Сетевая библиотекаСетевая библиотека
До последнего солдата Богдан Иванович Сушинский Хроники «Беркута» #7 Зима 1943 года. На вовремя подоспевшем самолете отряду капитана Беркута удается вырваться из смертельных тисков окружения, организованного его заклятым противником гауптштурмфюрером Штубером. Однако добраться до Большой земли русским диверсантам не довелось. Самолет сбили, и война вновь накрыла беркутовцев. Они неожиданно оказались на переднем крае, вынужденные защищать захваченный плацдарм, прикрывающий речную переправу… Роман входит в новый цикл «Хроника «Беркута» известного писателя Богдана Сушинского и является продолжением романа «Колокола судьбы». Богдан Сушинский До последнего солдата ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 1 Это было обычное поле войны. Еще вчера его выжигали и вспахивали снарядами, пулями и страхом тысячи ожесточившихся людей, а засевала и вершила на нем свое библейское жнивье – смерть. Сегодня же, в эти предрассветные часы, оно уже покрывалось леденящей мертвизной забытья, пытаясь покаянно упрятать под тонким слоем осеннего кроваво-пепельного снега непогребенных «пахарей», искореженную и брошенную технику, неоплаканные руины и пепелища. Сейчас, глядя на вымершее поле боя, трудно было с уверенностью сказать, кто откуда наступал и где чьи окопы; кто на нем победил, а кто оказался побежденным. Уже в нескольких местах капитан Беркут натыкался на груды истерзанных тел. В одних из них, при свете фонарика, вообще сложно было определить, чьи солдаты там покоятся. В других вермахтовцы и красноармейцы – проткнутые штыками, с размозженными головами, с руками, сжатыми у горла противника, – лежали вперемешку. И становилось ясно, что гибли здесь в отчаянной – напропалую – рукопашной. Когда не принимались в расчет уже ни плотность огня шмайсеров и трехлинеек, ни число врагов, а все решали только ярость дерущихся, их неудержимое стремление смять противника, уничтожить, прорваться; а если и пасть, то вымостив своими телами путь другим. И над всем этим побоищем царили непривычная тишина, полуночный мрак и какая-то пространственная неопределенность, при которой вряд ли можно было выяснить, что это за местность, в чьих она теперь руках и чьи именно позиции могут находиться где-то поблизости. И все же Андрей Беркут очень явственно осознал сейчас, что истерзанная земля эта – его земля, его… многострадально родная… земля. – Капитан, слева! Беркут так и не понял, как ефрейтор Арзамасцев, с которым они вроде бы разошлись в разные стороны, оказался буквально в трех шагах позади него. Поэтому сначала резко оглянулся на незнакомо прозвучавший голос и только потом посмотрел в ту сторону, куда показывал Кирилл, и невольно вздрогнул: прямо на него двигалось какое-то косматое существо, в котором, даже при большом желании и буйной фантазии, трудно было признать человека. «Господи Иисусе, это еще что такое?! – пронеслось в сознании капитана. – Из могилы, из мертвых восстал, что ли?!». – Ты… кто такой? – спросил Беркут вслух, но голос его непростительно сорвался. Да так, что Андрей и сам не в состоянии был расслышать его. Опытный, видевший виды боец, капитан вдруг почувствовал себя мальчишкой, представшим перед кладбищенским привидением. – Снять его?! – почему-то вначале спросил, а уж затем вскинул автомат Арзамасцев. А ведь в тылу врага они приучали себя в подобных случаях сначала стрелять, а уж потом разбираться, кто там перед тобой возникал. – От-ста-вить! – грозно прорычал Беркут как раз в то мгновение, когда указательный палец ефрейтора замер на спусковом крючке. А существо все приближалось. Очень медленно, как в кошмарном сне, полусогнувшись, раскачиваясь из стороны в сторону… Шинель его была надета только на одно плечо, и рваный шлейф ее волочился по земле. А на голове этого странного, уже почти не реагирующего на направленный ему в лицо луч фонарика создания, чернело нечто невообразимое, состоящее из остатков обгоревшего шлема, волос и почерневших бинтов. Непроизвольно сжав в руке автомат, Беркут шагнул ему навстречу, ощутив при этом едкий запах пороховой гари, горелой одежды, мазута и еще чего-то замогильносмрадного, приторно-сладковатого. Обгоревший остановился в двух шагах от него, и, пошатываясь, заговорил, сначала бессвязно и только потом, когда капитан громко спросил его по-немецки: «Эй, кто ты?!», более или менее членораздельно. – Мы дрались… до последнего солдата, господин полковник. Мы не ушли отсюда. Первый батальон Пятого танково-гренадерского полка СС «Туле»[1 - Этот полк входил в состав дивизии СС «Мертвая голова».] и пехотный батальон вермахта. Мы держались… Как приказано. Произнеся это, немец пошатнулся и чуть было не уперся обгоревшей головой в грудь Беркута, но в последнее мгновение колени его подкосились и, развернувшись на каблуках, танкист упал навзничь. – Что это он бормочет? – снова услышал капитан дыхание Арзамасцева у своего плеча. Беркут наклонился над упавшим, при свете фонарика разглядел на плече шинели полуистлевший офицерский погон, и, поняв, что стал свидетелем последних слов этого солдата, тихо проговорил: – Бредил. Впрочем, нет. Поднялся, чтобы доложить, что приказ выполнен. Нашел в себе силы, поднялся, доложил… и только тогда умер. – За-яд-лая сволочь! Андрей вновь молча оглянулся на Арзамасцева, обвел лучом тело погибшего, словно очерчивал отведенный ему отныне клочок земли, и, погасив фонарик, мрачно произнес: – Почему «сволочь»? Обычный фронтовой офицер. И сражался до конца, как велели ему приказ и долг. Другое дело, что сражался-то он против нас. Но тут уж ничего не поделаешь. Кстати, не заметил, откуда он появился? – По-моему, вон из-под того танка. Словно из могилы выполз. А ведь мог и пальнуть. – Мог, конечно, – признал Беркут. – На какое-то мгновение мы забыли, что находимся на поле боя. – Думаешь, опять приземлились в тылу врага? – Не исключено. – Судя по всему, бой состоялся вечером. – Это понятно. Не ясно другое. Все участвовавшие в нем погибнуть не могли. Кто-то отступил, кто-то занял его позиции. Но кто отступил и кто занял, и где эти позиции? – Снижались мы над рекой. Когда ракета осветила, ты помнишь, сам крикнул: «Река!». «Значит, и позиции у реки, – подумал капитан. – Если только мы не угодили на большой омертвевший плацдарм, на котором, посреди побоища не решились закрепляться ни немцы, ни наши». Он оглянулся назад, туда, где остался самолет, сначала чудом вырвавший их из окруженного карателями партизанского леса, а затем сумевший взлететь с какого-то плато, на которое совершил вынужденную посадку, будучи подбитым. Как им удалось сдержать натиск немцев и полицаев, которые пытались захватить их, прижимая к обрыву, и как пилотам удалось «сбросить» в него свою наспех подремонтированную машину, этого уже никто объяснить не в состоянии. Но и это еще было не все. Через несколько минут лета машина вновь попала под такой массированный обстрел прожекторов, зениток и всего прочего оружия, что казалось, будто все орудия и зенитные пулеметы враждующих сторон только для того и собраны были на этом участке фронта, чтобы растерзать их несчастный самолетик. – Ох, не отпускает же нас с тобой война, капитан, ох, не отпускает! – последнее, что успел прокричать капитану Арзамасцев, перед тем, как машину подбили во второй раз. – Как же смертельно он привязывает нас к той, зафронтовой, жизни! – «Зафронтовой» – еще не загробной! – попытался мрачно отшутиться Беркут, но это уже была очередная попытка пошутить со смертью, которая шуток, по всей видимости, не терпит. Даже отсюда, с высотки, Андрей различал на фоне заснеженного поля смутные очертания самолетика. Пилот сумел укротить подбитую машину в каких-нибудь двадцати сантиметрах от искореженного ствола немецкой самоходки, чуть не врезавшись в него пропеллером. Сейчас, всматриваясь в едва уловимый силуэт, Беркут почти с нежностью подумал о беспомощной, как перелетный аист с перебитыми крыльями, машине, о его мужественном экипаже, о тех четверых людях в салоне ее, которые разделили с ним этой ночью и радость солдат, возвращающихся на Большую землю, и страх издерганных, расстреливаемых вражескими зенитками и распинаемых прожекторами пассажиров. С величайшим трудом посадив самолет, пилоты тут же огласили приговор: поднять машину в воздух уже не удастся. Обрадовавшись объятиям земли-спасительницы, Беркут сначала не придал их словам никакого значения: «Главное – сели! Теперь бы лет сто не подниматься в это днем и ночью расстреливаемое небо!». Но очень скоро понял, что ситуация намного сложнее: утром немцы постараются уничтожить самолет уже на земле. Не важно: артиллерией или с воздуха. Это в том случае, если окажется, что сели они все же за своей линией обороны. Если же окажется, что за немецкой, тогда вообще будет «весело». После этого, второго, «изгнания из небес» Беркут уже не сомневался, что это из-за него, войной этой проклятого, так адски не везет и машине, и тем, кто ей доверился. Не сомневался настолько, что готов был встать перед летевшими вместе с ним на колени и покаянно повиниться. Если бы только это помогло. …И все же в глубине души капитан все еще надеялся, что территория эта красноармейцами уже освобождена. И даже подумал, что еще до рассвета следовало бы связаться со штабом любой красноармейской части, отбуксировать машину подальше в тыл и, где-нибудь замаскировав ее, вызвать авиаремонтную бригаду. А заодно – сообщить в Украинский партизанский штаб, что командир армейско-партизанской, как ее называли в «Центре», диверсионной группы капитан Громов, он же «капитан Беркут», прибыл из-за линии фронта и ждет дальнейших указаний. Но для того, чтобы все это стало возможным, следовало встретить еще хотя бы одну живую душу в красноармейской шинели. Хотя бы одну. Но обязательно живую. 