Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Когда смерть становится жизнь. Будни врача-трансплантолога

Когда смерть становится жизнь. Будни врача-трансплантолога
Когда смерть становится жизнь. Будни врача-трансплантолога Джошуа Мезрич Медицина без границ. Книги о тех, кто спасает жизни Джошуа Мезрич проливает свет на одно из самых важных, удивительных и внушающих благоговение достижений современной медицины: пересадку органов от человека к человеку. В этой глубоко личной и необыкновенно трогательной книге он освещает удивительную сферу трансплантологии, позволяющей чудесам случаться ежедневно, а также рассказывает о невероятных врачах, донорах и пациентах, которые стоят в центре этого практически невообразимого мира. Автор приглашает нас в операционную и демонстрирует удивительный процесс трансплантации органов: изысканный, но динамичный танец, требующий четкого распределения времени, впечатляющих навыков и иногда творческой импровизации. Большинство врачей борются со смертью, но трансплантологи получают от смерти выгоду. Мезрич говорит о том, как он благодарен за привилегию быть частью невероятного обмена между живыми и мертвыми. Джошуа Мезрич Когда смерть становится жизнью. Будни врача-трансплантолога Joshua D. Mezrich, M.D. WHEN DEATH BECOMES LIFE: Notes from a Transplant Surgeon © 2019 by Joshua D. Mezrich В оформлении использованы фотографии © John Maniaci © Банников К. В., перевод на русский язык, 2019 © ООО «Издательство «Эксмо», 2019 * * * ДЖОШУА МЕЗРИЧ – хирург-трансплантолог с опытом работы более 20 лет, Также заведует иммунологической лабораторией в Висконсинском университете (США), «Я верю в пожертвование органов живыми донорами и считаю этих людей героями. Я отношусь к ним так же, как относился бы к человеку, который вбежал в горящее здание, чтобы спасти кого-то из своих близких. Моя задача – помочь им вбежать в это здание как можно более безопасно. Однако полностью избежать риска невозможно». «В книге врача Джошуа Мезрича тесно сплетены мысли и чувства хирурга с историческими фактами развития мировой трансплантологии, Эта жизненная история позволит читателям лучше понять и осознать путь становления хирурга-трансплантолога».     Сергей Готье, академик РАН, директор «НМИЦ ТИО им. ак. В.И. Шумакова» Минздрава России, главный специалист-трансплантолог Минздрава России «Джошуа Мезрич не только в занимательной форме изложил историю мировой трансплантологии, сложнейшей медицинской отрасли, но и осветил труднейшие этические проблемы и героизм доноров, реципиентов и самих хирургов. Каждый сумеет разглядеть за невероятными событиями удивительные характеры людей, полных решимости осуществить задуманное ради здоровья всего человечества».     Михаил Тардов, доктор медицинских наук, ведущий научный сотрудник НИКИО «Книга, безусловно, будет интересна как медицинским работникам, так и людям, не имеющим к этой сфере никакого отношения. Она позволяет не только узнать историю и современное состояние трансплантологии, но и переосмыслить свое личное отношение к донорству органов».     Алексей Решетун, судебно-медицинский эксперт Бюро СМЭ Москвы, автор книги «Вскрытие покажет. Записки увлеченного судмедэксперта» и блога mossudmed.livejournal.com * * * Трансплантология – это наступившее будущее. На протяжении сотен лет ученые, писатели-фантасты и просто фантазеры представляли себе, что когда-то станет возможным пересаживать органы и ткани от одного человека другому. Иногда такие представления были связаны с получением суперчеловека, обладающим сверхспособностями, чаще же речь шла о лечении, спасении жизни человека. Нельзя было представить, что во второй половине XX века трансплантология начнет стремительно развиваться, и самые смелые мечты фантастов станут обыденной явью. Книга Джошуа Мезрича открывает читателю дверь в удивительный мир пересадки органов. Личные переживания автора, этапы его становления как специалиста-трансплантолога чередуются с историческими событиями, предшествующими становлению трансплантологии как науки. Особенно импонирует деликатное и уважительное отношение автора к донорам и их родственникам, дающим свое согласие на изъятие органов умершего человека для спасения многих других людей. Тяжелая и ответственная работа трансплантолога компенсируется спасенными жизнями тех, для кого пересадка органа – единственный шанс на спасение. Книга, безусловно, будет интересна как медицинским работникам, так и людям, не имеющим к медицине никакого отношения. Она позволяет не только узнать историю и современное состояние трансплантологии, но и переосмыслить свое личное отношение к донорству органов.     Алексей Решетун, судебно-медицинский эксперт Бюро СМЭ Москвы, автор книги «Вскрытие покажет: Записки увлеченного судмедэксперта» и блога mossudmed.livejournal.com От автора Эта книга не является ни мемуарами, ни полной историей трансплантологии. Для написания мемуаров я недостаточно стар, а несколько великолепных и полных книг об истории трансплантологии уже существует. В этой работе я не ставил цели поведать хронологию своего становления как хирурга. Скорее я хотел на примере своего опыта и опыта своих пациентов раскрыть историю современных пионеров, сделавших пересадку органов реальностью. Знаменательные события, позволившие человечеству успешно пересаживать органы между двумя генетически не связанными людьми, произошли относительно недавно. В начале 1950-х годов трансплантация считалась научной фантастикой. К концу 1960-х годов было проведено множество операций по пересадке органов, большая часть которых закончилась полным провалом. Настоящий успех трансплантация органов получила в 1983 году, когда был одобрен циклоспорин[1 - Лекарственное средство, мощный иммунодепрессант.]. Все эти достижения стали заслугой относительно небольшого числа поистине невероятных людей. Трансплантология – это невероятный дар для доноров, реципиентов и тех, кому повезло распоряжаться органами. Мое обучение началось с Медицинского колледжа Корнеллского университета в Нью-Йорке, где я провел четыре года. После этого я прошел хирургическую интернатуру и первый год резидентуры в университете Чикагской больницы и клиники, три года занимался исследованиями в области трансплантологии в Массачусетской больнице общего профиля, потом вернулся в Чикаго ради трех лет хирургической резидентуры и, наконец, переехал в Мэдисон, штат Висконсин, где прошел двухлетнюю подготовку по трансплантологии. С того момента я так и живу в Мэдисоне, занимаюсь пересадкой органов и заведую научной лабораторией, где ведется работа по изучению иммунной системы. Рассказывая о своем опыте в области трансплантации органов, приводя истории своих пациентов и показывая, каким образом эта дисциплина затронула множество людей, я надеюсь донести, каким невероятным даром является трансплантология для доноров, реципиентов[2 - Человек, получающий орган от донора.] и тех, кому повезло распоряжаться органами. На примере поражений и побед пионеров трансплантологии я хочу показать истинную храбрость этих героических людей. Вся информация, приведенная в книге, исторически достоверна, однако подробности о некоторых пациентах незначительно изменены, чтобы защитить их конфиденциальность. Знаменательные события в трансплантологии 1902 – Каррель говорит о сосудистом анастомозе[3 - Естественное соединение двух полых органов (например, сосудов, протоков).]. 1912 – Каррель получает Нобелевскую премию. 1945 – Колф успешно применяет гемодиализ[4 - Метод внепочечного очищения крови при острой и хронической почечной недостаточности.] на пациенте. 1953 – Медавар заявляет о приобретенной иммунологической толерантности. Гиббон осуществляет первую успешную операцию с использованием аппарата искусственного кровообращения. 1954 – Мюррей проводит пересадку почки между однояйцевыми близнецами. 1962 – Мюррей осуществляет первую пересадку органа от умершего донора. 1963 – Старзл делает первую неудачную пересадку печени. 1967 – Старзл проводит первую успешную пересадку печени. Барнард делает первую пересадку сердца. 1968 – Журнал Американской медицинской ассоциации публикует статью о смерти мозга. 1981 – Смерть мозга признается легальной смертью в США. 1983 – Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов одобряет циклоспорин для пересадки органов. Часть I Вне тела Я глубоко уважаю прошлое. Если вы не знаете, откуда пришли, вы не знаете и того, куда идете. Я уважаю прошлое, но живу настоящим. Я здесь, и я делаю все возможное, чтобы целиком сосредоточиться на месте, где нахожусь. Затем я двигаюсь в новое место.     Майя Энджелоу Мы не создаем историю. Мы созданы историей.     Мартин Лютер Кинг-младший 1 Идеальный орган Хоть я и летал на самолете множество раз, я никогда не был свидетелем разбушевавшейся грозы, находясь на высоте трех тысяч метров. Маленький «Кинг Эйр»[5 - Beechcraft King Air, легкий турбовинтовой самолет.], рассчитанный на шесть пассажиров, неконтролируемо раскачивался. Каждые несколько секунд он оказывался в свободном падении, а затем резко взмывал вверх. Оба пилота в кабине нажимали на рычаги, пытаясь отключить сигналы тревоги, раздававшиеся каждый раз, когда нас неистово бросало из стороны в сторону. Нервировало и то, что ассистент врача Майк, сотни раз летавший на маленьких самолетах, непрерывно кричал: «Мы погибнем! Погибнем!» Учитывая, что Майк был очень опытным членом нашей команды, я догадывался, что этот полет проходит плохо. Когда пилоты оглянулись, чтобы посмотреть на источник криков и ругани, я заметил в их глазах страх. Я смотрел на высотомер и видел, что самолет то падает на триста метров, то снова поднимается. Небо за иллюминатором рассекали горизонтальные молнии. Дождь лил не переставая, и мне казалось, что я слышу удары града по лобовому стеклу. Шел третий месяц моего обучения трансплантологии в Висконсинском университете. Я выбрал трансплантологию не для того, чтобы среди ночи летать сквозь грозу над полями центрального Висконсина. Я вырос в Нью-Джерси, черт возьми, провел большую часть жизни на Северо-Востоке и ничего не знал о Среднем Западе. Я отправился в Мэдисон, потому что это одно из лучших мест для занятий трансплантологией. Я учился делать пересадки почек, печени и поджелудочной железы, а также ухаживать за сложными пациентами, которые сначала ожидали донорских органов, а затем восстанавливались после операции. Уникальная особенность трансплантологии заключается в получении органов от доноров. Часть органов, особенно почки, пересаживают от живых доноров, большинство же органов поступает от только что умерших людей. Вместо того чтобы перевозить доноров, подключенных к аппарату искусственной вентиляции легких, с умершим мозгом, но бьющимся сердцем, мы направляем нашу команду на место, благодарим родственников за их дар и проводим операцию по извлечению нужных ораганов, которые затем перевозим к ожидающим пациентам для трансплантации. Часть органов, особенно почки, пересаживают от живых доноров, но большинство поступает от только что умерших людей. В тот день мне позвонили в 17:00 и велели прибыть в Организацию трансплантационной координации (ОТК) к 21:00, а в 21:30 уже вылететь на место. Получасовой перелет из Мэдисона в Ла-Кросс прошел спокойно, и к 22:30 мы прибыли в донорскую больницу. Донором был молодой человек (еще мальчик), погибший в результате мотоциклетной аварии. Эта деталь запомнилась легко, поскольку Висконсин, будучи родиной Harley (и штатом, где пренебрегают ношением шлема), является неиссякаемым источником доноров, погибших подобным образом. Зимой часты аварии на снегоходах – любимом виде транспорта для вечерней поездки в бар. Такая увеселительная поездка может обернуться крайне опасным мероприятием, если учитывать мощность снегохода. Обследовав донора и подтвердив его личность и группу крови, мы занялись бумажной работой, оформили свидетельство о смерти и направились на встречу с его семьей. Эта часть работы до сих пор является для меня самой сложной и одновременно самой важной. Каким бы усталым я ни был, общение с семьей донора неизменно напоминает мне, насколько удивителен процесс пожертвования органов. Эти люди переживают худшие моменты своей жизни, поскольку большинство доноров умирают еще очень молодыми и умирают неожиданно. Часто у родственников отсутствует даже возможность попрощаться. И, возможно, единственный положительный момент, за который близкие могут уцепиться, заключается в том, что благодаря своему бесценному дару их любимый человек спасет жизни других людей и будет продолжать жить внутри них. Дар жизни становится наследством, и это хоть как-то может ослабить чудовищную боль потери, которую им приходится выносить. В отделении трансплантологии висит фотография матери, чья дочь-подросток погибла в результате автомобильной аварии. Эта девушка спасла как минимум семь жизней. Через несколько лет ее мать встретилась с реципиентом сердца дочери на пикнике, который мы спонсировали. Мы сделали фотографию, на которой она стетоскопом слушает сердце дочери, бьющееся в груди спасенного ею мужчины. Общение с семьей донора напоминает мне, насколько удивителен процесс пожертвования органов. Семья в Ла-Кроссе, с которой мы встретились в ту ночь, ничем не отличалась от других. Они спросили, как и когда они могут связаться с реципиентами. Мы заверили, что данный процесс значительно упрощается при согласии обеих сторон. Когда на все вопросы были получены ответы, родные навсегда попрощались со своим близким человеком. Как только донора перенесли на операционный стол и подготовили, мы переоделись в хирургическую форму и застелили все стерильным бельем. К этому моменту эмоции, которые мы испытали во время встречи с семьей донора, отошли на задний план. Перед нами стояла задача извлечь все органы, пригодные для пересадки, таким образом, чтобы они могли подарить жизнь их новому обладателю. Наша команда, прибывшая за органами брюшной полости, была не единственной в операционной. Там также присутствовали команды, специализировавшиеся на извлечении сердца и легких. Мы стояли бок о бок, разделенные диафрагмой пациента. Они сосредоточились на груди, а мы – на животе. Я взял скальпель и сделал длинный разрез от ямки на шее до лобковой кости. Когда я рассек ткани и вошел в брюшную полость, специалисты по извлечению сердца взяли пилу и принялись вскрывать грудную клетку. Я быстро схватил длинный гнущийся стальной ретрактор[6 - Хирургический инструмент, применяющийся для разведения краев кожи, мышцы или других тканей для обеспечения необходимого доступа к оперируемому органу.] и поставил его перед печенью на случай, если они будут неосторожны с пилой и случайно повредят прекрасный орган. В нашем отделении висит фотография матери, чья дочь-подросток погибла в результате автомобильной аварии. Эта девушка спасла как минимум семь жизней. Между командами, извлекающими сердце и органы брюшной полости, всегда существует естественная вражда. Мы все понимаем важность невероятного подарка, преподнесенного донором, и мы отвечаем за эти органы. В то же время команду, извлекающую органы, всегда винят во всех осложнениях, которые возникают во время последующих трансплантаций. «Почему печеночная вена такая короткая?» «Почему полая вена под сердцем такая маленькая?» Мы стараемся привезти органы в наилучшем состоянии. Естественно, каждый защищает свою территорию. Я веду операцию пошагово. Шаг первый – вскрыть живот. Шаг второй – сдвинуть восходящую ободочную и двенадцатиперстную кишку, обнажая аорту и полую вену. Шаг третий – перетянуть аорту, чтобы подготовиться к катетеризации[7 - Введение в артерию пластиковой трубки, позволяющей вывести кровь.]