Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Замуж – никогда Таня Винк Еще в тринадцать Аня решила: она никогда не выйдет замуж. Наученная горьким опытом – несчастливым браком родителей, девушка не верила в любовь. Аня была не избалована вниманием парней, однако совсем не огорчалась по этому поводу. Всю свою любовь она отдавала младшему брату Женьке, воспитывала мальчика и заботилась о нем, как родная мать. И тут в жизнь Ани ураганом врывается Дима… Он дарит ей ту самую любовь, которой она так боялась и которую так ждала. Но Аня понимает, что не готова ему довериться… Таня Винк Замуж – никогда © Винник Т. К., 2018 © Depositphotos.com / SolominViktor, обложка, 2019 © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2019 © Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2019 Глава 1 – Ничего себе – какая молодая мама! – В мужском голосе было больше удивления, чем заигрывания. – И такая красивая! Ну, это уж слишком! Аня закрыла кошелек и повернула голову, собираясь отбрить незнакомца, но слова застряли у нее в горле. Сердце екнуло. Впервые в жизни, так, что даже дыхание остановилось. Несколько мгновений она вообще ничего не могла сказать, только моргала, зато Женька нашелся сразу. – Это моя сестра, – с гордостью, четко выговаривая слова, объявил он. – А… – Незнакомец открыл рот. – А я решил… – Ничего. – Женька сунул руки в карманы джинсов. – Ты не первый. – Он выжидательно уставился на незнакомца. «Он говорит ему “ты”. Так нельзя», – мелькнуло в голове у Ани, но она ничего не сказала, не смогла, у нее будто язык отнялся. Возникла неловкая пауза. «Ну, и что дальше?» – подумал Женя, глядя на незнакомца, а тот смотрел на Аньку, как дурак. Другого слова не найдешь – если парню нравится девушка, он тут же становится недоумком. Ох уж эти ухажеры… И Анька в ступоре… Надо же, а еще взрослые люди! М-да… Анька покраснела, глазками хлопает, блондинистые локоны туда-сюда елозит, грудь свою цыплячью выпячивает, живот втянула. Да там и втягивать нечего, вообще непонятно, куда она ест. Вздыхает… Ужас! А этот… Ничего, симпатичный. Видимо, в «качалку» ходит. Но не дебил. Прикид нормальный. Ногти аккуратно подстрижены. Женя осмотрелся. «Надо что-то делать, а то торчим посреди тротуара, как памятники, обходи нас!» – И долго вы так будете стоять? – с нетерпением и насмешкой спросил Женька, немного досадуя на то, что он тут третий лишний. Но они, видать, ничего не поняли, насмешки не уловили и продолжали пялиться друг на друга. Ну, чистые идиоты… Что он, что она. – Аня, мы, кажется, гуляем? – Женька сверлил сестру глазами. – И я гуляю, – промямлил «не дебил». Женька смерил его с головы до ног пристальным взглядом и снова уставился на Аню. Раньше ему очень не нравилось, когда к ней приставали, но теперь он уже взрослый, все понимает. Сеструхе пора личную жизнь устраивать, а то уже задолбала своей опекой, все думает, что он маленький, а он совсем не маленький, уже с Кариной из девятого «б» целовался. Все, хватит, пусть Анька кого-нибудь другого долбит. Вот этого мужика, например. – Ребятки, сойдите с дороги, – громко сказал Женя и шагнул к обочине. – Что? – Аня вздрогнула и удивленно распахнула глаза. – Вы людям мешаете, – прошипел брат. Аня тут же отскочила к кустам, и вдруг все вокруг нее зашумело, загудело, задвигалось… «Ой, что это со мной?» – подумала девушка, осматриваясь, и, пока она приходила в себя, а потом, отчаянно краснея и пряча лицо, зачем-то полезла в сумочку, Женька и незнакомец пожали друг другу руки и она услышала: – Дима. – Аня, ты что-то потеряла? – спросил Женя. – Нет… Кажется, телефон звонил. – Она подняла голову и провела рукой по волосам. – Моя сестра Аня, ну, ты уже понял… – Женька улыбнулся. – Очень приятно. – Дима протянул ей руку. – Аня… – пробормотала девушка. Его пожатие было теплым и нежным. По телу Ани будто ток пробежал… – Ты один гуляешь? – поинтересовался Женя. Он басил подобно многим пятнадцатилетним мальчишкам. – Женя, ты не имеешь права говорить старшим «ты», – наконец озвучила свою мысль Аня. – Ну что вы, я не против! – воскликнул Дима, улыбаясь. – Да, я гуляю один. Я каждый вечер тут прогуливаюсь. Я живу рядом, возле военного училища… Слушая его, Аня все больше напрягалась – она уловила в голосе Димы то, чего не слышала у других: странную, волнующую вибрацию. Или ей показалось? И вообще, что, черт возьми, с ней происходит?! – В твоем доме почта, да? – со знанием дела спросил Женька, щурясь от теплого апрельского солнца, пробивающегося сквозь густую листву старых каштанов. – Да, в первом подъезде. – А мы живем возле рынка. – Так мы почти соседи! – обрадовался Дима. – Я недавно сюда переехал, точнее вернулся. Раньше я жил тут, потом на Холодной горе, а здесь моя бабушка осталась. Она умерла в прошлом году, и вот, – он развел руками, – мы вернулись, так сказать, под родную крышу. А вы в каком доме живете? – В пятьдесят седьмом, – сказал Женя. – Ты учишься в шестнадцатой школе? – Дима повернулся к Женьке всем торсом. – Да. – Я тоже там учился до седьмого класса. Кто у вас сейчас математику преподает? – Леонид Семенович. – Леня? – Дима удивленно выпучил глаза и засмеялся. – До сих пор? Тебе повезло, он классный препод. – Суперовый! – А что, его пиджак по-прежнему весь мелом испачкан? – Да, – Женька растянул губы в улыбке, – и брюки. Он очень занятный дядька. Никогда не кричит и в школу ходит через дырку в заборе. – До сих пор?! Ой, я тебе такое расскажу… И Дима увлек Женьку к фонтану. Аня последовала за ними, не отрывая глаз от спины Димы. – …Однажды мы решили сорвать контрольную по математике. У нас в классе был пацан, его отец работал в трамвайном депо и приносил домой графитовую смазку, ну, мы и обмазали ею дыру в заборе. Спрятались за трансформаторной будкой и ждем… «Как он на меня смотрел…» Аня набрала в грудь побольше воздуха. Ощущение такое, будто ее легкие не дышат. Только пульс бьется там… внизу живота… Надо взять себя в руки! «Спокойно. Спокойно…» Аня вдохнула, и воздух наполнил легкие. «Вот так… Молодец…» Но сердце, непослушное сердце забилось так испуганно! Ему было хорошо как никогда, но оно не верило, что такой парень, как Дима, может обратить на нее внимание. В ней ведь нет ничего особенного, обычная одежда, неброская внешность. Разве что волосы… Да, волосы у нее красивые, золотистые и длинные, ниже лопаток. Правда, сейчас они собраны в конский хвост. – …И он вел урок в халате трудовика? – рассмеялся Женька. – Ага! И в спортивных штанах, их он у физрука взял. – Уникальный дядька! Он же мог пойти домой, переодеться… – Тогда бы контрольная сорвалась, – хмыкнул Дима. Женя бросил через плечо: – Анька, ты слышала про математика? – Да. Она все слышала, но плохо понимала, о чем идет речь, – не только глаза, все ее существо было приковано к тоненькому серо-синему пуловеру и джинсам, облегающим стройную спортивную фигуру нового знакомого, к его каштановым, слегка вьющимся волосам. – Ты знаешь, – услышала Аня голос Димы, – благодаря Леониду Семеновичу я полюбил математику и поступил в политехнический институт. – Ты студент? – поинтересовался Женька. – Нет, я уже восемь лет как окончил вуз. – Ничего себе! А я думал, ты моложе Аньки. А ты накачанный… Чем занимаешься? – В институте боксировал, побеждал в соревнованиях, – с гордостью ответил Дима, – а сейчас в тренажерный зал хожу, чтобы форму поддерживать. А ты занимаешься спортом? – Да, плаваю и тоже побеждаю. – Женька самодовольно улыбнулся. – А ну, покажи мускулатуру. Женька остановился и поднял руку, сжатую в кулаке. – Ого! – Дима обхватил пальцами его бицепс. – Слушай, с таким ростом и длиной рук тебе прямая дорога в бокс. – Я не люблю бокс. – С лица Жени исчезла улыбка. – Не любишь? – удивился Дима. – Ты просто не пробовал. Ты даже не представляешь… – И не хочу представлять, – оборвал его Женя. – Ненавижу, когда один человек бьет другого. – Так это же игра! – Дима пожал плечами и развел руки в стороны. – Тем более. – Хм… Ну… – Дима повернулся к Ане. – Ой, простите, мы о вас совсем забыли. – Нет, что вы, все в порядке. А… где вы работаете? – спросила Аня. – В одной очень интересной лаборатории. – В глазах Димы вспыхнули озорные огоньки. – А что в ней интересного? – Женька наклонил голову к плечу. – Мы опресняем воду, вернее, ищем новые, более дешевые методы опреснения. – Опресняете воду? – Лицо Жени вытянулось. – А где вы берете соленую воду? В Харькове моря нет… – Нам привозят образцы со всех морей и океанов. Морская вода, знаешь ли, везде разная. – Догадываюсь, – хмыкнул Женя. – А ты слышал, что воды, пригодной для питья, на нашей планете осталось всего около трех процентов? В Саудовскую Аравию, например, пресную воду возят танкерами – их воду опреснять дороже, чем привозить. – Нет, не слышал. – У Женьки отвисла челюсть. – Если хочешь, покажу тебе нашу лабораторию. – Конечно хочу! – Глаза Жени загорелись любопытством. – Отлично. Это очень интересная проблема, и ее надо решать сегодня, потому что запасов пресной воды на планете катастрофически мало… – Дима запнулся. – Ой, извините… Когда я говорю о работе, меня невозможно остановить. – Это хорошо, когда любишь свою работу, – сказала Аня. Вот, они снова уставились друг на друга! – Дима, давай прокатимся на колесе обозрения, – предложил Женя. – На колесе обозрения? С удовольствием. – Мужчина посмотрел Ане в глаза. – Вы разрешите составить вам компанию? – Да не будет она кататься, она высоты боится, – бросил Женя. Аня усмехнулась: – Это правда. Кто-то боится пауков, а я высоты. – Больше она ничего не боится, она у меня особенная, – с гордостью добавил мальчик. – Женя, перестань! – Аня снова покраснела, и Диме вдруг захотелось обнять и успокоить эту натянутую как струна девушку с огромными синими глазами. Он не мог объяснить себе, что привлекло его, избалованного женским вниманием, к этой ничем не примечательной худышке – фигура далека от идеала, скорее мальчишеская, чем женская, почти плоская грудь, узкие бедра, бледное лицо без макияжа. Правда, волосы удивительные, блестящие, волнистые… Так и хочется их потрогать. Но все-таки… Все-таки он не кривил душой, когда сказал, что она красивая. Красота таилась в ее движениях, в осанке, в том, как она провела рукой по волосам, и его сердце екнуло… А потом он увидел ее глаза. Глубокие, как озера. И в этих озерах таилась тревога. Вот сейчас она смотрит то на него, то на брата, шагающего между ними, смотрит с тревогой, и Диме хочется прямо сейчас, без промедления, ее защитить. От кого – неизвестно, но такое желание присутствует. Они подошли к аттракциону. – Вы действительно боитесь высоты? – спросил Дима у Ани, когда они направились к кассе. – Да. – Девушка вынула из сумочки кошелек. – Позвольте, я куплю билеты. – Дима мягко отстранил ее от окошка и протянул кассиру деньги. – Два взрослых, – бросил он, наклонившись. – Не нужно! – решительно заявила Аня. – Я сама могу купить билет! – Ее глаза метали молнии. Она попыталась оттеснить Диму, но он уже держал в руках два билета. – Больше так не делайте! – сердито потребовала она. – Не буду. – Спасибо, – сказала Аня после короткой паузы, бросив на Диму взгляд, полный упрека. – Пожалуйста, – ответил он, восхищенный ее сердитостью. И вдруг ему так захотелось ее поцеловать! Не жадно, а нежно – едва коснуться губ и почувствовать ее дыхание. Странно – он без труда знакомился с девушками, легко заманивал их в свои объятия, но с Аней… Нет, он не хочет ее заманивать, он хочет просто быть рядом с ней, держать ее за руку. Это желание возникло в тот самый момент, когда она повернулась к нему, собираясь что-то сказать, но так и не сказала. Однако ее взгляд был красноречивее слов. Он затронул самые потаенные, самые тонкие струны Диминой души. Прежде он даже не знал о существовании этих самых струн. И еще что-то теплое, нежное выглянуло из синих озер, за доли секунды «пощупало» его, прильнуло, обняло и снова исчезло в их таинственной глубине. Это длилось несколько мгновений, и в это время мир застыл. Дима видел это! Видел, как замерли люди, аттракционы, птицы в небе, как тишина покрыла землю, солнце ослабило жар, а жар его сердца в тот момент достиг своей наивысшей точки. Дима вскочил в движущуюся кабинку. Она поднималась все выше и выше, но он не видел открывающейся перед ним панорамы – он смотрел вниз, на уменьшающуюся тоненькую фигурку с поднятой головой, и его бешено колотящееся сердце не уставало удивленно и радостно повторять: «Это она… Это она. Она!» – Тебе понравилась моя сестра? – Голос Женьки вернул его в реальность. – Да, – Дима кивнул, – понравилась. – Она классная. Дима улыбнулся: – Да, классная… Он посмотрел на Женю и вдруг увидел в глазах пацана то, чего в них быть не должно, – необычную серьезность. – Ты ей тоже понравился. – Лицо мальчика ничего не выражало, оно будто окаменело. Дима вскинул брови: – Ты так считаешь? – Да. Ты собираешься поморочить ей голову и бросить? – Ну, зачем так? – Он нервно усмехнулся. – Нет, я не собираюсь морочить голову твоей сестре. – Сколько тебе лет? – Голос мальчика звучал серьезно. У Димы возникло впечатление, что там, внизу, с ним разговаривал совсем другой Женя. – Двадцать девять. – Ты женат? – Нет, не женат, – ответил сбитый с толку Дима. Он не мог понять, почему отвечает на вопросы этого мальчишки, заданные довольно невежливым тоном, и уже начинал злиться. – Это хорошо. Ты просто любишь знакомиться с девушками на улице? – продолжал расспрашивать Женя. Увы, из маленькой кабинки, ползущей вверх, не выйдешь и пацана не вышвырнешь, а Диме очень хотелось закончить общение с этим нахалом. Он прищурился и подался вперед: – Слушай, кем ты себя возомнил? И вообще… Чего ты ко мне прицепился? – Я к тебе прицепился? – Женя распахнул глаза. – Это ты к нам прицепился. – Он тоже подался вперед. – Вот что я тебе скажу. – Мальчик смотрел прямо на Диму. – Моя сестра не такая, как все. Если ты хочешь просто покувыркаться в койке, то ищи себе другую девушку, с Аней это не пройдет. Я не позволю ее обижать. Запомни, причинишь ей боль, и я тебя убью. – Женька откинулся назад и, сверля Диму недобрым взглядом, скрестил руки на груди. Некоторое время Дима переваривал услышанное, а потом спросил: – А почему ты решил, что я могу причинить твоей сестре боль? – Потому что… – Женя запнулся, почесал затылок, и это получилось совсем по-детски. – Я же сказал – она не такая, как все. Девочка не такая, как все – Куда прешься?! Посмотри, на кого ты похожа! – Галка отталкивает Аню от калитки. Аня с интересом смотрит на подружку, потом на свои руки. Они в песке. Платье тоже в песке, коленки содраны – неделю назад она каталась на велосипеде и упала. Аня растерянно улыбается. Она не понимает, почему Галка, с которой они столько лет вместе играют в куклы, не пускает ее во двор. – Ты чего? – спрашивает Аня. – Иди отсюда, – сердито бросает Галя. – Почему? – Аня растерянно моргает. – По кочану! – ворчит девочка и захлопывает калитку на щеколду. – Галка, ты чего? – кричит Аня. Ее голос дрожит, ей