2 Горизонт в той стороне, куда они направлялись, чуть-чуть посветлел. Однако трудно было понять: то ли эта светлая полоса предвещала рассвет, то ли она была всего лишь отблеском далекого зарева. Но пока казалось, что ночное сияние источает сама земля, словно бы одаряет всех воюющих и страждущих на ней лучами вселенского озарения. – Хоть бы пулемет какой-нибудь затявкал, если уж ракеты жалко, – проворчал Арзамасцев, находясь где-то справа от Беркута. – Фронтовики, мать их так! Передний край, называется, держат! – Просто ни те, ни те не догадываются, какой генералиссимус их инспектирует! – с той же угрюмостью ответил ему Беркут, уже распластавшись на земле. И только теперь, выбарахтываясь из грязи и снега, понял, что холмик, на который он, споткнувшись, упал и с которого открылся ему «нимб озарения», на самом деле был спиной солдата, зависшего на двух снарядных ящиках. Уже поднимаясь, он увидел запрокинутую голову, чудом удерживавшуюся на разорванной, обмерзшей – заледенелая кровь с грязным снегом – шее. – Где ты, капитан? – встревоженно спросил Арзамасцев, оказавшись по ту сторону перекосившегося орудия, подбитого на самом бруствере окопа. По партизанской привычке ефрейтор все еще обращался к нему на «ты», упуская официальное «товарищ». – Самому хотелось бы знать… где я! – прорычал Беркут, медленно поднимаясь посреди груды разбитых ящиков, сплющенных гильз и растерзанных тел. – Сотворил бы кто-нибудь надо мной молитву, возможно, этот кошмар и развеялся бы! Должны же и мы с тобой когда-нибудь проснуться. Словно внемля его просьбе, где-то далеко позади, в той стороне, где они оставили самолет, вспыхнула ракета, и потом короткими очередями, захлебываясь, но все же долго и заунывно пел свои псалмы пулемет – будто человек, нажимавший на его гашетку, хотел иссечь и растерзать медленно вырисовывающийся, бледный полудиск месяца. «А ведь он где-то за рекой, – подумал Андрей. – Которая, очевидно и разделяет теперь враждующие стороны. Но в таком случае вопрос: “Где же, на какой такой “ничейной”, оказались мы, подбитые-недолетевшие? ”». Вспомнив, что в ту сторону, где отозвался пулемет, отправился легкораненый партизан, Беркут вдруг понял, что, очевидно, его-то не ко времени проснувшийся пулеметчик и заметил. И кто знает, не скосил ли. А майор, пилот некогда подбитого над вражеской территорией самолета, которого партизаны переправляли теперь за линию фронта, а также боец из его группы Звездослав Корбач, остались вместе с летчиками у машины, чтобы, в случае нападения, не дать захватить ее. Оказавшись на земле, все они почему-то сразу же озаботились тем, чтобы не дать немцам ни захватить, ни окончательно уничтожить этот самолет. Словно он, а не их прокуренные пороховой гарью жизни, был теперь главной, хранимой богом ценностью. «Да, это действительно за рекой, а значит, линия фронта наверняка проходит по тому берегу, – прислушивался Беркут к фронтовой оратории, в которой зловеще угадывались уже и разрывы снарядов, и грохотание орудий, и тенорная морзянка автоматных перепалок. – Через нее нам, видно, и придется переправляться». – Капитан, машина! Фары! Сюда что-то движется! – Ну и божественно! – ответил Беркут, но тут же мысленно сам себе возразил: «Никакая машина двигаться сюда не может! Пройти по этой смертоубийственной колыбели может разве что танк. Если, конечно, водитель его потерял всякое представление о милосердии к мертвым и обычном человеческом страхе». Но все же, определив направление, по которому где-то стороной должны пройти эти два пучка света, Андрей изо всех ног бросился им наперерез. Похоже, что машина действительно приближалась и что дорога недалеко. Но до нее еще нужно было пробиться через опрокинутую вверх колесами, обрамленную частями лошадиных тел повозку; через искореженную прямым попаданием пушченку и подернутый изморозью овраг, по кромке которого изгибался шрам окопа… Именно из него, из этого окопа, откуда-то слева вдруг донесся стон раненого. Однако выяснять, кто там и в каком он состоянии, уже было некогда. Поняв, что дорога проходит за грядой мелких холмов, но все еще опасаясь, что водитель не заметит его или откажется притормозить, капитан выпустил вверх длинную автоматную очередь и, выхватив фонарик, на ходу начал описывать им какие-то замысловатые фигуры, в то время как бежавший чуть правее Арзамасцев продолжал подкреплять их короткими автоматными очередями. Преградить путь грузовику они так и не успели. Но все же, протянув еще метров пятьдесят, водитель его милостиво затормозил. – Я – капитан Беркут, – еле выдохнул Андрей, подбегая к открытой дверце. За годы скитаний по вражеским тылам он не только основательно отвык от своей настоящей фамилии, но и смирился с этим, решив, что, судя по всему, так и придется погибнуть Беркутом. А еще он привык к тому, что в своих партизанских краях ему достаточно было назваться «Беркутом», чтобы любому сразу же становилось ясно, кто перед ним. – Да хоть бы и генерал. Главное, шо свой, руль-баранка тебе в руки. – Подбери, боец, подвези. Вырви нас отсюда. – Как же вы здесь оказались, товарищ капитан? – Война забросила. – Самый правильный, солдатский ответ, – со– гласился шофер. – А потому садись в кабину, капитан, да побыстрей; на передовой хлопцы ждут меня, как божью благодать, – басил водитель, с сержантскими лычками на погонах, настороженно осматривая при этом невесть откуда появившегося здесь офицера. – Я не один, со мной боец. – И бойца сади, только быстрее, – нервно подогнал его сержант. – Двоих вас мой «ишачок» как-нибудь дотянет. Только быстрее, пока фрицовские артиллеристы по нему не пристрелялись! – Впрочем, стоп, – вдруг опомнился Беркут, – оставить посадку. Ефрейтор, бегом к самолету! – Так у вас здесь еще и самолет?! – изумился водитель «ишачка». – Э, нет, самолет тянуть не буду, сам еле барахтаюсь! С колеи сойду, тут нам и погибель, руль-баранка тебе в руки. – Никого тянуть не придется, оттуда ты самолет не вытянешь, – попытался угомонил его Беркут. – Но подождать немного придется. А ты, ефрейтор, бегом! Скажи, что они на своей земле и что скоро прибуду с подмогой. – Ты что?! Назад меня гонишь?! По этому пеклу?! Да сам я и дороги туда не найду! – возмутился Арзамасцев, хватаясь руками за борт и взбираясь на колесо. – Выполняйте приказ, ефрейтор! – взъярился капитан. И будь перед ним не Кирилл Арзамасцев, с которым он когда-то бежал из плена и с которым прошел вражескими тылами чуть ли не всю Польшу, он бы, конечно, заставил его это приказ выполнить. Но тут случай особый… Да и ефрейтор успел перемахнуть через борт и усесться, буквально забиться в закуток между ящиками и углом кузова. – Раз мы уже на своей земле, то куда они денутся?! – кричал он, поражаясь бессердечности капитана, которого давно считал своим другом. И не понимая, как тот может гнать его обратно в эту страшную ночь, через десятки трупов своих и врагов. – Все равно им ждать! Что тебя одного, что нас обоих! – Но когда ты вернешься, они будут знать, что я отправился за помощью и что свои совсем рядом! – попытался Беркут как можно спокойнее объяснить ситуацию Арзамасцеву, рассчитывая, что тот поймет важность своей миссии. – К тому же ты усилишь охрану самолета. – Да нахрена ее теперь усилять, капитан?! Немцы то драпанули, они теперь черт знает где! Беркут все же хотел согнать ефрейтора с кузова и заставить выполнить приказ, однако спор их неожиданно решил приумолкнувший было водитель. – Разбирайтесь тут, руль-баранку вам в руки, без меня! – буквально прорычал он. – А меня хлопцы на передовой ждут. – И, решительно хлопнув дверцей, нажал на стартер. «Уедет! – испугался Беркут. Эта бог знает откуда взявшаяся и какими ангелами-спасителями посланная ему машина была теперь единственным звеном, связывающим его со своими, с той Большой землей, к которой он так стремился в последние дни и к которой так молитвенно хотел добраться, во что бы то ни стало добраться. – Возьмет и уедет!». – Черт с тобой, сиди! – крикнул он Арзамасцеву, но уже оказавшись у передка машины, чтобы не позволить водителю тронуться с места. – Однако я найду способ напомнить тебе, что приказ следует выполнять, понял?! Любой приказ – беспрекословно выполнять! – Да ладно тебе, капитан, «беспрекословно»! – огрызнулся Арзамасцев, не пощадив при этом офицера на глазах у незнакомого сержанта, и этим еще больше огорчил и озадачил Беркута. Настолько, что он готов был вернуться к кузову и погнать наглеца в поле под дулом пистолета. – Приказы потом будем выполнять, если только выживем! И все как один – «беспрекословно»! Сержант вновь решительно приоткрыл дверцу, но так ничего и не сказал. Понял, очевидно, что нервы у капитана и так напряжены до предела. – Что ж ты один, такой ночью, да еще и под носом у фашистов? – удивленно спросил его Беркут, оббежав кабину и усевшись рядом с водителем. Об Арзамасцева на время было забыто. – Ага, один – и посреди фронта, – иронично добавил водитель. Ему уже было под пятьдесят, во всяком случае, усы его показались Андрею седоватыми. А говорил он с характерным украинским акцентом. Собственно, говорил он по-украински, только большинство слов произносил на русский манер, очевидно, считая, что этого вполне достаточно, чтобы любой русский понял его. – И все же, почему без сопровождающего, без охраны? – Это ж не меня спрашивать надо, – благодушно заметил водитель, – а командиров моих. Но коль уж меня спрашиваете, то скажу так: главное, что сам себе хозяин. – Как же ты решился остановиться, святая твоя душа? – Были бы вы немцами – уже шарахнули бы по кабинке и руль-баранка мне, крещенному. А не остановлюсь – свои же шарахнуть могут. От избытка, так сказать, чувств, как говорит наш взводный, но по скатам. А со скатами теперь… Дешевле собственную голову под пули подставить. Вам бы в тыл, наверно, нужно, товарищи «самолетчики». – Да теперь уже – куда угодно. – Я что-то про самолет слышал – значит, в тыл. – А вы куда? – Сказано ж было, товарищ капитан, что к фронту. Мои хлопцы, считай, уже даже за передовой, на том берегу, в тылу у немцев, руль-баранка им в руки. Как ворвались на плацдарм – хуторок там небольшой возле каменоломен, на каменистой косе, длинной и кривой, что тебе турецкий ятаган, – так и остались. – Вклинились, значит, в оборону противника? – Вклиниться-то они вклинились, а что дальше? Надо бы туда еще войска подбросить, но уже откуда-то из второго эшелона, из резервов, потому что нашим, считай, идти уже некому. Какими-то силами надо и на этом берегу оборону держать, а больше половины хлопцев полегло. Кто на берегу упал, тому еще повезло: хоть похоронили. А половина батальона, считай, в реке осталась. Правда, за плацдармом этим тоже наши, из второго эшелона перебросили, но силенок, видно, маловато, потому и наших пока ни вперед не гонят, ни назад не отводят, второй линией держат. – Но связь-то, связь с этим берегом, со штабом полка, дивизии… у плацдармников ваших есть? – Связь должна быть. Полковые пауки-связисты к самому берегу провод тянули, по долине маскировали, в землю вкапывали, а по дну – на грузилах. Плацдарм там: каждому второму героя давай – и то скажут, что пожадничал. – Мрачную картинку рисуешь, сержант. – Что уж я сейчас вам рисую, это одно. А вот что там, на плацдарме, происходит – это видеть надо. Правда, тут тоже только утром начнут разбираться, да линию фронта хоть какую-никакую выстраивать. Двое суток непрерывные бои шли, палили из всего, что способно стрелять. А немец сюда еще и авиации нагнал, словно под Сталинград. – И под Сталинградом бывать тоже приходилось? – уважительно поинтересовался Андрей. – Приходилось, но уже когда Паулюса, фельдмаршала ихнего, окружали. Так что вроде и был, а вроде и не был. Хотя после войны, за махрой да самогонкой, конечно же буду врать, что в самом пекле сталинградском был. Сталиградцы теперь даже среди фронтовиков в особом почете. – Приврать, это уж как водится… – Слушайте, капитан, – обращался водитель к Андрею то на «ты», то на «вы», – может, мне лучше остановить своего ишачка, и вы назад пойдете? По колее, неподалеку от леска, да аккурат к нашим? А не поспеете, на обратном