. В ту ночь мы прошли эти шаги, а также отделили печень от диафрагмы и забрюшинного пространства. Мы рассекли ворота печени и обнаружили печеночную артерию и желчный проток. Затем разрезали желчный проток, позволяя золотистой желчи вытечь в брюшную полость, выделили воротную вену[8 - Венозный ствол, который собирает кровь от всех непарных органов брюшной полости в печень.], сдвинули селезенку и обнажили поджелудочную железу. Ближе к концу мы отделили ренальные вены и артерии, ведущие к почкам. К тому моменту команда хирургов, извлекавших сердце, уже сняла хирургические костюмы и стояла у нас за спиной. Наша часть операции требовала гораздо больше усилий, и они снова и снова спрашивали нас, когда мы закончим. Их оправдывает тот факт, что наши коллеги, хирурги-трансплантологи, находящиеся часто за сотни километров, обычно в это время уже везут реципиентов в операционную и начинают вскрывать им грудные клетки, готовясь извлечь больные сердца и легкие. Наконец мы закончили и поместили в аорту канюлю[9 - Трубка, предназначенная для введения в полости человеческого организма.]. Кардиологическая команда закрепила на аорте зажим и начала вводить кардиоплегический раствор, останавливающий биение сердца. После этого они перерезали полую вену прямо перед ее входом в сердце, и кровь начала заполнять грудную полость (мы постарались защитить как можно больший участок полой вены. Им она не нужна для трансплантации, зато нужна нам). Затем мы поместили вторую канюлю в воротную вену и влили туда «раствор Висконсинского университета» – удивительный раствор, произведенный в нашем университете, который сохраняет органы и делает все эти манипуляции возможными. Протекая через приспособления для откачивания, кровь стала прозрачной. Затем мы высыпали несколько ведер льда в брюшную полость. Наши руки болели и коченели от холода, пока мы удерживали канюли на месте. Хорошо, что через пару минут боль исчезла (как и любые другие ощущения в руках). Органы были вырезаны, промыты и уложены в специальные термосумки. Затем мы все разделились. В тот вечер я позвонил доктору д’Алессандро и сказал, что мы нашли идеальную печень. Конечно же, в это время он спокойно спал в своей постели. Доктор позвонил в больницу Мэдисона и отдал распоряжение везти реципиента в операционную и начинать извлекать его родную печень. Мы взяли такси в аэропорт. Часы на тот момент показывали около 01:45. Мы все были измождены, но одновременно испытывали то чувство удовлетворения, которое всегда наступает после успешной операции. К тому же у нас в холодильнике лежало четыре органа, предназначенные для трех разных пациентов: печень, почка и почка с поджелудочной железой (они нужны для симультанной[10 - Происходящий в одно и то же время; синхронный.] трансплантации поджелудочной железы и почки). В аэропорту мы вышли на взлетно-посадочную полосу, где нас ждали пилоты. Почему-то я помню все очень живо, хотя это случилось более 10 лет назад. В то утро было ветрено и прохладно, хотя всего несколько часов назад, когда мы прилетели, стояла летняя жара. Все мы предчувствовали надвигающийся шторм. Пилот повернулся ко мне и спросил, стоит ли лететь прямо сейчас. Мы оба посмотрели на холодильник с надписью «органы для трансплантации». Я ответил, что об органах можно не беспокоиться: благодаря раствору Висконсинского университета, останавливающему метаболические процессы, они протянули бы какое-то время. Я мог в любой момент позвонить доктору д’Алессандро и попросить его отложить операцию. Команду, извлекающую органы, всегда винят во всех осложнениях, которые возникают во время трансплантаций. Вместо этого я спросил младшего пилота, безопасно ли, по его мнению, лететь. Я говорю «младшего», потому что он выглядел так, будто ему было не больше 10 лет. «Наверное», – ответил он. Я заметил в его голосе легкую дрожь. Мы взлетели, и все, казалось, шло гладко. Однако уже через 10 минут ситуация изменилась. Пока трясся самолет и раздавались сигналы тревоги, я думал, что это конец. Я думал о семье, особенно о своей маленькой дочке, которая родилась всего за две недели до нашего переезда в Мэдисон. Я боялся, что кто-то на моих похоронах скажет, что я умер, занимаясь любимым делом. Это чушь. Для смерти не существует благоприятных обстоятельств, и это уж точно не полет на маленьком самолете среди ночи. Мы наконец-то пролетели шторм, и все закончилось так же быстро, как началось. Дождь перестал, турбулентность прекратилась, самолет выровнялся, и мы просидели в тишине последние пять минут полета. Когда мы приземлились, я спросил одного из пилотов, могут ли коммерческие самолеты совершать посадку в такую погоду. «О нет, – ответил он. – Аэропорт закрыт. Посадки совершаются лишь в экстренных случаях». Помню, что я немного разозлился, но в какой-то степени наши обстоятельства можно было считать экстренными. Я открыл сумку с печенью и переложил орган в стерильную емкость, наполненную льдом. Когда я входил в операционную в больнице Мэдисона, доктор д’Алессандро вместе с моим товарищем Эриком практически закончили гепатэктомию[11 - Хирургическая операция, заключающаяся в удалении печени.]. Донорская печень действительно была идеальной. Я срезал с нее лишнюю ткань и тщательно убрал все маленькие сосуды, отходящие от полой вены (хотя, конечно, меня все равно обвинили бы в любом кровотечении, произошедшем после реперфузии[12 - Восстановление кровяного тока к органам или тканям, которые ранее были лишены кровоснабжения.]). Затем я отделил поджелудочную железу (которая нам тоже должна была пригодиться) от печени, стараясь ничего не повредить и оставить достаточный кусок воротной вены и артерии для обеих трансплантаций. Я поместил поджелудочную железу в отдельный пакет, чтобы отнести в лабораторию. Утром этот орган должны были подготовить и пересадить пациенту с диабетом первого типа, как и одну из донорских почек, которую мы недавно извлекли. Вторая почка предназначалась для другого реципиента. Двое пациентов из других штатов должны были получить сердце и легкие донора из Ла-Кросса. В хирургии нет более удивительного зрелища, чем вид брюшной полости с удаленной печенью. Я никогда не перестану восхищаться всем этим. Как только печень была подготовлена, я отнес ее в операционную, где ожидала команда. Увидев меня, доктор д’Алессандро взял зажим Клинтмалма, поместил его на печеночные вены, переходящие в полую вену, и вырезал печень реципиента. Я наблюдал за происходящим через его плечо. В хирургии нет более удивительного зрелища, чем вид брюшной полости с удаленной печенью. Полая вена – большая вена, обычно скрытая печенью, которая несет кровь от ног к сердцу, – целиком обнажается, а вокруг нее появляется большое пустое пространство. Это неестественная, но причудливо-прекрасная картина. Команда доктора д’Алессандро взяла новую печень и начала пошагово ее вшивать. Сначала верхний сегмент. Затем воротная вена. Затем промывание. Наконец, реперфузия. Печень хорошо подошла и выглядела прекрасно. Все были рады. После доктор д’Алессандро сказал, что мне пора идти. Нужно было отправляться в Грин-Бэй, чтобы извлечь органы еще у одного донора. 2 Смущая людей Если думать о физической гениальности как о пирамиде, в основании которой базовые составляющие координации, а над ними практика, которая доводит движения до совершенства, то воображение является вершиной пирамиды. Это и отличает физического гения от тех, кто едва ли хорош собой.     Малколм Глэдвелл. «Физический гений», The New Yorker Мои дети любят творчество. Они сидят за кухонным столом, рисуя, вырезая и склеивая принцесс, животных и дома. Один их художественный проект может занять несколько недель, и за это время многочисленные комнаты нашего дома заполняются различными материалами. Играя с результатами своего труда, дети испытывают истинное чувство удовлетворения, и это длится до тех пор, пока они не приступят к следующему проекту. Мои проекты – это мои пациенты. Каждому из них нужно что-то вырезать, приклеить или вшить, потом приходит черед других пациентов. Синтия была моим особенно памятным «проектом». Когда я впервые пересаживал ей печень, она была тяжело больна, возможно, умерла бы через день или два. В ночь перед операцией я лег спать пораньше. Примерно в два часа меня разбудил телефонный звонок. Я ответил сразу же: когда я на дежурстве, как в ту ночь, я сплю очень чутко. Это была Памела, одна из координаторов подбора органов. «Есть донорская печень. Похоже, хорошая. Она принадлежит 44-летнему мужчине, умершему от передозировки. Двадцать минут сердечно-легочной реанимации. Показатели печени идеальны», – сказала она. Следующие пять минут Памела сообщала мне детали о стабильности донора, его медицинскую историю и другие важные данные. Я слушал вполуха: если печень выглядела хорошо, мы бы использовали ее в любом случае. Я спросил у Памелы, кто первый претендент на эту печень. «Синтия Р. Показатель MELD[13 - Model for End Stage Liver Disease – модель терминальной стадии заболеваний печени.] – 40. Попросить координатора вам позвонить?» – спросила она. Шкала MELD[14 - Система подсчета баллов для оценки тяжести хронического заболевания печени у больных старше 12 лет.] показывает, насколько поражена печень пациента и какова вероятность, что он умрет без пересадки. Показатель MELD определяет место конкретного пациента в листе ожидания. Шкала состоит из показателей, варьирующихся от 6 до 40. Если показатель пациента ниже 15, это обычно означает, что риск неблагополучного исхода в результате пересадки печени превышает риск смерти без трансплантации. В таких случаях мы обычно отказываемся от операции. Когда показатель повышается, это означает, что печень функционирует все хуже и без трансплантации пациент, вероятно, умрет. Распределение трансплантатов[15 - Кусок ткани или орган, пересаживаемый путем трансплантации.] основывается исключительно на листе ожидания, при этом качество жизни, способность работать, возможность вернуться домой после операции и вести «достойное» существование не принимаются во внимание. Мои проекты – это мои пациенты. Каждому из них нужно что-то вырезать, приклеить или вшить, потом приходит черед других пациентов. Так начинается череда бесконечных телефонных звонков, сопровождающих каждый этап трансплантации: поиск потенциальных реципиентов, которые могут быть участниками различных программ по всей стране; их доставка в больницу и оценка состояния здоровья; многочисленные обследования донора с целью определить риск инфекции; типирование[16 - Определение совместимости друг с другом.] тканей, определение группы крови и генетической совместимости донора и реципиента; бронирование операционных как в больнице, где находится донор, так и в больнице, где лежит реципиент; подготовка самолета для полета хирургов к донору и, разумеется, выбор удобного родственникам времени для прощания с их близким человеком и разговора с командой трансплантологов. Без накладок не обходится никогда, и расписание все время приходится менять. Когда ждете донорский орган, нужно быть относительно здоровым, чтобы перенести тяжелую операцию, но в то же время вам должно стать хуже, чтобы вы могли получить орган. В 03:15 телефон снова зазвонил (второй звонок раздался как раз тогда, когда я задумался о реципиенте). Джейми, трансплантационный координатор, который работал с пациентами до и после пересадки органов, предоставил мне больше информации о Синтии, которую все называли Синди. За последние несколько месяцев она много раз оказывалась в больнице. Не так давно ее лечили от пневмонии. Накануне у нее поднялась температура, а в больнице отказали почки, и теперь она была на диализе. Из-за отказа почек Синди практически впала в кому и стала желтой, как банан. Ее кровь совсем не сворачивалась и текла из желудочно-кишечного тракта (была в кале), носа и мест установки капельниц. Ей ежедневно делали переливание. Я доверял Джейми, но, учитывая тяжесть состояния Синди, решил самостоятельно изучить медицинскую историю пациентки. Я включил компьютер и, пробравшись через все средства сетевой защиты, вошел в больничную систему. Джейми в это время находился на линии, поскольку я мог решить подобрать «запасного» пациента, если бы Синди оказалась слишком больна. Возможность выбора другого пациента в случае, если бы я признал Синди слишком слабой и «забраковал» ее, иллюстрирует, насколько эмоционально тяжело находиться в листе ожидания на трансплантацию печени. Когда вы ждете донорский орган, вам нужно быть относительно здоровым, чтобы перенести тяжелую операцию, но в то же время вам должно стать хуже, чтобы вы могли получить орган. Однако вам не должно быть слишком плохо, чтобы от вас не отказались, когда подойдет ваша очередь. Оценивая предложенного пациента, я решаю, смогу ли провести операцию без летального исхода. При этом я осознаю, что, отказывая человеку в трансплантации из-за тяжелого состояния здоровья, я, скорее всего, подписываю ему смертный приговор. Отказывая человеку в трансплантации из-за тяжелого состояния здоровья, я, скорее всего, подписываю ему смертный приговор. Иногда мы заходим очень далеко. Я беру пациентов с кислородными трубками, почечной недостаточностью, жаром и нестабильным кровяным давлением. Я соглашаюсь на больных с желудочно-кишечными кровотечениями, опухолями печени, забитыми кровеносными сосудами и тех, кому могут понадобиться подключение к аппарату искусственного кровообращения или другие героические меры. Если я считаю, что человек слишком болен для операции, я прошу привезти в больницу «запасного» пациента. Ему координатор сообщает, что он получит печень лишь в том случае, если с реципиентом, которому она изначально предназначалась, что-то случится. Что чувствует пациент, который мчится в больницу среди ночи, готовится к операции и даже поступает в предоперационный блок, зная, что он получит жизнь лишь в том случае, если первый реципиент умрет? Думать об этом ужасно, но я не хочу терять хорошую печень. Я просмотрел информацию о Синди. Мне казалось, что я знаю ее лично, поскольку изучил ее медицинскую историю, результаты анализов, снимки. Я видел цифровые изображения ее органов, рассмотрел ее легкие, печень, селезенку, кишечник и кровеносные сосуды. Если бы я встретил Синди на улице, то прошел бы мимо, но, посмотрев в ее вскрытый живот, я тотчас опознал бы ее по уменьшенной печени, увеличенной селезенке, большим раздутым венам, по которым кровь текла в неверном направлении[17 - Нарушение тока крови связано с уменьшенной печенью.], что привело к желудочно-кишечному кровотечению, помутнению сознания, отказу почек. Казалось, ее смерть неминуема. Я сказал Джейми, что прооперирую ее. «Запасного» пациента решили не приглашать. В 16:30 я наконец-то встретился с Синди и ее семьей. Со временем я познакомился с ними достаточно близко, особенно с ее дочерью Элли и мужем Майклом, и видел, как сильно они любят Синди и как за нее беспокоятся. Рассказав об операции и серьезности состояния самой Синди, я упомянул статистику, объяснил, в чем опасность кровотечения, утечки желчи, образования тромбов, повреждения органов, «неисправности» новой печени, и сообщил, что донорская печень оказалась очень хорошей. Однако на вопросы, которые больше всего их интересовали, у меня ответов не нашлось. Что чувствует пациент, готовящийся к операции и знающий, что он получит жизнь лишь в том случае, если первый реципиент умрет? Во-первых, я совсем немного мог рассказать им о доноре. Мы стараемся не предоставлять о донорах слишком много информации, чтобы их не смогли впоследствии найти в интернете. И, разумеется, семья Синди хотела знать, когда будет проведена операция. Я понятия не имел. Многочисленные координаторы пытались распределить все органы. У нас был хороший донор, у которого констатировали смерть мозга (но сердцебиение сохранялось), чьи легкие, сердце, печень, почки, поджелудочную железу и, возможно, тонкий кишечник, кожу, кости и глаза можно было пересадить. Некоторые из трансплантологов хотели провести дополнительное обследование донора: катетеризацию сердца, эхокардиограмму, биопсию печени (которую мы запросили) и бронхоскопию. Это означало, что донора отвезут в катетеризационную лабораторию, где кардиолог через прокол в паховой области проведет катетер до самого сердца, чтобы сфотографировать коронарные артерии. Другой врач введет иглу в печень, чтобы сделать биопсию, а третий направит специальный эндоскоп[18 - Группа оптических приборов различного назначения.] в легкие, чтобы взглянуть на дыхательные пути. Мы стараемся не предоставлять о донорах слишком много информации, чтобы их не смогли найти. Мой