обидно. – Галя! – Она ищет в заборе щель, но доски подогнаны безукоризненно – отец Гали, дядя Вася, лучший в селе столяр. Хлопает дверь дома. Быстрые шаги по дорожке. Калитка распахивается. – Ты хочешь, чтобы тебе по шее надавали?! – Над Аней нависает Шурка, Галкина сестра. Она старше Гали, на целых восемь лет. – Пошла отсюда, и чтобы духу твоего здесь не было! Аня вздрагивает. Втянув голову в плечи, она испуганно пятится, спотыкается о кирпичи, ребром воткнутые в землю – это ограждение палисадника, – и падает на куст георгин. Затем вскакивает и хочет бежать домой, но не может – ее парализовало от испуга. Это уже не первый раз. Что интересно, испуг этот имеет определенную форму: он круглый, размером с Анин кулак и находится в середине ее груди, рядом с сердцем. Когда девочке очень страшно, он твердеет и Аня начинает задыхаться. С трудом справившись с одышкой, девочка топает домой. Там ее ни о чем не спрашивают – мама и отец чем-то сильно озабочены. Это хорошо, пусть лучше молчат, чем ссорятся. Аня умывается, достает из холодильника ужин – винегрет, накладывает полную тарелку и, придерживая пальцами открытую книжку, съедает все до последнего кусочка, потому как нет ничего вкуснее винегрета, приготовленного дедушкой. Затем она чистит зубы и, обняв рыжую игрушечную собаку, подаренную дедушкой, ложится спать. Девочка не сразу засыпает – ей мешает разговор родителей за стеной, который ведется на повышенных тонах. А еще ее беспокоит то, что днем мама и папа поругались с дедушкой; тот ушел и пока что не вернулся. Зачем они ссорятся? Странно это – люди женятся, чтобы приносить друг другу радость (вдвоем ведь лучше, чем одному), а потом все время ссорятся. Аня смотрит в окно, на звездное небо, и, прижимая собаку к груди, шепчет: – Дедушка, вернись домой, пожалуйста… Девочка плачет. Постепенно она засыпает, и ей снится дед, улыбающийся, красивый, синеглазый. Он тянет к ней руки, и она прыгает в его объятия, самые теплые на земле, самые ласковые, самые надежные. Во сне она улыбается, во сне она счастлива. Аню разбудили крики, и из них она узнала, что ее отец… В общем, ее отец и Галкина мама… В общем, они это… Городскому ребенку достаточно побыть в деревне несколько дней, чтобы разобраться в том, зачем собачка прыгает на собачку. Но отец и тетя Катя?.. Они же такие старые! Утром родители засобирались домой. Аня не хотела уезжать, просила у дедушки разрешения остаться. – Анютка, поезжай, тебе надо к школе готовиться, а я скоро к вам приеду. – Дедушка поцеловал ее, крепко обнял, и она еще долго махала ему рукой, прижав нос к грязному стеклу. Трясясь в пыльном вонючем автобусе, девочка чувствовала, что многое изменилось – между ее родителями, между мамой и дедушкой, между отцом и дедушкой. И еще она чувствовала, что скоро что-то случится, ведь ее мама, и без того хмурая, стала жутко раздражительной. С ней невозможно было разговаривать – она сразу злилась, кричала или ни с того ни с сего плакала… Прогноз оправдался. В середине сентября Аню разбудил громкий крик мамы, доносящийся из коридора: «Папа, я сейчас приеду! Как не нужно?! Нет, я приеду!» Аня приподнялась на локте, и тут мама в ночной рубашке влетела в ее комнату и бросилась к платяному шкафу. – У деда хлев сгорел! – Она распахнула дверцы шкафа и потянулась обеими руками к верхней полке. – Господи, да что же это такое! И все на мою бедную голову! Аня села, и испуг в ее груди начал твердеть. – А Клякса? – закричала девочка. – Что с Кляксой?! – Да жива твоя корова! – Мама шарила руками в стопке постельного белья. – Не понимаю… – Она перестала шарить и посмотрела на мужа, появившегося в дверях. – Ты брал деньги? Двести девяносто рублей? Они тут лежали. – Она ткнула пальцем в стопку. – Ничего я не брал, – развязным тоном ответил отец, выдвигая вперед нижнюю челюсть и принимая такую позу, в которой становился похож на уголовника. Кто такие уголовники, Аня уже знала – это дедушкин сосед дядька Жорка, он недавно вернулся из тюрьмы. Он весь в наколках и шепелявит, потому что у него нет передних зубов. Когда идешь мимо него, он обязательно подставит тебе подножку или замахнется, будто ударить хочет. Ты отскакиваешь пугливо, а он ржет на всю улицу. – Инна, а зачем тебе деньги? – Отец сунул руки в карманы спортивных штанов и наклонил голову к плечу. – Уйди с моих глаз! – Кажется, я задал вопрос. – Николай, уйди! Аня шумно втянула воздух, и мама прикрикнула на нее: – А ты возьми себя в руки! Девочка стиснула кулаки, пытаясь глубоко вдохнуть, но у нее ничего не получалось. Она ловила воздух ртом, выпучив глаза. Мама задержала на ней взгляд, затем вышла из комнаты и вернулась с чашкой воды: – Выпей! Сидит Анюта на постели, воду маленькими глотками хлебает. – Значит, ты с этой тварью мои кровные прогулял? Говори, прогулял?! – Мама с ненавистью смотрит на отца. На его лице ухмылка. – Значит, прогулял, – обреченно говорит мама. – Ну ты и гад… Что ж ты делаешь? Они же все сумасшедшие! Все твои родичи, как один! А Катькин муж трижды сумасшедший! Какого черта ты гадишь родственникам?! Какого… Мама не успела договорить – отец ударил ее кулаком в лицо. Потом еще и еще… Беспорядочно взмахивая руками, мама несколько раз вскрикнула и вдруг умолкла и упала навзничь, будто ватная кукла – таких кукол по телевизору в криминальной хронике показывают, на них убийца демонстрирует, как нападал на жертву. Голова мамы глухо стукнулась о пол, и она замерла. Аня уронила чашку на одеяло, закричала, бросилась к маме, но та не шевелилась. Кровь из носа стекала на щеку, за ухо. Уже и линолеум в крови… Лицо в жутких ссадинах – это все из-за золотого перстня с прямоугольным камнем, который отец носил на среднем пальце… Отец попинал носком ее лицо, присел на корточки, ткнул в плечо пальцем… Тем самым, с перстнем. На перстне кровь. …Аня всегда будет помнить то утро – оно предстает перед ней, как в замедленной съемке. Будет помнить, как воздух порциями проникал в ее легкие, но легче ей не становилось. Ее ребра будто стянули ремнями, и девочка не могла пошевелиться, а только кричала, вернее, раскрывала рот, но крика не получалось. Она тащила маму за руку, но та оказалась невероятно тяжелой. Такой тяжелой, что Аня не смогла сдвинуть ее с места. Отец все это время бегал по квартире. Аня не хотела просить его о помощи – боялась, что он ударит и ее, потому что глаза у него были бешеные. Он снова присел на корточки, похлопал маму рукой по щеке, но она не шевельнулась. Со словами «вот сучка!» он быстро поднялся, сунул руки в карманы, вздернул плечи к ушам и наклонился к Ане. – Если что – ты ничего не видела. – Его глаза метали молнии. – Усекла? Иначе убью! Девочка кивала и испуганно следила глазами за отцом. Он выбежал из комнаты, снова вернулся, уже в форме, и, торопливо застегивая китель, посмотрел на жену. Потом вышел из квартиры, непривычно тихо закрыв за собой дверь. И мама тут же вздрогнула, застонала, поморщилась и открыла глаза. – Мамочка… мама… – Из глаз Ани полились слезы, и ей сразу стало легче дышать. Мама медленно подняла руку и принялась ощупывать лицо. Она провела пальцем по окровавленным губам, по зубам и скривилась. Опираясь на руку, мама села, прижалась спиной к стене и только тогда сосредоточила взгляд на рыдающей Ане. – Не реви… Дай мне полотенце… – Она едва шевелила губами. Девочка кинулась в кухню и сдернула полотенце с крючка. – Намочи… Аня намочила, отжала и дала полотенце маме. – Подонок… Ох и подонок… – сипела мама, осторожно прикладывая полотенце к ранам. – Где он? – Ушел, – ответила Аня. Она была рада этому: как только отец уходил, в их доме становилось светлее, честное слово. Может, он больше не вернется? Вот было бы здорово! Они с мамой жили бы вдвоем – им никто не нужен, только дедушка. Может, мама станет доброй? Она ведь бывает такой. А с отцом она злая, да и он всегда злой. Иногда Ане кажется, что он вообще не умеет спокойно разговаривать, а только как дядька Жорка, но ее отец не уголовник, наоборот – он работает в милиции и ловит преступников. Конечно, это он взял деньги – даже если на столе лежит рубль, он его заберет. А тут, шутка ли – двести девяносто рублей! Мама копила их себе на зимние сапоги и Ане на пальто, откладывала из своей зарплаты, ведь отец дает деньги только на питание – каждый месяц сорок пять рублей и ни копейки больше. Мама говорит, что этого мало, а он ей: «На человека – рупь пятьдесят в день. Этого достаточно». Так и произносил: «рупь». О том, чтобы он давал деньги на пропитание Ани, и речи быть не могло. Отпуск родители проводили порознь – мама отдыхала с Аней у дедушки в селе, это всего полчаса на автобусе от конечной станции метро, а отец – на море. Аня моря еще не видела, только по телевизору, но с отцом ни за что не поедет, да он и не предлагал. – Давай я помогу тебе встать. – Аня топталась возле мамы. – Не надо, я сама. Девочка с тревогой наблюдала за тем, как мама поднимается на ноги, как, шатаясь, бредет в ванную. – Я открою. – Аня забежала наперед и распахнула дверь. – Вытащи тазик из-под ванны, – сказала мама. Аня вытащила. Мама сняла испачканную кровью ночную рубашку и бросила ее в таз. – Постирать? – с готовностью спросила Аня. – Залей холодной водой и засунь под ванну. И полотенце тоже залей. – Мама прижала пальцы к виску и закрыла глаза. – Может, потом искупаешься? А то вдруг упадешь. Мама отрицательно помотала головой: – Нет, сейчас… Аня с недоверием посмотрела на нее и направила струю холодной воды в таз. Замочила вещи, сунула таз обратно под ванну, вышла в коридор и прижалась спиной к дверям кладовки, чтобы видеть маму. – Не стой тут, – бросила та через плечо. – А если тебе станет плохо? – Не станет. – Тогда я вымою пол. – Давай… – И мама закрыла дверь в ванную. Аня метнулась на балкон за ведром и тряпкой, набрала в кухне воду и, пока оттирала кровь, все время прислушивалась к тому, как шумит вода в ванной. – Анюта, дай мне чистый халат! – крикнула мама, и девочка бросилась в спальню. «Надо выбрать самый красивый», – подумала она, разглядывая четыре маминых халата, и наконец отдала предпочтение малиновому с белыми ромашками. – Повесь его. – Мама куталась в полотенце, мокрые волосы облепили ее лицо, шею, плечи. Аня повесила халат на крючок. – Мама, а почему сгорел дедушкин сарай? Что случилось? И вдруг мамино лицо задрожало и исказилось. Опухшие, посиневшие губы растянулись, и мама заплакала. Плача, она выбралась из ванны, натянула халат и, оставляя за собой мокрый след, босиком побрела в спальню. Аня хотела последовать за ней, но мама остановила ее: – Не ходи… – Я подушку поправлю. Аня шмыгнула к кровати, взбила подушку, подождала, пока мама ляжет, затем укрыла ее одеялом и помчалась в свою комнату. Торопливо отжала тряпку, вынесла ведро в коридор, вернулась и вытерла расплескавшуюся воду. После этого она заглянула в спальню: – Мамочка, тебе что-нибудь принести? – Дай мне телефон. Аня осторожно перенесла телефон с тумбочки, стоявшей в коридоре, на край кровати. Лежа на боку, мама позвонила дедушке и бодрым голосом сообщила, что ее не отпускают с работы. – …Извини, папа, скоро квартальный отчет… Хорошо, мы с Анютой в субботу приедем. Пока… Она положила трубку и натянула одеяло на плечи. – Может, поешь? – робко спросила Аня. – У тебя тут кровь, – она коснулась пальцем своей верхней губы. – Я не хочу есть… Дай мне перекись и вату. И зеркало… Аня побежала в кухню и вернулась с зеркальцем в овальной пластмассовой рамке с черно-белой фотографией Зеркальной струи на обратной стороне и картонной коробкой из-под утюга, выполнявшей роль аптечки. Лекарств в аптечке было немного – несколько начатых упаковок аспирина, анальгина и димедрола, бинт, вата и стеклянные бутылочки с валерьянкой, перекисью, йодом и зеленкой. – Спасибо, – сказала мама, не открывая глаз, – иди к себе… Дверь закрой… Аня тихонько прикрыла дверь и, чувствуя себя как никогда нужной маме, с воодушевлением вытерла капли воды на полу в коридоре, потом вымыла пол в кухне, прополоскала тряпку, лежащую у порога, и, удовлетворенная, поставила чайник на плиту. – Мама, ты чаю хочешь? – спросила девочка, приоткрыв дверь. – Нет, – бесцветным голосом ответила мама. – А я буду. – Поешь… Колбасу возьми, сыр… – Мама, я дедушке позвоню… – Не надо, ты уже в школе должна быть… – Я скажу, что простудилась. – Хорошо, позвони, только лишнего не ляпни… – простонала мама. Аня кинулась к телефону и набрала сначала код района, а потом дедушкин номер. Дедушка долго не подходил к телефону, и она уже собиралась положить трубку, но тут в трубке щелкнуло и хриплый голос произнес: – Да, слушаю! Аня невольно улыбнулась. Слышать дедушку Рому – это как на солнышке греться. – Дедуля, это я, привет… – Привет, моя хорошая… – Деда, мама сказала, что у тебя хлев сгорел… – Да, Анютка, сгорел, одни стены остались. – Вот горе… А где теперь Клякса будет жить? – В дровяном сарае, пока я новую крышу не поставлю. Да и тепло еще, она и на улице пожить может. – А ты не обжегся? – Нет, не обжегся. – А сильно горело? – Аня вспомнила, как однажды вспыхнул большой киоск на их улице. Казалось, пылать будет долго, но огонь охватил его в считаные минуты и уничтожил задолго до приезда пожарных. – Ну как тебе сказать? Сильно. Если бы не Рекс, не знаю, чем бы все закончилось. Это он разбудил меня, и я успел вывести Кляксу… – Молодец Рекс! – Ага. Он возле меня крутится, привет тебе передает. – И ты ему передай. – Передам. Анюта, а почему ты не в школе? – Я простудилась. – И для подтверждения своих слов девочка так кашлянула, что у нее и вправду запершило в горле. – Что, опять мороженое ела? – Ага, ела, – с готовностью ответила Аня. – Это плохо, тебе горлышко беречь надо. А мама ничего мне не сказала… – Она не хотела тебя огорчать. Тебе и так досталось… – Это точно. – Деда, а чего хлев загорелся? – Не знаю… Может, замыкание… – Может… – задумчиво сказала Аня. – А ты горлышко лечишь? – Конечно! Я горячее молоко с медом пью, так что скоро все пройдет. – Молодец. Я вам еще меда дам, мне тут привезли. И липу сушеную дам. Ладно, солнышко, мне делами надо заниматься. Я вечером позвоню. – Хорошо, дедуля, мы будем ждать. Извини, что мама не приехала… – Ничего, ей работать надо. – Я по тебе скучаю. – И я. Аня положила трубку, прислушалась – в спальне было тихо – и пошла в кухню. Сделала два бутерброда с колбасой и села у окна. Чайник закипел, но девочка этого не замечала – она мечтательно, с легкой тревогой смотрела в окно. Она так хотела верить в то, что теперь отец с ними жить не будет и все у них наладится. Мама уже много раз просила отца оставить ее и Аню в покое, мол, давай разведемся, поступи как настоящий мужчина – уйди, но отец не хотел становиться настоящим мужчиной. – И не мечтай, – говорил он, – я тут жил и дальше жить буду. Эта квартира не только твоя, но и моя. Девочка в этих разговорах ничего не понимала, разве только то, что в случае развода он будет делить квартиру, но она знала, что есть документ, подтверждающий, что квартира принадлежит только маме. Однако отец плевал на этот документ и часто выпроваживал маму с Аней из дому, особенно когда напивался. Придет ночью с работы, разбудит и гонит, ни одеться, ни обуться не дает. Мама умоляет его успокоиться и лечь спать, а Аня в раскладушку вожмется, одеяло на голову натянет. Ей душно, она задыхается, но страх, что отец ее заметит, сковывает ее тело до кончиков пальцев. Вот так она и лежит, пока скандал не закончится или пока мама не сгребет ее в охапку и, сорвав с гвоздя ключи, не бросится наутек, подталкиваемая мужем в спину. Вызывать милицию бесполезно – везде дружки отца. Поначалу Аня с мамой пережидали у соседей, а потом, когда те попросили их больше не беспокоить, сидели на чердаке. По чердаку проходят трубы отопления, там даже зимой не замерзнешь. Посидят они час-полтора – этого достаточно, чтобы отец вырубился, – затем тихонько проберутся в квартиру, в Анину комнату, и уснут – Аня на раскладушке, мама на полу. Однажды они даже ночевали на чердаке, потому что отец упал в коридоре на пороге и заблокировал дверь. Утром он уже трезв и ведет себя как ни в чем не бывало. Аня не понимает: почему так происходит? Почему ее родители ссорятся, дерутся, но не разводятся? Вон у Оли с четвертого этажа мама и папа тоже все время ссорились, а затем развелись, и теперь Олька – нормальная девчонка, а была какая-то дерганая, крикливая. Конечно, иногда отец Ани становился другим. Нет, он не превращался в добряка, он просто не замечал Аню, и она, затаив дыхание, старалась не попадаться ему на глаза, если это вообще возможно – в туалет ведь надо ходить и в кухню! Однажды отец вошел к ней в комнату, сел на стул, улыбнулся и спросил: чего она в жизни хочет больше всего? Сердце девочки екнуло. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы ее родители не ссорились, но уже тогда она понимала, что говорить об этом не только бесполезно, но и нельзя, потому как можно схлопотать. А вообще… Вообще Аня вот чего хотела: диван вместо раскладушки, потому что на раскладушке спать неудобно, она старая и так провисла, что у Ани наутро болит спина. И еще раскладушка так сильно скрипит, что девочка просыпается от этого звука. Еще ей нужен коврик (хотя можно и без него). И новая гардина – та, которая висит на окне, чересчур короткая, и видна батарея отопления, а это некрасиво. Письменный стол тоже не помешал бы, а то на коробке от телевизора делать уроки неудобно – ноги некуда девать. Ладно, не надо письменного стола, но вот лампа настольная просто необходима… Аня перечислила все это по порядку, сбивчиво, скороговоркой, не сводя с отца мечтательных глаз. Он слушал, и его губы растягивались в улыбке. Точнее, Аня думала, что отец улыбается. На самом деле он презрительно ухмылялся. – А ты, оказывается, вся в мать. Все тебе мало! – хмыкнул он. – Вот это видела? – Он скрутил кукиш и сунул его Ане под нос. Девочка не нашлась что ответить. Отец долго смотрел на нее, окаменевшую, потом досадливо мотнул головой и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Глава 2 «Ах ты, маленький негодяй!» – думал Дима, глядя в спину Жене, – как только кабинка приблизилась к платформе, мальчишка ловко выскочил из нее и побежал к сестре. Надо же, волчонок в овечьей шкуре! Ну ладно, посмотрим, кто кого. Или, может… Может, ну их? Дима тоже выскочил на платформу и сразу поймал заинтересованный взгляд очаровательной брюнетки – вот, пожалуйста, любая тут же побежит за ним. Но… Аня не любая. Пацан прав: его сестра не такая, как все, Дима это сердцем чувствовал. Она действительно особенная, вот только в чем заключается эта особенность? Дима посмотрел на Аню, о чем-то говорящую с братом. …Странно все это – еще утром он думал о том, что хорошо бы какое-то время ни с кем не встречаться, потому как девушки надоели ему своими капризами, то подарки требуют, то «давай поедем в Европу», то «ой, моя подружка нашла такого хорошего косметолога, а у меня денег нет…» Вон его сотрудник поехал с подружкой в Рим, так она ему такие истерики устраивала перед бутиками, мол, ты со мной спишь, так будь добр, раскошеливайся! Он и раскошелился – снял ей номер в другой гостинице, свой билет поменял на другой рейс и уже с полгода ходит свободный – от сиюминутных увлечений, неизменно заканчивающихся новым сиюминутным увлечением. От связей с теми, кого не любит, хоть и делит с ними постель. От женщин, рядом с которыми сердце как билось спокойно, так и бьется, и не екает, хоть тресни! Друзья Диме уже голову прогрызли: пора жениться, твои ровесники уже детей в школу отвели, а ты все выбираешь! Да не выбирает он, он просто еще не встретил ту, которой отдал бы свое сердце… Да, пару раз девушки требовали, мол, давай поженимся, но… Как можно жениться по требованию? Как можно жениться, если не любишь? А любовь нельзя выбрать, ее можно только встретить. «Тогда ходи по ночным клубам, на вечеринки», – твердят друзья и приглашают его на корпоративы, презентации, выставки. Ну и что? Да, было у него несколько интрижек, ни уму, ни сердцу, а только, простите, половому органу. При этом каждая девушка сразу же пытается выяснить, чем он занимается, а как только узнает, что Дима работает во французско-немецко-украинской компании, все – «Ваня, я ваша навеки!». Как там говорил его дед? «Сердцем ты всегда узнаешь свою женщину». Странный он был, его дед – любил одну, женился на другой. Семью создал поздно, в сорок два, а бабушке было двадцать восемь. Она умерла рано, ей и сорока не было, Дима ее не видел, только на фотографиях. Красивая была женщина, говорят, что у него ее глаза, а душа как у деда – пытливая, осторожная и немного старомодная. Дед так и не женился во второй раз. Время от времени он уезжал в Запорожье, оставляя у Димы кота Марсика. Уже и Марсик умер от старости, уже и следующий кот покинул деда, а тот все ездил в Запорожье, считай, каждый месяц. А когда его не стало, на похороны из Запорожья приехала старушка. Она не плакала у гроба. Она была такая сухая, что отсутствие слез не удивило Диму. Старушка ничего не говорила, просто стояла, застыв как мумия. На похоронах было много людей, но Дима не мог оторвать от нее глаз. Время от времени к ней подходила его мама, что-то говорила. Мумия улыбалась уголками рта и смотрела бесцветными глазами куда-то в сторону. После похорон Дима пристал к маме с расспросами: кто это? Мама только фыркнула и поспешила ретироваться. И тут к нему подошла двоюродная бабушка, сестра деда. У нее в глазах стояли слезы. Она вынула из кармана платок, быстрым движением вытерла глаза, щеки, нос, но слезы вдруг потекли ручьем. – Твой дедушка любил эту женщину… всю жизнь. – Бабушка тяжело, порывисто втянула носом воздух. – Ой, горе… Через две недели позвонил муж «мумии» и сообщил: она ушла на небо, к Диминому дедушке. Дима помнил тот звонок: это было вечером, они сидели у телевизора. Мама выслушала говорившего, швырнула трубку на рычаг и почему-то сверкнула глазами на папу. А уже после смерти отца Дима от той же двоюродной бабушки узнал, что папа тоже не был примерным мужем. Так уж сложилось, что он любил свою однокурсницу, но потом между ними пробежала черная кошка и папа женился на маме. Со временем плохое забылось и все началось сначала. Дима видел эту однокурсницу на похоронах отца – двоюродная бабушка показала. Вот такие они, мужчины его семьи… Женя маячил за спиной сестры, пристально глядя на приближающегося Диму. – Спасибо вам большое. – Аня расплылась в улыбке. – Меня не за что благодарить. – Дима сунул руки в карманы джинсов и краем глаза заметил усмешку на губах Жени. – Ваш брат – отличный собеседник, с ним очень интересно, так что это я должен вас благодарить. Лицо «отличного собеседника» вытянулось. «Я тебя еще не так умою», – подумал Дима, и тут Аня посмотрела на часы: – Очень жаль, но нам пора домой. Женька наверняка не все уроки сделал, с сожалением подумала она. – А давайте выпьем кофе? – предложил Дима и, встретившись со строгим взглядом Ани, твердым, не терпящим возражений тоном продолжил: – Я угощаю! …Аня и Дима пили кофе, а Женька, посасывая через трубочку апельсиновый фреш, засыпал мужчину вопросами и, услышав просьбу Ани помолчать, закрывал рот на несколько секунд, а затем, поерзав на стуле, снова обрушивался на Диму: – Значит, ты живешь с мамой? – Да. – А отец где? – Умер пять лет назад. – Очень жаль, – сказала Аня. – А вы с кем живете? – спросил Дима. – Мы живем вдвоем. – Женя потянул сок через трубочку. – Наши родители умерли. – Хм… Это печально. Дима взглянул на Аню и вдруг увидел в ее глазах тщательно скрываемую боль. Ему захотелось, чтобы эта боль исчезла и никогда не возвращалась, и он в порыве нежности и доброты положил руку поверх Аниной, покоящейся на столе и сжатой в кулачок. Положил и почувствовал, как рука девушки дернулась, будто хотела нырнуть под стол, но он держал ее крепко и смотрел прямо в глаза-озера. – Мне очень жаль… Женька отодвинул от себя пустой стакан и откинулся на спинку стула: – Ну что, по домам? Не хочется, но надо… Женя снова шел между Аней и Димой, а они снова бросали друг на друга осторожные взгляды, высекавшие искры, видимые только ими. С момента знакомства прошло чуть больше часа, но казалось, будто они знают друг друга сто лет и им не хватит вечности, чтобы наговориться и насмотреться друг на друга. – Вон моя квартира, на пятом этаже, видите? – сказал Дима, подняв руку. – Балкон и два окна. На балконе – лестница-стремянка. Среднее окно мое. – Вижу… – Аня кивнула. – Я провожу вас: мне надо зайти в булочную, которая находится в вашем доме. «Отличный собеседник» посмотрел на него вопросительно и криво усмехнулся. Дима довел их до подъезда. – А где ваши окна? – Он переводил взгляд с одного этажа на другой. – Вон, на четвертом этаже, – Аня указала пальцем, – два окна… – Надо же… Под вами живет мой одноклассник. – Там живет семья военного… – Да, это они. Ну… – Дима улыбнулся через силу, посмотрел на брата, потом на сестру. Надо уходить. А так не хочется! – Был рад знакомству… – Глядя Ане в глаза, он быстро провел рукой по волосам. – Мы тоже, – сказал Женя и надавил на кнопки кодового замка. Аня отвела взгляд в сторону: – До встречи. – До встречи, – эхом отозвался Дима. Она вошла в подъезд с упавшим сердцем – Дима не попросил у нее номер телефона… Догоняя брата, девушка вынула ключи из сумки. – Чего молчишь? – Женя остановился на площадке второго этажа. – А что я должна сказать? – Аня прошла мимо него. – Как что? Он тебе понравился, да? – Не знаю. – Не знаешь? Да у тебя на лбу написано: «Я на него запала!» – Так уж и написано? – Да. Аня, – Женя топал за ней по лестнице, – я просто не хочу, чтобы ты снова страдала. Девушка подошла к своей квартире и вставила ключ в замок. – Я больше не буду страдать. – Она повернула ключ. – А вдруг? Вдруг он окажется такой же сволочью, как Игорь? Аня поморщилась: – Женя, я еще ни с кем не встречаюсь! Она вошла в квартиру, бросила сумку на стул, сняла туфли. Женька посмотрел на свое отражение в зеркале, запустил пятерню в рыжие волосы – нормальная прическа! А то Анька прицепилась: постригись! – Этот Дима знает, где ты живешь. Он еще придет. – Мальчик наклонился, чтобы развязать кроссовки. Аня сунула ноги в тапочки и подбоченилась: – Слушай, дорогой мой братик, если бы он хотел прийти, то взял бы номер моего телефона! Женя ухмыльнулся: – Это выглядело бы некрасиво. Аня открыла рот от удивления: – Почему некрасиво? – Ну, сама посуди… Рядом стоит взрослый брат девушки, а ты просишь у нее телефончик… Угумс… Телефончик берут, когда говорят один на один, понимаешь? Аня прижала пальцы ко рту: боже мой, он уже совсем вырос… Хм…А она по-прежнему считает его ребенком, который в ней нуждается… – Понимаю. – Аня улыбнулась уголком рта и направилась в кухню. – Сосиски есть будешь? – Буду. Войдя в кухню, Аня остановилась. Теперь она на своей территории, теперь можно все спокойно обдумать. Не надо нервничать – у нее нет на это сил. Взял телефон – не взял, все это пустяки. Женя прав: хватит с нее переживаний, хватит всяких козлов… Но, сколько бы Аня себя ни убеждала, о Диме ее сердце говорило другое – он не такой, как все. Не такой. У него удивительно добрые глаза. Он не способен причинить боль. И тут же червь сомнения начал точить ее душу: об Игоре она тоже думала, что он не способен причинить боль, а он оказался настоящей скотиной! Больше года прошло, и только сейчас отпустило, но с трудом, и все время всплывает в памяти. Надо же, она к человеку всем сердцем, а он… Да, в том, что вокруг очень много плохих мужчин, нет ничего удивительного, Аня это с детства знает. Но чем старше она становится, тем меньше ей хочется в это верить и тем сильнее желание стать слабой, беззащитной… И еще хочется любви и счастья – без всего этого душа гаснет, будто в ней садятся батарейки. Да, у нее есть брат, они любят друг друга, сильно друг к другу привязаны, но… Это другая любовь. Еще пару лет назад и речи не могло быть о том, чтобы с кем-то встречаться – Женьку, ее бедного Женьку бросало в дрожь от одной только мысли о том, что в их доме поселится чужой человек или Аня уйдет к кому-то и бросит его одного. Господи, как медленно заживают раны, нанесенные душе… И как она могла ошибиться в Игоре? Он показался ей таким добрым, обходительным, а на поверку… Однажды Аня не пришла на свидание потому, что Женьке нужна была помощь в подготовке к контрольной. – …Что ты его слушаешь? – заявил Игорь в присутствии мальчишки, когда Аня все ему объяснила. – Отдай его в интернат, а то нянчишься с ним, как с дебилом! Это был их последний разговор, последняя встреча. Это был первый и последний парень, с которым Аня пошла на свидание, а познакомились они на вечеринке. С тех пор она ни с кем не знакомилась. Все. Достаточно. Да и парни к ней не сильно льнули. – А как может быть иначе, если в твоих глазах написано: «Я вас ненавижу, все вы сволочи!»