монахиню на дорогах Империи от своих, на большее бравые вояки были не способны. И в прежние года, куда более спокойные, имперские дороги не славились своей безопасностью. Паломники и разбойники, два бедствия, с которыми не мог сладить ни один Император, поджидали путников за любым поворотом тропинки. Считалось, что хотя бы раз в жизни каждый житель должен побывать в сердце Империи и припасть к святыням Фергала, чтобы вдохнуть новую веру во Всевышнего в свое сердце. Но не только жаждущие укрепить веру путешествовали по дорогам: преступники всех мастей, убийцы, грабители, насильники заковывались в цепи, на них надевали ошейники скорби, скрепленные магией, и осужденные отправлялись в Фергал, дабы предстать пред очами Великого инквизитора, который с помощью магии снимал с преступников прегрешения. Так что эта разнородная толпа, одетая в рубища, зачастую босая, с посохами и сумками для подаяний шлялась по дорогам, и далеко не всегда направлялись они в столицу Империи. Каждый преступник имел при себе послание местного священника к Великому инквизитору. Этот клочок пергамента служил своеобразным пропуском не только от одного города к другому, но и на двор паломников, где всех, жаждущих поклониться святыням, поили, кормили и укладывали спать. Многие путники так никогда и не добирались до столицы: одни умудрялись путешествовать из города в город, от одного двора паломников к другому. Одни преступники с помощью магов-отщепенцев сбрасывали докучливые ошейники, чтобы присоединиться к банде грабителей. Другие все же добирались до столицы в обществе благочестивых девиц, которым после долгого путешествия была одна дорога – в жалкую каморку борделя. Сняв с шеи тяжкий груз, тяжкий в прямом смысле и переносном, прощенные возвращались назад, чтобы спустя месяц-другой вновь отправиться в путь за очередным отпущением грехов. Искушенные, они уже отлично знали все ловушки предстоящего пути, все возможные ухищрения и все доступные блага. Разумеется, никто не мог позволить, чтобы в обществе подобных личностей путешествовала Цесарея, а выбранного эскорта было вполне достаточно, чтобы шугануть два десятка «жаждущих прощения» негодяев. Но что делать с демонами, если они появятся на пути, Ренард понятия не имел. – Это правда, что проклятых нельзя убить? – спросил Джастин, довольно быстро расправившись с цыпленком. – Одержимых убить нетрудно, берсерков – сложнее, а вот темного паладина или рыцаря ада, боюсь, тебе не одолеть, – заметил Ренард. – А с демоном лучше вообще не связываться. Им неведом страх смерти. Каждая проклятая душа возвращается в Преисподнюю, где вновь обретает плоть, и с каждой смертью демон становится только сильнее. – Что же с ними делать? – Запереть под землей, завалить все разломы и запечатать с помощью магии. Только это не наша забота. Все равно нам это не по зубам. Пусть об этом думают там, – следопыт ткнул пальцем в небо, но было неясно, кого он в данный момент имеет в виду – самого Всевышнего или правителей Империи. Дверь распахнулась, и в таверну вошел человек в грязной одежде, весь черный от грязи или от копоти, от чего именно, Ренард не сумел разобрать. Тряпка, которой новый посетитель обмотал голову, тоже была почти черной. Только белки глаз сверкали на грязном лице, да еще зубы, когда он крикнул обычное: – Хвала Всевышнему! – Хвала, – нестройно отозвались сидевшие в таверне. – Это трубочист? – спросил Джастин. Ренард не ответил. Человек снял с головы заскорузлую тряпку, обнажил желтовато-белый лоб с багровой, только-только начавшей подживать раной. Трубочист, который не был трубочистом, шагнул к столу Ренарда, схватил кружку Джастина с элем и опрокинул залпом. – Проклятые? – поинтересовался Ренард. – Мертвецы. – Черный человек говорил достаточно громко, и все в таверне застыли. – Кто? – переспросил Ренард. Человек сбросил на стул грязный плащ, остался в кожаном камзоле и грязной рубахе, но все же с трудом можно было различить ее цвет – рубаха была зеленой. Вошедший числился в армии следопытом, как и Ренард. – Ожившие мертвецы. Они саранчой лезут из Алкмаара. Пересекли нашу границу западнее Фальген Хейма и катятся на север, уничтожая все на пути. – Но в Алкмааре чума, – напомнил Ренард. – Была. А теперь – вот эти… мертвяки… – следопыт схватил бутылку, глотнул из горла. – Теперь все умершие встали и прут на нас. Нежить! Ты бы их видел. Просто мертвяки, настырные вампиры, личи, рыцари… – О, Всевышний, – прошептал Джастин. Он хотел спросить, кто такой лич, но боялся