телефон зазвонил около полуночи. Памела снова заступила на дежурство. Операционную для донора забронировали на 13:00. В 03:00 Памела перезвонила и сообщила, что операцию перенесли на 15:00. В 19:00 мы наконец-то были в операционной. Команда анестезиологов усыпила Синди. Я сидел и смотрел, как в ее шею вводят гигантские катетеры, куда будет поступать кровь, пока я буду обескровливать пациентку. Еще до начала кровопускания ее систолическое[19 - Верхнее число, показывает давление в артериях в момент, когда сердце сжимается и выталкивает кровь в артерии.] давление оказалось слишком низким – 60 мм рт. ст., – пришлось вводить препарат для его стабилизации. Я раздумывал, стоит ли звонить «запасному» пациенту: опасность, что Синди не перенесет операцию, несколько возросла. Нет, забудь об этом. Наша команда уже собирала вещи в другой больнице, полет оттуда должен был занять полчаса. Коллега прислал мне на телефон фотографию донорской печени – та выглядела идеально. Я помещу эту штуку в Синди. Теперь она ее. Если Синди похоронят, печень похоронят вместе с ней. В 20:15 мы наконец-то сделали надрез. Эмили, которая обучалась второй год, рассекла кожу Синди. Кровотечение было сильным, что неудивительно, поскольку ее кровь совсем не сворачивалась и кровотечение начиналось от любой капельницы или надреза. Однако теперь для меня это уже была не Синди. Я забыл о ее жизни, семье, поле и возрасте. Вряд ли бы я смог сделать все то, что собирался, если бы думал об этом. Я уже видел ее снимки и представлял, как выглядят ее органы, и теперь пришла пора собрать мозаику. Мозаика, которую представляет собой трансплантация печени, может состоять как из тысячи, так и из миллиона деталей. Несмотря на все многообразие снимков, сделанных аппаратами КТ[20 - Метод послойного исследования внутренних органов.] и МРТ[21 - Способ получения томографических медицинских изображений для исследования внутренних органов с использованием явления ядерного магнитного резонанса.], вы никогда не знаете, какой окажется трансплантация печени или любая другая операция, пока не приступите к ней. Однако уже вскоре после совершения надреза вы начинаете это понимать. Если пораженная печень уменьшена и подвижна и вы можете легко к ней подобраться, то извлечь ее будет не так уж сложно. Если же она запуталась в рубцовых тканях, которые образовались за годы воспалений и повреждений, вы понимаете, что предстоит битва. Если вы теряете два литра крови только из-за того, что рассекли кожу, то становится ясно, что ситуация сложная. Мы углубились в брюшную полость Синди и откачали восемь литров жидкости пивного цвета. Скопление жидкости в брюшной полости называется «асцит», и оно характерно для большинства пациентов, чья печень тяжело поражена (я поздравил Стеф, нашу медсестру, которая ставила на 7,5 литра, – она назвала ближайшее к верному число. Это добрый хирургический юмор). Мы поместили внутрь ретракторы и взглянули на печень. Я сразу же понял, что операция будет кровавой, но не слишком сложной. Мы приготовили два хирургических аспиратора, чтоб откачивать жидкость и кровь, в которых мы будем тонуть во время операции. Я и Эмили надели поверх своих резиновых клогов (медицинские сабо) водонепроницаемые сапоги до колен, чтобы не стоять в мокрых носках до конца операции (этому мы научились на собственном опыте). Сама операция прошла неплохо. Красивая новая печень Синди заработала сразу же, и у нас получилось остановить кровотечение без больших потерь. Мы закончили примерно в 03:30. Некоторые хирурги сочли бы операцию слишком долгой, но я предпочитаю не торопиться и удостовериться, что все идеально. Я спустился вниз, чтобы поговорить с семьей Синди, оставив Синди и команду анестезиологов в операционной, чтобы те перевезли пациентку в отделение интенсивной терапии и заполнили нескончаемые бумаги. Я сообщил родственникам, что все прошло хорошо, упомянул, что кровяное давление Синди было довольно низким во время операции, но выразил надежду, что оно нормализуется в течение следующей пары дней. Синди поступила в отделение интенсивной терапии с интубационной трубкой. Она была в тяжелом состоянии, но я надеялся, что все наладится. Родственники спросили, смогут ли ее почки снова работать нормально, и я ответил, что, скорее всего, так и будет. Несмотря на все многообразие снимков, вы никогда не знаете, какой окажется операция, пока не приступите к ней. В восемь утра на пятый день после операции мне позвонила Эмили. «Джош, привет! Похоже, у Синди в дренажной трубке желчь», – сказала она. Черт. У меня упало сердце. Каждый раз, когда у пациента что-то идет не так, я испытываю это ужасное чувство, похожее на смесь вины, нервозности и депрессии. Желчь – плохой знак. Она, должно быть, сочилась из того места, где мы сшили желчный проток. Два конца протока нормально выглядели в операционной, но из-за нестабильного состояния пациентки и, возможно, из-за низкого кровяного давления они разошлись. Плохой приток крови мог замедлить заживление. Стоя под душем, я представил себе операцию, которую придется сделать: скорее всего, это будет гепатикоеюностомия[22 - Операция по соединению печеночного протока и тощей кишки, обеспечивающая отхождение желчи.] по Ру. Иными словами, мы разделим тонкую кишку, поднимем один ее конец к желчному протоку, пришьем проток к кишке, а затем второй конец снова присоединим к кишечнику, чтобы все выглядело как буква Y. Теперь меня одолевало чувство вины. У вас есть только один шанс провести успешную операцию на пациенте в тяжелом состоянии, особенно если он находится на иммунодепрессантах[23 - Препараты, которые не дают иммунной системе атаковать новый орган.]. При появлении осложнений вам приходится сдавать назад. Каждый раз, когда у пациента что-то идет не так, я испытываю ужасное чувство, похожее на смесь вины, нервозности и депрессии. Я предвидел, что Синди проведет в больнице долгие месяцы, будет жить с трубками в теле, открытой раной, принимать горы антибиотиков, возможно, будет мучиться от грибковой инфекции в животе, от инфекции на месте установки капельниц, тромбоза глубоких вен и, быть может, ее почки никогда не начнут работать нормально. Приятные мысли, нечего сказать. Я приехал в больницу и тотчас же направился в отделение интенсивной терапии. Дренаж Синди выглядел дерьмово. Я не имею в виду, что он выглядел плохо. Нет, он выглядел и пах как дерьмо. Я не до конца понимал, где именно облажался, но все время думал, мог ли какой-нибудь другой хирург этого избежать. Эмили подготовила операционную, и мы увезли туда Синди. Я страшно волновался до тех пор, пока не оказался перед операционным столом. Когда хирург сталкивается с осложнениями, он мечтает их устранить. И любое ожидание мучительно. Иногда кажется, что вокруг одни препятствия: незаполненные документы, неготовые анализы, нехватка персонала. Есть всего один шанс провести успешную операцию на пациенте в тяжелом состоянии. Мы вскрыли Синди и вычистили литр каловых масс. Мы увидели, что печень выглядит прекрасно (не считая каловых пятен), кровеносные сосуды и желчный проток тоже были в порядке. Произведя детальный осмотр, мы обнаружили большое отверстие в кишечнике. Я понятия не имел, из-за чего оно образовалось. Может, виной всему был ретрактор, а возможно, оно появилось из-за низкого кровяного давления и высоких доз стероидов. Вина была не моя, но разве это имело какое-то значение? Мы с Эмили удалили восходящую ободочную кишку, сделали пациентке концевую илеостомию[24 - Операция, при которой конечный отдел или петля подвздошной кишки выводится на переднюю брюшную стенку для формирования свища (канала).] и сформировали из слизистой оболочки кишки длинную фистулу[25 - Патологическое или искусственно созданное отверстие в теле.], которая должна была оставаться в течение всего следующего года. Иными словами, мы протащили конец подвздошной кишки через брюшную стенку, чтобы каловые массы Синди поступали прямо в калоприемник, и сформировали двуствольную стому[26 - Искусственное отверстие, создающее сообщение между полостью любого органа и окружающей средой.], чтобы каловые массы не могли просочиться в брюшную полость. После той операции последовало довольно тяжелое восстановление: Синди оставалась в больнице три месяца и жила с зияющим отверстием в брюшной стенке. Однако ей все же стало лучше, и она отправилась домой. Со временем мы восстановили ее кишечник, чтобы процесс дефекации у нее снова проходил как у всех остальных людей. Близкие оставались с ней на каждом этапе пути. Это далось им нелегко, но они не сдавались. Почки Синди так и не начали нормально работать. Она приходила на диализ три раза в неделю на четыре часа. Это было невеселое существование, но зато она оставалась жива. Хорошая новость заключалась в том, что мы могли все исправить – нам просто требовалась почка. Ее дочь Элли незамедлительно предложила свою. С новой почкой Синди родилась бы заново и начала жить нормально. Именно поэтому я так люблю трансплантологию. Начав работать с больными, я заметил, что самое невыносимое в тяжелой болезни – это расставание с любимыми людьми. Даже когда родственники преданны пациенту, недуг разделяет больных и здоровых. Больные страдают в одиночестве, переживают процедуры и операции в одиночестве и в конце концов умирают в одиночестве. В трансплантологии все не так. В результате трансплантации кто-то еще начинает сопровождать вас в вашей болезни. Это может проявляться в форме органа недавно умершего донора (бескорыстный дар от человека, который никогда вас не видел) или почки/печени родственника, друга, знакомого. В любом случае кто-то будто говорит: «Позволь мне присоединиться к тебе в выздоровлении, страданиях, страхе перед неизвестностью, желании выздороветь и вернуться к нормальной жизни. Позволь мне разделить с тобой все риски». Как можно взять органы у только что умершего человека, пересадить их умирающему, а потом заставить их отлично работать? Мы с Синди встретились в моем кабинете в один из вторников октября. Прошло примерно полтора года с момента пересадки печени, и на следующий день я планировал пересадить ей почку. Она была с Элли. Синди со слезами на глазах спросила, какова вероятность того, что операция пройдет успешно. «Конечно, она пройдет успешно!» – ответил я. Я произнес эти слова вовсе не из-за нарциссизма хирурга. Синди должна была получить молодую почку от живого и здорового донора, никакие иммунологические тесты не показывали вероятности раннего отторжения, и сама процедура стала за последнее время вполне обыденной. Мне просто требовалось поставить на место недостающую деталь мозаики. Да, все действительно было просто. Как мы пришли к этому? Как можно взять органы у только что умершего человека, пересадить их умирающему, а потом заставить их отлично работать? Печень начинает производить желчь, почки – мочу, поджелудочная железа – вырабатывать инсулин и регулировать сахар крови, сердце – биться, легкие – дышать. В последнее время все это стало несложным и предсказуемым, но так было не всегда. Были времена, когда люди считали пересадку органов мечтой, которой никогда не суждено сбыться. Лион, Франция, 24 июня 1894 года Мари Франсуа Сади Карно, известный французский президент, только что произнес речь на банкете в Лионе и подошел к своему экипажу, когда из толпы на него накинулся мужчина. Санте Джеронимо Казерио был 21-летним итальянским анархистом, решившим убить президента. Он купил нож и изучил программу президентского визита в город. Когда настал идеальный момент, он набросился на президента и ударил его ножом. Карно доставили в здание муниципалитета, где его осмотрели наиболее выдающиеся местные хирурги. Когда они прощупывали рану, президент ненадолго пришел в сознание и воскликнул: «Как же больно вы мне делаете!» Вскоре после этого он скончался. Причиной смерти стало повреждение воротной[27 - Венозный ствол, который собирает кровь от всех непарных органов брюшной полости.] вены. Можно только гадать, какой хаос породило убийство президента среди французского народа. Ситуацию усугубила полная неспособность хирургов того времени предложить Карно хоть какое-то лечение. Его убийство сильно повлияло на одного молодого студента по имени Алексис Каррель. Будучи студентом-медиком, Каррель задумался, может ли он научиться лечить такие раны, и решил стать хирургом. Он, амбициозный, целеустремленный и жаждущий славы, идеально подходил для этой професии. Он постоянно повторял, что врачи могли спасти Карно, что существует способ сшивания поврежденных сосудов. Хирурги того времени считали его идею бредовой. В 1901 году, окончив базовое обучение хирургии, Каррель получил место в лаборатории с доступом к хирургическим инструментам и собакам. Он сфокусировался на разработке метода сшивания двух кровеносных сосудов. Сложно представить, что когда-то хирургия существовала, не имея представления о заболеваниях периферических сосудов, об атеросклеротических бляшках, об операциях на сердце. Да большинство людей и не доживало до того возраста, когда такие проблемы появлялись. Хотя сосудистые повреждения были распространены вследствие боевых ранений и травм, стандартным методом лечения считалась перевязка того места, откуда шла кровь. Так обстояли дела вплоть до Второй мировой войны. Главной сосудистой проблемой, по мнению хирургов того времени, были аневризмы[28 - Местное расширение сосудов.], которые сегодня ассоциируются с курением и атеросклерозом. В то время аневризмы связывали с сифилисом. Если аневризму обнаруживали до ее разрыва (а разрыв аневризмы неминуемо вел к летальному исходу), хирурги перевязывали артерию. Смертность в результате таких операций была высока, но не выше, чем в случаях с любыми операциями в брюшной полости. Попытки операций на сердце даже не предпринимались. Каррель понял три вещи. Во-первых, ему нужно было найти подходящие иглы и нити, чтобы сшивать сосуды, минимально повреждая их внутреннюю оболочку (интиму). Из-за игл, используемых в то время, на месте проколов образовывались сгустки крови. Во-вторых, он хотел разработать технику сшивания, которая защитит интиму лучше, чем просто более подходящие иглы и нити. В-третьих, ему необходимо было отыскать способ сшивать сосуды быстрее, поскольку слишком долгое пережатие сосуда неизбежно вело к образованию сгустков. Зная, что хирургические иглы и нити того времени абсолютно не подходили, он посетил одну из галантерей Лиона, чтобы приобрести прямые иглы и тонкую хлопковую нить. Согласно легенде, он даже брал уроки шитья в доме мадам Лерудье, знаменитой кружевницы, и тренировался делать швы на бумаге до тех пор, пока не довел свою технику до совершенства. Он натирал иглу и нить вазелином, чтобы они легче проходили через ткани, и в 1902 году опубликовал статью, в которой описал свои открытия. Были времена, когда люди считали пересадку органов мечтой, которой никогда не суждено сбыться. Об Алексисе Карреле всегда говорили как о талантливом хирурге. Большинство хирургов имеют природные способности, позволяющие получать хороший результат даже в технически сложных случаях. Существуют прирожденные хирурги, чьи руки так ловки, что всего за несколько минут их работы можно понять, насколько эти люди талантливы. Никакого потерянного времени, движения проворны, каждый шов идеален, а инстинкты от природы развиты. Каррель относился к таким хирургам. Он был физическим гением. Вдобавок к физическим способностям и успешному поиску новых инструментов Каррель был страстно предан трансплантологии – разделу медицины, основанному на умении сшивать кровеносные сосуды, по которым кровь поступает в новый орган. В те времена пересадка органов оставалась чем-то из области научной фантастики. Несколько предпринятых попыток были неудачными. Каррель рассказывал о результатах своей работы на медицинских конференциях в Лионе, где его обычно хорошо принимали. Он надеялся, что его описание и демонстрация сосудистого анастомоза, а также несколько экспериментов, в ходе которых он сшил сонную артерию[29 - Главная артерия в шее, идущая к мозгу.] конец в конец с яремной веной[30 - Главная вена в шее, несущая кровь от головы.] у