? – сказала Ане ее бывшая одноклассница. – Вот мужики и обходят тебя десятой дорогой. – Так уж и написано! – не поверила Аня и посмотрела на юношу, сидящего за соседним столиком, а тот скользнул взглядом по ее лицу и поспешил отвернуться… – Ну, убедилась? – прошептала одноклассница. Да, Аня убедилась… А вот Дима… Она стояла к нему спиной. Иначе он бы тоже прошел мимо? Да, наверное… Значит, это правильно, что он не попросил у нее номер телефона? Значит, так должно быть? Аня стиснула зубы и открыла холодильник… Она разложила сосиски по тарелкам, наполнила две мисочки заранее приготовленным салатом, нарезала хлеб и поставила на стол горчицу. – Женька, иди ужинать! Мальчик не заставил себя долго ждать. – Я у себя в комнате поем, у меня еще дел полно. – Он поставил все на поднос и ушел. Ковыряя салат, Аня смотрела в окно, которое заслоняла густая крона старого дерева. В кухню редко попадали солнечные лучики, и здесь всегда царил полумрак. Даже в полдень приходилось включать свет, но Ане, в отличие от ее брата, это нравилось: сумрак в сочетании со светом, падающим на середину стола из низко висящего плетеного абажура, создавал ощущение уюта и покоя. Из кухни не хотелось уходить – так и сидела бы здесь часами и смотрела в окно, на толстый ствол дуба, на крючковатые ветви, на листочки. Да и без листьев этот дуб радовал глаз – Ане теперь доставляла удовольствие любая мелочь. Как человек, переживший смерть, ценит жизнь, так и Аня ценила тишину и уверенность в том, что никто никогда не разорвет эту тишину недовольным криком… – Я хочу покоя, хочу, чтобы меня никто не трогал, – твердила она, когда Игорь требовал объяснить, почему она хочет с ним расстаться. И это было правдой: она хотела покоя. Еще она могла сказать ему: «Ты плохой человек», но не сказала. Зачем? Она Игорю не мама, она не собирается его учить, да и учить взрослого человека – напрасная затея. Уж она-то знает. А теперь у них с Женькой есть свое жилье и этот самый покой. Они постепенно сделали косметический ремонт: переклеили обои, побелили потолки, покрасили окна, двери, деревянные полы. Женька даже балкон плиткой выложил, а ведь ему тогда было всего двенадцать лет. После ремонта в магазине, где Аня работает бухгалтером, осталось семь квадратных метров плитки, и хозяйка отдала ее девушке. Женька пошел в гости к однокласснику, посмотрел, как работает мастер-плиточник, и все сделал сам: и специальную смесь купил, и инструменты. Плитки хватило на пол и на часть стены, а кусочками Женька выложил подоконник. – Аня, я чаю хочу! – Сейчас! – Девушка набрала в чайник воды, включила его, и тут зазвонил телефон. «На домашний звонят только Женьке», – подумала Аня, снимая с полки две чашки. – Пожрать не дадут! – топая по коридору, ворчал Женя. – Алло! Кто? Дима? Аня перестала жевать. – А откуда ты узнал номер нашего телефона? – в голосе мальчишки прозвучало удивление. – В справочнике посмотрел? Хм… А тебе что, наша фамилия известна? Не известна? Хм… Ну, ты чудак… Сейчас позову… Аня, это тебя. В горле у девушки запершило. Она легонько кашлянула, вздохнула и чуть не подавилась. – Анька, ты слышишь? – Да, – просипела девушка, пытаясь прокашляться. Брат вошел в кухню. – Давай по спине постучу. – И он поднял руку, сжатую в кулак. Аня отрицательно помотала головой. Слезы застилали глаза, ей было трудно дышать. Она собралась с силами, пару раз натужно кашлянула, и на тарелку выскользнул кусочек помидора. – Выпей воды. – Женя протянул ей пластмассовую бутылку. – Эй, у тебя руки дрожат. Да, у нее действительно дрожали руки. Аня наполнила стакан водой и опустошила его большими глотками. Все, теперь она может говорить. – Слушай, сеструха, на тебе лица нет. – Женька настороженно смотрел на нее. – Все нормально. – Аня подошла к телефону, прижала трубку к уху и выдохнула: – Да, слушаю… – Аня, добрый вечер… – Добрый… – Я это… Вот… Нашел ваш номер, это оказалось несложно. И решил позвонить. – Да… Хорошо… Повисла пауза. Ане казалось, что она слышит, как на том конце провода неистово бьется его сердце. Она могла бы поклясться, что различает каждый удар. – Я вас не отвлек? – Нет, что вы… – Я рад. Но если вы все же заняты, так и скажите. – Нет, я не занята, – ответила Аня и в этот момент услышала: «Ну-ну!» С чашкой, до краев наполненной чаем, Женя прошел мимо нее в свою комнату и, закрывая за собой дверь, скорчил гримасу, красноречиво изображающую это самое «ну-ну». …Аня с Димой разговаривали полтора часа. Ни о чем и обо всем. Они перешли на «ты». Аня перенесла телефон в свою комнату и села на край дивана. Дима сыпал анекдотами, и она смеялась до колик в животе. Он рассказал о лаборатории, о младших научных сотрудниках, о шефе, выращивающем орхидеи в мансарде лабораторного корпуса. О том, что их лаборатория находится на окраине города и сотрудников отвозит туда служебный автобус, и что в прошлом году он ездил в Ганновер на всемирную выставку – у их фирмы там был свой павильон. Аня рассказала ему о магазине, в котором работает, о том, что в свободное время больше всего любит читать. Цветы она тоже любит, но вот орхидеи… Если честно, не очень. – Почему? – удивился Дима. – Потому что они очень нежные и хрупкие. – И что же в этом плохого? Что в этом плохого? Наверное, дело не в орхидеях, а в ней самой – ее раздражает их нежность и хрупкость. И капризность. Однажды ее подружка сетовала, глядя на увядающую орхидею: «Как же так? Грунт купила дорогущий, поливаю из градуированной колбочки, чтобы ни на миллилитр не ошибиться, соблюдаю все правила, а цветок все равно вянет!» Глядя на эту орхидею, Аня не испытывала ничего, кроме глухого раздражения. Ей хотелось сказать подруге: «Не окружай себя такими капризными существами – от них одни проблемы». – Да ничего в этом нет плохого, – хмыкнула Аня, – просто забот много. – А у тебя дома есть цветы? – Нету. – Почему? – Почему? – повторила Аня. – Потому, что я могу забыть их полить, и тогда цветочки засохнут. Знаешь, живое существо в доме – это ответственность, а мне и Женьки хватает. – Она коротко засмеялась. – Аня, скажи, пожалуйста, – Дима запнулся и сразу продолжил: – А что ты делаешь завтра вечером? – Завтра? – Ее сердечко забилось, как птичка в клетке, стремящаяся вот прямо сейчас вырваться наружу и полететь к дому с почтой на первом этаже. – Ничего. – Может, посидим где-нибудь, кофе выпьем? – Да, хорошо. С удовольствием… – Во сколько заканчивается твой рабочий день? – В пять. – И мой тоже в пять. А возле твоего магазина я буду где-то в половине шестого. – Хорошо, тогда я буду ждать тебя прямо у входа. – Отлично. Значит, до завтра? – До завтра… – Спокойной ночи. – Спокойной ночи. Аня положила трубку и тут же услышала из-за двери: – Я могу войти? – Входи. – Я все слышал. – Женя прислонился к дверному косяку и скрестил на груди руки. – Ну и что? – Значит, у вас завтра свиданка? – Женька приподнял бровь. – Да, у нас завтра свидание. – Ну, – мальчик пожал плечами, – смотри… – Хорошо, буду смотреть. – Если что – скажи мне. – Хорошо, скажу, мой защитник. – Аня улыбнулась и встала. – А ты не лыбься, я действительно твой защитник. До сих пор жалею, что не начистил рожу Игорю… – Ты был еще маленький. – Год назад я был маленький?! – Да, год назад ты был маленький, и не спорь со мной. – Хорошо… – Женя нахмурился. – Но теперь-то я уже большой? – Да, теперь ты большой, – засмеялась Аня. – Отлично. Тогда пусть этот урод не попадается мне на глаза. – Игорь когда-то обязательно попадется тебе на глаза, мы живем в одном городе, но, увидев его, ты пройдешь мимо. – Не пройду! – почти прорычал Женя. – Не превращайся в урода! – Аня сверкнула на брата глазами. – А ты не связывайся с уродами! – Я и не связываюсь! – Она схватила телефон. – Связываешься! – Ты о чем? – Аня нахмурилась. – О том, что ты об этом Дмитрии еще ничего не знаешь, а уже согласилась с ним встретиться. – А как я могу узнать его, если не встречусь? У него на лбу не написано, какой он, – буркнула Аня. – Дай пройти. – Ну, смотри! Пусть только попробует тебя обидеть, и я его убью! – петушился Женя. Аня посмотрела на брата и вдруг увидела в его глазах страдание и растерянность. – Женька, – она улыбнулась и погладила мальчика по плечу, – не волнуйся, все будет хорошо. – Посмотрим. – Он сдвинул брови. – Хорошо, посмотрим. А теперь дай мне пройти. Женя попятился в коридор. Аня вышла за ним и поставила телефон на тумбочку. – Кефир будешь? – спросила она. – Буду. Брат выпил кефир, пожелал ей спокойной ночи и пошел к себе. Аня долго не могла уснуть – нахлынули воспоминания… С каждым вздохом, все более тяжелым, она глубже и глубже погружалась в прошлое, в вопросы, оставленные без ответов. Да, теперь все хорошо, они с Женей находятся далеко от прежнего жилья, прежних улиц, домов, деревьев, но последнее время прошлое все чаще и чаще поднимается в ней, будто мертвенно-землистая пена давно не стиранного, очень грязного белья. Оно распространяет вокруг себя зловонный, выедающий мозг запах… Дышать становилось все труднее. Аня вскочила с дивана, подбежала к балкону, распахнула дверь, выскочила наружу и полной грудью вдохнула ночной воздух. Апрель выдался невероятно теплым. Вон там его дом… В окне нет света, наверно, Дима уже спит, но в ее душе горит оставленный им крошечный огонек… Вцепившись пальцами в перила и вдыхая воздух, напоенный далеким дождем, Аня постепенно успокоилась, закрыла глаза, и вдруг ей захотелось коснуться губами его щеки, там, где была впадинка. Она вернулась на диван, но еще долго не могла уснуть, мечтая о том, что будет завтра… Как хорошо ей будет… И вдруг… Вдруг она подумала о том, что «хорошо» существует только в ее голове, в ее мыслях, а на самом деле все будет плохо. Как всегда. Начнется хорошо, но потом обязательно будет плохо. Потому что иначе не бывает. «Хорошо» только немножко высунется, носик покажет и тут же спрячется. «Хорошо» – это как морковка перед глазами ослика. Он идет за ней, идет, но никогда ее не получит. Хоть и видит. Да, все снова полетит кувырком, так уже было в ее жизни. И не раз… Но… Вдруг не полетит? Нет, все это ее мечты, розовый миф, который никогда не станет реальностью. Никогда… Если она сама не приложит усилия. Девочка не такая, как все «Ну, на этот раз родители разведутся – после такого вместе не живут», – рассуждала восьмилетняя Аня, глядя на мир глазами далеко не восьмилетнего ребенка, выросшего в семье, которую никак нельзя назвать счастливой. Так было всегда, сколько Аня себя помнила. Сколько раз она засыпала с мыслью о том, какой прекрасной будет их жизнь, если однажды отец не придет, но еще чаще она мечтала убежать из дома, только бы не видеть яростной ненависти, сочащейся из существа под названием отец, и мрачного выражения в глазах матери. Это мрачное выражение было странным – оно всегда было присуще маме, даже когда та смеялась. Выражение это сообщалось дому, и без того неуютному и холодному, и Ане хотелось уйти подальше, на край света, потому что только на краю света хорошо и там все счастливы, и она бежала то к одной подружке, то к другой. Но как бы хорошо и уютно ни было ей у чужих, девочка возвращалась в свой дом, и ее тут же поглощала недетская горечь – буквально с порога, будто ею были пропитаны стены, полы, двери, мебель, посуда. Ее родители, с хмурым видом бродившие по дому, также источали горечь, но горечь мстительную, взрывную, скандальную, а не ту, что тихо накрывала Аню своим пологом, не пропускающим ничего светлого, доброго, теплого. Все, что девочка видела из окна своей комнаты, тоже было пропитано горечью – люди, птицы, собаки, деревья, двор, дома, свет в чужих окнах, палисадники у подъездов и даже солнышко, потому что Аня была здесь и покинуть этот непонятный ей, пропитанный необузданной каждодневной мстительностью мир она сможет нескоро. Но, в конце концов, все это постепенно учит ее распознавать не только белую и черную стороны жизни, но и не заметные для такой маленькой девочки оттенки. Способность эта в полную силу проявится еще нескоро, а пока Аня допивала чай и наслаждалась бутербродом с любимой колбасой, и от мыслей, что теперь они с мамой будут жить вдвоем, ее детской душе становилось удивительно хорошо и уютно. «Пусть наша кухня тоже будет уютной», – решила девочка. Она намылила тряпочку хозяйственным мылом и вымыла посуду, потом с помощью кальцинированной соды вычистила раковину. Протерла дверцы шкафчиков, ножки белых табуреток – особенно внизу, там, где они больше всего пачкались, ножки стола, дверь, холодильник и закончила уборку тем, что до блеска вымыла плинтусы. Аня вынесла мусор в мусоропровод, выстирала тряпочки, повесила их сушиться на балконе и вспомнила о замоченном белье. – Ой, что же это я… Она намылила и выстирала в холодной воде полотенце и ночную рубашку, так, что не осталось ни одного пятнышка крови, затем развесила вещи на балконе рядом с тряпочками и посмотрела на часы. Занятия в школе уже закончились. Едва дыша и ступая на цыпочках, Аня перенесла телефон в свою комнату, тихонько прикрыла дверь, чтобы та, не дай бог, не скрипнула, взяла школьный дневник и набрала номер одноклассницы. – Привет! – прохрипела Аня в трубку. – Привет, – ответила одноклассница. – Ты что, простыла? – Ага… Продиктуй, пожалуйста, что нам задали. Одноклассница продиктовала. Аня записала, поблагодарила девочку, закрыла дневник и понурилась – о драке между родителями скоро узнают в школе. Конечно, узнают – во-первых, Олька из их подъезда расскажет, она живет над ними, у нее все слышно (Ане тоже было слышно, когда Олькины родители дрались). А во-вторых, Олька увидит синяки на лице у мамы. И не только она увидит… В школе и учителя, и ученики знают о скандалах в ее семье, и Ане там трудно. Казалось бы, учительница должна относиться к такому ребенку более мягко, внимательно, но ничего подобного не было. А было строгое разделение на виды, как в биологии, – на детей из благополучных семей и из неблагополучных. И учителя делали все, чтобы изолировать первых от вторых, и сами сторонились паршивых, по их мнению, вторых, будто те были заразными. Может, оно и так, но Аня «заразной» не была – она не огрызалась, не ругалась, не воровала, училась прилежно, одевалась чисто, грязи под ногтями не было. Но, по мнению учительницы, водился за ней грешок: она все время старалась подружиться с детьми из хороших семей. Дружбы, естественно, не получалось: одета-обута Аня хуже, скована, говорит застенчиво-вопрошающе, взгляд жалкий, все время улыбается, в глаза лезет, походка корявая. В общем, идеальный объект для насмешек – именно объект, человека в ней «благополучные» дети не видели, и учителя поощряли их насмешки. Аня же по своей тогдашней наивности ничего плохого в словах одноклассников не замечала, а если и замечала, то старалась подавить поднимающееся в ее душе сомнение, лишь бы идти рядом с «лучшими», лишь бы они ее не прогнали. …Вот если бы в этот сложный, непонятный, наполненный страхами период жизни Аню взял за руки добрый друг и сказал, что она не должна так делать, что это плохо! Очень плохо. Так нет же – не было у Ани такого друга, и у тысяч подобных детей тоже не было и не будет. И тысячи детей, сами того не ведая, как слепые котята, на ощупь искали и будут искать дружбу, счастье, любовь. Но не найдут. Ошибаясь, разочаровываясь и плача, они снова и снова будут наступать на одни и те же грабли, а все потому, что в их глазах навеки поселились страх и стыд. И их взгляд спрашивает у каждого встречного: «Достоин ли я твоего внимания?» Спрашивает унизительно, заискивающе, болезненно. Один встречный отойдет в сторонку и больше никогда не заглянет в глаза, полные страха и стыда, – ни к чему это, своих проблем хватает. Другой использует чужую слабость в своих целях – а чего не покуражиться над слабым и жаждущим твоего внимания? Использует и выбросит, как ненужную вещь. А третий… О! Третий ставит несчастного к стенке и медленно линчует, внушая, что он сам во всем виноват. Вот этот третий и есть родитель – главный враг. Но каждому человеку как воздух, как противовес, нужен друг, да еще такой, чтобы рядом с ним чувствовать себя счастливым, значительным, чтобы доказывать