пути подберу. Беркут уже понял, что самое разумное было бы сойти и отправиться в обратный путь, колеи свежей держась. Но что-то продолжало удерживать его в этой теплой и такой немыслимо уютной кабинке. – Ладно уж, коль сели, будем ехать, – рассудил он. – И вам спокойней, и нам надежно, что теперь уже не потеряемся. – Ну, смотрите, капитан. На вашем месте, я бы все добровольно в это пекло не лез. – Что вы знаете о пекле, сержант, за своим рулем-баранкой сидя? – вздохнул Беркут. – Оно верно, в атаки нам ходить не приходится, а с другой стороны, сколько вон по обочинам дорог таких рулятников, как я, покоится. Тут уж кому где выпало пасть. Эй, ефрейтор, – тут же крикнул он, приоткрывая дверцу. – Душу себе и все прочее не отморозил?! – Нет пока. – Снежок вон какой ранний в этих краях предкарпатских. Там, под кабинкой, под брезентом, шинелька запасная, «ремонтная», как мы говорим. Так ты укройся, как у тещи под периной будешь. – Порядок! Ты, главное, из колеи не вылезай. – И брезентом укройся, руль-баранка, тогда уж точно теплым довезу! А ведь не ушел, – довольно ухмыльнулся водитель, закрывая дверцу. – Сидит. Поближе к командиру. – Просто побоялся возвращаться один этим страшным полем. – Да, намолотило здесь вчера. И наших, и фрицев. Будет работы похоронщикам. Вот твой и побоялся. Хотя… – Из плена мы с ним… Из эшелона бежали, – Беркут почему-то решил, что только это обстоятельно способно объяснить водителю открытое неповиновение Арзамасцева. Объяснить и оправдать. – Почти всю Польшу прошли. Затем в партизанском отряде повоевали. Сроднились, уже и приказывать как-то неудобно. – То-то я гляжу: со шмайсером! Заметил у кабины – душа похолодела. Шпрехает по-нашему, форма тоже вроде… а на груди шмайсер. Как у эсэсовца. Ну, думаю: «Немцы диверсантов сбросили!» – Для диверсантов у них нашлись бы наши ППШ, – успокоил его Беркут, и теперь уже сам открыл дверцу, чтобы отсюда, с холма, присмотреться к сероватой полоске, открывшейся ему в низине между двумя холмами. – Правду гутаришь: для диверсантов у них наши «гавкалки» нашлись бы. Не скумекал, руль-баранка. – А после небольшой паузы тем же простуженным и монотонным голосом объявил: – Вот это она и ecть, речушка-кровавушка! Нахлебались из нее наши хлопцы, ох, нахлебались! Вспомнишь – так… Договорить водитель не успел. Взрыв снаряда оказался таким сильным, что Беркуту почудилось, будто машину швырнуло в сторону вместе с вершиной возвышенности, на которую она натужно выползала. Несколько минут в кабинке царило напряженное молчание. Водитель налег грудью на баранку, словно боялся, что машина перестанет слушаться ее, а Беркут тем временем всматривался в рассветную серость долины, словно бы пытался разглядеть там немецких пушкарей, решивших поупражняться в стрельбе по движущейся мишени. – Мазильный был! Прорвались, – подбодрил себя и попутчика водитель, в очередной раз с трудом возвращая машину в наезженную, но основательно разбитую колею. – Видать, спросонья пальнули! 3 Однако не успели они спуститься с возвышенности, как по всему переднему краю загрохотала артиллерия. И по тому, как вал за валом, подступая все ближе к берегу, накатывались разрывы, Беркут сразу определил, что это уже не пальба на испуг, а мощная артподготовка, при которой в работу пущены все стволы, какие только имелись. И вели немцы свой огневой вал так, чтобы после него пехота пошла по передовой, как по ничейной земле. – Там что, мост? – спросил Беркут, чуть наклонившись к водителю. – Брод. До острова – брод. Дно каменистое. А дальше понтонами загатили. Мелковато тут. Река широкая, но мелковато. Вроде как пороги. А ниже по течению пошла глубина. – Божественно. – Вон встречный. Встречный, говорю, едет, руль-баранка ему в руки! Это те, что со второго эшелона. На передовую своим снаряды-патроны подбрасывали. Словом, повезло вам, товарищ капитан! Пересаживайтесь, и в тыл. В тылу связи – хоть с Москвой, хоть с Америкой. – Да нет уж, едем дальше. – Зачем вам туда?! – удивленно воскликнул сержант. – Вам-то зачем? Машина вон наша, везуха-то какая, руль-баранка вам в руки! Беркут не ответил. «Оставить сейчас этого водителя одного – все равно, что предать!», – вот что остановило его. – Побойся жены, рулятник, газуй назад! – высунулся из кабины водитель встречной. – Через час немец будет на переправе! – Так это ж через час! А у меня там хлопцы[2 - Хлопцы (укр.) – парни, ребята.] патронов ждут. И сразу же впереди показалось еще несколько машин. Из каждой из них кто-нибудь считал своим долгом предупредить их, но водитель больше не отвечал, только яростнее впивался в руль и сосредоточеннее всматривался в колею. Когда проезжала последняя машина, сержант до предела сбавил скорость и, высунувшись из кабинки, посмотрел ей вслед. В эти минуты капитану вдруг показалось, что он готов пристроиться к этой колонне и уйти в тыл вместе с остальными. Но только присутствие в кабине офицера останавливает его. – А тебе назад не хочется? – как можно спокойнее и доверительнее спросил он. – Видел же, капитан, что чуть было не повернул. Еще как хочется! И перед командованием, думаю, смог бы оправдаться, что запоздал я со своей поездкой; шоферюги меня поддержали бы. Но только перед командованием. А перед теми солдатиками, что на плацдарме окопались, – нет, никогда не оправдался бы! Потому и не повернул за остальными, как перепуганный, отбившийся от стаи журавль. По мосту они проскочили под аккомпанемент взрывов. Проскочили, как оказалось, последними. Они уже подъезжали к тому, правому, берегу, когда снаряд угодил в крайний, стоявший у самого островка, понтон. «Все, – пронзила сознание Беркута жутковатая мысль. – Назад пути нет. Но, похоже, впереди его тоже не было. На широком, пологом склоне речной долины догорали какие-то руины, а в перерывах между взрывами до капитана долетали крики: «Танки обходят!», «Танки справа, у берега!», «Немцы, немцы прорвались!», с которыми к переправе стекались первые группы откатывающейся пехоты. – Прекратить панику! – попытался остановить этот поток Беркут, стоя на подножке. – Где командиры?! Приказа отступать не было! Окапываться на берегу! Кто резко, по-окопному, отвечал ему, кто молча пробегал мимо, и лишь некоторые из бойцов останавливались, удивленно взирая на этого странного офицера, который не желает понимать, что здесь на самом деле происходит. Тем временем машина медленно проползала мимо, и пехотинцы снова бросались вдогонку своим. Наконец водитель вывел машину по искореженной брусчатке на склон речной долины, свернул с дороги и дальше осторожно повел ее вдоль реки, по присыпанной снежком волнистой целине. – Далеко еще до твоих окопников? – спросил его Беркут, поняв, что с подножки машины пехоту ему не остановить. Тем более что бойцы уже стекались к переправе со всех сторон, и было ясно, что дело тут не в панике – все значительно серьезнее. Капитан уже уяснил для себя, что немцы прорвали оборону, и теперь пытаются сбить войска с обширного плацдарма на этом берегу, понимая, что утром русские обязательно подбросят на него подкрепление и начнут контратаковать. – Дак, километра три отсюда, – все еще довольно спокойно объяснил водитель. – Дорога влево увиливает. Но там вот-вот будут немцы. А мы – потихоньку, по бережку. Я вчера присмотрел. Подводами хуторяне всегда пробивались вдоль речки. Там покаменистей. – Мужественный вы человек, сержант. А по армейским понятиям почти святой. Другой бы давно повернул назад. Кто там стал бы разбираться потом, смогли бы вы пробиться к своим или нет? Разбомбили переправу, – и все тут. – И вы бы меня не выдали? – Не стал бы вмешиваться в эту ситуацию. К тому же существовала опасность, что машина со всем вашим грузом могла оказаться у немцев, а это недопустимо. Водитель помолчал, покряхтел. – По всему видно, человек ты фронтовой и понимающий. Но тут такое дело, товарищ капитан… Меня там окопники наши ждут. Свои хлопцы. Причем очень ждут. «Свои хлопцы-окопники ждут», – мысленно согласился Беркут. – Если бы об этом помнили все, от обозного до генерала, война проходила бы по-иному. Так что и впрямь: святой ты человек, сержант». – Где переправа, казаки? – возник прямо перед радиатором рослый, плечистый детина в изорванной плащ-палатке. Следом за ним по склону сбегало еще четверо таких же рослых, словно подобранных для дворцовой гвардии, бойцов. – Туда дальше, – ответил шофер. – Так какого ж ты?! Назад, к переправе! На машину, казаки! – Не прыться, служба. Тут со мной капитан. А хлопцы ждут патронов. – Жаль, что капитан, а не господь бог! – огрызнулся какой-то приземистый паренек. – Но у нас тут свой офицер. Вон, у леска, немцы! Танкетками переутюжат! Офицером оказался тот рослый, в изорванной плащ-палатке, «казак», который прибился к машине первым. Оббежав передок машины, он рванул на себя дверцу, за которой сидел Беркут, но, натолкнувшись на холодное спокойствие сидящего там человека, осекся. Андрей – еще выше его ростом, широкоплечий, уверенный в себе, вышел из кабины, вежливо отвернул рукой часть изорванной плащ-палатки, чтобы взглянуть на погон, и небрежно отбив кистью ствол нацеленного на него автомата, совершенно невозмутимо приказал: – В кузов, лейтенант. Вместе со своими казаками. Вздумаешь паниковать – пристрелю здесь же, на обочине, – добавил уже почти шепотом, и нежно, по-отцовски поправил ворот его шинели. – Понял меня?.. – Понял, товарищ капитан, – встревоженно подтянулся лейтенант. – Божественно. Зовут тебя как? – еще спокойнее поинтересовался Беркут, стараясь выбить из лейтенанта остатки его панического настроения. – Лейтенант Глодов. – Божественно, лейтенант. Перед вами – капитан Беркут. Командуйте своими бойцами, командуйте, лейтенант Глодов. – Вот так, не спеша, и воюем, – мрачно заметил водитель, когда группа по главе с лейтенантом погрузилась в машину и он, увидев мчавшуюся со стороны леса то ли танкетку, то ли самоходку, причем непонятно чью, на всякий случай свернул со склона на дорогу у речки, которую припас именно для этого рассвета. – Сначала они нас гоняли, потом мы их, теперь снова они нас. Так всю войну и бегаем туда-сюда, землю топчем, руль-баранка им в руки. 4 …Когда после лжерасстрела Крамарчука проводили мимо Штубера, тот подал знак, и полицай приказал сержанту остановиться. – Сам Беркут что, уже за линией фронта? – спокойно, словно у старого друга-однополчанина, поинтересовался гауптштурмфюрер. – Еще три дня назад переброшен туда, эсэс, – проговорил Крамарчук с закрытыми глазами, слегка покачиваясь при этом на носках. Лицо избитое; пышная, черная, без единой седины – что поразило Штубера – шевелюра источала густую кровь, остывающую в глубоких лобных морщинах. – При встрече велел кланяться. – Одно время я считал, что его новое появление в этих краях – легенда. Думал, что это ты выдаешь себя за капитана Беркута. Но со временем… Кстати, почему ты назвал себя его кличкой? – Так ведь это ваши полицаи признали во мне Беркута. Я всего лишь подтвердил. Чтобы