собак, помогут ему сохранить за собой место младшего научного сотрудника. Эксперимент с соединением артерии и вены был принят хорошо, и его технику представили как метод лечения инсультов или общего снижения умственных способностей, поскольку она позволяла увеличить приток к мозгу обогащенной кислородом крови. Сегодня нам известно, что данная операция не приносит положительного результата, однако именно эту концепцию Каррель в течение следующих 10 лет изучал для лечения различных отказывающих органов. Как это часто бывало в жизни Алексиса Карреля, некоторые из его величайших достижений не оценили по достоинству из-за противоречий, в которые он сам себя втягивал своими многочисленными взглядами и верованиями. Одна местная газета привела его цитату о наличии сверхъестественных целительных сил в одном из храмов Лурда. Каррель верил в сверхъестественное и чувствовал, что существуют силы, которые способствуют ускоренному исцелению от всевозможных недугов. Это убеждение высмеяли, и его перевели в разряд простого персонала. Чувствуя, что в Лионе его предают и во всем ограничивают, он решил уехать в Северную Америку. После непродолжительной остановки в Монреале его нанял на работу профессор Карл Бек из Чикаго. Они оба работали в больнице округа Кук, практикуясь на людях и проводя экспериментальные операции на собаках. Вскоре он осознал, что ему ничуть не интересно оперировать людей. Кроме того, он был невысокого мнения об американских хирургах. Он называл их «толпой идиотов и злодеев, коррумпирующих мир медицины», и заявлял, что «врачебная деятельность в США – низшее из занятий». Подходящая работа нашлась для него в Чикагском университете, где Каррель работал с пациентами и имел возможность проводить операции на животных. Там он познакомился с Чарльзом Клодом Гутри, физиологом и исследователем, чья лаборатория проводила операции на собаках. Мужчины работали вместе два коротких промежутка по три-четыре месяца, но за это время они опубликовали 10 статей в американских журналах и почти в два раза больше в международных. Продуктивность работы Карреля была определенно связана с жаждой славы и признания, а также с ростом конкуренции в области сосудистой реконструкции и даже трансплантации органов от животного к животному. Поистине удивительно, как много применений сосудистому анастомозу Каррель и Гутри нашли и описали за тот короткий период. Так, они соединили бедренную вену с бедренной артерией в лапе собаки, чтобы увеличить приток крови; усовершенствовали изначально разработанную Каррелем технику сосудистого анастомоза, начав использовать всю толщину стенок артерий, а не только внешнюю оболочку; освоили трансплантацию тканей щитовидной железы, либо удаляя орган и заменяя его у одного и того же животного, либо пересаживая орган между разными животными; предприняли множество попыток пересадки почки. Вдохновленные своими успехами, они пересадили сердце из груди одной собаки в шею другой (сердце пробилось два часа) и пытались пересаживать сердце вместе с легкими (что им так и не удалось). В 1906 году они опубликовали статью об использовании «аутовенозной заплаты Карреля», то есть о способе пластики стенки аорты венозным лоскутом, чтобы не допустить ее сужения. Такая техника до сих пор используется при пересадке органов. Трансплантология – это раздел медицины, основанный на умении сшивать кровеносные сосуды, по которым кровь поступает в новый орган. Вероятно, это был самый важный год в карьере Карреля. Во-первых, он сосредоточился на совершенствовании техники сосудистого анастомоза. Его одержимость доведением техники до совершенства путем практики имела большое значение. Когда я обучался трансплантации в Висконсине, мне нужно было два года днями и ночами сшивать органы, прежде чем мышечная память развилась до такой степени, что я уже не задумывался, как нужно шить. Когда вы только начинаете сшивать сосуды, вы должны постоянно следить, находитесь ли вы внутри или снаружи сосудистой стенки, и вы никогда не можете сказать наверняка, насколько большой кусок нужно захватить иглой и как глубоко продвигаться. Однако в какой-то момент практики вы берете в руки иглу и начинаете двигать своим телом, даже не задумываясь об этом. В итоге то, что раньше занимало от 30 минут до часа, начинает занимать всего минут 10. Разумеется, сегодня во время операций рядом со мной находятся медсестра и резидент; крепкая и надежная ретракторная система сдвигает все на моем пути; мощные лампы над головой освещают поле деятельности; невероятно острые и тонкие иглы с еще более тонкими нитями с легкостью пронзают ткани, а под рукой у меня иглодержатели, которыми я могу управлять лишь кончиками пальцев. У Карреля ничего этого не было. Вторая причина, по которой 1906 год стал особенно важным для Карреля, была связана с его одержимостью публикациями. Некоторые из публикаций того года остаются актуальными для медиков и на сегодняшний день, а его предсказания о применении процедур, описанные в тех работах, особенно в области трансплантологии, поразительно правдивы. Моя любимая статья «Успешная пересадка обеих почек от кобеля к суке с удалением обеих здоровых почек у последней» была опубликована в первом выпуске журнала Science. Другой дорогой, которой Каррель пошел в том году, стало общение с прессой. Хотя его практика была редкой, а хирурги и исследователи того времени нередко смотрели на него свысока, Каррель наладил отношения с представителями прессы и начал предоставлять им сенсационную информацию о своих экспериментах. Он также поделился своей техникой с выдающимися хирургами-современниками. Когда в Чикаго организовали Общество хирургов, у Карреля появилась возможность продемонстрировать сосудистый анастомоз на собаке более чем двадцати выдающимся хирургам, включая восходящую звезду Харви Кушинга. Кушинг тогда работал в больнице Джона Хопкинса вместе с великим Уильямом Холстедом, которого можно считать отцом американской хирургии. И 23 апреля 1906 года Каррель отправился в Балтимор, чтобы представить свои открытия в Медицинском обществе Джона Хопкинса. В тот день в аудитории сидели передовые хирурги и терапевты того времени, включая Холстеда, Уильяма Уэлча (одного из основателей больницы Джона Хопкинса) и Уильяма Ослера (основателя больницы Джона Хопкинса, часто называемого отцом современной медицины). Я два года днями и ночами сшивал органы, прежде чем мышечная память развилась до такой степени, что уже можно было не задумываться, как нужно шить. В тот день Каррель говорил о сосудистом анастомозе, использовании венозных трансплантатов для замещения сегментов артерий и важности асептики[31 - Отсутствие бактерий или вирусов.] после проведения сосудистого анастомоза (Джозеф Листер говорил о важности асептики в хирургии с середины и до конца 1800-х годов, но на его доводы обращали мало внимания, так как мытье рук и использование перчаток не считалось стандартом гигиены). Наконец, он рассказал о своем опыте пересадки органов, о возможностях применения этого метода в будущем и о смертельных исходах по неизвестным причинам спустя неделю после операции. Хотя Каррель определенно не употреблял термин «отторжение» и не имел полного представления об иммунной реакции, он рассуждал о возможных приобретенных факторах и говорил о своем намерении «провести серию подобных операций на чистопородных животных», чтобы лучше понять причины неудач. Он также заявил следующее: «Мы пытаемся приспособить органы одного животного к сыворотке крови и экстрактам органов другого… Пересаженный орган должен уметь адаптироваться к сыворотке животного, получившего его». Как практикующий хирург-трансплантолог, который занимается исследованиями в области иммунной системы, я просто поражен темами, которые поднимал Каррель, и прогнозами, которые он делал. Впечатляет и тот факт, что он проделал огромный объем работы за столь короткое время. Каррель получил положительные отзывы представителей больницы Джона Хопкинса, которые сделали все возможное, чтобы он остался работать в их учреждении. К сожалению, инфраструктура, поддерживающая медицинские исследования, тогда только начала развиваться в Америке, и лаборатории в «Хопкинсе» только строились. Однако Каррелю сделали другое предложение. В то время прикладывались немалые усилия для создания институтов, специализирующихся на медицинских исследованиях, которые были бы построены по модели европейских. Эти институты должны были нанести американскую медицину на общемировую карту. Национальные институты здравоохранения США в то время существовали, но работали как маленькая лаборатория и не выдавали исследовательских грантов вплоть до окончания Второй мировой войны. Именно тогда два баснословно богатых бизнесмена, Джон Д. Рокфеллер и Эндрю Карнеги, решили потратить значительную часть своего состояния на поддержку медицинских исследований. В сентябре 1906 года патологоанатом Симон Флекснер, первый директор Рокфеллеровского института, пригласил Карреля в новейшие лаборатории на берегу Ист-Ривер в Нью-Йорке. В Рокфеллеровском институте Каррель провел несколько выдающихся хирургических экспериментов, включая операции на кровеносных сосудах и различные трансплантации. В области трансплантологии он проделал буквально все возможное. Он осуществил пересадки селезенок, щитовидных желез, кишок и ушей (кровь к ним поступала от наружной сонной артерии). Каррель провел множество пересадок лап между собаками, сшивая сосуды и закрепляя кости на нужном месте. Возможно, самой важной его операцией стала пересадка почек. Сначала он довел до совершенства аутотрансплантацию почек у собак (извлекая почку и возвращая ее на место), а затем перешел к пересадке почек между двумя разными животными. Он размышлял о редких долгосрочных положительных результатах и пришел к выводу, что трансплантаты, полученные у близких родственников, почему-то приживаются лучше. Поразительно, но Каррель задумался о том, что могло бы стать следующим шагом на пути к превращению пересадки органов в клиническую реальность: он решил, что донорский орган или самого реципиента можно как-то подготовить к пересадке. В 1912 году он получил Нобелевскую премию за «признание работы по сосудистому шву и трансплантации кровеносных сосудов и органов». Вскоре после этого Джеймс Мерфи, работавший в лаборатории будущего нобелевского лауреата Фрэнсиса Пейтона Роуса, опубликовал статью, в которой говорилось, что лимфоциты[32 - Клетки иммунной системы.] могут «отторгать» опухоли и прекращать их рост, когда эти опухоли пересаживают от одного эмбриона цыпленка к другому. Это было первое объяснение отторжения трансплантата, и Каррель это понял. Более того, Мерфи доказал, что если облучать мышей и крыс или вводить им бензол, то их лимфоидная ткань повреждается, число лимфоцитов снижается (а следовательно, и активность иммунной системы), и пересаженные опухоли приживаются. Каррель мысленно совершил следующий шаг и сделал вывод, что облучение реципиентов или воздействие на них химикатами вроде бензола могут продлить работу пересаженного органа. Летом 1914 года, когда он приехал во Францию отдохнуть, разразилась Первая мировая война. К сожалению, идея о подготовке реципиентов и роли лимфоцитов в отторжении трансплантатов оказалась забыта до 1950-х годов. Когда Германия объявила войну Франции, Каррель обрадовался: он любил военные действия и чувствовал, что Франция слаба. По его мнению, именно война могла очистить души французов. Каррель был особенно заинтересован в лечении ран, и он познакомился с американским химиком Генри Дакином, которого попросил изготовить эффективный антисептический раствор для промывания ран, полученных на поле боя. Каррель же разработал замысловатую и причиняющую много боли систему для перфузии ран, которая впоследствии перестала применяться из-за своей сложности. Раствор Дакина, слегка модифицированный, используется сегодня для обработки открытых ран. После войны Каррель провел еще двадцать лет в Рокфеллеровском институте. Он продолжил работать в лаборатории над культурой клеток и сделал несколько незначительных открытий, которые представил прессе в качестве невероятных научных прорывов. В конечном счете некоторые из его открытий были названы жульническими. Например, он провел большой эксперимент на мышах, пытаясь выяснить роль питания и окружающей среды в развитии рака, однако контроль за экспериментом был недостаточным, и никакой гипотезы, которую можно было бы проверить, он не выдвинул. В то время Карреля особенно интересовала евгеника[33 - Учение о селекции применительно к человеку, а также о путях улучшения его наследственных свойств.], и он стал общаться с Чарльзом Линдбергом, знаменитым летчиком и евгенистом. С начала ХХ века и до Второй мировой войны евгеника была широко распространена в Соединенных Штатах и Европе. Более трехсот крупных университетов включили евгенику в свою учебную программу, а научное сообщество признавало ее настоящей наукой. В неполный список людей, которые увлекались ею, можно включить Теодора Рузвельта, Александра Грейама Белла, Джона Д. Рокфеллера-младшего, Г. Д. Уэллса, Уинстона Черчилля, Джона Мейнарда Кейнса, Вудро Вильсона, Генри Форда и Фрэнсиса Крика. Однако какое отношение это имеет к Каррелю? В 1920–1930-х годах Каррель поддерживал идею, что западная цивилизация приходит в упадок. Он настолько сконцентрировался на своих тревогах о судьбе человечества, что создал опус «Человек – это неизвестное», в котором шла речь о позитивной версии евгеники. Он подробно написал об исчезновении «естественного отбора» среди людей и потребности в сильных. Его книга вышла в 1935 году и стала бестселлером. Многие поднятые в ней темы, особенно общий упадок западных обществ, улучшение человеческой расы посредством выведения «породы», а также избавление от преступников и сумасшедших, были популярными в то время. В те годы Каррель достиг вершины своей популярности, однако затем он вышел на пенсию и в 1939 году вернулся во Францию, где получил поддержку правительства Виши. Если бы Алексис Каррель следовал своим инстинктам, он бы вполне мог стать настоящим отцом трансплантологии и, возможно, одним из величайших новаторов в истории медицины. Если бы он умер или прекратил свою деятельность после получения в 1912 году Нобелевской премии, его как минимум считали бы одним из передовых хирургов-экспериментаторов ХХ века. Однако по мере того как его исследовательская деятельность сходила на нет, а отношения с Чарльзом Линдбергом процветали, Каррель все больше фокусировался на вырождении человечества и своей роли в изучении этого феномена. Он всегда восхищался такими сильными лидерами, как Муссолини и Гитлер, и считал, что в 1930-х годах Германия выбрала правильный подход – «чистку» своего населения. Вскоре после освобождения Франции от нацистов в августе 1944 года возникли многочисленные слухи о том, что Каррель находится под домашним арестом, готовится к суду как пособник фашистов или даже пустился в бега. Ничто из этого не было правдой. Его состояние ухудшилось из-за заболевания сердца. Первый сердечный приступ случился у него в 1943 году, а в ноябре 1944 года он умер. Хотя формально его не обвинили ни в каких преступлениях, его имя стало тесно ассоциироваться с нацизмом, фашизмом и антисемитизмом. Его репутация была разрушена, и многие открытия потеряны. О его работе в сфере трансплантологии начисто забыли и практически не говорили о ней до сегодняшнего дня. Сэр Рой Калн, человек, который особенно продвинулся в области химической иммунодепрессии, сказал о Карреле: «Алексис Каррель был блестящим исследователем, но не очень хорошим человеком». Несмотря на это, его вклад в технику сшивания сосудов и пересадки органов от животного к животному является первой деталью мозаики трансплантации. Часть II Становление хирурга-трансплантолога Только тот, кто целиком посвящает себя делу телом и душой, может стать истинным мастером. По этой причине мастерство требует всего человека.     Альберт Эйнштейн 3 Простая красота почки Только тот, кто предпринимает абсурдные попытки, может достичь невозможного.     