себе же: вон какие люди со мной дружат! И Аня старается любой ценой подружиться с «первыми», благополучными. Вот эти ее старания решили использовать в дурных целях две девочки. – Неси наши портфели, – сказали они Ане на переменке. Аня сунула свой портфель под мышку и с готовностью протянула руки, но тут к ней подошел мальчик из шестого класса. – Эй! – Он остановился и с упреком посмотрел на Аню. – Ты у них что, прислуга? – И уставился на девчонок волком. Аня глазами захлопала и тут услышала сдавленный смешок, как будто кто-то в ладошку прыснул. Она повернула голову и увидела: из-за угла за ними наблюдают хихикающие одноклассницы. Аня сразу смекнула, что к чему, и тут же руки от портфелей отдернула: – Сами несите! – Ты чего? – выпучила глаза одна из «благополучных». – Аня, мы с тобой не будем дружить, – заявила ее подружка. – Ну и идите вы в …! – ответила Аня и побежала к лестнице, а вечером ей позвонила девочка из «неблагополучных» и рассказала: те девчонки поспорили на рубль, что Аня возьмет у них портфели. На этом ее попытки проникнуть в недоступный, но такой притягательный мир закончились, а вот желание, конечно, осталось. И страх со стыдом тоже – они просто так никуда не деваются. «Благополучным» ее строптивость не понравилась – не над кем больше насмехаться, и они всячески доставали Аню: то мелом сиденье разрисуют, то в туалете закроются и ее не пускают. В общем, непросто ей было, а неприятнее всего было испытывать стыд перед Русланом. Его семья, вернее он, дедушка и бабушка, недавно поселились в их доме на пятом этаже, а родители мальчика остались где-то на севере, они там работали. Руслан очень хороший и очень красивый – высокий, стройный, глаза голубые, и еще он старше Ани, ему уже десять. Он все знает о ней, ведь в их квартире слышно, если кто-то ходит по чердаку. А однажды его дедушка поднялся ночью на чердак, увидел Аню с мамой и пригласил их к себе. Ох, и натерпелась Аня стыда… С тех пор она избегала Руслана, а он, наоборот, начал с ней здороваться. Странный мальчик. Аня решила застелить постель, а одеяло мокрое. Ой, она же чашку уронила! Аня поставила чашку на пол, одеяло развесила на балконных перилах и вернулась в комнату. Села на стул и, глядя на раскладушку, снова незлым тихим словом вспомнила отца – это он в позапрошлом году без спросу отвез Анин диван в деревню к своей двоюродной сестре, она, видите ли, еще одну комнату к дому пристроила, и ей мебель нужна. – Как же я теперь буду без дивана? – удивилась Аня. – Ничего, новый купим, – пообещал отец. – Да и диван был никудышный, – добавила мама. Неправда – диван был старый, но удобный и крепкий… За стеной, в комнате мамы, скрипнул паркет. Аня вскочила на ноги и побежала в кухню чайник ставить – мама голодная, не завтракала, чаю захочет. Чиркая спичкой о коробок, девочка чувствовала себя взрослой и ответственной. Она заправила за уши волосы, выбившиеся из конского хвоста, и застыла в ожидании похвалы, но, увидев маму, даже рот открыла от удивления. Под глазами и на переносице, от виска до виска, у матери красовался длинный фиолетовый синяк. Губы вздулись – просто ужас. На скулах багровели ссадины. Такой Аня маму еще не видела… – Чего уставилась? – с трудом шевеля лиловыми губами, спросила мама странным, глухим голосом, как будто ее язык не шевелился. Аня заморгала и шагнула к холодильнику: – Сделать тебе бутерброды? Мама отрицательно мотнула головой: – Не надо… Отец не приходил? – Он мне не отец! – выкрикнула возмущенная до глубины души Аня. Над ней нависло неподвижное лицо мамы. – Ты что это, девка, несешь? Аня втянула голову в плечи и молча скосила на маму глаза. – Анька, я тебя спрашиваю! – Мама сорвала с крючка мокрое кухонное полотенце (девочка им посуду вытирала), размахнулась и так ударила дочь по лицу, что у той искры из глаз посыпались. Пытаясь увернуться, Аня ушибла плечо об угол холодильника, но не вскрикнула, а только зубы крепче сжала. – Чтобы я этого больше не слышала! Поняла? – Мама снова замахнулась на Аню полотенцем. – Он твой отец! Защищаясь, девочка вскинула руки и зажмурилась, но удара не последовало. Она медленно открыла глаза. Опираясь о стол, мама тяжело опускалась на табуретку. По ее покрытым ссадинами щекам текли слезы. Полотенце валялось на полу. От обиды Аня всхлипнула, и испуг в ее груди снова начал твердеть. Она открыла рот, чтобы набрать в легкие побольше воздуха, но мама стукнула кулаком по столу: – Не смей сопли распускать! Он твой отец, поняла?! Аня вздрогнула, но не смогла сдержать слова, давно уже просившиеся наружу: – Он мне не отец! Я его ненавижу! Чтоб он сдох! Мама подняла с пола полотенце и сильно избила Аню, но не из-за этого девочка запомнила именно эту ссору, а не сотни других, свидетелем которых она уже была и еще будет. Не из-за того, что она впервые искренне призналась в своей ненависти к отцу. И не из-за того, что мама ее побила – не первый раз, но уж очень сильно. А потому, что в тот день Аня впервые почувствовала, что в ее сердце нет жалости к матери. Жалость исчезла… Испарилась. А ее место тут же занял кусок льда, бесчувственный и колючий. Мама швырнула полотенце на пол и снова ушла в спальню. Аня вытерла слезы, высморкалась, посопела, глядя в окно, и потопала в свою комнатку. Села за коробку от телевизора, раскрыла дневник и снова засопела, но уже над домашним заданием. Выполнять домашнее задание она закончила в начале двенадцатого, потому что ей никак не давалась одна задачка по арифметике – Аня пробовала решить ее четырьмя способами, но результаты не сходились с ответом, данным в конце учебника. Уже и спина заболела, и глаза слипались, но девочка, пыхтя и злясь на задачу, продолжала производить вычисления, переводя килограммы в граммы, километры в миллиметры – нужно решить задачу во что бы то ни стало! Аня должна победить! Она ведь не какая-то там первоклашка, она уже третьеклассница! И задачка в конце концов поддалась. Записав в тетрадь решение, Аня завела будильник и уснула, не раздеваясь, поверх покрывала – одеяло еще не высохло. Она не слышала, как вернулся отец и как скрипела ее раскладушка, потому что спала крепко и проснулась на том же боку, на котором уснула. В коридоре стояли папины туфли, а из комнаты доносились приглушенные голоса. Несколько минут Аня, застыв, пялилась на отцовскую обувь – она не могла поверить, что мама впустила его в дом. Вдруг послышались глухой удар и мамин вопль: – Не трогай меня, мерзавец! Не трогай! Дверь в спальню распахнулась, и мама, спотыкаясь, вылетела в коридор. За ней выскочил отец. – Не трогай маму! – заорала Аня. – Не трогай! – И она накинулась на отца с недетской яростью. Но он, не обращая внимания на дочь, прижал жену к стене и стал лупить ее кулаками. Как боксерскую грушу. (Такая груша висела в школьном спортзале.) – Не трогай маму! – кричала Аня сквозь слезы. – Гадина! Сволочь! Ненавижу! – Аня, уйди! – истошно крикнула мама, получила удар в челюсть и вцепилась отцу в волосы… Глядя, как родители дерутся, Аня хотела одного – чтобы они оба сгинули. Ей плевать, даже если они поубивают друг друга – тогда она навсегда поселится у деда Ромы. Девочка взяла портфель, открыла входную дверь и вышла на площадку. Вслед ей неслось: «Помогите! Убивают!» Но Ане казалось, что эти звуки доносятся из зазеркалья, а не из ее квартиры. Впервые у девочки возникло странное ощущение, как будто это не ее дом. Ее дом – у дедушки. Там, где сгоревший хлев, корова Клякса и Рекс. А это – временное пристанище, как купе в поезде. Она едет в этом поезде и скоро выйдет. И тогда все будет иначе. В себя Аня пришла только за партой и испуганно вздрогнула – на нее смотрели десятки пар глаз. Рядом с озабоченным видом стояла учительница. – Аня, ты что, оглохла? Девочка обвела взглядом класс. – Нет… – Тогда отвечай на вопрос. – На какой вопрос? По классу пронесся смешок. – Тихо! – приказала учительница, и класс затих. – Ты выполнила домашнее задание? – Да, выполнила. – Аня открыла тетрадь. Она единственная в классе решила задачу, потому что догадалась перевести килограммы в граммы, а в условии это не было указано. После занятий Аня направилась в детский сад, расположенный рядом со школой, и просидела на лавочке до вечера. Домой она пришла, когда уже стемнело. – Сходи в булочную, купи белый батон, – сказала мама, пропустив Аню в коридор. Девочка окинула взглядом вешалку: ни отцовской куртки, ни пальто не было, обуви тоже, и тапочек нигде не видно. На крайнем справа крючке всегда висел его шарф, но теперь там пусто. – Отец ушел? – Девочка нахмурилась. – Да. – Насовсем? – Да. – Вы с ним разведетесь? Мама внимательно посмотрела на Аню и ответила после долгой паузы: – Да. Девочка протянула руку: – Давай деньги. Глава 3 Аня проснулась рано, в пять двадцать, накинула халат и тихонько пробралась в кухню. Дел у нее было много: искупаться, высушить волосы, сообразить, что надеть, приготовить завтрак, накормить Женьку, самой что-то перехватить и в половине девятого выйти из дома. Сердце гулко стучало в груди, не успокаиваясь ни на минуту. Пробегая мимо зеркала, Аня посмотрела на свое отражение и остановилась как вкопанная. Ее лицо словно светилось изнутри, в глазах горели огоньки, а губы как будто стали полнее и… Она коснулась груди и испуганно вздрогнула – даже слабое прикосновение оказалось довольно чувствительным. Ее снова будто током ударило, как вчера в парке… – С ума сошла, – шепнула девушка своему отражению и направилась в душ. Ее лихорадило – иначе не скажешь. Времени было достаточно, но Аня спешила и несколько раз уронила станок для бритья. Она ударилась локтем о стену и так натерла пятки пемзой, что было больно ступать даже по пушистому коврику. «Только бы не выронить фен», – подумала Аня и… уронила его, но тут же ловко поймала. Завила кончики волос, раз сто собрала их в конский хвост и распустила, а на сто первый в дверь ванной постучал Женя: – Анька, я в школу опоздаю! Она быстро стянула волосы резинкой и… хорошо получилось, ни один «петух» не торчал! Завязала пояс халата и открыла дверь. – Доброе утро. – Брат зевнул. – Чего ты так долго? – Доброе… Да не долго я… Он перестал зевать, и через пару секунд его взор стал осмысленным. – А! Я совсем забыл! У тебя же сегодня свидание с Дмитрием. Перышки чистишь? – спросил Женька с ехидством. – Дай мне выйти. – Аня насупилась, чтобы скрыть счастливую улыбку. – Плиз! – Женька уступил ей дорогу. – Я готов к приему пищи. – А то я не знаю, – дружелюбно хмыкнула Аня и пошла ставить чайник. Без десяти восемь Женька поцеловал ее в щеку, попросил, чтобы после работы она звонила ему каждый час и не сильно задерживалась. – Хорошо, я буду паинькой. – Смотри. – Брат нахмурился. – И не ходи с ним в незнакомые места. – Это в какие-такие места? – недоуменно спросила Аня. – Где нет людей. Она усмехнулась: – Слушаюсь, товарищ начальник. – А ты не смейся, знаешь, сколько сейчас развелось маньяков? – Знаю. – Аня распахнула входную дверь. – Иди… Женька вышел на площадку и вдруг обернулся: – А в чем ты пойдешь? – Еще не решила. – Не сильно наряжайся. – Не поняла… – Тебе лучше всего в джинсах, – серьезно сказал брат и, поправив рюкзак на плече, побежал вниз по лестнице. Аня закрыла дверь и улыбнулась. Надо же, заботится… Какой он взрослый и в то же время маленький… Женька прав: надо идти в джинсах, а вот ночью, лежа без сна, Аня видела себя на высоченных каблуках и в облегающем платье, которое она купила зимой с большой скидкой. Оно очень хорошо на ней сидело – сжимало там, где нужно, а в груди и бедрах было свободно, благодаря чему ее довольно костлявая фигура выглядела вполне женственно. Ладно, это платье она наденет в другой раз, а сегодня отдаст предпочтение джинсам и белой блузке. И кулончику с молодой бирюзой на черном шнурке. Интересно, в чем будет Дима и как он отреагирует на ее наряд? Реакция Игоря на их первое свидание была довольно странной. Когда они расставались, он напомнил Ане, что она явилась в джинсах и в обуви без каблуков, а значит, отнеслась к нему без должного уважения… М-да… Едва Аня вошла в бухгалтерию, как все ее сотрудницы – а их в небольшой комнате было пятеро, – прекратили разговоры, а грудастая Элеонора Кузьминична, главный бухгалтер, застыла в дверях своего кабинета, привалившись плечом к косяку. – Доброе утро, – бросила Аня и направилась к своему столу. – Доброе утро, – вразнобой, глухими голосами ответили коллеги, глядя на нее вопросительно. Девушка поставила сумку на подоконник, села, вынула из ящика стола две амбарные книги, калькулятор, бланки накладных и уже собиралась продолжить вчерашнюю работу, но тут тишину нарушила Элеонора Кузьминична: – Анна, ты здорова? В голосе главного бухгалтера звучала не забота, а ехидство пополам с любопытством, которым страдали все присутствующие, ну, и Аня, конечно, но вот сплетен она не разносила, и ее сотрудниц это раздражало – выпендривается, блин! Если бы не особое отношение к ней хозяйки магазина Лидии Львовны (Анина мама когда-то здесь работала главным бухгалтером. Лидия Львовна в то время была не хозяйкой, а всего лишь директором магазина, а Кузьминична – обычным бухгалтером), Аня давно бы со свистом вылетела с работы: Элеонора Кузьминична с радостью увольняла неугодных. На Аньку Кузьминична взъелась вот почему. Однажды она попросила знакомую женщину-юриста и ее сестру-психиатра помочь Ане. Знакомая помогла, за деньги, и очень хорошие (Аня уверена, что Кузьминичне за посредничество тогда тоже перепало), но главбухша решила, что теперь Аня обязана ей по гроб жизни и должна все время угождать. То попросит ее сбегать в банк – за квартиру заплатить, то в мастерскую за туфлями, а когда поручила забрать внучку из музыкальной школы и на работу притащить, Аня ответила отказом. Ну и все, на этом хорошее отношение Кузьминичны закончилось. Так уж получилось (и довольно удачно для Лидии Львовны), что в середине девяностых директриса выкупила магазин, вернее, предложила сотрудникам деньги за приватизационные ваучеры. Сумма была очень маленькой, но обнищавшим и живущим впроголодь гражданам ваучеры, сулящие в очень туманном будущем очень туманные прибыли, нужны были как на бане гудок, и они охотно взяли деньги, на которые семья из трех человек в условиях галопирующей инфляции могла прожить максимум месяц. Ваучер Инны Лидия Львовна тоже выкупила – у Ани, потому как Инны уже на свете не было. Но это было потом, а пока Львовна, еще не собственница трехэтажного здания, занялась ремонтом, а ее дочка в это время мотнулась в Италию и заключила с несколькими фабриками договоры на поставку одежды, обуви и аксессуаров. К новому году магазин открылся под старым названием – «Люкс», но слегка измененным то ли на итальянский, то ли на французский манер – «De-Lux». Внутри все было новое, за исключением Элеоноры Кузьминичны, вернувшейся в свой старый кабинет, и Лидии Львовны, занявшей небольшую каморку на первом этаже – раньше она сидела рядом с бухгалтерией, на третьем, в большущем кабинете, но теперь времена изменились