не разочаровывать. Пусть потешатся. Снова распишут на всех столбах, что Беркут расстрелян. – Вот такой вот замысел? – удивленно повел подбородком Штубер. – Оригинально. Это действительно правда, что Беркут получил чин капитана? Слух такой пошел. – Почему слух? Сама святая правда. Десантники из Москвы приказ привезли. Звание, вместе с орденом Красной Звезды. Считаете, что не заслуживает? – Если бы Москве потребовались мои рекомендации, Беркут получил бы их, – без тени иронии произнес барон. – Так при случае и передам капитану Беркуту, что рекомендовали бы. Или, может, прикажете передать еще что-либо? – Его действительно перебросили на советскую сторону? – Какой мне резон врать? Переправили, конечно. – Неужели самолет прислали специально для того, чтобы вывезти капитана Беркута? – Теперь это уже никакая ни тайна. За ним действительно прислали самолет. Охраняя этот самолет во время его вынужденной посадки, – потому что его подбили зенитчики, – я и попал в руки вашим костоправам. – Теперь это уже действительно никакая не тайна, – охотно поддержал его Штубер. – Тем более что Беркута вы уже давным-давно «расстреляли», – насмешливо напомнил ему сержант Крамарчук. – Ну что вы хотите? Полицаи, – презрительно объяснил фон Штубер. – Чего только не накрутят! Особенно если местное гестапо не проконтролирует. Допрос все еще происходил в огражденном высокой кирпичной стеной дворе полицейского управления, куда Крамарчука вывели якобы для расстрела, и он все еще стоял без сапог, в мокрых, полуразмотавшихся портянках. Впрочем, это даже трудно было назвать допросом, настолько спокойно и ненавязчиво задавал свои вопросы Штубер, и настолько они казались теперь сержанту отвлеченными, ни к чему его не обязывающими. – Вот аккурат принес, как вы приказали, – появился с сапогами в руках полицейский. – Это не мне, а сержанту Крамарчуку, – с ухмылкой напомнил ему барон. Полицейский – рослый, рано поседевший увалень с широкими, и тоже полуседыми, бровями удивленно как-то взглянул на Крамарчука, на его разутые ноги, и швырнул сапоги к его расползающимся портянкам. – Подними, – вдруг жестко приказал ему Штубер. – Это аккурат его сапоги, пусть обувается, – не понял его полицай. – Я сказал: подними, – рванул гауптштурмфюрер кобуру. А когда полицай трусливо подхватил истоптанные сапоги сержанта, потребовал: – Дай ему в руки и извинись за то, что разул. – Но разувал не я, – испуганно покачал головой полицай. – Аккурат не я, а Федорчук. Взводный наш может подтвердить, что Федорчук. Да и кто мог знать, что такая промашка выйдет?! Его ведь аккурат должны были расстрелять, так зачем ему, расстрелянному, сапоги? – Мне наплевать на то, кто именно его разувал. Верни и извинись. Иначе сейчас же расстреляют тебя. Прямо здесь, и аккурат в сапогах. Крамарчук, понимал, что Штубер разыгрывает один из своих спектаклей, о которых он был наслышан от Беркута и других партизан, поэтому не стал ждать извинений полицая, а вырвал сапоги из его рук и, прислонившись спиной к кузову стоявшего посреди двора грузовика, начал неспешно обуваться, предварительно выкручивая окончательно разбухшие от влаги портянки и растирая окоченевшие ноги. – Может, тебе аккурат помочь, сержант? – неожиданно предложил полицай, совершенно растерявшись от того, как быстро «расстрельный партизан» вдруг превратился то ли в агента гестапо, то ли еще кого-то, за кого заступается сейчас даже какой-то высокий эсэсовский чин. – Уйди, живодер, а то сейчас прикажу, чтобы свои сапоги снял, – процедил сквозь стучащие от холода зубы Крамарчук. – Извини, аккурат, – пробормотал седовласый, отступаясь от него, и в этом извинении сержант и в самом деле уловил что-то от огрызков человечности. – Так мне все же хотелось бы уточнить, – разминал пальцы рук гауптштурмфюрер Вилли фон Штубер, даже сквозь перчатки ощущая, что они озябли, – действительно ли самолет прислали специально для того, чтобы вырвать Беркута из нашего тыла? – Специально. А ты что, не веришь, что за таким человеком, как капитан Беркут, могут прислать самолет? Значит, ты еще плохо знаешь гаупт… как тебя там. – Гауптштурмфюрер, – вежливо уточнил Штубер. – По-вашему капитан. Можешь так и обращаться ко мне. – Не исключено, что сам Сталин захочет поговорить с Беркутом. Самолет-то за ним прислали из Москвы. Вместе с орденом, новым мундиром и новым званием, – с нескрываемой гордостью проговорил Крамарчук, испытывая на надежность свои сапоги. – Раз десять по рации о нем запрашивали. Специально для этого десант выбросили вместе с радистом, – явно повело сержанта. – Но зачем Беркут понадобился в Москве, этого ты, конечно, не знаешь? Крамарчук оглянулся по сторонам, словно хотел довериться барону с великой тайной, и проговорил: – Точно не знаю, но сказано было в радиограмме, что для дальнейшей подготовки в диверсионной школе и выполнения особо важного задания. Не иначе, как Гитлера убрать прикажут, аккурат, как любит выражаться подвластный вам полицай. – Не думаю. В Москве побоятся, что в ответ мы уберем Сталина. Но обсуждать эту тему пока что не имеет смысла. Зато интересует другое: понятно, что самолет прислали за Беркутом, но почему в нем оказался ты, сержант? Неужели тебя Москва тоже затребовала, вместе с капитаном? – Меня не затребовала, темнить по этому поводу не стану. И даже когда Беркут попросил, чтобы мне разрешили сесть в самолет, кто-то там в Москве запретил, мол, кто он такой, этот сержант Крамарчук? И вот тогда Беркут показал, что он не кто-нибудь, а действительно…Беркут. Он послал их всех к черту и приказал: «Садись в самолет, сержант. В Москве я сам разберусь, что к чему». И настоял на том, чтобы действительно сел, хотя я не хотел подводить его. Слушая, его Штубер одобрительно и в то же время задумчиво кивал головой. – Не зря Беркут немного напоминает мне Отто Скорцени, нашего первого диверсанта рейха, – молвил он, когда Крамарчук завершил свой рассказ. – Впрочем, вряд ли вы слышали о таком. – О том, который похитил Муссолини? Почему же, слышал. Беркут рассказывал, потому что сам интересуется этим диверсантом. – Неужели интересуется? – Очевидно, хочет знать, как работают германские коллеги. – Вот видите, как много у нас тем для разговора, – остался доволен такой информированностью Штубер. – Кстати, где вы базировались? – с явной усталостью в голосе поинтересовался он. – На Лазорковой пустоши. Можешь пойти убедиться. – Значит, остальных партизан там уже нет? – задумчиво проговорил Штубер, поняв, почему партизан так охотно назвал место базирования. – Интересно, как Беркуту удалось спастись? Ну, говори-говори… – Зачем тебе такие подробности? – Только затем, что по-человечески интересно. Своему командиру этим рассказом ты уже все равно не навредишь. – Задушевный ты весь какой-то, эсэс, – болезненно улыбнулся Крамарчук. Он говорил, с трудом шевеля распухшими губами. – Слушай, сержант, ты храбрый парень, которого я запомнил еще по доту. Я не требую от тебя никаких тайн. Да и какие у тебя могут быть тайны? Но то, что знаешь о спасении Беркута, ты мне все же выложишь. Иначе тебя будут пытать так, как не пытали до тебя никого и никогда. Даже во времена инквизиции. – Штубер произнес это спокойно, почти сочувственно. Да Крамарчук и сам понимал, что барону только для того и понадобилось оттягивать казнь, что появилась необходимость с пытками выведать у него подробности побега Беркута. – Как ты проверишь, всю правду я сказал или нет? – Душу выверну. Так что не надо торговаться со мной, сержант, – отчаянно повел подбородком барон. – И отмалчиваться тоже не советую. Вместо ответа Крамарчук лишь устало посмотрел на него сквозь припухшие веки, приказал полицаю-конвоиру: «Заводи уже, аккурат!» и, не ожидая распоряжения, направился к зданию полиции. 5 Всем, кто сидел в кузове машины (на ящиках с патронами, гранатами и американской тушенкой, между несколькими мешками сухарей, на которых покоились два ручных пулемета-«дегтяря»), – этот рейс уже начинал казаться какой-то невероятной гонкой за смертью, прогулкой во фронтовой ад. И лишь «божественный капитан» (все, даже Арзамасцев, называли его теперь так, как прозвал лейтенант Глодов) вел себя совершенно невозмутимо. Но… дверца открыта, «шмайссер» на коленях, кобура пистолета расстегнута, три лимонки, переданные ему сверху ефрейтором, – надежно отяжеляли карманы шинели… Тем временем наверху, за кромкой речной долины, разгоралась яростная перестрелка. На склонах то и дело появлялись отступающие красноармейцы, которые или не обращали на машину никакого внимания, или же пытались образумить ее водителя и пассажиров. А то вдруг возникали немцы, но каждый раз бойцам лейтенанта, вместе с отходящими красноармейцами, удавалось сбивать их с гребня. Однако все это уже были мелкие эпизоды. Не выдержав натиска противника, красноармейские подразделения, еще вчера так храбро захватывавшие и расширявшие плацдармы на левом берегу реки, сегодня снова откатывались на исходные позиции. И делали это спешно, неорганизованно, оставляя на поле боя убитых, а иногда и раненых… Только машина Божественного Капитана прорывалась все дальше и дальше. И все это время сам Божественный Капитан молча смотрел на дорогу впереди себя – невозмутимый и таинственный, хранимый то ли своей удивительной силой воли, то ли каким-то немыслимым солдатским счастьем-везением. Постепенно те четверо пехотинцев во главе с лейтенантом, и трое бойцов-артиллеристов под командой худощавого, жилистого старшины Кобзача, что в отчаянии ухватились за борта случайной машины, чудом вырвавшей их буквально из-под автоматных очередей наседавших немцев, действительно начали верить, что доставшийся им в командиры «божественный капитан» то ли заворожен, то ли храним какой-то странной силой духа. Да к тому же обладает не только железными нервами, но и, должно быть, железным фронтовым опытом. И уже не роптали, не проклинали его, не пытались искать спасения вне его грузовика. Впереди, за поворотом долины, в сером предутреннем тумане начали вырисовываться шпили каменистых уступов и скал, решительно оттесняющих реку на низинный склон правого берега. Еще до того, как водитель успел заметить их и что-либо сказать, Беркут понял: это и есть та коса, на которой держит оборону рота старшего лейтенанта Коруна. И сам удивился: «Неужели сумели-таки прорваться к ней?» А еще подумал: «Господи, да есть ли там в живых хотя бы один боец?! Остатки этой роты уже наверняка “штурмуют” переправу. Если только вся она не погибла на косе». – Вон там они… – заговорил наконец Ищук – так представился водитель-сержант Беркуту. С той минуты, когда они спустились на «пойменную», как он назвал ее, дорогу, водитель упрямо молчал, словно этим своим молчанием заговаривал собственную судьбу. А может, и молился про себя. Не часто, видать, приходилось ему совершать такие безумные рейды. – Точнее, были там, товарищ капитан. – Божественно. Значит, мы вовремя. Но дорога… снова поднимается на равнину. – То-то и