Мигель де Сервантес Как выглядит трансплантация почки? Представьте, что пациент под наркозом лежит на операционном столе, подготовленный и укрытый хирургическим бельем. Сначала я делаю разметку на животе пациента с помощью стирающегося маркера. Я обозначаю ребра, переднюю верхнюю ость подвздошной кости (тазовую кость) и лобок. Затем я делаю отметку на расстоянии двух пальцев от подвздошной кости и провожу линию от лобка к ребрам, проходящую через эту отметку. Изогнутая линия идет от таза вверх по животу и прерывается прямо над пупком. Чаще я провожу ее справа, поскольку кровеносные сосуды с этой стороны не так глубоко расположены. Можно делать то же самое и слева, и мы обычно так поступаем в случае ретрансплантации (когда первая трансплантация оказывается неудачной). Я беру скальпель и рассекаю кожу вдоль этой линии. С помощью электрокоагулятора[34 - Аппарат для коагуляции (слипания) тканей.] Бови (электрический ток нагревает, разделяет и прижигает ткани) я разрезаю жир и добираюсь до мышечного слоя, потом пробираюсь через наружную косую мышцу живота, внутреннюю косую мышцу живота, поперечную мышцу живота и фасцию. Я буквально разделяю эти мышцы, и, хотя пациент находится под наркозом, мышцы сокращаются в ответ на электрический ток. Теперь я различаю брюшину – «сумку», окружающую органы брюшной полости. Тонкая и толстая кишка, желудок, селезенка, печень и часть поджелудочной железы расположены внутри этой сумки, и, чтобы добраться до них, ее необходимо разрезать. Другие органы (почки, часть поджелудочной железы, часть двенадцатиперстной кишки и такие крупные кровеносные сосуды, как аорта и нижняя полая вена) лежат за брюшиной, поэтому мне приходится сдвигать ее, чтобы добраться до нужного места. При трансплантации почки мы обычно не удаляем больной орган, а помещаем новую почку ниже, подключая ее к кровеносным сосудам, идущим в ногу. На заре трансплантологии пораженные почки часто удалялись, но вскоре стало очевидно, что это лишь усложняет операцию. При трансплантации почки мы не удаляем больной орган, так как это усложняет операцию. Стараясь не повредить брюшину, я убираю ее со своего пути и за ней вижу подвздошную артерию и вену, а также мочеточник пациента. Я перерезаю подвздошную артерию и вену, идущие вниз к ноге. Используя ножницы, щипцы, электрокоагулятор Бови, удаляю жир, лимфатические и мелкие кровеносные сосуды. Я перетягиваю все небольшие сосуды, которые могут кровоточить (беру шелковую нить и перевязываю этих малышей так, как вы завязали бы шнурки на ботинках). Эта часть операции обычно проходит легко, но если пациент уже перенес хирургическое вмешательство, болен атеросклерозом (имеет бляшки на артериях) или страдает ожирением, то все может усложниться. В большинстве случаев донорская почка уже готова к тому моменту, когда пациенту делают анестезию. (Операции на органах, находящихся вне тела, составляют отличительную особенность трансплантологии. Чтобы научиться их проводить, требуется немалое количество времени: органы приходится держать отведенными вниз, а кровеносные сосуды при такой операции становятся пустыми и вялыми, из-за чего хирург рискует случайно их перерезать. Кроме того, каждая почка имеет свои особенности: у одной множество артерий, у другой множество вен, а у третьей два мочеточника). Я тщательно счищаю лишний жир с донорской почки, а затем прошу ассистента приблизить ко мне почечную артерию, чтобы пересечь все маленькие боковые ответвления. То же самое я делаю и с веной, прикладывая значительные усилия, чтобы не повредить мочеточник и приток крови к нему. Если у почки множество артерий, мне приходится решать, смогу ли я вшить их одной большой каррелевской заплатой, которая объединит все устья. Если две артерии располагаются слишком далеко друг от друга, я анализирую, получится ли их объединить, сделав узкий разрез вдоль просвета артерии и сшив артерии вместе, получая один общий просвет. Или же можно имплантировать каждую артерию отдельно. Затем я промываю кровеносные сосуды холодным физиологическим раствором и зашиваю все маленькие отверстия, которые проявляются, когда из них вытекает раствор. Каждая почка имеет свои особенности: у одной множество артерий, у другой множество вен, а у третьей два мочеточника. Лучше проделывать все это на органе, когда он еще находится вне пациента. В хирургии очень важно спрогнозировать плохой поворот событий и не допустить его. Я не тороплюсь, работая с органом, потому что это самый важный этап операции. Наконец все готово к пересадке. Рядом со мной находится анестезиолог, держащий наготове маннитол[35 - Лекарственное средство, способствующее быстрому избавлению частей тела от отеков.] и лазикс[36 - Средство, тормозящее в канальцах почек всасывание воды и солей и увеличивающее их выведение с мочой.], чтобы защитить пациента от опасных субстанций, которые вырабатываются при возобновлении поступления крови к почке. Я зажимаю подвздошную вену реципиента и делаю в ней разрез, стараясь слишком сильно не приближаться к зажиму. С помощью ножниц с загнутыми концами я расширяю разрез так, чтобы он соответствовал размеру почечной вены. После этого я переношу почку на операционный стол, беру проленовую нить 6–0 (пролен не рассасывается, так что шов остается навсегда) и делаю первый временный стежок: сначала вывожу иглу изнутри подвздошной вены, а потом изнутри почечной вены донора. Второй стежок я делаю таким же образом с противоположной стороны: изнутри подвздошной вены и донорской почечной вены. Третий стежок мне удобно делать в середине, опять же изнутри, чтобы сблизить венозные концы. Затем я помещаю донорскую почку внутрь реципиента и аккуратно завязываю места соединения тремя или четырьмя узлами. Ассистент отводит почку назад, в то время как я заправляю одну из игл. Затем я накладываю шов от одного конца до другого, двигаясь с внешней стороны внутрь и с внутренней стороны наружу, стараясь не задеть заднюю стенку. Как только одна сторона готова, я завязываю шов семью узлами, придвигаю почку поближе, удаляю временный скрепляющий стежок и накладываю шов на вторую сторону. В идеале: после снятия зажимов пересаженная почка розовеет. А уже через минуту она брызнет мочой на операционное поле, прямо на руки хирургов. Перехожу к артерии. Я помещаю зажимы сверху и снизу от того места, где планирую наложить шов, стараясь не пережать артерию слишком сильно и не повредить ее. Затем делаю небольшое отверстие в артерии и, используя перфоратор, увеличиваю отверстие до 4–6 миллиметров в диаметре (хотя отверстие может быть меньше, главное, подогнать его под размер сосуда донора). Я снова беру проленовую нить 6–0 и соединяю подвздошную артерию с почечной, двигаясь иглой изнутри. Я тяну почечную артерию вниз к подвздошной и фиксирую ее четырьмя узлами. Затем я протягиваю нить за артерию и в первую очередь прошиваю ее заднюю стенку, следуя с внешней стороны внутрь, а затем с внутренней стороны наружу. Каждый стежок должен быть идеален. Когда у вас мало опыта, первые стежки часто даются сложно и получаются неаккуратными, но все станет проще, когда вы наложите несколько сотен швов. Крайне важно охватить все слои артерии, чтобы не образовались лоскуты (артерии состоят из трех слоев, в то время как вены только из одного. Если внутренний слой отделится от среднего, то образуется лоскут, который со временем может преградить ток крови). И вот наступает момент истины. Не важно, насколько вы устали, какие проблемы у вас с другими пациентами и начальством и какие трудности в лаборатории или личной жизни, – в операционной все должно быть идеально. Я снимаю зажимы и наблюдаю за тем, как пересаженная почка розовеет. Уже через минуту она брызжет мочой на операционное поле и наши руки, пока мы продолжаем работать. Какое чудесное зрелище! Несколько минут я трачу, чтобы все просушить, а затем двигаюсь дальше. Я притягиваю ближе мочевой пузырь, который представляет собой лишь мышечный мешок. Его нелегко найти в крупном и «глубоком» человеке. Я уже привык, что медсестры наполняют мочевой пузырь синей жидкостью через катетер, который проводят в пузырь через уретру. Таким образом, я могу воткнуть иглу в любую структуру, напоминающую мочевой пузырь, и убедиться, что шприц наполняется синей жидкостью. Обнаружив мочевой пузырь, я вскрываю его, вшиваю туда мочеточник через стент[37 - Металлическая или пластиковая конструкция, которая помещается внутрь полых органов и расширяет участок, суженный патологическим процессом.] и снова все просушиваю. Затем закрываю мышечный слой и фасцию[38 - Оболочка, покрывающая органы, сосуды, нервы и образующая футляры для мышц у человека.], стараясь не повредить брюшину и ее содержимое. Все должно быть идеально. Не важно, насколько вы устали, какие проблемы у вас с другими пациентами и начальством и какие трудности в лаборатории или личной жизни, – все должно быть идеально. Иначе пациент заплатит огромную цену, донор не подарит жизнь, а ваш пейджер будет сигналить среди ночи, напоминая, что вы облажались, что это ваша вина, и вам придется что-то с этим делать. Так проходит пересадка почки. Казалось бы, ничего особенного, но эта операция – одна из лучших процедур, которую может предложить медицина. Почка – сложный орган. Я люблю говорить студентам, что «самая глупая почка умнее самого умного врача». У здорового человека с функционирующим органом кровь поступает в почку и проходит через замысловатую систему почечных клубочков – круглых пучков тонких кровеносных сосудов, окружающих почечные канальцы. Через почечные мембраны и структуры токсины, отходы и электролиты фильтруются в канальцы, а затем покидают организм в виде мочи. Почки также контролируют кровяное давление и стимулируют производство эритроцитов. Поразительно, что работающая почка точно знает, что делать с жидкостями и реабсорбцией[39 - Обратное всасывание жидкости из полых анатомических структур организма.], в то время как врачам очень сложно регулировать баланс жидкости в организме пациента, сколько бы анализов они ни назначали. Почка – сложный орган. Я люблю говорить студентам, что «самая глупая почка умнее самого умного врача». Из-за сложности этого органа и его значимости в работе тела до 1960-х годов пациенты с почечной недостаточностью просто умирали. Хронический или периодический гемодиализ, являющийся неотъемлемой частью заместительной почечной терапии (при которой человека подключают к аппарату, фильтрующему кровь), в то время не применялся. Тщетность попыток лечения пациентов с болезнями почек вдохновила Алексиса Карреля сделать первый шаг к превращению трансплантации в реальность. Он просто «пришивал» почку одного животного другому. Однако впоследствии было предпринято еще множество шагов: ученые не могли спокойно наблюдать за тем, как молодые мужчины и женщины умирают из-за невозможности мочиться. Именно пересадка почки была первым шагом на моем пути к становлению хирурга-трансплантолога. Медицинский колледж Корнеллского университета, Нью-Йорк, третий год обучения На третьем году обучения в школе медицины я все еще хотел стать детским онкологом, пока не оказался на практике в педиатрическом отделении. Уже очень скоро я осознал, что эта сфера не для меня. Ритм был медленным, родители – сложными, и я проводил слишком много времени, осматривая здоровых детей. Затем я попробовал себя в области акушерства и гинекологии, и, хотя это мне было уже больше по душе, особенно радость от рождения первого младенца, я понял, что не являюсь многообещающим акушером. Далее последовала моя практика в области внутренней медицины. Я беседовал с пациентами, слушал их истории и пытался понять, что с ними не так, однако мне не нравился темп работы и тот факт, что приходится иметь дело с хроническими заболеваниями. У большинства пациентов были диабет, гипертония или рак, и я не мог вылечить ни одно из этих заболеваний. Я принимал по 25 пациентов в день и уделял каждому лишь 15 минут – слишком мало, чтобы найти решение множества проблем каждого из них. Я сосредотачивался на одной или двух жалобах, корректировал прием старых препаратов, назначал новые и двигался дальше, не будучи уверенным, что рекомендованные изменения в образе жизни или приеме медикаментов наступят. Именно пересадка почки была первым шагом на моем пути к трансплантологии. Далее была хирургия. Практика началась в первых числах января, сразу после праздников. Я пришел в больницу к 04:30 утра, чтобы совершить обход: осмотреть пациентов, изучить результаты анализов и сделать записи о состоянии их здоровья (такие записи делаются ежедневно в карте каждого пациента). Тишину больницы нарушал лишь шум от медсестер и студентов-медиков из хирургического отделения, собиравших информацию о пациентах. Интерны пришли примерно в 05:30, и студенты сообщили им новости о больных. В 07:00 мы встретились с главным резидентом в кафетерии. Студенты тихо сидели за столом, не осмеливаясь ни есть, ни говорить. Резидент третьего года обучения сообщила о пациентах старшему резиденту и, бросив пронзительный взгляд на интернов, потребовала привести неизвестные ей детали. Старший слушал, спокойно поедая пончик. Я зашел в операционную в 07:30 и подготовился к двум операциям: резекции[40 - Операция по удалению больного или поврежденного органа.] ректальной опухоли[41 - Злокачественная опухоль толстой кишки и ее придатка – червеобразного отростка.] и резекции печени, во время которых меня справедливо раскритиковали за неумение хорошо накладывать швы. Затем я снова сделал обход вместе с командой, собрал больше данных о пациентах и отправился на конференцию. В какой-то момент мне сообщили, что этой ночью дежурю я. Это была хорошая подготовка к последующим 12 годам моей жизни. Никаких планов. Предполагалось, что я буду доступен днями, ночами, в выходные, праздники и дни рождения родственников. Около 22:00 мы отвезли в операционную пациента с непроходимостью кишечника. Весь день я либо слишком нервничал, либо был слишком занят, чтобы поесть. У меня стала кружиться голова. Помню, что при виде изуродованного кишечника пациента с вытекшим жидким содержимым я чуть не потерял сознание и весь вспотел. Каким-то чудом я сжал зубы и справился с собой. Когда операция завершилась, резидент велел мне идти в соседнюю операционную (на тот момент было около 02:00), где начиналась пересадка почки. Я мечтал лечь в постель, но все-таки пошел в операционную. Это было потрясающе. Доктор Стубенборд был хирургом-трансплантологом. Я никогда не забуду простую красоту почки и ощущение чуда в тот момент, когда она порозовела. В той операционной царила атмосфера волшебства: за окном стояла глубокая ночь, фоном играла классическая музыка, а моча брызгала нам на руки. Кто-то недавно умерший спас жизнь человеку, которого он никогда не встречал, и именно мы помогли этому произойти (ладно, я был тут ни при чем; я просто смотрел). Это же просто невероятно! Мне стало интересно, с какими еще органами можно проделать то же самое. Тогда я ничего не знал об этом, но очень хотел выяснить. Я «подсел». Трансплантолог должен быть доступен днями, ночами, в выходные, праздники и дни рождения родственников. Три месяца, проведенные на практике в хирургическом отделении, оказали огромное влияние на мою жизнь. Я погрузился в хирургию. Мне казалось, что это мое призвание, хотя оно требовало неимоверных усилий и накладывало на меня большую ответственность: я брал чужую жизнь в собственные руки и отвечал за то, что происходило дальше. Удовлетворение от успешной операции и последующего выздоровления больного опьяняет и заставляет чувствовать себя чуть ли не богом. Мне также нравилась команда, с которой я тогда работал. Мы функционировали как хорошо отлаженный механизм. В конце третьего года обучения кураторы спросили нас, какая специализация нам по душе. Я не мог перестать думать о той пересадке почки. Во время практики в хирургическом отделении я присутствовал еще при нескольких трансплантациях почек, и чувство восхищения не покидало меня. Я никогда не видел пересадки печени, поджелудочной железы или сердца, но не мог выбросить из головы мысль, что можно взять почку недавно умершего человека, даже на следующий день «пришить» ее кому-то