и каждый квадратный метр торговой площади ценился на вес золота. Место было «натоптанное» – центр города, и изголодавшийся клиент пошел косяком, как рыба на нерест. Не потому, что вещи в магазине были хорошие, а цены для внезапно разбогатевшей очень узкой прослойки общества низкие. (Наоборот: за такие деньги в Италии можно было купить то же самое, но качеством повыше.) А потому, что там был евроремонт и сверкающая витрина, как в той же Европе, и сверкала она не чем-нибудь, а брендовыми марками: «Дольче и Габбана», «Версаче», «Армани». Правда, сверкали только имена, а вещи были сделаны на безымянных фабриках, то бишь подделаны. Покупатель, конечно, этого не знал. Но деньжата в кармане некоторых зашевелились, и немалые, в Европу пока не очень пускали, а так хочется сразить наповал подругу, соседку, сотрудницу, черта, дьявола… В общем, деньги должны работать. И пока мужья, ведя шальной бизнес, подставляли свои шальные головы, их жены, вытирая греческими норковыми шубами харьковский тротуар, шастали по «De-Lux», по всем трем этажам, соперничая в количестве выложенных перед кассой денег и иногда даже матерясь и толкаясь из-за какой-нибудь вещицы, оставшейся в одном экземпляре. Бывало, на крик высыпала вся бухгалтерия и с наслаждением наблюдала за тем, как жена хозяина сети продуктовых киосков вырывает патлы дочке владельца сети бензозаправок. Лидия Львовна всегда решала вопрос волшебным образом: разводила одуревших баб в разные стороны и кому-нибудь из них обещала привезти еще одну точно такую же кофточку. На этом инцидент считался исчерпанным. Клиентки благоговели перед Лидией Львовной, хотя рядом с «De-Lux» как грибы после дождя росли такие же магазины. Их хозяева поливали друг друга помоями: «Мой «Армани» настоящий, а Лидкин ваще в пригороде шьют». Брехня! В городе вообще не было настоящего «Армани». А вот цеха в пригороде тоже росли как грибы после дождя, и первый из них принадлежал Лидке – какая, простите, умная торговка будет все время таскать шмотки из Италии и заказывать там же одну-единственную кофточку для «бензиновой» дочки? Обувь и аксессуары – другое дело, а что касается остального… Нет уж, простите. И наводнили город «Шанель» и «Гальяни», сшитые из китайской ткани, приобретенной на складе за углом. Все у Львовны шло отлично, потому как она все делала по уму и вовремя: вовремя раздавала взятки, вовремя платила «крышевикам». А также она выполнила главное условие успешного бизнеса: бухгалтер должен быть свой в доску. Желательно родственник. Таким бухгалтером и была Элеонора Кузьминична – с ней Львовна проработала при «совке» двадцать лет и выдала свою дочку замуж за ее сына. Но в соучредители главбухшу не взяла. Кузьминична, сто процентов, затаила на сватью злобу, но сидела тихо, потому как ее сынок жил как у Христа за пазухой – не клятый, не мятый, имел диплом юриста и особо не перетруждался; сыт, одет с иголочки, улицы города «рассекал» на «лексусе» – что еще мамуле надо? Сама же Элеонора на тот момент пребывала в одиночестве – ее муж уже давно ушел к продавщице того же «Люкса» (та, естественно, быстренько уволилась от греха подальше), и теперь личная жизнь девчонок, находившихся у нее в подчинении, не давала главбухше покоя. Да и не только девчонок, а всех женщин города и планеты. Но особое любопытство у нее вызывали разведенки, мол, не одна я такая… К счастью, обороты фирмы росли, и доход Кузьминичны, естественно, тоже. И она вдруг стала изображать из себя светскую даму. На львицу Элеонора, впрочем, не тянула, да и времени на тусовки у нее не было, а вся ее «светскость» заключалась в золотых побрякушках (коими главная бухгалтерша была увешана, как новогодняя елка), а также в высокомерном взгляде на подчиненных и прочих граждан, стоящих, как она считала, ниже ее на социальной лестнице, и в болтовне о том, кто из известных в городе людей чем владеет, что купил, что продал, с кем спит, кому любовница родила ребенка, кто чем болеет. Поначалу Аня была в шоке от всего этого, слушала и думала: ну зачем ей это? Но после того, как Кузьминична помогла ей, думать так перестала. Лидия Львовна тоже удивлялась метаморфозам со сватьей и тому, где та брала весь этот информационный мусор, но слушала ее болтовню, как и все, с удовольствием. К тому же известные и нужные дамы, жены и любовницы больших людей, одевались в их магазине, а близость к элите, как известно, поднимает самооценку. Ну, и связи растут… И эти связи иногда спасают жизнь. В прямом смысле. И однажды они спасли Аньку… Девочка не такая, как все После развода родителей Анютка испытала невероятное облегчение – более счастливого дня в ее жизни еще не было. Дедушка Рома тут же купил ей раскладной диван-«книжку», письменный стол, лампу, коврик и гардину. Гардину они вместе выбирали на базаре. – Аннушка, ты ищи не то, что подешевле, а то, что нравится, – шепнул дед на ухо девочке после того, как та спросила цену и тут же испуганно на него посмотрела. – Гардины по десять лет на окнах висят, а то и дольше. – Дедуля, но это же дорого. – Аня с виноватым видом уставилась на дедушку снизу вверх, а затем перевела взгляд на продавщицу. – А сколько метров тебе надо? – спросила та. – А какая ширина у ваших гардин? – деловито поинтересовалась Аня. – У этой – метр шестьдесят. – Продавщица положила руку на рулон, больше всего понравившийся Ане. – Мне в длину надо два метра двадцать сантиметров, а в ширину… – Девочка приложила палец к губам, – в ширину… Деда, нам много надо, – разочарованно добавила она, – четыре метра шестьдесят сантиметров, не меньше, чтобы в густую сборку получилось и красиво было… Чтоб батарею закрыть… – Ишь, все понимает. – Продавщица мотнула головой. – А сколько ей лет? – Восемь. – Восемь? А на вид все десять. – Да, она у нас уже взрослая, – с гордостью, но и с легкой досадой ответил Роман Андреевич. – Дайте эту. – И он ткнул пальцем в рулон, понравившийся Ане. Инна подшила гардину и помогла ее повесить, и Роман Андреевич еще долго сидел в комнате внучки, вертя головой и любуясь созданным им уютом. Уют у девочек Роман Андреевич Щербак мог бы создать уже давно, но ему не хотелось этого делать. Из-за зятя. А если честно, то и из-за дочки – Инна совсем голову потеряла с этим подонком, и Роман Андреевич давно решил для себя, что не будет вмешиваться в их отношения. Во-первых, это бессмысленно, сам же потом во всем будешь виноват, а во-вторых… Муж и жена – одна сатана, сами разберутся, а уж насколько «сатанинская» семья у зятя, одному Богу известно. Короче говоря, Роман Андреевич решил, что его дело – овощи-фрукты привозить да Аню на лето к себе забирать. В остальное время дочь и внучка приезжали к нему каждую субботу и оставались на ночь, и Колька прошлым летом тоже вдруг зачастил. Почему – потом стало известно. Колька Сергиенко вырос без родителей – отец сильно пил и не дотянул до тридцати лет, мать с детства была болезненной и покинула этот мир в тридцать шесть, оставив Николая на свою сестру, Нинку. Та быстренько продала дом, хотя покойница и просила ее сохранить для Кольки все до последней салфеточки, и забрала племянника к себе. Он окончил школу, отслужил в армии, пошел работать в милицию и записался в очередь на кооперативную квартиру, о чем и доложил тетке. «Молодец», – сказала она. Ее муж, дядя Федор, ободряюще похлопал Кольку по плечу, и все принялись ждать. Ждали недолго, всего два года, а когда пришло время вносить первый пай, тетка с мужем вдруг заартачились, мол, денег нет, мы на тебя все истратили, мы тебя одевали-обували-кормили, так что извини… Николай не извинил – посадил тетке фингал под глазом, а ее мужу сломал нос и два ребра. Тетка милицию, естественно, вызывать не стала, а Николай после этого случая забыл дорогу к единственной кровной родственнице. Но не только этот конфликт будоражил их село, ведь в селе вражда между близкими родственниками более заметна, чем в городе, да и все там более заметно… То дети родительский дом никак не поделят, то деверь не по-родственному посмотрит на невестку, то подарок сватов молодоженам окажется меньше, чем ожидали. В общем, все это, да и многое другое, иногда настолько мелочное и ничтожное, что о нем и говорить не стоит, становится фундаментом для многолетней вражды, сеющей такие зерна, от которых волосы встают дыбом. Такое впечатление, что люди наслаждаются этой враждой и подогревают ее с одной лишь целью – она делает более яркой и интересной тихую на первый взгляд сельскую жизнь. Но вражда цвела пышным цветом не только между родственниками – между Щербаками и Сергиенками она тоже давно имела место. То затихая, то буйствуя, она то втягивала в свой грязный водоворот, то отпускала двух маленьких девочек, беленькую Аню и темненькую Галю. Одна слышит: «Не ходи к Гале!», другая: «Не води к нам Аню!» Выйдут девчонки за калитки с куклами, постоят, посмотрят друг на дружку и… начинают вместе играть, пока взрослые их не растащат. Особенно усердствовала старшая сестра Гали, Шурка. Ох и оторва… Ей всего тринадцать было, когда ее с сорокалетними мужиками видели – правда, ей тогда все шестнадцать можно было дать. В общем, растащат родичи девчоночек и дальше сеют смуту, основанную на давней трагедии. Трагедия эта уходила корнями в прошлое, которое Щербаки хорошо помнили. Сергиенки тоже ничего не забыли, но делали вид, будто ничегошеньки не помнят и не знают. Как разрубить этот узел и нужно ли это делать? Наверное, нужно, но винить Сергиенок в том, что они смалодушничали в тот страшный год, наверное, нельзя – виновник трагедии давно умер и теперь слишком много предположений толпилось мрачным облаком, нет-нет да и окутывавшим обе семьи. Селяне намекали, мол, надо бы сесть за стол и обсудить все по-человечески, чтобы не витала больше ненависть между Щербаками и Сергиенками, не забирала силы и здоровье, не омрачала жизнь. Но никто этого не сделал. Кто-то надеялся и ждал, что за давностью лет все сгинет, выветрится из памяти, кто-то находил в этом интригу, смысл жизни и возможность быть в центре внимания сельских сплетников. Увы, трагедию из памяти не сотрешь, просить прощения за своего предка Сергиенки не хотели, и история эта магическим, непостижимым образом коверкала судьбы всех причастных и непричастных к ней, начиная с проклятого тридцать восьмого года, когда один из Сергиенок, Павел, на допросе по делу об антисоветской деятельности одного из Щербаков, Ильи, подтвердил, что, мол, арестованный действительно высказывался против советской власти. Не только Сергиенко дал такие показания, был еще один, он потом с немцами ушел, а Щербака, который против советской власти, может, никогда и не высказывался, расстреляли. Павел Сергиенко воевал на Второй мировой, вернулся и вскоре умер от ран, но вражда между семьями осталась: взрослые шарахались друг от друга, как от чумы, а маленьким Щербакам категорически запрещали дружить с маленькими Сергиенками. Почему – не объясняли, но дети, конечно, дружили, и взрослые тут были абсолютно бессильны. Внук расстрелянного Ильи, Рома, служил в армии вместе с Федькой, внуком Павла, а когда оба вернулись, Федька начал приударять за Валюшкой, а у Ромы с ней крепкая любовь еще до армии была. Валя не привечала Федьку, гнала его, и кончилось все дракой между парнями, обычной, ничем вроде бы не примечательной, но вражда между семьями вспыхнула с новой силой. Щербаки опять заговорили о Сергиенках-всех-поголовно-предателях, а Сергиенки – о Щербаках-всех-до-одного-сволочах. Несостоявшийся жених горевал недолго и начал ухлестывать за Нинкой, девкой статной и очень красивой, но завистливой. Осенью они сыграли свадьбу, а уже весной начали строить дом у реки. Все вроде бы хорошо, живи да радуйся, но ненависть к Валюшке ни у Федора, ни у Нинки – с чего, спрашивается? – не ослабела, а, наоборот, усилилась, и ее тщательно подогревало все село. Подогревало со всех сторон и тридцать восьмой год не один раз вспоминало. И вот, сразу после смерти Степана, Валюшкиного отца, запойного пьяницы (он на лесопилке работал, и его там бревнами раздавило), Сергиенки, привычно следуя принципу «лучшая защита – нападение», пустили нехорошую сплетню. Кто знает, может, и была в ней доля правды? Как бы там ни было, сказанное Нинкой соседке на ухо быстренько вырвалось из хат на улицы, в огороды, переметнулось через реку и уже из заречного села вернулось обратно вместе с родной сестрой Степана, убежденной, что она обладает неопровержимыми фактами. – Получается, ты всех обманула. – Золовка с упреком смотрит на Валину маму и разводит в стороны натруженные руки с почерневшими пальцами. – Я обманула? – недоумевает Валина мама. – А то нет? Ох, бедный мой братик. – Родственница тяжело вздыхает и косится на Валю – та тут же тесто для пирогов замешивает. – Сказала «а», говори и «б», – Валина мама хмурится, – ты же за этим пришла. Золовка ненадолго, где-то на полминуты задумывается и выдает: – Люди говорят, что Валька твоя не от Степана, царство ему небесное. – Она размашисто крестится. Валя со скалкой в руке прирастает к полу, а ее мама грозно сдвигает темные брови. – Не от Степана? – Некоторое время она молчит, глядя перед собой, а потом продолжает: – Вот что, дорогуша, я тебе скажу – либо не слушай Сергиенок, либо забывай дорогу к моей калитке. – Сергиенок? – Лицо золовки покрывается малиновыми пятнами. – А при чем тут они? Все об этом говорят. И… если посмотреть на Валю… – Куда посмотреть? – Мама прищуривается, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. – На нее. – Золовка тычет пальцем в Валентину. – И что? – А то, что Валька твоя, – гостья уже не косится на Валю, а смотрит на нее смело, с вызовом, – от жида! – Золовка быстро захлопывает рот и будто раздувается изнутри, как жаба, пуча глаза. – Откуда у нее такие волосы, а? Черные да кучерявые. Валя готова вцепиться родственнице в седые патлы, но мама жестом останавливает ее, спокойно убирает из-под носа гостьи тарелку с котлетами, картофельным пюре и подливкой и так же спокойно ставит ее на другой край стола. Поглаживая ладонью клеенку в яблочках и клубничках, женщина тихо произносит, почти шипит: – Пошла вон отсюда, и чтоб я тебя больше не видела! Золовку эту они, конечно, еще не раз видели. Видели и тех, кто сплетню в мир выплюнул, – семью Сергиенко, но жить-то надо… Говорят, что в селах люди добрее, чем в городе. Может, оно и так, но село – это большая семья, а семьи бывают разные. Однако даже самая никудышная, исполненная ненависти, насилия и унижения, напичканная упреками, подозрениями и тайнами, примет чужака с улыбкой и распростертыми объятиями. Уходя, он унесет в сердце тепло и трепетное умиление, не подозревая о том, что перед ним разыгрывали спектакль, потому как сельский житель – великий актер и отличается завидным терпением. И таким его сделало село. Иначе сойдешь с ума или убежишь к черту на кулички. Да и как не сойти с ума, если видишь своего врага каждый день, и не раз, будь то ненавистная кума-сплетница, бывший муж-изменник или сварливая теща? Как