оно! Самое страшное место. Развилка там. Одна колея сюда ведет, другая, почти неприметная сейчас, под снегом, – на косу, к хутору и каменоломням. Он сбавил скорость и вопросительно посмотрел на Беркута. На гребне склона схватки вроде бы не было. Стрельба упорно перемещалась к переправе. Однако отчетливо слышно было, как по шоссе движется колонна машин, лязгают гусеницами легкие танки, очевидно, идущие по обочине; раздаются команды немецких пехотных командиров. – Всем кроме ефрейтора Арзамасцева сойти! – негромко скомандовал капитан, уже стоя на подножке. – Лейтенант, захватить один «дегтярь». Запастись гранатами. Арзамасцев, с другим «дегтярем», прикрываешь с борта. Надо дать возможность водителю проскочить вон на ту каменистую косу. А ты жми! – бросил Ищуку, уже соскочив на землю. – Будем отходить, прикрывая. Склон в этой части долины был как бы двухъярусным. Прежде чем подняться на первый ярус дорога совершала крутой изгиб, и Беркут оказался на нем чуть раньше, чем натужно ревущая, пробуксовывающая на подтаявшем склоне машина. К счастью, второй ярус дорога не захватывала, а ложбина, в которой колея уже почти не угадывалась, уводила круто вправо, протискиваясь между увенчанным двумя шпилями утесом и скалистым обрывом. Поднявшись на гребень, капитан увидел, что колонна машин – немецкая колонна, это он определил без особого труда, – двигалась как бы из глубины предгорья, по направлению к косе. Однако метрах в трехстах от их «пойменной» развилки сворачивала и дальше шла параллельно берегу. Куда-то туда, влево, в глубину перелесков уводила и отгораживавшая косу от долины невысокая, каменистая гряда. И там же, в конце ее, тоже то вспыхивала, то утихала перестрелка, на которую двигавшиеся к переправе немецкие части уже не обращали внимания. «Очевидно, где-то там проходит основная дорога, связывающая трассу с каменоломнями. И это отстреливаются пехотинцы Коруна», – прикинул Беркут, мысленно представляя себе, как может выглядеть на карте силуэт гряды и венчающей ее косы. – Эй, кто такие?! – мотоцикл остановился как раз у съезда к развилке. Но Андрей не сразу заметил его. Да и сейчас он пока еще едва-едва различал силуэты машин и людей. – Из какой части? – Рота связи! – по-немецки ответил Беркут первое, что пришло ему в голову. – Какая еще рота связи. Откуда она здесь взялась? «Наряд полевой жандармерии, – понял Беркут. – Только полевые жандармы извещены о том, куда и какие части перебрасываются». – Моя рота, – резко ответил Беркут, – обер-лейтенанта Гуттенберга! Остальное знают в штабе полка. Он проследил, как машина Ищука ушла с серпантина нижнего яруса и медленно, слишком медленно, поползла ко внешнему щиту гряды. Вслед за ней суетливо отбегали и бойцы. Только лейтенант и один из его солдат, пригнувшись, остановились чуть позади Беркута, почти у гребня, чтобы, если понадобится, вместе вступить в бой. «Молодец, лейтенант, – мысленно похвалил его Беркут. – Храбрее, чем можно было предположить. Хотя там, у переправы, явно запаниковал. Но, с кем не бывает?!» – Так что делает здесь ваша рота связи, Гуттенберг? – все никак не мог успокоиться жандарм, сидевший в коляске. – Что тут непонятного?! Приказано развернуть на этой гряде пункт связи, чтобы потом поддерживать ее с теми, кто закрепится на противоположном берегу. – А что, русских за скалами нет? – Они чуть дальше! Там, где идет перестрелка! – спокойно объяснил Беркут. – А если вдруг появятся, будем отмывать их в реке! – Давно пора! – Старший мотоциклетного патруля крикнул еще что-то, но Андрей не стал испытывать дальше судьбу и, махнув рукой своему лейтенанту, тоже побежал вслед за машиной. – Где немецкий изучали, товарищ капитан? – на ходу поинтересовался лейтенант. – Как фамилия твоя, напомни? – Лейтенант Глодов. – Так вот, лейтенант Глодов, с сорок первого только тем и занимаюсь, что изучаю его. И главное, практика богатая, потому как все по тылам да по тылам врага. – Вот оно что! Тогда многое проясняется, – многозначительно протянул Глодов. И Беркуту стало понятно, что проясняется для лейтенанта не только то, почему он свободно владеет немецким языком, но и почему так хладнокровно ведет себя в сложной фронтовой ситуации. – А теперь останови своих людей и завали камнями этот проход. Но делайте это основательно. Потом усейте большими камнями часть дороги у завала. – В любом случае, они запрут нас на косе, как в чулане, и выковыряют минами. – И будут дураками, если не сделают этого. Будучи германским офицером, я поступил бы точно так же. Наука воевать – есть наука воевать. На какое-то мгновение Глодов остановился, изумленно посмотрел на Беркута, на его немецкий автомат, пожал плечами и побежал догонять своих. Этот странный «божественный капитан» не переставал удивлять его. – Рядовой, – остановил Андрей бойца, который бросился вслед за лейтенантом. – Рядовой Звонарь, товарищ капитан. – Звонарь?! Странно. Знал одного Звонаря. Но то была кличка. Видишь седловину? – показал он рукой левее прохода. – Отличная позиция. Если немцы попрут сюда, попридержи их минут на десять, пока подойдет подкрепление. – Один? – Да, один, – резко подтвердил Беркут, хотя внутренне согласился, что боец прав. – Один, значит… – обреченно как-то повторил Звонарь. – Хотя бы еще одного кого-то… – Я ведь уже объяснил вам, Звонарь: ваша задача – придержать врага. Услышав звуки боя, я пойму, что немцы подошли, и подброшу подкрепление. Но сначала нужно разобраться, что на этом плацдарме происходит, и где остатки роты, которая здесь вроде бы должна была окопаться. Рядовому было лет тридцать. Маленького росточка, щупленький, в длинной, почти до пят, «кавалерийской» шинели, он на любом плацу мог бы служить прекрасным образцом того, как не должен выглядеть солдат ни одной уважающей себя армии мира. Очевидно, поэтому сразу же показалось, что он струсил. – Повтори приказ. – Занять позицию в седловине и задержать на десять минут. – Божественно. Запасной диск к автомату есть? – Только тот, что в автомате. – У меня к твоему ППШ тоже нет. Подпустишь поближе и вооружишься оружием противника. Вот тебе еще две гранаты. Все, чем могу… Беркут уже собрался уходить, но, вновь услышав обреченно произнесенное бойцом: «Значит, вы меня здесь одного…», задержался и похлопал парня по плечу. – Да подбодрись ты, Звонарь! Ты ведь солдат, настоящий солдат. А впереди враги, и все они… твои. Попридержи их, застав залечь, покуражься. На фронте даже умирать надо, куражась, иначе, что это уже не война, а бойня, да и что это за солдат такой, без лихости, без куража?! Он хотел молвить еще что-то, но, наткнувшись на затравленный, удивленный взгляд Звонаря, безнадежно умолк, поняв, что рядовой попросту не воспринимает сейчас его слова. «Тебя бы к нам, в “дот смертников”, тогда, в конце лета сорок первого! Чтобы ты видел, как эти парни мужественно сражались и как они мужественно умирали.[3 - Гарнизон дота «Беркут», комендантом которого являлся лейтенант Андрей Громов, он же Беркут, состоял из 30 бойцов и медсестры. Именно таким в реальности и был гарнизон дота, судьба которого была положена в основу цикла «романов о Беркуте». В реальной действительности остатки этого гарнизона немцы замуровали в доте после того, как бойцы отказались сдаться.] Впрочем, – тут же одернул он себя, – сражались и умирали там тоже по-разному». 6 Проводя взглядом Крамарчука, Штубер обратил внимание, что у входа в полицейское управление появился какой-то офицер в кожаном пальто с меховым воротником. Когда барон двинулся вслед за пленным, офицер все еще стоял, сцепив руки на нижней части живота, в позе «а ля фюрер», и из-под низко надвинутого козырька фуражки пристально наблюдал за Крамарчуком. Не обращая при этом никакого внимания на приближавшихся Штубера и лейтенанта из гестапо. – Господин гауптштурмфюрер, – запоздало метнулся к Штуберу появившийся на крыльце обер-лейтенант из военной разведки. – Извините, вас ждет оберштурмфюрер фон Вартенбург, – вполголоса доложил он, очевидно, подчеркивая этим, что доклад его преследует одну-единственную цель: избавить Штубера от необходимости выяснять личность гостя. Тем более что командир батальона «рыцарей рейха» терпеть не мог подобных визитеров. – И кто же он такой? – громко и беспардонно поинтересовался Штубер, не обращая внимания на самого Вартенбурга. – Оберштурмфюрер прибыл из Берлина. – Из такой глуши, да в наши края?! – воинственно осклабился барон. – С особым заданием. Так сообщили из гестапо. Лишь упоминание об «особом задании» спасло обер-лейтенанта от еще более неловкого положения, в которое Штубер неминуемо поставил бы его самого по поводу запоздалого доклада. – Рад видеть вас, господин Штубер, – довольно небрежно отдал честь фон Вартенбург. – Мне сказали, что вы из Берлина, господин Вартенбург. – Штубер решил забыть о его «фон», точно так же, как никогда, ни при каких обстоятельствах, не напоминал о своем собственном дворянском происхождении, при котором полагалась такая же приставка. – И, если мне не послышалось, с какой-то специальной миссией. Правда, понятия не имею, какой. Говоря это, Штубер не сводил глаз с Крамарчука, которого, подчиняясь едва уловимому жесту его руки, конвоир-полицай, тот самый, что принес сержанту сапоги, остановил у крыльца и развернул лицом к нему. – О миссии позвольте доложить чуть позже. Кто этот русский? – Перед вами труп сержанта Красной армии и бывшего партизанского разведчика Крамарчука, – холодно процедил Штубер. – Насколько я понял, на моих глазах уже происходит вынос тела? – Мы чтим ритуалы. – А несколько минут назад здесь происходила гражданская панихида, – охотно воспринял его мрачный юмор Вартенбург. – Предание земле намечено на рассвете. – Надеюсь, это мы прощаемся не с лейтенантом Беркутом? – Вам известно даже о существовании Беркута? – искренне удивился гауптштурмфюрер. – Как и его двойника. Вы действительно уверены, что этот пленный – не Беркут? – Абсолютно уверен. Вы из ведомства Скорцени, я правильно понял? – оживился Штубер. Напоминание о Беркуте, а тем более, о его двойнике, прозвучало для него, как своеобразный пароль. – Если вы помните, в свое время штурмбаннфюрер СС Отто Скорцени приезжал в ваш родовой замок фон Штуберов. – Это был незабываемый для рода баронов фон Штуберов визит, – с легкой иронией подтвердил гауптштурмфюрер. – Он навечно останется в наших родовых сагах. – Я так и решил, что вряд ли в этих сагах найдется место для неизвестного оберштурмфюрера, прибывшего в поместье баронов Штуберов в одной машине со Скорцени, но в роли шофера и телохранителя. – Так, значит, тот сопровождавший Скорцени офицер – это были вы?! – После этого мы еще виделись с вами в замке Фриденталь, куда Скорцени прибыл с инспекционной проверкой. – Это в корне меняет дело, – только теперь Штубер пристально всмотрелся в лицо гостя. Нет, он так и не признал в нем офицера, прибывшего тогда со Скорцени. Да Вилли как-то и не обращал на него внимания. А зря. Это будет ему уроком: случайных