другому, и она начнет работать. Казалось, что это так просто. Я задумался, смогу ли я однажды сам сделать что-то подобное. Кто-то недавно умерший спас жизнь человеку, которого он никогда не встречал, и именно мы помогли этому произойти. Хотя Алексис Каррель продемонстрировал техническую возможность пересадки почки от одного живого существа другому, один этот факт не смог облегчить отчаяние пациентов с почечной недостаточностью и их врачей в первой половине ХХ века. Требовался еще один шаг вперед, прежде чем операция могла бы стать клинической процедурой. Предлагаю вам окунуться в невероятную историю диализа. Что-то в палатах, где проводят диализ, напоминает мне фильм «Матрица»: не тот момент, где Нео уклоняется от пуль в замедленной съемке, а тот, где люди подключены к матрице через розетки на задней стороне шеи. Диализ приблизительно так и работает, и выглядит это варварски. Когда почка перестает функционировать, кровь все равно должна продолжать фильтроваться, иначе пациент умрет. Самый распространенный вид диализа – это гемодиализ, или диализ через кровь. Обычно хирург делает разрез либо на предплечье, либо на плече пациента и пришивает конец вены к артерии (часто либо на запястье, либо на локте). Вена набухает из-за кровяного давления, становясь огромной, как сосиска. Когда это соединение заживает и стенка вены утолщается, в сосуд можно помещать крупные иглы с артериальной и венозной стороны. При этом кровь выходит из иглы рядом с артерией и протекает через аппарат диализа. Она проходит через мембрану, окруженную ванночкой, которая отделяет электролиты и токсины, а затем возвращается через иглу, расположенную с венозной стороны. Данный процесс занимает от трех до четырех часов, и все это время пациент сидит, вытянув руку, чтобы не сместить провода и иглы. Мы стараемся делать фистулу[42 - Свищ, а также искусственный канал из внутренних органов наружу.] в недоминантной руке, чтобы пациент использовал доминантную для чтения или письма. Удовлетворение от успешной операции и последующего выздоровления больного опьяняет и заставляет чувствовать себя чуть ли не богом. Это действительно тяжелая процедура. Помимо того что больной вынужден неподвижно сидеть в кресле три раза в неделю по четыре часа, многие пациенты плохо себя чувствуют во время и после диализа. Они мучаются от усталости, озноба, головной боли и мышечных спазмов. После диализа пациенты часто проводят остаток дня в постели. Как говорили мне многие больные, диализ не дает умереть, но и не позволяет нормально жить. Существует ли какая-нибудь альтернатива? Когда диализ был только разработан, его создатель никогда бы не назвал такую процедуру пригодной для долгосрочного лечения. Виллем Колф тайно строил аппарат для диализа в оккупированной нацистами Голландии, используя оболочки сосисок и мотор швейной машинки. Он также помогал голландскому движению Сопротивления против немцев. Колф родился в голландском Лейдене в 1911 году. Его отец, начавший карьеру как семейный врач, со временем стал заведующим туберкулезным санаторием. Колф, проводивший много времени на работе у отца, очень заинтересовался медициной. У него также были способности к столярному делу и механике. В карьере врача его больше всего привлекала возможность решать людские проблемы, делая что-то руками. Колф окончил школу медицины в 1938 году и начал работать. Он изобрел множество вещей, облегчающих жизнь его пациентам. Например, разработал первую версию приспособления для последовательного сжатия – компрессионные сапоги, которые надеваются на ноги пациента и начинают то надуваться, то сдуваться. Такие сапоги позволяли предотвратить образование тромбов. Впервые Колф столкнулся с почечной недостаточностью и беспомощностью врачей, когда 27-летний пациент Ян Брунинг умер прямо у него на глазах. У Брунинга была болезнь Брайта[43 - Устаревшее название заболеваний почек, связанных с появлением белка в моче и с развитием водянки.] – так раньше называли многие заболевания почек, из которых некоторые были излечимыми, а некоторые – нет. В 1930-х годах существовало множество бесполезных методов лечения болезни Брайта, включая изменения в питании, кровопускание (которое редко является хорошим решением) и ванны (хотя бы звучит приятно). Однако Колфа это не устраивало. Он стал врачом не для того, чтобы видеть, как молодой человек умирает во время принятия ванны. Колф понял, что почки – это просто фильтр, очищающий кровь от всего ненужного. Он знал, что одним из главных токсинов является мочевина. Насколько сложно будет очистить кровь? Если бы он смог очистить кровь хотя бы на короткий период, почки, возможно, успели бы отдохнуть и восстановиться. В первой половине ХХ века использовались компрессионные сапоги, которые позволяли предотвратить образование тромбов у пациентов: они надевались на ноги и начинали то надуваться, то сдуваться. Он пару раз попробовал осуществить свою задумку еще до Второй мировой войны, но безуспешно. В то время еще не существовало мембраны, которая пропустила бы молекулы определенного размера, но была бы непроницаема для более крупных молекул, включая клетки крови и важные белки. Кроме того, кровь, перемещенная в контейнер для фильтрации через подобную мембрану, неизменно сворачивалась. Колф понял, что преодолеет оба этих препятствия, потому что… любил сосиски. Сосиски обернуты целлофаном – искусственной пищевой пленкой, сделанной из регенерированной целлюлозы, которая позволяет им сохранять форму и не впитывать посторонние запахи. Колф знал, что целлофан уже применялся в качестве фильтра для очищения фруктового сока. Он и несколько его коллег предположили, что если дать крови соприкоснуться с целлофановой мембраной большой площади поверхности, а по другую сторону мембраны налить жидкость без мочевины (и без тех белков и электролитов, которые он хотел бы удалить), то получится очистить (диализировать) кровь. Он взял у себя достаточно крови, чтобы наполнить упаковку от сосиски, и смешал ее с таким количеством мочевины, которое, по его предположениям, встречается у пациентов с нефункционирующими почками. Затем перелил кровь в целлофановую упаковку и поместил ее на дощечку, плавающую в ванне с водой. Он прикрепил к дощечке маленький мотор, чтобы она раскачивалась и позволяла крови плескаться. Так кровь больше контактировала с целлофановой мембраной. Через пять минут Колф взял образец крови и, к своему удивлению, обнаружил, что практически вся мочевина переместилась в ванну с жидкостью! Так был изобретен диализ. Однако некоторые трудности все же оставались: требовалась достаточная площадь поверхности для контакта крови с целлофаном, нужно было предотвратить сворачивание крови во время фильтрации, выяснить, как направить кровь пациента в систему фильтрации и обратно, и, разумеется, определить, сколько крови забирать, чтобы не убить больного. Нацисты вторглись в Голландию 10 мая 1940 года, и голландская армия была разгромлена меньше чем за неделю. Колф, презиравший политику нацистов, не мог с этим смириться. У него было множество друзей-евреев, и он стал свидетелем их депортации, убийств и, как ни печально, самоубийств. Тяжелее всего ему было пережить смерть своего начальника и наставника Леонарда Полака Дэниэлса. Он был одним из немногих уважаемых врачей, веривших в медицинские изобретения Колфа. После того как немцы вторглись в Голландию и завоевали ее, Дэниэлс убил себя, чтобы не быть схваченным армией Гитлера. Человек, заменивший его в крупной университетской больнице Гронингена, был ярым сторонником Гитлера, из-за чего Колф в июле 1941 года перешел в маленькую больницу в Кампене. Как оказалось, переезд дал Колфу возможность и дальше разрабатывать свои идеи, не находясь под пристальными взглядами. Ради создания аппарата диализа Виллем Колф взял у себя достаточно крови, чтобы наполнить упаковку от сосиски, и смешал ее с количеством мочевины, которое, по его предположениям, встречается у пациентов с нефункционирующими почками. Приехав в Кампен, Колф преследовал две основные цели. Во-первых, он хотел излечить как можно больше пациентов, включая пациентов с почечной недостаточностью. Во-вторых, он стремился спасти от немцев максимальное количество людей. Чтобы защитить от депортации подозреваемых участников движения Сопротивления, он делал им поддельные справки и нанимал на работу тех, против кого велись расследования. Колфа вовлекли в план убийства главы нацистской полиции (он должен был вести машину во время бегства), и он даже согласился (хотя в результате необходимость в этом отпала) расчленить и ликвидировать тело еврейской женщины, умершей, пока друзья прятали ее от нацистов. Он также прописывал людям лекарство, от которого кожа желтела, чтобы нацисты решили, что у них желтуха, и освободили от работы в лагерях. Колф все же нашел время, чтобы построить первый аппарат диализа. После успеха эксперимента, в котором он использовал собственную кровь, Колф задумался, как увеличить площадь соприкосновения крови с целлофаном и сделать так, чтобы кровь покидала тело пациента, проходила через целлофан и снова возвращалась в пациента. В 1942 году он, казалось, нашел ответы на свои вопросы. Однажды рано утром он отправился на эмалевую фабрику Хендрика Берка, где совместно с Берком и И. С. ван Дижком, инженером Берка, придумал план аппарата. Во время войны Виллем Колф прописывал людям лекарство, от которого кожа желтела, чтобы нацисты решили, что у них желтуха, и освободили от работы в лагерях. Аппарат оказался очень простым. Кровь поступала из пациента в центральную ось, расположенную внутри большого цилиндра. У оси было множество спиц, соединенных с целлофановой трубой. Эта труба, длинная и тонкая, спиралями оборачивала большой цилиндр. Цилиндр был горизонтально подвешен в диализате[44 - Жидкость, которая очищает кровь от токсинов.] и прикреплен к мотору, позволявшему ему вращаться. При каждом обороте кровь, подчиняясь силе притяжения, перетекала в целлофан, который по мере вращения цилиндра погружался в диализат. Токсины и электролиты проходили через проницаемую мембрану и попадали в ванну с диализатом, изготовленным из низких концентраций хлорида натрия, бикарбоната натрия и хлорида калия, смешанных с большим количеством проточной воды. Колф постоянно следил за содержанием электролитов и мочевины в крови пациента и менял состав ванны в зависимости от того, насколько быстро хотел восстановить равновесие. В итоге он добавил в диализат еще и глюкозу, чтобы способствовать выведению воды из крови пациента, а также предотвратить нарушение баланса электролитов. Хотя Колф всегда называл диализ простым процессом, на деле он довольно сложен, и постоянное внимание во время процедуры играло не меньшую роль в конечном успехе его аппаратов, чем любая инновация. Именно закрытая цепь позволяла крови покидать тело пациента, проходить через вращающиеся петли целлофана, подвергаясь действию диализата, а затем возвращаться обратно в пациента. Первый аппарат диализа был построен. Теперь Колфу оставалось лишь проверить его эффективность. Он сразу же направился к пациентам и выбрал тех, кому грозила неминуемая смерть без какого-либо вмешательства. Его первая попытка не стала звездной. Он испробовал аппарат на пожилом еврейском пациенте, который был настолько болен, что немцы даже не отправили его в концлагерь вместе с семьей. У Колфа возникли проблемы с извлечением крови из хрупких артерий мужчины, и в итоге ему удалось получить всего лишь 50 миллилитров. Затем порвался целлофан, из-за чего ванна вспенилась и покраснела, а пол в итоге оказался залит. Второй пациент был гораздо более удачным кандидатом – 28-летняя женщина, до недавнего времени здоровая, у которой внезапно развилась почечная недостаточность, сопровождаемая повышенным кровяным давлением, спутанностью сознания, потерей зрения и учащенным сердцебиением. Концентрация мочевины в ее крови была невероятно высока. По мнению Колфа, ее почки могли бы восстановиться, если бы кровь очищалась в течение нескольких дней. Во время первой процедуры он взял пол-литра крови из артерии на запястье, пропустил ее через аппарат и вернул в организм через иглу, вставленную в вену на руке. Женщина пришла в сознание и, казалось, чувствовала себя лучше. Колф наблюдал за ней в течение суток, не заметил ухудшений и решил повторить процедуру диализа. К тому времени он разработал систему шкивов[45 - Колесо с ободом по окружности, которое передает движение приводному ремню.], которая опускала части аппарата, позволяя крови поступать в машину, а затем возвращаться в пациента. В общей сложности пациентка прошла 12 процедур диализа, при этом десятая длилась шесть часов. В течение всего процесса Колф внимательно контролировал состав ее крови, включая уровень электролитов и мочевины, и следил за тем, чтобы баланс правильно восстанавливался. В итоге он научился пропускать через аппарат 20 литров за одну процедуру, что в четыре раза превышало объем крови пациентки. Все показатели крови женщины прекрасно корректировались, и ее состояние улучшалось. На последних процедурах Колф подключал ее напрямую к машине и позволял крови протекать через аппарат, а затем возвращаться обратно в тело. Это был первый случай непрерывного диализа. Все вышеупомянутое произошло в 1943 году. На двадцать шестой день Колфу все же пришлось остановиться. Аппарат диализа все еще работал, но почки женщины так и не восстановились, а Колф уже не мог найти нетронутые кровеносные сосуды. Иглы, которые он использовал, были очень примитивными, и каждый сосуд можно было проколоть лишь один раз. Для каждой новой процедуры ему приходилось искать новую артерию или вену. Женщина очень скоро умерла от почечной недостаточности. В 1943 году Виллем Колф научился пропускать через аппарат 20 литров крови за одну процедуру, это был первый случай непрерывного диализа. Колф незамедлительно приступил к созданию нового, еще более громоздкого аппарата, который на этот раз был деревянным. Затем он распространил новость о том, что ищет пациентов. Он даже пытался организовывать еженедельные конференции для обсуждения возможностей аппарата. Несмотря на все ухудшающиеся военные условия, Колф смог собрать третий аппарат, который разместил в Амстердаме. За два года Виллем Колф тайно ночами провел диализ 16 пациентам. Только один из них выжил, и Колф стал первым, кто признал, что это случилось не благодаря диализу. Несмотря на неудачи, он понимал, что сделал большой шаг вперед. Он усовершенствовал свои аппараты и добился того, чтобы кровь текла со скоростью 150 миллилитров в минуту по трубкам, длина которых составляла около 45 метров. Он был уверен, что машина сработает на пациенте, чье состояние не столь безнадежно и чьи почки еще могут восстановиться. Изобретение диализа дало врачам дополнительное время на разработку иных способов лечения заболеваний почек. Шанс представился ему в 1945 году, когда в Голландию вернулся мир. По иронии судьбы, первым спасенным пациентом оказалась сторонница нацистов, сидящая в тюрьме. Ее звали София Шафстадт, и это была 76-летняя женщина с воспаленным желчным пузырем. Хотя она принимала антибактериальный сульфамидный препарат, который частично помогал в борьбе с инфекцией, она была настолько больна, что почки стали отказывать. За восемь дней у нее практически прекратилось мочеиспускание, уровень мочевины стал опасно высоким, и она то впадала в кому, то выходила из нее. Колф добивался разрешения провести ей диализ. Поскольку она все равно умирала, к тому же была сторонницей нацистов, ему позволили это сделать. Первая процедура продлилась более 11 часов, и к ее завершению пациентка пришла в сознание, уровень мочевины в ее крови нормализовался, а кровяное давление опустилось до безопасного уровня. Колф внимательно наблюдал за ней весь следующий день, и, когда стал снова подключать ее к аппарату, она начала мочиться самостоятельно. Колф был уверен, что без диализа она бы умерла. Однако на этом он не остановился. После войны он путешествовал по миру со своими ассистентами и рассказывал каждому, кто был готов его слушать, о своем изобретении. Он раздавал свои обожаемые аппараты диализа, а когда их уже не осталось, стал делиться чертежами для их создания. Возможно, он даже не мог предположить, что диализ будет использоваться как долгосрочный метод лечения заболеваний почек. Думаю, он был бы не менее шокирован, чем я, студент, впервые вошедший в отделение диализа. Я увидел бесчисленное количество людей, сидящих в креслах, и длинные трубки, наполненные кровью, бегущей из вытянутых рук в загадочные шумные аппараты, которые периодически издавали пронзительные сигналы, не привлекающие ничье внимание. Аппараты выглядели настолько сложными и индустриализированными, что я даже представить себе не мог, насколько прост был их первоначальный дизайн, пока не стал собирать информацию для этой книги. Колф рассматривал диализ как временную меру, которая даст почкам возможность восстановиться. Когда стало ясно, что большинство его пациентов не смогут выздороветь, Колф сосредоточился на следующем этапе дороги к исцелению: пересадке почки. Он добрался до Кливлендской клиники, где оказался вовлеченным в программу трансплантации почек. Колф вел активную деятельность в трансплантационном сообществе на протяжении всей своей карьеры. Он также был одним из разработчиков мембранного оксигенатора[46 - Газообменное одноразовое устройство, которое насыщает кровь кислородом и удаляет из нее углекислоту.] для коронарного шунтирования и в итоге оказался в университете Юты, где стал одним из создателей популярной версии искусственного сердца. Вклад Колфа в сферу замещения органов неоценим, а его настойчивость в популяризации диализа позволила другим ученым сделать следующий шаг на пути к успешной трансплантации органов. Именно изобретение диализа дало нескольким передовым больницам возможность стать центрами лечения пациентов с почечной недостаточностью, и у врачей появилось время на разработку иных способов лечения заболеваний почек. Однако чтобы дополнить открытия Алексиса Карреля и Виллема Колфа, необходимо было преодолеть барьер в виде иммунной системы. 