сохранить рассудок, если каждый день видишь виновных в смерти своей жены и ничего не можешь сделать? Ни-че-го, хотя и знаешь, что это они своими языками загнали ее в гроб, медленно, упиваясь долгой агонией ни в чем не повинного человека. Потому и клубятся в чистеньких хатах, окруженных вишневыми садами, грибными лесами и зарослями малинника, молчаливость до зубовного скрежета и терпимость. И наружу эмоции выпускают в двух случаях: на свадьбах и на похоронах. Вот уж где можно напиться и набить врагу морду! А если надраться до чертиков, то и ножиком недруга пырнуть, чтобы уже наверняка с ним не встречаться: ты в тюряге, а он на том свете зябликом чирикает… Пока Рома и Валя встречались, Рома, парень крепкий, жилистый и смелый, по-своему, по-мужски, поговорил с некоторыми особо языкатыми насчет Валиного происхождения, и языки эти спрятались туда, куда он им посоветовал. Но это не означало, что сплетники замолчали навсегда – молчат только покойники. В конце лета Рома и Валя решили пожениться. Свадьба была скромной: Валюшина мама, родители Ромы, баба Рая и свидетели. Расписались в райцентре, в загсе, посидели в кафе и тем же вечером укатили на Азовское море. – Не буду я кормить сволочей, обзывающих мою доченьку жидовской мордой, – ответила Валина мама на хлесткое, брошенное на улице, через плечо замечание золовки, что, мол, нехорошо без свадьбы, без застолья, это, понимаешь ли, неуважение к родственникам и соседям, и вдогонку добавила: – Вам бы у жидов воспитанию поучиться! Фраза эта озадачила селян – выдала себя Валина мама или просто так ляпнула? Просто так ничего не бывает, решили самые неугомонные, и, пока Рома и Валя нежились на горячем песке, селяне вычислили, кто конкретно является настоящим отцом Вали, – еврей, директор школы, ведь Валина мама работала в районной школе учительницей начальных классов. Рома и Валя вернулись с моря и сразу же занялись важным делом: пристроили к домику Валиной мамы две комнаты, большую кухню и ванную с туалетом, соорудили Рексу Первому, удивительно доброму и уже старенькому ретриверу, новую будку и спокойно зажили в ожидании первенца. Инночка родилась маленькой, худенькой – ну чистый цыпленок, только вместо клювика носик торчит. Вот этот носик, да еще тоненькие кривые ножки с выпирающими коленками и утвердили в селянах веру, что дед Степан отбыл на небо рогоносцем. С возрастом ножки выровнялись, на носике появилась симпатичная горбинка, как у Степана, но сельскую легенду это, конечно, не поколебало, потому как с годами волосики у девочки из светленьких стали темненькими, да еще закучерявились. Инночка пошла в школу и с первого дня подружилась с мальчиком, который жил на улице за кладбищем. Сашка был белобрысеньким, худеньким, застенчивым, с добрым веснушчатым лицом и с рождения болел ДЦП. Он ходил без посторонней помощи, но загребал землю ступнями, немного тряс головой, говорил медленно, а когда писал, то указательным пальцем левой руки подталкивал кончик ручки или карандаша, которые держал в правой. Дружили Инночка и Саша крепко, везде ходили вместе – он встречал ее у ворот, и они шли в школу. После школы возвращались домой к Инне или к Сашке, обедали, делали уроки, потом гуляли. Инночка стригла Сашу – у нее хорошо это получалось. Если всем классом ехали в город на экскурсию, то и там Инна и ее друг были вместе. Стали постарше – вдвоем в город мотались: то пролески продавать, то груши-яблоки, то малину. (Сашка уже меньше ногами землю загребал.) Продадут – и в кино, зоопарк, на аттракционы. Родные Сашки в Инночке души не чаяли, да и сельские дети над ним не издевались – боже упаси, старшие тут же задницу надерут. В селе, в отличие от города, к Сашке относились с состраданием, он был кем-то вроде местного юродивого, а в городе его могли толкнуть, бросить вслед «какого черта шастаешь тут, калека?!». Но вот над Инной селяне потешались: – С твоим носом тебе только с Сашкой и жить. Инна, конечно, расстраивалась из-за носа, плакала, в зеркало смотрела с отвращением, пока Сашка не положил одной фразой конец ее страданиям. – Ты самая красивая девчонка в мире, – сказал он, и душа Инны успокоилась, а на Сашку она с того дня смотрела другими глазами. Эти глаза говорили, что лучше его на свете нет. Жизнь потекла дальше, но не очень счастливо – с Валей начало что-то происходить: прежде улыбчивая, веселая, она вдруг стала ворчливой, недовольной, даже на Рекса орала. Все ей было не по душе – и ходил Рома не так, и сидел не так, и ел некрасиво, и одеться не умел. А однажды собрали гостей на Валин день рождения, и Рома нечаянно рюмку перевернул. Она ударилась о тарелку, и мало того, что разбилась, так еще и залила вином новую скатерть. Как же Валя на него кричала: и «безрукий», и «дурак», и «от тебя все напасти». Селянам неловко стало, начали утешать Валю, мол, черт с ней, со скатертью, цена ей три копейки и рюмке полкопейки, перестань… Но она не перестала. Закончилось тем, что люди разошлись по домам. Как только за последним гостем закрылась дверь, Валя накинулась на Рому с новой силой – он такой-сякой и она его видеть не может. Инна слушала и не понимала – почему это мама папу видеть не может? Он добрый, внимательный, всегда в хорошем настроении. Раньше всех встает, Рекса покормит, корову подоит, завтрак приготовит, маму разбудит, на работу проводит – она в сельсовете секретарем работала, – Инну в школу отправит, бутерброды в портфель сунет. С работы бежит домой, обед готовит, в огороде управляется, помогает дочке уроки делать. – Мама, зачем ты так говоришь?! – воскликнула однажды обескураженная Инночка. – Все это неправда! И получила от матери пощечину: – Заткнись, дура! Рома схватил дочь под мышки, выставил на веранду и дверь плотно закрыл. О чем родители говорили, Инна не знала, но отец вышел из дома бледный. – Папа, папочка, – кинулась к нему Инна, обняла, – я тебя очень люблю! Ты самый лучший! – Я тоже тебя люблю, моя хорошая, – а сам болезненно морщится и пальцы к виску прижимает. В голове у него шумело, и сквозь этот шум Рома все еще слышал голос жены: «Да что ты можешь? Вон Федор уже машину купил, Нинка в золоте ходит, а ты? Ты не мужик, а тряпка! Ох, и где была моя голова?» Об этих словах никто никогда не узнает, ни родители, ни баба Рая, тетка Ромы. Да и зачем об этом еще кому-то знать? Что это может изменить? Ничего. Он любит жену, любит дочку, и если Валя сама не захочет с ним развестись, он так и будет жить, потому что больше ему ничего не нужно, только бы жена и дочка были рядом. Почему так – Рома не понимал. Он понимал только, что все прощает жене, абсолютно все. И любит ее. Любит всю, с головы до пяток. Любит ее запах, походку, жесты, смех. Любит морщинки в уголках глаз и первые седые волоски на правом виске. Любит передний кривой зубик. А вот гнев и злость он не замечает, как не замечает зимнюю стужу – стужа просто должна быть… Как придет, так и уйдет. И еще… Еще он винит себя в том, что Валя изменяет ему с Федором. «В семье нет главного виноватого, – говорил ему отец, – между мужем и женой не только кусок хлеба пополам делится, а и вина». Иногда, конечно, накатывало отчаянье, но Рома душил его в зародыше – ведь это дорога в никуда. Валя разводиться с Романом не собиралась. Вот если бы Федор снова к ней посватался, тогда другое дело, а так они только встречались – посидят в машине где-нибудь в укромном месте, любовью позанимаются, и он к своей Нинке бежит. Селяне, сволочи, уже обо всем пронюхали, и от хаты к хате поползли пикантные подробности, мол, Валька с Федькой голые на берегу речки лежали или в лесу под деревом, но Роман делал вид, будто ничего не происходит, и с женой об этом не говорил. Однако слухи как вирусы: говори – не говори, они все равно в душу заползут, все в ней разъедят и перевернут вверх тормашками. Вот так же произошло и с Инночкой, и она старалась всегда находиться рядом с папой, потому что мама заимела привычку бросаться на него по любому поводу, а он глаза опустит и молчит. Увидев, что отец возвращается с работы, Инна опрометью выскакивала во двор, но все это не очень помогало – Роман еще порог не переступил, а Валентина уже скандалит. Сколько бы это могло продолжаться, неизвестно, но однажды вернулась Валя из райцентра сама не своя, в слезах. Муж к ней: – Что такое? Она всхлипнула и разрыдалась. – Валечка, что случилось? Да говори же! – Это все Нинка, тварь поганая! – сдавленно кричит Валя и кулаками машет. – Зашла я в продовольственный, там масло сливочное как раз выбросили. Очередь заняла, стою. И тут подходит эта сука и… – Она всхлипывает и закрывает рот рукой. – Что? – Роман сдвигает брови и сам вот-вот заплачет – не может он видеть слезы жены. Так всегда было – стоило ей заплакать, и его буквально парализовало, а сердце разрывалось на части от любви и жалости. – Что-что! Подошла и стала за мной. И надо же, чтобы масло на мне закончилось! – Валентина скрипнула зубами. – Взяла я последний кусок, расплатилась, иду к дверям… А она как подскочит и мне в лицо… – Валя умолкает, ее губы дрожат. – Что? Что в лицо?! – Рома сжимает кулаки. – «Чтоб тебя рак съел», кричит! Будь она проклята! Чтоб ее саму рак съел! – Вот скотина! – Рома скрипит зубами – он-то не знает, что супруга сказала не все: вместе с Нинкой в магазине был Федор, и он за Валю не заступился, вот это и обидело ее больше всего. – Не бери в голову. – Рома гладит жену по плечу. Так или иначе, но Валя продолжала встречаться с любовником, а зимой простудилась и попала в больницу с воспалением легких. Рентген показал, что в легких затемнение. Сделали пункцию, а там – раковые клетки. Назначили химиотерапию. Рома во время процедур держал жену за руку. Валентина пошла на поправку, и ее будто подменили: стала добрая, тихая, на работе больше не задерживалась, из дома внезапно не исчезала (мол, к соседке на пару минут, а самой час нету). Казалось, коварная болезнь отступила. Но на то она и коварная – не дожив двух недель до тридцати четырех лет, Валя умерла: подоила корову, вышла из хлева, ойкнула, ведро уронила, упала лицом в молочную лужицу, и лужица эта окрасилась кровью, вытекающей из ее рта. Смерть была мгновенной. Из Сергиенок на похоронах никого не было. И вдруг на сороковой день Валиной смерти полыхнул Нинкин дом, а Сергиенки в это время на берегу моря отдыхали. Пожарные приехали, когда сельчане уже сами огонь потушили. Одни говорили, что это Роман отомстил за смерть жены, другие утверждали, что не за смерть, а за любовь с Федькой. Шептались, что это кара Божья за то, что оговорили невиновного в тридцать восьмом, но экспертиза показала, что во всем была виновата Нинкина жадность: она не захотела выключать загруженный до отказа морозильник – да и кто ж выключит? Проводку замкнуло, и пыхнуло. В итоге килограмм мяса стоил Сергиенкам, ну, не как килограмм золота, но уж точно как килограмм серебра. Однако им не привыкать: за два года до пожара Нинка потащила Федора за двести километров, чтобы недорого купить картошку для рассады. «Жигули» загрузили так, чтобы проданными излишками вернуть расходы на дорогу. Лихачил Федя на дороге или нет – неизвестно, но пошел дождь, перегруженная машина не вписалась в крутой поворот, заскользила и легла на бок. Нинка отделалась легким испугом – шишкой на голове и потерянной сережкой с бриллиантом: крошечным, но все же бриллиантом, предметом зависти сельских баб. Федор повредил себе шею и долго ходил в корсете. Машину кое-как отремонтировали, и с той поры не было ни дня, чтобы Федька не попрекнул Нинку тем, что килограмм картошки (а они ее домой все-таки доставили, мешки оказались прочными, и ни одна картофелина не потерялась) стоил им не девять копеек, как на базаре в райцентре, а двадцать шесть рублей семьдесят одну копейку. Федор – мужик дотошный, все подсчитал. Дом отремонтировали, а по селу еще долго ходили слухи о том, что Сергиенки вопреки заключению экспертов в замыкание не верят, а думают, что это поджог. Мол, это все Щербак натворил. Глава 4 Аня оторвалась от накладной и подняла глаза на Кузьминичну, все еще торчавшую в дверях своего кабинета. – Что такое? – Девушка обвела комнату удивленным взглядом. Женщины зашевелились, заерзали, зашелестели бумагами. – У тебя нет жара? – Кузьминична приподняла бровь. – Нет. – А почему щеки красные? Ты в зеркало посмотри. Аня вынула из ящика зеркальце. Да… Щеки действительно красные. Даже, можно сказать, бордовые… Она коснулась лба тыльной стороной ладони, сосчитала до трех, опустила руку. – Температура нормальная, – сказала Аня безразличным тоном и вернулась к накладной, но работа в голову не лезла, а лезло совсем другое. – Ну, нет так нет… – процедила сквозь зубы Кузьминична и с грохотом захлопнула за собой дверь кабинета. Диме тоже не работалось. Накануне вечером он забежал в булочную, купил половинку «украинского» хлеба и помчался домой. Он долго не мог успокоиться, к ужину не притронулся и под удивленным взглядом мамы уткнулся в толстенный телефонный справочник. Конечно, первой его мыслью было позвонить однокласснику – наверняка у него есть номер телефона соседей сверху, но… Но Дима все же решил не звонить – можно и по адресу найти. И нашел. Как? Он просто начал с первой страницы, с буквы «А», и рядом с каждой фамилией его глаза быстро выхватывали улицу, номер дома и телефон. Он тут же звонил и просил к телефону Аню. На букве «Н» Дима хотел сдаться, ему уже надоело слушать, что «Аня тут не живет» или «вам нужна Анна Тимофеевна?», но он упрямо продолжал поиски и, в который раз отказавшись от маминого предложения выпить йогурта, набрал номер квартиры какого-то Попова. И услышал голос Жени, а потом… Потом голос Ани, так понравившийся ему, низкий, переливчатый, душевный. После разговора ему захотелось, чтобы Аня была рядом. Это желание было таким сильным, что утром, проходя мимо ее дома, Дима замедлил шаг. Вот бы подождать Аню и проводить до метро. Или до магазина, в котором она работает, если она пойдет пешком. Дима потоптался на углу до десяти минут девятого и ушел с тяжелым сердцем. В его груди неожиданно образовалась пустота, но он не мог пропустить совещание. Как же дотянуть до вечера? Как?! Ничего, он будет работать. Каждую минуту, каждую секунду будет занят, и время пролетит незаметно. Еще никогда время не ползло так медленно, и еще никогда Диме не было так тяжело настроиться на рабочий лад. Даже в стрессовых ситуациях – после смерти деда, отца, бабушки, Дима лечился работой. Перед первым свиданием, а их в его жизни было немало, он трудился с утроенной силой. После расставания с девушками работа помогала ему буквально за несколько дней вымыть из сердца неприятный осадок, и вскоре Дима был готов к новым знакомствам, но сейчас… Сейчас с ним происходило нечто непонятное, незнакомое, и как с этим справляться, он не знал. После совещания, на котором заведующий лабораторией все время бросал на Диму настороженно-вопросительные взгляды, он спустился на первый этаж, в лабораторию. Вдыхая воздух, насыщенный запахом морской