людей рядом со Скорцени не бывает. Даже если какое-то время они выступают в роли привратников. – Не думал, что нам придется встретиться в Украине. – Фронтовые встречи предвидеть невозможно. В камеру его, лейтенант, в камеру, – кивнул он в сторону Крамарчука. – До особого распоряжения. – И я говорю, что аккурат в камеру, – пробормотал полицай-конвоир. – Без моего приказа ни в чьи руки не передавать, – добавил тем временем Штубер. – И на том спасибо, эсэс, – негромко произнес Крамарчук, и барону хотелось верить, что произнес он это искренне. – Да, это меняет дело, оберштурмфюрер, – подтвердил Штубер, приглашая Вартенбурга в свою машину. – Сожалею, что и в замке Фриденталь нам не представилась возможность познакомиться более основательно. Штубер был уверен, что после приезда в замок Фриденталь, где размещалась возглавляемая Отто Скорцени особая разведывательно-диверсионная школа (известная под ничего не говорящим названием «Специальные курсы особого назначения Ораниенбург» и слушатели которой ходили в основном в штатском), – оберштурмфюрера он больше не встречал. Впрочем, тогда он и не проявлял к нему особого интереса, считая его обычным телохранителем «героя нации»; по этой же причине не поинтересовался и его фамилией. Тем более что интересоваться чьими бы то ни было фамилиями и кличками в замке Фриденталь как-то не принято. – Кстати, сразу же после нашей прогулки в имение генерала Штубера у меня появилось одно небольшое заданьице, связанное с участием Скорцени в известной вам операции «Дуб»… – «Известной»! – хмыкнул Штубер. – И не только мне. Еще бы: похищение Муссолини! Теперь это уже диверсионная классика, – с еще большим интересом взглянул Штубер на берлинца. – Однако в самой операции, насколько мне помнится… – Увы, в самой операции участия принимать не пришлось, о чем сожалеть буду до конца дней своих. – Вам действительно очень не повезло, – сочувственно молвил Штубер, приказав водителю двигаться к крепости, где проходила сейчас тренировка солдат его группы «рыцарей рейха». – Зато знаю, что, разрабатывая эту операцию, гауптштурмфюрер СС Скорцени своевременно вспомнил о вас. – Завидуете… – Благодарите его адъютанта Родля. Это он вовремя напомнил Скорцени о прозябающем где-то на Восточном фронте бароне фон Штубере. Хотя с Восточного фронта людей старались не отзывать. Даже для таких важных операций. – Отсюда вообще стараются не отзывать, – мрачновато ухмыльнулся Штубер. – Никуда. Разве что на небеса. Вартенбург был спортивного вида, плечистым, уверенным в себе крепышом. Однако мертвенно-бледное лицо, с синими мешочками под глазами свидетельствовало, что человек этот уже давно ведет далеко не спортивный образ жизни. К тому же появился какой-то «червь», который постепенно, неумолимо подтачивал его тело. – Это точно: группа состояла в основном из слушателей «особых курсов». – Да еще из парашютистов корпуса генерала Штудента, – предавался приятным воспоминаниям гауптштурмфюрер. – Странно, что после штурма горы Абруццо вас вновь вернули в Украину. Люди, прошедшие испытание итальянским «дубом», стали получать одно задание безумнее другого. – Характер моих заданий соответствует характеру того периода войны, в который мы вступили, – популярно объяснил приезжему наглецу Штубер. – Вот почему кое-кому приходится сражаться здесь, чтобы чуть ли не каждый день участвовать в операциях, которые не сулят ни славы, ни чинов. Вартенбург понял, что это прошлись по нему, но благоразумно промолчал. – Так даже интереснее, – проговорил он через несколько мгновений. – Победы расхолаживают. А та ситуация, в которой оказалась сейчас наша армия, требует от народа собранности, воли, проявления истинно арийского духа. Штубер поморщился. В последнее время берлинское радио он слушал только в часы, когда передавали последние новости. Красноречие Геббельса и его подопечных гауптштурмфюрера уже не интересовало, оно вызывало разве что чувство неловкости. Гауптштурмфюрер понимал, что Вартенбург далек от пропагандистского питомника Геббельса. Просто он мыслил, как все «истинные арийцы». Тем не менее Штубер желал бы поговорить с оберштурмфюрером о чем-нибудь предметном. – Я не терплю разглагольствований, – продолжал тем временем сподвижник Скорцени, – о том, что все потеряно, что мы на грани краха. Германия не может потерпеть крах. – Да что вы говорите?! – не удержался Штубер. – Даже если мы проиграем войну, каждый, кто останется в живых, должен продолжать борьбу всеми имеющимися в его распоряжении средствами. – После того как войну Германия все же проиграет? Звучит, как наставление для «Фольксштурма». – Вы не поняли меня, господин гауптштурмфюрер, – жестко заметил Вартенбург. – Столь пространно я заговорил на эту тему только для того, чтобы вы знали: я – из тех, кто будет сражаться за фюрера и Германию до конца. – Такая возможность – «до конца» – здесь представляется каждый день. Однако в Украину вас прислали, очевидно, не за этим. Впрочем… – Штубер выразительно посмотрел в сторону сидевшего за рулем штурмманна[4 - Ефрейтор войск СС.]. – Это мой водитель, – вполголоса обронил Вартенбург, давая понять, что всецело доверяет этому человеку. – Кстати, из курсантов Фриденталя. – Тогда, очевидно, у него другой чин. И водитель – не основная его должность, – развил эту информацию Штубер. Они восседали на заднем сиденье, и в данном случае могли вообще не обращать внимания на этого человека. – Так оно и есть. Штубер снисходительно улыбнулся, прощая Вартенбургу подобное подражание Скорцени. – Надеюсь, он не старше вас по чину? – Равный. – Кто бы мог предположить такое?! Водитель несомненно слышал их разговор, однако продолжал вести машину с совершенно непроницаемым лицом, оправдывая исконную нордичность своего характера. – И что же привело вас в Подольск? – Желание ознакомиться с деятельностью вашей группы. – Так это что, инспекция?! – изумленно уставился на него Штубер. – Скорцени и сам приходит в ярость, когда в его присутствии произносят слово «инспекция». Но мне приказано срочно сформировать еще одну такую ж группу. В основном из славян, чтобы затем наиболее талантливых из них, после основательной проверки в деле, можно было бы командировать на «особые курсы». Из остальных – подготовить диверсионную группу, способную действовать в ближних тылах русских, где всегда остается немало людей, которым не хотелось бы иметь дела ни с русской контрразведкой, ни с русской службой безопасности. Со временем такая группа могла бы стать костяком национального сопротивления. – Владеете русским? – С легким сербским акцентом, – продемонстрировал на удивление чистые, белые зубы Вартенбург. Он сказал это на русском, но сербского акцента Штубер не уловил. – Или польским, – добавил оберштурмфюрер. – Что в условиях Западной Украины предпочтительнее. – Естественнее. Хотя поляков здесь не очень-то любят. Но дело не в этом. Важно, что партизаны, действующие у нас в тылу, дарят нам бесценный опыт. Грешно не использовать его для ослабления русских тылов. – Именно для этого вам хотелось бы заполучить Беркута? – О нет, я не собирался переманивать его. Если, конечно, он сам не изъявит желания прогуляться к линии фронта в составе моей группы. – Не питайте иллюзий: не изъявит. – В любом случае, мне приказано взглянуть на него. – Исходя из опыта «особых фридентальских курсов», – кивнул Штубер. – Личная просьба Скорцени? – Разрешено вступать с ним в переговоры, как с командиром украинских диверсантов. Но кажется, мне повезло: в гестапо мне сказали, что он схвачен, – не стал Вартенбург ни подтверждать, ни отрицать того, что личная просьба Скорцени относительно Беркута все же последовала. – Вот почему я сразу же помчался в полицейское управление. – Огорчайтесь, оберштурмфюрер: за Беркута приняли человека, которого вы только что видели. – Это и в самом деле огорчает. * * * Машина медленно взбиралась на возвышенную часть городка, и Штубер поневоле оглянулся, как оглядывался на этом отрезке дороги всегда. Далеко внизу открывалась часть речного изгиба, за которым виднелась верблюжья высотка острова. Чуть правее окраины этого островка находился поросший камышами затон, благодаря которому ему удалось в 41?ом уйти с этого, еще занятого русскими берега. Вырвавшись из кратковременного плена, он еще и умудрился провести удачную разведку части Могилевско-Ямпольского укрепрайона. Где-то там, над излучиной, должен был бредить своими легендами и замурованный дот «Беркут». Однако вспоминать о нем Штуберу не хотелось. – Взятый ими в плен сержант Крамарчук, которого вы, оберштурмфюрер, только что видели, служил в доте лейтенанта Беркута. Уж не знаю, как там у них со схожестью характеров, но внешностью они довольно-таки похожи. Почти как близнецы. – Считаете, что так было задумано русскими? – спросил Вартенбург. – Ведь их специально оставляли в нашем тылу. – Чистая случайность, – возразил Штубер. – В стенах дота их свела сатанинская игра рока. – Что-то трудно верится в подобные случайности. – Их действительно оставляли в тылу, но не как диверсантов, а как обычных окопных смертников. – Сомневаюсь-сомневаюсь. Смертниками были все остальные солдаты. Эти же двое знали о существовании тайного хода, но получили приказ воспользоваться им лишь после того, как будут исчерпаны все средства сопротивления частям вермахта. Причем остальные бойцы гарнизона не имели права знать о ходе, иначе они не сражались бы с таким упорством обреченных. Штубер с удивлением взглянул на Роттенберга и, загадочно улыбаясь, покачал головой. – Не стали бы, это точно. Но знаете, что меня умиляет, Вартенбург, что вы беретесь рассуждать о доте и Беркуте с такой непосредственностью, словно это вы, а не я, штурмовали дот лейтенанта Беркута. – Но, согласитесь, обладаю той же информацией, какой обладаете вы. – Исходящей из досье Скорцени, – дополнил его ответ Штубер. – Судя по всему, личность Беркута основательно заинтересовала обер-диверсанта рейха. Настолько, что в его ведомстве уже начали слагать о Беркуте легенды. Вряд ли Вартенбург догадывается, добавил барон уже про себя, что легенды эти начали возникать после того, когда я лично охарактеризовал Беркута в беседе с «первым диверсантом рейха». Причем «герой нации» решил не только полагаться на мое чутье, но и собрать целое досье. – Что же касается медсестры, то в «группе Берута» она возникла случайно. Как случайно появилась она и в самом доте, – неожиданно ворвался в его раздумья оберштурмфюрер, считая, что упреждает вопрос Штубера, который неминуемо возникает сам собой. – Притом, что она была недурна собой. – Настолько, что комендант дота сразу же влюбился в нее? Хотя, согласимся, что выбор там, в обреченном «доте смертников», у него был небольшой. – И Крамарчук тоже влюбился. Относительно выбора – это вы правильно подметили, но девушка действительно поражала необычностью своего облика; засвидетельствовано многими. Отсюда и страдания моих нерасстреляных героев. – Неистребимая мужская похоть! – снисходительно заметил Вартенбург. – Кстати, где она сейчас, эта ваша дотная фея? Небось тоже в партизанах? – Недавно погибла. Начальник полиции майор Рашковский отличился. – Однополчанин Беркута… – Услышав это уточнение, Штубер удивленно помотал головой. Он понял, что к поездке своей Вартенбург и в самом деле готовился основательно. – А вот сведениями о Рашковском вы меня и в самом деле покорили. Похвально-похвально… – Странно, что вы не направили его во Фриденталь. – Ничего странного. В полиции этот трусливый Рашковский еще как-то смотрится, а вот в диверсионной школе… В этой шкуре представить его трудно. – Однако он тоже умудрился влюбиться во все ту же Марию, за что и поплатился. – Западню он, конечно, готовил для Беркута. Но сам же в ней чуть было не погиб. От руки все той же неукротимой медсестры из неукротимого дота. – Из-за все той же жеребиной похоти. Вы так и не сообщили, где находится сейчас этот ваш капитан Беркут, – напомнил оберштурмфюрер, когда машина остановилась у подъезда к воротам крепости. – По моим данным, командует диверсионно-партизанской группой. – Противостоящей вашим «рыцарям рейха». – Да, оберштурмфюрер, противостоящей. Меня это не унижает, поскольку Беркут достойный противник. Исходя из только что полученных сведений, его повысили в чине, наградили орденом Красной Звезды и переправили в Москву, где он, очевидно, пройдет ускоренную диверсионную подготовку. – Хотя сам уже достоин того, чтобы преподавать в лучшей из разведывательно-диверсионных школ России. – И не только России. Во Фридентальском замке он тоже смотрелся бы неплохо. 