4 Пересадка кожи Я не могу дать ученому любого возраста совет лучше этого: интенсивность убеждения окружающих в том, что гипотеза правдива, никак не связана с тем, правдива она или нет.     Питер Медавар. «Советы молодому ученому» Впервые я близко столкнулся со смертью морозным октябрьским утром во время обучения на втором курсе школы медицины. Это произошло за год до того, как я стал свидетелем пересадки почки. Из всех неприятных моментов, пережитых мной за время работы хирургом-трансплантологом, произошедшее тем вечером было самым странным. Тогда я только начал работать в Нью-Йоркском банке кожи для пожарных – организации, созданной ожоговым центром Нью-Йоркской больницы в 1978 году с целью восстановления и хранения кожи только что умерших доноров. Из каждой учебной группы отбиралась пара студентов-медиков, которым предстояло присоединиться к «элитной» команде и ночами снимать кожу с мертвецов. Разумеется, у этой деятельности была цель: кожу использовали в качестве временных трансплантатов для пациентов с сильными ожогами, чтобы «прикрыть» эти ожоги до тех пор, пока пострадавшие не оправятся достаточно, чтобы перенести пересадку кожи с собственных тел. Представьте себе работника фабрики, который падает спиной в бак с кипящим маслом, или молодого человека, оказавшегося в горящем доме, после того как в его метамфетаминовой лаборатории произошел взрыв. Это реальные пациенты, которых мне приходилось лечить. У обоих мужчин были ожоги 80 % тела. Из-за потери такой площади кожного покрова, нашего барьера от внешнего мира, пациенты теряли жидкость и электролиты через свои открытые раны, не могли поддерживать нормальную температуру тела и подвергались риску инфекции, с которыми мы сталкиваемся ежедневно. Помимо проведения реанимационных действий, включающих введение через капельницу агрессивных жидкостей, нужно было как-то прикрыть раны. В идеале для этого используется кожа, взятая с необожженных участков собственного тела пострадавшего, чтобы трансплантаты не отторглись. Однако из-за обширных ожогов пациентов понадобились бы многие месяцы и бесчисленное количество операций, чтобы насобирать достаточно кожи для пересадки на открытые раны. Поэтому нам пришлось воспользоваться чужой кожей. Пересаженная чужая кожа быстро отторгается, однако пациенты с серьезными ожогами обычно отличаются ослабленной иммунной реакцией, что позволяет ей продержаться несколько недель. Известно, что пересадка чужой кожи непременно закончится отторжением, однако пациенты с серьезными ожогами обычно отличаются ослабленной иммунной реакцией, что, по иронии судьбы, позволяет кожным трансплантатам продержаться несколько недель – гораздо дольше, чем у здоровых реципиентов. Такое временное прикрытие позволяет выиграть немного времени, необходимого для стабилизации пациента. Сегодня искусственная кожа соперничает с кожей умерших доноров, но в 1990-х годах, когда я работал в банке кожи, искусственная кожа не применялась, поэтому использовали лишь донорскую. В то время я понятия не имел, как связана пересадка кожи с трансплантацией органов и насколько важную роль в моей жизни в итоге сыграет этот опыт. Будучи студентом второго курса, я еще не успел поработать в больнице, не лечил пациентов и планировал стать детским онкологом. И меня просто заинтриговала перспектива овладеть новыми навыками и провести какое-то время в операционной. Каким-то образом меня взяли в команду, после чего я прошел обучение и отправился на первое «дело». Меня сопровождали Брайан и Лоренс, два закаленных члена команды. Брайан, работавший в банке кожи уже целый год, впоследствии стал моим близким другом. Лоренс, самый опытный из нас, уже окончил университет. Он обладал весьма специфической внешностью: имел рост не ниже 180 см, носил длинные светлые волосы, а сложением напоминал грузовик. Характер Лоренса был под стать его внешности. Чтобы подготовиться к заданию, я отправился в лабораторию на двадцать третьем этаже Нью-Йоркской больницы и наполнил тележку всем необходимым: стерильным бельем, перчатками, халатами, губками и кучей других одноразовых вещей, которые используются в операционной. Наиболее запоминающимися приспособлениями были инфузионный насос[47 - Медицинское изделие, предназначенное для длительного, дозированного введения растворов пациенту.] и дерматом[48 - Медицинский инструмент для снятия тонкого кожного лоскута с донорского участка для последующей пересадки.] с лезвиями (что-то вроде газонокосилки для кожи). Мне, как новенькому, пришлось катить эту полную тележку к большому красному фургону, на котором рядом с нарисованным пожарным, спасающим ребенка из горящего дома, золотыми буквами было написано: «Нью-Йоркский банк кожи для пожарных». В ту ночь мы ехали по мосту Квинсборо на Лонг-Айленд к донору, и я сидел молча, прокручивая в голове все этапы предстоящей работы. Когда мы приехали в больницу, нам сообщили, что донор до сих пор находится в операционной, где члены других команд только что закончили извлекать его органы. Позднее я узнал, что, если у донора не извлекают другие органы, его приходится забирать в морге, что казалось мне странным. Я надел маску, бахилы и шапочку и повез тележку с необходимыми приспособлениями в операционную. Там лежал первый в моей жизни только что умерший пациент. По его лицу, щетине на щеках, которую не сбривали пару дней, по глазам и рукам было очевидно, что еще недавно он был жив. Глядя на него, я вспомнил о своем отце (который жив и здоров) и подумал, что тот мог бы выглядеть так же после смерти. Пока я был погружен в свои мысли, размышляя о предстоящей работе, меня окликнул пронзительный голос: «Пойдем, тупица!» Получение органов – процесс сюрреалистичный (в то время мы еще говорили «забор органов», но позднее стало использоваться более уважительное словосочетание «получение органов»). Помню, что я увидел длинный разрез от верхней точки грудной клетки до лобковой кости, зашитый грубым швом, который бывает на бейсбольных мячах. Этот черный шов свидетельствовал о том, что команды, извлекающие органы из грудной клетки и брюшной полости, поработали до нас. Еще я помню длинные разрезы вдоль ног, сделанные ребятами, извлекавшими кости. Кости заменили ручками швабр, чтобы у ног сохранялась хоть какая-то структура, пока мы (или работники морга) перемещали тело. Веки донора были заклеены, и это означало, что глаза тоже успели извлечь до нашего появления. Если у донора не извлекают другие органы, его приходится забирать в морге, чтобы снять кожу. Мы перевернули донора на живот и подготовили его, проделывая те же манипуляции, которые я стал проводить много лет спустя на живых людях. Затем мы надели халаты и накрыли тело. Пришло время странной части. Брайан включил инфузионный насос, направляющий физраствор из двух больших пакетов на стойке по паре длинных стерильных пластиковых трубок в тело пациента через иглы 16-го номера, закрепленные на концах трубок. Насос издавал успокаивающий ритмичный звук, и Лоренс начал вкалывать иглы в спину донора. Кожа раздулась, как воздушный шар, из-за чего мужчина стал похож на Зефирного человека. После этого мы открыли несколько бутылок минерального масла и натерли им спину донора и обе ноги. Затем я увидел, как Лоренс одним движением дерматома снял кусок кожи с верхней части спины до лодыжки (у меня в голове не укладывалось, как такой крупный и пугающий парень, как Лоренс, мог совершить столь грациозное движение). Я помню длинные разрезы вдоль ног, сделанные ребятами, извлекавшими кости. Их заменили ручками швабр, чтобы у ног сохранялась хоть какая-то форма, пока мы перемещали тело. Мы закончили снимать кожу со спины донора, по очереди используя дерматом, напоминающий электрический удалитель краски и работающий как бритва. К нему прилагается длинное острое лезвие, расстояние от которого до поверхности дерматома устанавливается вручную, в зависимости от ширины кожного лоскута, который необходимо снять. Чтобы получить идеальный лоскут, идущий от спины до лодыжки, нужно постоянно следить за давлением на дерматом, поскольку толщина кожи на разных участках меняется. Лоренс был мастером в этом деле (в итоге и мне удалось получить несколько хороших лоскутов). Затем мы перевернули донора на спину и повторили свои манипуляции, снимая кожу с его груди и передней поверхности ног. За той ночью последовало множество других, и я все же освоил мастерство снятия кожи. С каждым донором наступал момент, когда я задумывался, кем он был при жизни, но быстро выбрасывал эти мысли из головы. Мне нужно было делать свою работу, и я сосредотачивался на ней. Обычно фоном играла музыка, мы шутили, говорили о важных событиях своей жизни и решали, куда пойдем перекусить, когда закончим (мы так делали после каждого сбора кожи). Я понимаю, что все это кажется несовместимым с той работой, которую мы выполняли. Бывало, мы приезжали заранее (или другие команды опаздывали), и нам приходилось готовиться к операции вместе со специалистами по извлечению органов. Они съезжались со всей страны, чтобы забрать сердце, легкие, печень и почки домой, где реципиенты надеялись, что именно в тот день их жизни будут спасены. Помню, я мечтал полететь в больницы вместе с этими ребятами и увидеть, как извлеченные ими органы оживают. Для меня это стало бы большим приключением. Любой трансплантат, будь то печень, почки, сердце, кости, глаза, сердечные клапаны или кожа, является бесценным даром. В то время кожа казалась таким незначительным органом по сравнению с сердцем, почками и печенью. Однако со временем я осознал, что любой трансплантат, будь то печень, почки, сердце, кости, глаза, сердечные клапаны или кожа, является бесценным даром. Нельзя забывать о том, что именно кожа открыла путь к пересадке органов. Без кожи и Питера Медавара трансплантологии бы не существовало. Северный Оксфорд, Англия. Блиц, 1940 год Питер Медавар с женой и дочерью наслаждались воскресным днем, сидя в саду их оксфордского дома, как вдруг они увидели в небе приближающийся двухдвигательный самолет. Полагая, что это германский бомбардировщик, доктор Медавар и его жена схватили дочь и побежали в бомбоубежище, которые стали широко распространены в английских домах после начала Второй мировой войны. Они услышали громкий взрыв на расстоянии двухсот метров от них. Оказалось, что это был не германский бомбардировщик, а английский самолет, потерпевший крушение. Летчик выжил и был доставлен в местный Рэдклиффский лазарет с ожогами всего тела третьей степени. Понимая, что лечение бесполезно и что шансы пациента на выживание близки к нулю, врачи обратились к доктору Медавару за помощью. Был ли он знаменитым хирургом-травматологом или реаниматологом с богатым опытом спасения самых тяжелых больных? Нет, он был 25-летним зоологом, чья самая крупная работа была связана с культурой клеток. Он изучал математические основы роста… сердец эмбрионов цыплят. Был ли Медавар знаком с работами Алексиса Карреля, которые получили популярность в предыдущие 50 лет? Знал ли он, что Каррель пересаживал органы, которые переставали функционировать спустя несколько дней из-за какой-то таинственной реакции? Даже если и знал, то определенно не направлял свою интеллектуальную энергию в это русло. И он совершенно точно не слышал о трудах Колфа, работавшего всего в пятистах километрах от него. Когда врачи, выхаживавшие молодого английского летчика, обратились к Медавару за помощью, он все же не был полным неофитом[49 - Новичок в каком-либо деле.] в лечении ожогов. После начала Второй мировой войны ему велели вести исследование, которое служило бы военным целям. С помощью культуры клеток он пытался выяснить, какие антибиотики окажутся эффективными (и при этом нетоксичными) для лечения ожогов, которые, как известно, крайне уязвимы для инфекций. Он опубликовал статьи об эффективности сульфадиазина[50 - Антибиотик.] и пенициллина, но ничто не могло сравниться с тем, что он сделал дальше. Ужасы жизни в Англии 1940-х годов и хорошие наставники заставили его сосредоточить свое внимание на изучении ожогов. И это все изменило. На протяжении многих лет я не понимал, почему Питер Медавар считается отцом трансплантологии. Его важнейшее достижение заключалось в открытии приобретенной иммунологической толерантности. Он выяснил, что при введении в эмбрион мыши из одной генетической семьи (напрямую через беременную мать) клеток иммунологически неподходящего донора (разнояйцевого близнеца) мышь-реципиент во взрослом возрасте переносит пересадку тканей того же донорского типа без отторжения и приема иммунодепрессантов. Иными словами, она становится толерантна к этому донору. Он рассказал о своем открытии на конференции 1944 года и опубликовал более подробный доклад в 1953 году. В современной трансплантологии мы так и не постигли идею толерантности, которую некоторые называют «святым граалем» трансплантологии, за исключением экспериментов над животными и незначительных исследований. Вместо этого мы даем пациентам иммунодепрессанты, чтобы предотвратить отторжение пересаженных органов. До Медавара все попытки пересадки человеческих органов (а их было много) заканчивались неудачно. Пересаженные органы быстро отказывали, как и их реципиенты, и никто не мог понять почему. В начале XX века Каррель полагал, что есть некая «биологическая сила», которая предотвращает успешную пересадку органов. В то время об ответной иммунной реакции никто и не догадывался. Большинство людей отказались от идеи трансплантации органов, считая это жутким экспериментом, который сумасшедшие ученые проводят в лаборатории. Если Алексис Каррель проявил упорство и продемонстрировал свой талант, разработав технику пересадки органов от одного животного к другому, то Питер Медавар сделал следующий шаг и показал, как можно преодолеть «биологическую силу» и заставить трансплантат выполнять свою функцию. Медавар снабдил ученых темой для изучения и вдохновил их сделать пересадку органов реальностью. Он начал свой путь с попытки оказать помощь обожженному летчику. Он задумался, как увеличить крошечную площадь уцелевшей кожи так, чтобы покрыть 60 % тела пациента. Сначала он подошел