воды, хранившейся в больших открытых резервуарах, вмурованных в пол, Дима мерил шагами дорожки, обозначенные разноцветными линиями – все в соответствии с европейскими нормами, – и время от времени посматривал то на свои часы, стрелки которых, похоже, вообще не двигались, то на большой электронный циферблат на стене, который, как ему казалось, просто издевался над ним, замерев на одних и тех же цифрах. Он едва дожил до обеда. В столовой кусок не лез в горло, и Дима отодвинул от себя поднос с почти нетронутой едой и направился к кофеварке. Потягивая кофе, он кому-то что-то ответил, и, видимо, невпопад, но удивление на лице собеседника его не смутило, и он замолчал, глядя в окно, за которым солнце уже катилось к западу, а это означало: скоро он увидит Аню. После обеда Диму вызвал заведующий – в мансарду, к орхидеям, – и поинтересовался, что с ним происходит. В ответ Дима промямлил что-то невнятное, вроде «Я обдумываю оптимальное соотношение между силой инерции воды и плотностью мембран…». Ну, не мог же он сказать: «Анатолий Иванович, я все время думаю об одной девушке». Заведующий усмехнулся как-то странно – так усмехался папа Димы перед тем, как сказать: «Сынок, я все понимаю». – Ну-ну, обдумывай. Может, сегодня ты уйдешь домой пораньше? Дома и стены помогают… думать. Но Дима не ушел пораньше – к концу дня он все-таки заставил себя сделать кое-какую техническую, рутинную работу. На обратном пути ему казалось, что автобус ползет со скоростью черепахи, а Надя бросает в него острые взгляды-стрелы, похожие на уколы. Едва автобус повернул к консерватории, слева к которой лепился «De-Lux», как Дима тут же увидел Аню и все остальное: автобус, Надя, голоса, среди которых выделялся высокий спотыкающийся тембр Анатолия Ивановича – он и в автобусе умудрялся устроить научную дискуссию, – враз исчезло. Медленно протискиваясь к двери, Дима не сводил глаз с фигурки в джинсах и белой блузке и нечаянно толкнул Надю. – Ты здесь выходишь? – спросила она. – Да, – сказал Дима и удивился тому, как хрипло прозвучал его голос. – И я. – Надя вцепилась в поручень. Дима ничего не сказал. Надя была его бывшей… не пассией, не любовницей, а так… Это случилось на корпоративе, прямо на столе в лаборатории. Потом несколько раз он был у нее дома. На этом их исключительно сексуальные отношения прекратились. Для Димы. А вот для Нади, видимо, нет. Она вела себя так, будто имела на Диму какие-то права. Она ничего не говорила прямо, но постоянно предлагала ему то кофе выпить, то в кино сходить, то в бассейне поплавать… Автобус остановился. Двери открылись. Дима бросил коллегам через плечо: «До свиданья», вышел из автобуса, подал руку Наде. Попрощался с ней и убежал. Аня провожала глазами каждый автобус, тормозящий возле консерватории, но Диму не видела. Она посмотрела на часы – двадцать семь минут шестого. Он, конечно, придет, еще три минуты. Целых три минуты… Аня подняла глаза… Дима шел к ней и улыбался. Господи, какая у него улыбка! Он остановился. Ее ноги приросли к асфальту, она не могла дышать, но это был не испуг – это было счастье. Счастье видеть его и понимать, что сейчас она услышит его голос. Они будут идти рядом, потом сидеть друг возле друга. Несколько часов. – Привет! Давно ждешь? – Нет, что ты… – Лицо Ани предательски вспыхнуло, и из-за этого она была готова провалиться сквозь асфальт. – Как дела? – спросил Дима. И она прочла в его глазах то, что чувствовала сама: «Я так рад тебя видеть, я так соскучился по тебе…», и ее лицо перестало пылать… – Хорошо. – Одной рукой Аня еще крепче сжала ремень сумки, висящей на плече, а другую сунула в карман джинсов, ее любимых, с высокой талией. Они ей идут – в них ее бедра кажутся не такими узкими. – Я знаю одно местечко напротив библиотеки Короленко, там очень уютно, – сказал Дима. – Тогда… тогда пошли? – Пошли. – Он взял портфель в другую руку, и тут перед ними выросла Надя. – О! Приятная встреча. – Она криво усмехнулась и окинула Аню оценивающим взглядом. – Слушай, Дима, – сказала Надя таким тоном, как будто они только что прервали разговор, – я забыла сказать, что до пятницы мы с тобой должны получить командировочные и выкупить бронь на самолет. Дима сузил глаза, втянул носом воздух и затоптался на месте, как конь, которого остановили на бегу. – Да, я знаю. – Я завтра поеду в центральную бухгалтерию, а ты? – Нет, я завтра туда не поеду. – Дима шагнул в сторону. – Извини, мы спешим. – А ты нас не познакомишь? – Надя вскинула красиво изогнутую бровь и покосилась на Аню. Дима бросил на сотрудницу взгляд, полный упрека, но она даже глазом не моргнула и расплылась в улыбке. – Аня, познакомься, пожалуйста, это моя коллега Надя, – сухо сказал он, злобно косясь на бывшую. – Очень приятно. – Надя кивнула. «А ты та еще стерва», – подумала Аня и вложила в ответную улыбку всю слащавость, на которую была способна. «А ты не такая уж серая мышка, какой кажешься с первого взгляда», – сверлила Надя глазами свою соперницу. – До свиданья, – сказал ей Дима и увлек Аню к пешеходному переходу. В кафе было шумно, но их это не испугало – всю дорогу они ничего не видели, мало говорили и оба хотели одного – сесть в укромном уголке и смотреть друг другу в глаза… Четыре часа пролетели как одно мгновение. – Неужели уже начало десятого? – Аня с недоверием взглянула на стрелки часов. – Хм… Да, действительно. – Она испуганно вздрогнула. – Я не позвонила Женьке! – Девушка вынула из сумки телефон. – Девять пропущенных звонков, а я ничего не слышала… – Аня почувствовала себя виноватой и нажала кнопку вызова. Брат ответил мгновенно: – Я уже не знаю, куда бежать! Ты где? – Я… в кафе напротив библиотеки Короленко. – А почему ты не звонила? Я же просил! Почему ты не отвечала на мои звонки?! – Женечка, прости, я не слышала, – лепетала Аня, – тут музыка, шумно… – Ладно… Хорошо, что позвонила, – серьезным тоном сказал Женя. – Когда дома будешь? – Скоро. – Знаю я твое «скоро»! Надеюсь, он тебя проводит? – Конечно. – Ладно, давай, я жду… Аня положила телефон в сумку, и у нее на душе заскребли кошки – она совсем забыла о Женьке! Такое с ней впервые! – Что, выговор получила? – Дима улыбнулся, но его улыбка показалась Ане грустной и растерянной. – Ага. – Еще посидим? – Нет, – ее улыбка была виноватой, – мне надо идти. – Тогда пошли… Аня встала, повернулась лицом к двери и почувствовала на затылке его горячее дыхание. Она обернулась и встретила его взгляд. Дима нежно взял ее за локоть. Она вздрогнула, и горячая волна скатилась от затылка к бедрам. В животе вдруг запорхали бабочки. Аня порывисто вздохнула. Дима отпустил ее руку, но она еще долго чувствовала его прикосновение – кожа буквально горела в том месте, где только что были его пальцы… На улице, пройдя несколько метров, они остановились. Не сговариваясь. Он молча изучал ее лицо. Она молча изучала его лицо. Они не видели прохожих, не замечали автомобилей – жизнь вечернего города набирала силу, но для них она не существовала. Легким касанием пальцев Дима провел по ее скулам, подбородку, шее, как будто хотел узнать, из чего она сделана. С каждой секундой ему было все труднее смотреть на Аню, и он, медленно опуская веки, приблизился к ее губам. Девочка не такая, как все Инна тяжело переживала смерть мамы, и ее горе усугублялось чувством вины – отца она любила больше. Вот если бы она так же сильно любила маму, может, та и не умерла бы? Чем дальше, тем чувство вины все крепче опутывало сердце девочки. А однажды Саша взял ее за руку и спросил: – Инночка, ну скажи, что с тобой происходит? Она сказала, заплакала, а он… Он обнял ее и поцеловал. В губы. Его губы пахли борщом. Саша сказал, что у нее очень доброе сердце, что тетя Валя все видит, он точно это знает, и не обижается на нее. Да, Саша был особенным мальчиком, из-за болезни. Она не озлобила его, как многих, даже наоборот, в нем было много сострадания и жалости к людям, животным, птицам. Даже к муравьям – он всегда осторожно обходил муравьиные дорожки. И на мир он смотрел не так, как большинство людей, а гораздо глубже. Он с детства понимал, что в жизни важно, а что – сущие пустяки. Частенько Инне казалось, что его душа лет на тридцать старше тела, и девочка светилась от переполнявшего ее счастья, что такой замечательный парень дружит с ней! А его семья, уходящая корнями в добропорядочные немецкую и украинскую семьи, любила Сашку больше сестрички, родившейся здоровенькой и крепенькой, но она на это не обижалась. – Никогда не молчи, всегда говори, что у тебя на душе. – Сашка улыбнулся и прижался лбом ко лбу Инны. Его горячее дыхание обожгло ее лицо. – Инночка, я всегда буду с тобой, я… я люблю тебя. В первое мгновение Инна испугалась, отпрянула и замерла, но давно влюбленное сердечко подсказало ей, что пора признаться, и она прошептала: – Я тоже… тебя… люблю. Вот так Сашка помог ей справиться с потерей мамы, и оба были уверены, что никогда друг друга не потеряют. Но пророчество о том, что Инночке жить только с Сашкой, не сбылось. Они планировали учиться дальше. К девятому классу Саша не только улучшил успеваемость, но и стал говорить довольно внятно, меньше тряс головой, при письме ручку уже не подталкивал. Видя это, родители решили на летних каникулах отвезти его в санаторий в Карпаты – там его обещали хорошенько подлечить. Вернулся Саша совсем другим, не тщедушным мальчишкой, а почти мужчиной. Инночка даже похорошела от счастья, но вдруг в селе появился слух, что родители Саши подали заявление на выезд из страны. Сельчане затаили дыхание: неужели евреев просмотрели? Оказалось, не евреев, а немцев: мама Саши была стопроцентной немкой; ее родители ненавидели Гитлера и убежали в СССР еще в конце тридцатых годов прошлого века. Бабушка Саши всю свою короткую жизнь проработала поваром в заводской столовой и перед Второй мировой войной была обвинена НКВД в заговоре, целью которого было отравить рабочих завода. Бабушку расстреляли, а ее муж, горный инженер, недолго думая сбежал с дочкой, Сашиной мамой, в Луцк, устроился на работу бухгалтером в овощной магазин, женился на украинке и взял ее фамилию. После войны они переехали в Харьков, где Сашин отец продолжал работать по специальности в институте проектирования шахт. Жили они в селе, неприметно, и он потихоньку искал родных. И нашел их в Западной Германии. Расставались Саша и Инна тяжело, плакали и до последней секунды держали друг друга за руки. Летало между ними, ничего и никого вокруг не замечающими, «…пиши… мы обязательно встретимся… я буду скучать…». Микроавтобус тронулся, Сашка высунулся из окна и крикнул: – Инна, не забывай меня! Мы скоро увидимся! В клубах пыли и выхлопного газа девочка побежала за автобусом. – Инночка! Инна! Я люблю тебя! Эти слова опалили ее душу. В них звучало самое страшное – горечь неминуемого расставания. Инна остановилась на мгновение, а затем снова побежала. – Саша! Саша! Я люблю тебя! Саша! Не уезжай! Саша! Но он уехал, и она осталась на дороге одна. Селяне еще долго вспоминали это расставание. Кто-то смеялся, про себя злорадствуя и завидуя: не побоялись на виду у всех признаться друг другу в любви, а ведь совсем еще дети! По сколько же им лет? Да по шестнадцать – вот стыд-то! А кто-то тихо вытирал слезы, понимая: в эти мгновения два юных сердца разорвались и начали кровоточить, и ничем хорошим это не закончится. Ничем… До первого Сашиного письма Инночка ходила как чумная и ожила, встрепенулась, только когда увидела в почтовом ящике, к которому бегала по сто раз на день, конверт, облепленный иностранными марками. «…Инночка, здесь все чужое. Учим с родителями немецкий язык, скоро должны получить жилье, а пока ютимся в бараке… Я скучаю по тебе и очень хочу, чтобы ты приехала, но мои родители пока не могут никого пригласить. Как только это станет возможным, я сразу же тебя вызову… Целую, обнимаю, люблю. Навсегда твой Саша». Инна читала письмо сквозь слезы от начала до конца. Прочтет, прижмет к груди, будто Сашку обнимет, и снова читает, улыбаясь и медленно шевеля губами. Поплачет. Вытрет щеки ладонями и сядет ответ писать. Письма приходили довольно часто, чуть ли не раз в неделю, и она сотни раз зачитывала их отцу, а он изо всех сил изображал радость, понимая, что дети вряд ли еще увидятся. Со временем письма от Саши стали приходить все реже, а потом ручеек и вовсе иссяк, и в Инне что-то изменилось. Это произошло так быстро, что Рома испугался – от его прежней, счастливой и веселой дочурки мало что осталось: плечики опустились, голова поникла, взгляд потух. В когда-то резвых движениях появилась странная, старушечья медлительность, голос из звонкого, живого превратился в какой-то механический, будто не человек говорит, а робот, словно неживая она… Бывало, сядет Инночка во дворе на скамейку и сидит неподвижно, будто к чему-то внутри себя прислушивается. Рома подойдет, рядом пристроится, скажет: «Инночка, ну что ты, моя хорошая? У тебя все впереди, ты еще встретишь настоящую любовь». Хочет взять дочку за руку, а она ладонь пугливо отдернет, голову опустит и молчит… Так прошло больше года, и вот на свадьбе у соседа Колька Сергиенко начал обхаживать Инночку. Девок было много, а он на нее глаз положил. Инночка его отшила, но Николай оказался невероятно упрямым: стал приезжать в село каждую субботу, чего раньше в помине не было, и останавливался у кого угодно, но только не у родной тетки. Ее он из жизни вычеркнул. Приедет и сидит с парнями на скамейке напротив дома Щербаков. – Андреич, – шептали соседки, – может, пора помириться? – Хватит изображать из себя Монтекки и Капулетти, – хмыкали особо продвинутые. Но Рома ничего не изображал, потому что Инна в сторону Николая не смотрела, школу окончила с отличием и поступила в экономический институт. – Поселишься у бабы Раи, – сказал ей Роман Андреевич, вертя в руках извещение из вуза. – Зачем? – удивилась Инночка. – Я в общежитии буду жить. – Нет, дочка. – Рома отрицательно мотнул головой. – Ты будешь жить у бабы Раи. Ей помощь нужна, она уже старенькая. Тетку отца Инна как свою бабушку не воспринимала. Даже двоюродную. Видела ее редко, а когда встречалась с ней – боялась, потому что баба Рая отличалась строгостью. Для Раисы не существовало ласковых слов, объятий, поцелуев, наверное, поэтому она вышла замуж за Петра Ильича, начальника цеха завода самоходных шасси, такого же неулыбчивого и сухого вдовца, потерявшего жену и дочку после взрыва газового баллона на даче. Дачу Петр Ильич скоро восстановил и так же скоро женился на Рае, работавшей в цеху контролером, и забрал ее, тридцатишестилетнюю, из заводского общежития в трехкомнатную квартиру в центре города. Ему тогда было почти пятьдесят. Дети у них так и не родились, и Рая всю себя отдавала работе и мужу, с которым нянчилась, как с ребенком. Умер он во сне, сразу же после того, как отпраздновал свое восьмидесятилетие, Инна тогда была совсем крохой. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=43683757&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 213.00 руб.