7 У входа в пролом, у которого, словно Гераклы у Геркулесовых столбов, уже трудились бойцы лейтенанта, Беркут увидел, как, растерянно оглядываясь, Звонарь пробирается между камнями к седловине. «Ничего, – сказал себе капитан, вскакивая на подножку ожидавшей его машины. – В любом случае пять минут он нам подарит. На войне это тоже немало». – Свои! – на всякий случай предупреждал водитель, высунувшись из кабины. – Не стрелять – свои! «Второй фронт» едет! Но ему никто не отвечал. Местность вокруг представляла собой хаотическое нагромождение каменных наростов, небольших скал и внушительного вида глыб, которыми, казалось, небеса веками бомбардировали этот клочок земли, словно библейским грешноизбиенным градом. Прокладывать себе дорогу между этими «градинами» было очень сложно. Водитель еле-еле проталкивал свой неповоротливый грузовик между скалами и глыбами-наростами, представавшими перед Беркутом холодными, пропитанными предутренним туманом и сурово молчаливыми. Да и руины дома, что показались впереди, тоже не отозвались ни одним живым голосом. «Они что, с ума здесь все посходили?! Отошли от входа в этот забытый мир, не оставив никакого заслона или хотя бы дозора?! – возмущался Андрей, оглядываясь. – Ну, если мы до сих пор так воюем, тогда понятно, почему немцы нас назад поперли! Разве что в глубине косы уже вермахтовцы, и там засада?». Но, вместо того, чтобы остановить машину, приказал: – Ищук, спокойно вперед. – Может, лучше здесь остановиться, да сначала разведать, что там за камнями этими, – впервые проявил нерешительность шофер. – Какой смысл разведывать? Только время терять. Немцы сюда еще не дошли. У них приказ четкий: выйти к реке, захватить переправу, прорваться на тот берег. А если какая-то группа и забрела сюда, то будем считать наш рейд разведку боем. – Знать бы, какой там у них в действительности этот приказ, руль-баранку им в руки, – обеспокоенно проворчал сержант. – А разведка боем… Вся жизнь моя шоферская, фронтовая и есть сплошная «разведка боем». – Узнаем, какой у них был приказ, – заверил его Беркут. – Возьмем «языка» и вежливо поинтересуемся. Не первый день на передовой. Только когда, виртуозно объехав пустующий, с выбитыми окнами и полуразрушенной крышей, дом, водитель вырулил на небольшую, более-менее чистую площадку, перед машиной наконец появилось двое бойцов в телогрейках, с автоматами в руках и засунутыми за ремни немецкими штыками. – Ищук, геройская твоя голова, как же ты пробился сюда?! – вспрыгнул на подножку смуглолицый, скуластый младший сержант, не обращая внимания на сидящего рядом с водителем капитана. – Мы уж думали все: так, без тушенки, и отвоюем свое. – Дурное тебе снилось, Мальчевский. Со «вторым фронтом» – и к своим не пробиться? Да после этого сам в пекло попросился бы. – Братцы, навались! – сразу же вцепился в борт другой боец. – Все равно врагу достанется. – Отставить! – вмешался Беркут, хлопнув водителя по плечу, чтобы остановился. – Сколько вас здесь? Где рота? Бойцы удивленно посмотрели на рослого, еще достаточно молодого крепыша-капитана, на лице которого все – и по-ястребиному изогнутый нос, и пронизывающий взгляд, и выбивающаяся из-под фуражки смолистая, едва-едва подернутая сединой прядь волос, и завершающий резкие скулы прямой упрямый подбородок, – выдавали человека решительного, привыкшего к тому, что все вокруг понимают его с полуслова. И так же, с полуслова, подчиняются. – Здесь – только четверо, и все, – сразу же соскочил с подножки младший сержант. – А что за целую дивизию воюем – так это, уж извините, ради немцев стараемся. Только ради них. Чтобы не грустили. – Представьтесь, боец. – Да что уж тут представляться? Младший сержант Мальчевский, командир несуществующего отделения погибшей роты. Со мной еще трое бойцов. Нам бы, понятное дело, давно следовало драпануть отсюда вместе со всеми отступающими. Но героический старший лейтенант Корун приказал младсержу Мальческому оставаться здесь, чтобы держать заслон, – не доложил, а скорее вежливо объяснил пехотинец. – С твоими гренадерами все ясно. А где сейчас остальные бойцы? – Остальные где-то там, у болота, с немцем перестреливаются. Еще четверо – в конце косы, за руинами рыбацкой хаткой, на «маяке», как мы говорим, сбивают плот. Да только черта два на нем пробьешься. На том берегу тоже фрицы. – Плот сбивают? Божественно! Коса-то хоть большая? – Шагов пятьдесят в длину, и шагов двадцать в ширину, к тому же изогнутая. А венчают ее руины какой-то башни, которые, собственно, и предстают в виде разрушенного «маяка». – Бери своих гренадеров, младсерж, и завалите камнями этот проезд у дома. Дорогу до и после него тоже усыпьте камнями. Здесь будет наш первый и основной пост, на котором фрицы должны пропуска свои, кровью окрашенные, пропускать. – Какой пост, какой, козе под хвост, пост?! – вмешался рядовой, подбежавший к машине вместе с Мальчевским. – Ты же все видел, младсерж Мальчевский! Уходить надо! Плоты сбивать и уходить, пока еще можно уйти! – Считаете, что немцы заняли этот берег до конца тысячелетнего рейха? Или паниковать вздумали? Младший сержант, выполняйте приказ. Как только все здесь завалите, отзовите красноармейца Звонаря. – Звонаря? – переспросил младсерж. – Кто такой, почему о таковом лично мне доложено не было?! – Он остался у въезда в эту каменную пустыню. – Один, что ли, остался, легионер короля Мафусаила? – Предпочитает, знаете ли, одиночество. – Тогда это наш хлопец. – Командира! Любого командира! – донесся до них крик солдата, появившегося у второго дома, со снесенной крышей. – На связи командир дивизии. – Все еще действует связь? – удивленно спросил Беркут подбегающего к машине лейтенанта. И лишь когда тот развел руками, вспомнил, что Глодов прибыл сюда вместе с ним. – Арзамасцев, Ищук! Груз – в каменоломню. Машину тоже укройте, – отдавал приказания, уже подбегая к дому, на обгоревшем, разрушенном крыльце которого стоял высокий, по-старчески сутулый телефонист. 8 Часть крыши дома упала так, что подступиться к входной двери можно было лишь пригнувшись и пройдя под свисающими бревнами. Но в самом доме, особенно в просторной кухне, с окнами, забитыми подушками и завешанными шинелями, было довольно тепло и даже по-своему, по-фронтовому, уютно. Чувствовалось, что еще недавно здесь топили печь. Причем огонь в ней разводили, несмотря на то, что верхняя часть дымохода была снесена. – Командир дивизии – в звании генерала? – спросил Беркут связиста, отыскивая при свете керосинки лежавший в углу, на каком-то ящике, полевой телефон. – Генерал-майор Мезенцев, – полушепотом ответил связист, очевидно, побаиваясь, как бы на том конце провода генерал не услышал свое имя, всуе произнесенное безымянным ефрейтором. – Здесь капитан Громов. – Капитан… кто? – переспросили охрипшим, совсем некомандирским голосом на том конце провода. – Громов, товарищ генерал! – решил Андрей назвать свою настоящую фамилию, понимая, что генерал начнет выяснять, кто он таков и откуда взялся. – Слушай, капитан, что там у тебя происходит?! – Воюем, товарищ генерал. – Понятно, что воюете, но ты давай открытым текстом, черт с ними, если прослушивают. Что происходит? Вы все еще держитесь? – Держимся, конечно. – Какими силами? Вы – единственные, кто еще цепляется за тот берег. Сколько у тебя людей? – Думаю, человек сорок насчитаем. – Андрей вопросительно взглянул на связиста, но тот растерянно пожал согбенными плечиками. – Может, и наберется, – проговорил вполголоса. – Противник пока еще только прощупывает нас. Он все еще в азарте наступления, а потому ринулся к броду, к переправе… – Он не к переправе. Он уже за этот берег зацепился и теснит нас, – прохрипел-пророкотал в трубку генерал. – Так сколько вас, говоришь? – Я только что прибыл, товарищ генерал. Мне нужно еще минут двадцать, чтобы выяснить… – Постой-постой! Откуда это ты прибыл? Из какого полка? Что-то я тебя, Громов, не припомню. – Я не из вашей дивизии, – Беркут оглянулся на вошедшего лейтенанта и жестом попросил его присесть – он мог понадобиться. – Так все-таки откуда? – теперь голос генерала звучал настороженнее и требовательнее. – Из соседней дивизии, что ли? – Дело в том, что на косу я попал случайно. Мы прорвались на грузовике, который подвозил сюда боеприпасы и продукты. Сам я из-за линии фронта. Командовал диверсионно-партизанской группой. В Украинском штабе партизанского движения меня знают, как «лейтенанта Беркута». Внеочередное звание, «капитан», присвоили всего лишь несколько дней назад. Это я на тот случай, если вдруг начнете выяснять! – Ни черта не пойму, – откровенно проворчал генерал, однако теперь голос его стал мягче. – Я – тоже не многое понимаю, – успокоил его Беркут, считая, что вникать в подробности комдиву не обязательно. Главное, чтобы сгоряча не принял его за диверсанта. – Но все-таки чуть подробнее. – Наш самолет, то есть тот самолет, на котором меня как командира разведывательно-диверсионной группы должны были доставить из-за линии фронта в штаб армии, был подбит и сел на вашем берегу, в трех-четырех километрах от реки, справа от дороги, ведущей к переправе. Там осталось несколько бойцов, однако немцы могут захватить самолет, – поспешно чеканил Андрей, опустившись на краешек стула, на котором еще стояла миска с солдатской похлебкой. Он опасался, что объяснение может затянуться, потому что объяснить генералу, кто он такой, откуда прибыл и как оказался здесь, значит, по существу, пересказать половину своей фронтовой биографии. – Самолет, говоришь? Это же где-то в расположении вашего полка… – вполголоса проговорил генерал, явно обращаясь к кому-то из стоящих рядом с ним. – Тогда почему не доложили? Не знали? Быстро разведчиков… Обеспечить охрану самолета. – Его нужно отбуксировать в безопасное место, – вклинился в их разговор Беркут. – Экипаж остался у машины. Вместе с ним – прибывший со мной майор-летчик, сбитый немцами над партизанскими лесами, и один из моих бойцов. – Понял, капитан, понял, – занервничал теперь уже генерал. Он тоже почувствовал, что время уходит. Драгоценное время. – И еще просьба, – властно перебил его Андрей. – Найдите, пожалуйста, способ связаться с Москвой, с Украинским штабом партизанского движения, и сообщить, что капитан Громов, он же капитан Беркут, – «капитан Громов, он же Беркут» сразу же диктовал телефонисту генерал, – из-за линии фронта прибыл. Но задерживается по теперь уже известным вам обстоятельствам. – …Только что прибыл, – лихорадочно диктовал генерал, на которого магически подействовало сообщения о том, что капитана Беркута доставляют из-за линии фронта. – Самолет подбит и совершил вынужденную посадку….