показаться наивным сосунком. – Рыцари? – переспросил следопыт. – Рыцари смерти. У них летающие кони с огромными костяными бивнями. Вокруг копыт – огонь пыхает. – Впечатляет! – Джастин постарался изобразить закаленного в боях воина. – Обосрешься, когда увидишь в первый раз, – предрек «трубочист». – Да и во второй раз мало легче. Я переправлялся через залив на одном из кораблей нежити с черными парусами. Так что насмотрелся на этих тварей. Ну и еще на многое другое. – Куда они движутся? – повторил свой вопрос Ренард. – Надеюсь, что к гномам. Иначе нам конец. А так… – А так? – Конец гномам. Пошатываясь, чернолицый направился к стойке, не заплатив, взял еще бутылку вина, и вернулся к столу Ренарда. Уселся без приглашения, хлебнул вино прямо из горла бутылки. – Кто такой лич? – спросил Джастин. – Бывший некромант, который хорошо послужил Мортис. Такой вот городок, как Леонидия, сожжет огнем и не поперхнется. – А мертвецов как убивать? – Джастин попытался выпить эль из своей кружки, и не сразу понял, что чернолицый уже осушил ее до дна. – Проще простого. Рубишь на куски, и они лежат. Главное, чтобы тебя самого не разрубили. «Трубочист» допил вино, накинул на плечи грязный плащ и вышел, пошатываясь. С минуту все молчали. Потом Ренард поднялся и подошел к стойке. – Бутылку алкмаарского, – бросил трактирщику серебряную монету. – Покрепче. – А за него кто заплатит? – трактирщик покосился на дверь. – Всевышний. Ренард вернулся к столу и наполнил кружки до краев – себе и Джастину. – Пей, больше алкмаарского вина не будет. А я его так любил! Ммм… Букет отменный и послевкусие… – рука следопыта дрогнула. Служанка вновь вернулась, принесла буханку румяного душистого, еще горячего хлеба и подмигнула юному рыцарю. – Я, пожалуй, загляну в кладовую, посмотрю, что можно взять с собой… договорюсь… – пробормотал Джастин, не отрывая взгляда от темной юбки, что так аппетитно топорщилась на пухлых ягодицах. – Валяй, – буркнул Ренард и протянул мальчишке зеленый треугольный камень на цепочке. – Что это? – Амулет от дурной болезни. А то Цесарее придется тратить свою магию на твои совсем не героические болячки. Джастин залился краской – до закатного багрянца. – Иди, иди, – несильно пихнул его в плечо Ренард. – Помирать всегда легче, когда знаешь, что такое очень быстрый трах на мешках с мукой. Джастин покраснел еще больше, хотя это казалось невозможным. – А что… камень точно поможет? – пробормотал он. – Конечно! Я отдал за него пять золотых. Да ты не волнуйся, если не поможет, я с жулика, что мне его всучил, шкуру спущу. * * * Служанка отвела Джастина не в кладовую на мешки, а в маленькую комнатенку под крышей – практически всю занятую старой кроватью с пухлой периной. В момент любовных игр кровать скрипела на все голоса, а из перины белым, почти магическим облачком поднимался нежный гагачий пух, который привозят торговцы с северного побережья материка, что лежит за островом Гигантов. Все кончилось быстро, быстрее, чем хотелось Джастину. На прощание ему был дарован поцелуй, да еще пару глотков выдержанного сладкого вина из темной бутыли, которую служанка стащила из хозяйского погреба и к которой время от времени прикладывалась сама, но и для кавалеров не жалела. В крошечной комнатенке Джастин не сумел облачиться снова в доспехи, надел лишь штаны да кожаную куртку, сгреб железо в подаренный щедрой возлюбленной мешок, и, перекинув свой громыхающий груз через плечо, спустился на первый этаж по шаткой лестнице. Хозяин вручил ему еще один мешок – с припасами, и выпроводил на улицу. Ночь давно наступила, две луны висели над шпилем донжона, заливая все вокруг серебряным светом. Говорят, в такой час объятия возлюбленной самые сладкие, а зачатые дети радуют своих родителей всегда и во всем. Вот только Джастина наверняка зачали совсем в другой момент. Угнездив мешок с громыхающим железом на плече, юный рыцарь потащился в казарму. Грядущий поход его не вдохновлял. Мечтал Джастин о какой-нибудь большой битве, где сойдутся имперские рыцари с легионами проклятых, и он, Джастин, лично прорвется сквозь ряды одержимых и берсерков, чтобы пронзить мечом самого Великого герцога Преисподней. В мечтах Джастин видел себя восседающим на крылатом коне, совсем позабыв, что он – всего лишь новоиспеченный рыцарь, а не паладин Империи, как его старший брат Дайред. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/aleksey-chernov/temnyy-rycar-alkmaara/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 99.00 руб.