В Украинский штаб партизанского движения. Майор, позаботьтесь. Все у тебя, капитан? – Так точно, товарищ генерал. Несколько секунд трубка молчала. Беркут даже потряс ее, поднялся и еще раз вопросительно взглянул на стоявшего рядом и, почему-то навытяжку, ефрейтора, заподозрив, что связь прервана. – Слушай, капитан, – вдруг снова зарокотала трубка. Но только теперь в голосе генерала послышалось нечто такое, что заставляет подчиненного напрячь внимание, сосредоточиться и преисполниться желанием выполнить. Во что бы то ни стало выполнить. – Слушай меня внимательно, дорогой ты мой, – это «дорогой ты мой» совершенно не вписывалось в тон и суть их разговора, но что поделаешь? – Кто бы ты ни был и откуда бы ни появился. Но коль уж ты оказался на плацдарме… Моим именем и приказом… Как представитель штаба дивизии… Собери всех, кто оказался на этом плато. Независимо от того, из каких они частей. – Есть, собрать всех, кто способен держать оружие. – Правильно, по-солдатски понимаешь, – одобрил генерал. – Где-то там, судя по карте и донесениям, есть старая каменоломня, хутор, болото. Местность каменистая. Словом, если ты из-за линии фронта, да командовал такими людьми… Собери и продержись. Во что бы то ни стало – продержись. – Понял, товарищ генерал. Исходя из вашего приказа, буду действовать как комендант гарнизона этого плацдарма. – Как комендант – это да. Однако ничего ты не понял. Ты еще ничего не понял, капитан, – гремел в трубке голос генерала. – Понять может лишь тот, кто знает, какой кровью доставался нам этот плацдарм, эта самая каменоломня и хуторок Каменоречье – при форсировании. Поэтому собери бойцов и держись. До вечера не обещаю. Дай бог здесь выстоять. Но скоро штаб армии подкинет резервы и тогда… До вечера – нет, а завтра на рассвете обязательно попытаемся пробиться к тебе. И нужен будет плацдарм. Ты же знаешь: порой двадцать, пусть даже всего-навсего десять, метров «своего» берега, но своего, не стреляющего, не ощетинившегося стволами, – и то уже солдатское счастье. – Да все ясно, – вдруг неожиданно даже для самого себя рассмеялся Беркут. Услышав его смех, генерал не поверил себе. И ошеломленно умолк. – Что это ты так? – почти оскорбленно поинтересовался Мезенцев. – Извините, товарищ генерал. Приказ ясен. Я ведь с июля сорок первого, с Днестра, по эту сторону фронта не появлялся. А на Днестре командовал дотом. Тридцать бойцов – и ни шагу назад. Поэтому лишних вопросов у меня, как правило, не возникает. – Значит, капитан? Фамилия твоя Громов… Запиши, – скомандовал он кому-то. – Запиши, штабная твоя душа, еще раз. «Капитан Громов». И представить, понял? Вплоть до Героя. Ты все слышал, капитан?! Уже представляю к награде. Только продержись. Хотя бы сутки. – Есть, продержаться сутки! – Но… слышишь, капитан, – вдруг перешел он почти на шепот. – Ты уж… до последней возможности. Через невозможно… До последнего, так сказать, солдата. Зубами за тот берег цепляясь. Извини, что говорю так, но именно: до последнего. Объяви это моим приказом. Беркуту вдруг вспомнился обгоревший немецкий офицер-танкист, докладывавший ему ночью посреди заснеженной, усеянной трупами равнины. «Мы сражались до последнего солдата…». Не хотел бы он дожить до этой его страшной фразы и до его состояния. – Отходить нам все равно некуда. – Так ведь река… Можно плот… – Плот есть. Но будет уничтожен. Если появится возможность, пусть летчики сбросят нам боеприпасы и продукты. На тот случай, когда через сутки ваши войска не выйдут к берегу. – Это будет, капитан. Это подбросим. И считай, что ты уже в списках офицеров штаба дивизии. С партизанским штабом твоим я разберусь. Поэтому держись, умоляю и приказываю: держись! * * * Положив трубку, Беркут присел на краешек стола и какое-то время смотрел на потрескавшуюся стену перед собой. «Держаться до последнего солдата!» – такой приказ он слышал впервые. Впрочем, суть его стара и вечна, как войны и армии. Андрей снова вспомнил обгоревшего немецкого офицера, который в бреду принял его, очевидно, за командира своего полка. «Мы держались до последней возможности. Как приказано…». Кажется, только теперь он по-настоящему понял, что таилось за словами этого офицера, чего они стоили ему. И проникся уважением. Да, уважением к врагу, в мужеству врага. И генерала Мезенцева он тоже понимал: при создавшейся ситуации приказ его должен был звучать только так. Другое дело, что его по-иному можно было сформулировать. Впрочем, «до последнего патрона» тут не скажешь. До последнего солдата, последней капли крови… – Что, пригвоздили нас, капитан? – вывел его из оцепенения лейтенант Глодов. – «Стоять насмерть – а Родина вас не забудет!». «Умереть, но ни шагу назад!» – «Насмерть» и «умереть» как раз не приказывали. Понадобимся живыми, – спокойно ответил Беркут. – Мертвые плацдарм не удержат. – То есть на тот берег нам уже не позволено? Так нужно понимать? – Ни в коем случае. Командованию мы нужны здесь, а не на том берегу. – Значит, эти камни снова стали плацдармом? – нервно прошелся Глодов из угла в угол. – Ну, ты как хочешь, капитан, а меня здесь не было. Я этого приказа не получал. У твоей машины я и мои люди оказались случайно. Мы сбиваем плот и уходим. А нет – так вплавь. Тут реки – на два ручейка… – Божественная мысль, лейтенант. «Мы не слышали, нас здесь не было мы уходим». Не прощаясь! Лейтенанту еще не знакома была эта властная, холодно-презрительная улыбка Беркута, которая многих охлаждала и там, в обреченном доте на берегу Днестра, и потом, в партизанском отряде, и в плену. Поэтому, когда капитан поднялся и подошел к нему вплотную, лейтенант сначала не понял и решил, что Андрей согласен. Он даже сказал: «Ну и ладненько, капитан», но тут же осекся. – Только запомните, лейтенант Глодов, что после приказа отданного мне генералом Мезенцевым, ни один человек из этого плацдарма не уйдет. Это вы, лейтенант, надеюсь, слышали? Или, может быть, повторить? – Да плевать я хотел!.. Мне нужно в часть. Явиться пред ясные очи командования, пополнить взвод людьми… Беркут внимательно выслушал Глодова, глядя ему прямо в глаза, холодно кивнул и абсолютно спокойно приказал: – Соберите бойцов. Прихватите боезапас. Выступаем на помощь роте. Телефонист, мастеровых, которые у плота, немедленно сюда. Если не подчинятся, расстреляю перед строем. – Так и передать? – ужаснулся телефонист. – Можете пару теплых слов добавить от себя лично. Разрешаю. В каменоломне бывать приходилось? – А как же. – Когда вернетесь, присмотрите хорошую выработку, перенесите туда аппарат и оборудуйте нечто похожее на КП. Линию замаскировать. Вы все еще здесь, лейтенант? – обратился уже к Глодову, который почему-то не торопился оставлять дом. – Вам не ясен был приказ? – Да приказ-то ясен, однако… – Так выполняйте же его, черт возьми! – как можно внушительнее произнес Беркут. – Рота истекает кровью. – Но я не из дивизии этого вашего генерала Мезенцева. – Так, может быть, вы уже уволили себя из рядов Красной армии, а, лейтенант? – расстегнул кобуру Беркут, поигрывая при этом желваками. – Не слышу ответа. – Есть, выступить на помощь истекающей кровью роте, – отдал честь Глодов, хотя и сверкнул при этом недобрым взглядом, которому Божественный Капитан попросту не придал значения. 9 Они прошлись по крепостному двору, осмотрели две полуразрушенные и одну наспех отреставрированную башню, проникаясь при этом фортификационным мастерством предков и сравнивая эти стены и башни с крепостными цитаделями Германии. – Говорят, вы много времени проводите в этой башне, – остановился Вартенбург возле той из них, вершина которой совсем недавно была наспех наращена кладкой из дикого камня. – Скрашивает тоску по родине и навевает воспоминания о родовом замке Штуберов? – Во всяком случае, наталкивает на размышления, – суховато просветил его гауптштурмфюрер. Ему не нравилось, что берлинский гость начинает выяснять такие нюансы его бытия, вторгаться в которые ему не следовало бы. – Да-да, мне известно о ваших психологических изысканиях, – все еще по инерции молвил Вартенбург, но, уловив настроение барона, тут же сменил тему: – Не сказал бы, что эта крепость впечатляет, – очертил он пространство перед собой широким движением руки. – В сравнении с тем, что нам с вами приходилось видеть в Саксонии и Пруссии… Явно не впечатляет. – Зато моим «рыцарям рейха» эти стены в самом деле напоминают о временах рыцарства и о том, что они все же не просто солдаты, а рыцари, элита, надежда рейха. – Считаете, что нечто подобное в душах ваших бойцов действительно возникает? – Причем вместе с ощущением защищенности. Ни один партизанский отряд не способен проникнуть на базу моих рыцарей. Ни одно нападение… Штубер хотел продолжить свою мысль, однако, встретившись с удивленно-насмешливым взглядом Вартенбурга, запнулся и умолк. – Странно, у меня есть сведения, что партизаны все же тайно проникали на территорию крепости. К примеру, этим двором разгуливал в форме германского офицера все тот же лейтенант Беркут. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/bogdan-sushinskiy/do-poslednego-soldata/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Этот полк входил в состав дивизии СС «Мертвая голова». 2 Хлопцы (укр.) – парни, ребята. 3 Гарнизон дота «Беркут», комендантом которого являлся лейтенант Андрей Громов, он же Беркут, состоял из 30 бойцов и медсестры. Именно таким в реальности и был гарнизон дота, судьба которого была положена в основу цикла «романов о Беркуте». В реальной действительности остатки этого гарнизона немцы замуровали в доте после того, как бойцы отказались сдаться. 4 Ефрейтор войск СС.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 149.00 руб.