к проблеме со стороны клеточной культуры, используя кожу, оставшуюся после пластических операций, и попробовал заставить клетки делиться. Безуспешно. Затем он взял аутологическую кожу (собственную кожу пилота) и разделил ее на тончайшие слои, стараясь максимально прикрыть ими ожоги. Это тоже не сработало, и летчик умер. В современной трансплантологии мы даем пациентам иммунодепрессанты, чтобы предотвратить отторжение пересаженных органов. Разочарование Медавара по- будило его начать изучать гомотрансплантаты, то есть трансплантаты от доноров (сейчас их называют «аллотрансплантаты»; оба термина предполагают одинаковую видовую принадлежность донора и реципиента), а не аутологическую (собственную) кожу. Он получил разрешение британского правительства на изучение этой области и отправился работать в ожоговое отделение Королевского лазарета в Глазго. В первую очередь Медавар и его коллега Том Гибсон (хирург) предприняли попытку эксперимента на женщине-эпилептике, которая получила серьезные ожоги, упав на зажженную плиту. С помощью Гибсона Медавар поместил на ожоги женщины множество маленьких аллотрансплантатов рядом с аутотрансплантатами, взятыми с необожженных участков тела. Они получили аллотрансплантаты у добровольцев (возможно, студентов-медиков). Трансплантаты регулярно удалялись и проверялись с помощью микроскопа. Медавар заметил, что аллотрансплантаты подвергались атаке лимфоцитов, белых клеток иммунной системы, в то время как аутотрансплантаты приживались на теле реципиента. На них появлялись кровеносные сосуды, а воспаление было минимальным. Затем Медавар и Гибсон пересадили вторую очередь трансплантатов от тех же доноров, чтобы проверить, продержатся ли они так же долго, как первые трансплантаты. Они заметили, что трансплантаты второй очереди были разрушены практически мгновенно, а воспалительная реакция стала еще более сильной. Медавар рассказал об этих результатах в статье под названием «Судьба кожных гомотрансплантатов у человека». Вернувшись в Оксфорд, Медавар целиком сосредоточился на проверке гипотезы о том, что отторжение аллотрансплантатов – это иммунологический феномен. Он понимал, что не сможет подробно изучить этот вопрос на людях, поэтому научился проводить пересадку кожи на кроликах, мышах, морских свинках и рогатом скоте. К нему присоединился его первый аспирант Руперт Эверетт Биллингем, сыгравший огромную роль в его исследованиях. Но все изменил случай. Если провести обмен кожными трансплантатами между близнецами и они приживутся, то можете быть уверены, что близнецы однояйцевые. В противном случае всегда происходит отторжение. Медавар был на Международном генетическом конгрессе в Стокгольме, где познакомился с доктором Хью Доналдом. Они разговорились о различиях между однояйцевыми и разнояйцевыми близнецами у рогатого скота. Доналд пытался выявить характеристики, основанные на генетической разнице и разнице в условиях жизни, однако он не мог найти простого способа отличать однояйцевых близнецов от разнояйцевых среди телят сразу после рождения. Медавар решил, что это легко. «Мой дорогой друг, – сказал я весьма пространно, как это принято на международных конгрессах, – в принципе решение чрезвычайно простое: следует лишь провести обмен кожными трансплантатами между близнецами и посмотреть, как они себя поведут. Если они приживутся, можете быть уверены, что близнецы однояйцевые, но если они отомрут через неделю или две, то вы определенно можете назвать близнецов разнояйцевыми». Оказалось, что Доналд держал скот всего в 60 километрах от Бирмингема, где Медавар работал в то время, поэтому он пригласил Медавара провести обмен кожными трансплантатами. Медавар и Биллингем нисколько не были заинтересованы в поездке на ферму, но, оставаясь верными своему слову, все же приняли приглашение. И все трансплантаты прижились! Иммуногенетическая лаборатория, Висконсинский университет, 1944 год Рэй Оуэн, доктор наук, работал в лаборатории Л. Дж. Коула, когда ему доставили письмо из Мэриленда. В нем говорилось о двух телятах-близнецах, которые, похоже, имели разных отцов. Гернзейскую корову спарили с гернзейским быком, и у коровы родились близнецы, однако по окрасу было очевидно, что у телят разные отцы. Оуэн был очень заинтересован этой историей и попросил направить ему образцы крови. Он выяснил, что у телят были одинаковые группы крови, хотя они не являлись однояйцевыми близнецами (они были разного пола) и имели разных отцов. Позднее он понял, что у каждого из телят были антигены групп крови как от матери, так и от обоих отцов. У каждого близнеца было две группы крови, и ни о чем подобном до этого еще не говорилось! Как такое могло произойти? В то время уже было известно, что телята-близнецы, в отличие от человеческих близнецов, будучи эмбрионами, имеют общую систему кровеносных сосудов и, соответственно, могут обмениваться кровью. Именно по этой причине появляются «телки-фримартины», бесплодные телки, рожденные в паре с самцами (гормоны близнеца-самца подавляют половое развитие самки; это явление впервые было описано в 1916 году). Однако, несмотря на обмен кровью в матке, эритроциты, полученные от близнеца, должны погибать после рождения, оставляя теленка с одной группой крови. Идея о том, что такие клетки остаются на всю жизнь, была поразительной. Она свидетельствовала об обмене всей кровью целиком, а не только эритроцитами. Эти близнецы были химерными, то есть они всю жизнь имели клетки, полученные от генов двух разных отцов. Оуэн опубликовал свои открытия в области химеризма эритроцитов в журнале Science в 1945 году. В версии, которой он придерживался, Оуэн говорил о концепте иммунологической толерантности и его отношении к трансплантации органов. К сожалению, критики обозвали это научной фантастикой и забраковали статью. Снова в Англии, 1949 год Прочитав статью Оуэна, Медавар и Биллингем вдруг поняли, что произошло. Разнояйцевые телята-близнецы не отторгали кожные трансплантаты друг друга потому, что были химерными: обменивались клетками во время нахождения в матке, что, возможно, относилось не только к эритроцитам, но и к другим клеткам иммунной системы. Исследователи быстро опубликовали статью о своем открытии и приступили к новой серии экспериментов. Вводя донорские клетки в эмбрионы мышей-реципиентов, ученые добились того, что мыши стали толерантны к кожным трансплантатам от неродственных животных. Иными словами, они нашли способ преодолеть барьер в виде отторжения трансплантатов и назвали его «приобретенная иммунологическая толерантность». Медавар и Биллингем опубликовали свои открытия в журнале Nature в 1953 году вместе с аспирантом Лесли Брентом. Медавар сказал: «Истинная значимость открытия иммунологической толерантности состоит в том, что проблема пересадки тканей от одного человека к другому решаема, хотя экспериментальные методы, примененные в лаборатории, не подходят людям. Перед нами впервые открылась возможность разрушить естественный барьер, запрещающий трансплантацию генетически инородных тканей: некоторые считали, что преодолеть его в принципе невозможно… Таким образом, основное значение открытия толерантности не столько практическое, сколько моральное. Оно послужило вдохновением для многих биологов и хирургов, которые работали над возможностью пересаживать, например, почки от человека к человеку». И впервые при пересадке тканей от одного живого существа к другому трансплантат прижился. Разумеется, я ничего не знал о Медаваре, пока разъезжал ночами по Нью-Йорку, чтобы снимать кожу с трупов. Однако когда мне представился шанс поработать с командами по извлечению органов (и я увидел, как органы вывозят на тележке в отдельных холодильниках, чтобы отправить их на самолете туда, где они наполнятся теплой кровью нового владельца и оживут как ни в чем не бывало), я задумался над тем, кому вообще пришло в голову сделать это. Я и не догадывался, что все началось с британского зоолога, пересаживавшего кожу от мыши к мыши. Идея пересадки кожи началась с британского зоолога, пересаживавшего кожу от мыши к мыши. То влияние, которое открытие Питера Медавара оказало на небольшое число хирургов и исследователей, работавших в этой сфере, невозможно переоценить. Первые три детали мозаики сложились: • Каррель предоставил техническое доказательство того, что орган можно пересадить от одного животного к другому и заставить его работать; • Колф разработал метод, помогающий поддерживать жизнь больных с почечной недостаточностью, а также предложил реалистичные стратегии пересадки органов людям; • Медавар нашел иммунологическое доказательство того, что «биологическую силу», ведущую к отторжению пересаженных органов, можно преодолеть. Своим мастерством, честностью и оптимизмом Медавар подарил надежду тем, кто последовал за ним. Клиническая трансплантация могла стать реальностью, и эта идея вдохновила целое поколение исследователей. 5 Как пересадка почек стала реальностью Я не потерпел неудачу. Я просто нашел 10 000 способов, которые не работают.     Томас А. Эдисон Успех не окончателен, поражение не смертельно: важно лишь, чтобы смелости хватало и дальше.     Уинстон Черчилль Мой путь от той операционной на Лонг-Айленде, где я впервые собирал кожу, до операционной в Мэдисоне, где я делал свою первую пересадку почки, отнюдь не был прямым. Мне пришлось ждать более 13 лет, сменить четыре города и отработать множество ночных смен, во время которых я лечил пациентов и помогал начинающим хирургам. За то время меня посещали мысли стать сердечно-сосудистым хирургом, хирургом-лапароскопистом и барменом (им мне до сих пор иногда хочется стать), но то волнение, которое наполнило меня при виде пересаженной почки, производящей мочу, никогда меня не покидало. В начале своего обучения я все еще гадал, смогу ли стать человеком, руками которого осуществляется чудо трансплантации. Тем не менее по ходу подготовки я постепенно осознавал, что готов. Я присутствовал на сотне пересадок почек, осуществлял весь ход операции (по крайней мере, у себя в голове), проводил с пациентами дни и ночи и знал, что делать. Но, разумеется, рядом со мной всегда присутствовал наставник, который нес на себе всю ответственность и которого я мысленно винил в любых неудачах. Все изменилось в тот день, когда я стал самостоятельным хирургом. Внезапно практически каждое решение стало казаться мне слишком сложным. Впервые в жизни никто не контролировал ход моих мыслей и не ставил свою подпись под назначенным мной лечением. Я мог отвезти пациента в операционную, разрезать его, что-нибудь вытащить, и никто не спрашивал у меня, уверен ли я в своем решении, каковы мои мотивы и рассматриваю ли я другие варианты. Это пугало! Первую пересадку почки я провел между женой, живым донором, и ее мужем, реципиентом. Это была его вторая трансплантация. Я встретился с парой за несколько дней до операции. Жена была медсестрой, что лишь усиливало мое волнение: мне казалось, что она чувствует мой страх и неопытность. Ее муж был довольно крупным мужчиной, и я подумал, что операция пройдет непросто (всегда тяжелее оперировать пациентов с большим лишним весом. Сосуды располагаются глубже и окружены жиром, из-за чего оперировать приходится на большой глубине. Меня всегда поражало, что люди, не связанные с хирургией, считают, что все операции проходят одинаково и предсказуемо). Я рассказывал им об операции, рисках и восстановлении, как вдруг жена перебила меня и спросила: «Сколько таких операций вы провели самостоятельно?» Первую пересадку почки я провел между женой, живым донором, и ее мужем, реципиентом. Судя по всему, меня выдал дрожащий голос. Я не знал, как правильно отреагировать, и в итоге ответил: «Это моя первая операция в качестве штатного хирурга, но во время обучения я провел около двухсот подобных и чувствую себя весьма уверенно». Я надеялся, что они потребуют другого хирурга. Но они помолчали минуту, а затем мужчина сказал: «Думаю, Бог хочет, чтобы вы оперировали меня». Мне хотелось ответить: «Нет, поверьте, Бог не хочет, чтобы я вас оперировал». К счастью, жена реципиента возразила: «Я думаю, что нам следует обратиться к другому врачу. Ничего личного». Однако муж ответил: «Нет. Я хочу, чтобы операцию сделал он». «Хорошо, прекрасно, – сказал я, заикаясь. – Я о вас позабочусь». «Черт, почему все это так сложно?» – спросил я позднее у своего коллеги, пока мы сшивали вену. Я сделал надрез с левого бока пациента и обнажил подвздошную артерию и вену. Вена была так глубоко, живот таким толстым, а пространство таким маленьким, что я почти ничего не видел. Возможно, мне следовало сделать больший разрез и иначе работать с ретракторами, но в тот момент мне не хотелось поворачивать назад. Я взмок, руки тряслись, и я даже попросил выключить музыку в операционной. Где же был Бог? Как только я закончил с веной, что потребовало в два раза больше времени, чем я рассчитывал, я переключился на артерию, и мне удалось ее вшить. Теперь настал момент истины. «Реперфузия! – сказал я анестезиологу. – Вдохните жизнь в мое творение!» Я снял один зажим с вены и два с артерии и уставился на бледную вялую почку, ожидая, что она станет розовой и крепкой. Ничего. Абсолютно. Я потрогал артерию. Пульса нет. Неужели я захватил заднюю стенку артерии, пока шил спереди? Может, я допустил образование лоскута интимы (внутреннего слоя артерии, имеющей три слоя) и теперь приток крови в почку был прегражден? Следует ли мне извлечь донорскую почку, промыть ее и повторить все сначала? Затем я вспомнил о ретракторах. Иногда при глубоком расположении (как было в случае с этим реципиентом) они сдавливают подвздошные сосуды, не давая крови протечь через них к почке. Я частично сдвинул ретракторы вверх и вбок, и вуаля! Почка наполнилась кровью и стала красивого розового цвета. Вскоре после этого из мочеточника забрызгала моча. Меня переполнило чувство радостного удовлетворения. Даже сегодня я чувствую радость, когда почка розовеет и начинает производить мочу. Я не могу поверить, что орган функционирует. С того момента я провел сотню пересадок почек, и, честное слово, они проходили куда более гладко, чем первая. Однако даже сегодня я чувствую радость, когда орган розовеет и начинает производить мочу. Я не могу поверить, что почка функционирует, причем не только несколько дней или месяцев. Если повезет, почки, которые я пересаживаю пациентам, производят мочу годами. Как человечество пришло к тому, что хирурги берут почку одного человека, живого или мертвого, и успешно пересаживают ее кому-то другому? Всегда ли это было так легко? Бостон, Массачусетс. Около полуночи, день неизвестен, 1947 год Что чувствовал Дэвид Юм, когда вбегал в больничное отделение с необычным пакетом в стерильной чаше, надеясь, что никто его не заметит? Тот факт, что в полночь он нес таинственный предмет в подсобное помещение, где практически не было света (а не в операционную), свидетельствовал о его намерении совершить нечто недозволенное. Пациенткой была 29-летняя женщина, доставленная в больницу после нелегального и нестерильного аборта, сделанного на четвертом или пятом месяце беременности. Процедура привела к сепсису, гемолизу[51 - Разрушение эритроцитов крови с выделением в окружающую среду гемоглобина.] и почечной недостаточности. Ее лечили антибиотиками, и результат был, однако мочеиспускание не восстанавливалось. Было ясно, что она умирает. Если бы все происходило сейчас, ее бы подключили к аппарату диализа, чтобы дать почкам возможность восстановиться. Однако в 1947 году в Бостоне диализ еще не был доступен. Итак, что же было сделано? Как человечество пришло к тому, что хирурги берут почку одного человека, живого или мертвого, и успешно пересаживают ее кому-то другому? Юм и другой хирург по имени Чарльз Хуфнагель искали подходящего донора почки. К тому моменту они провели множество экспериментов на собаках и знали, что пересаженная почка будет функционировать максимум неделю. Они предположили, что эти несколько дней дадут почкам молодой женщины достаточно времени, чтобы восстановиться. Они ничего не теряли. В ту судьбоносную ночь им повезло. В хирургическом отделении во время операции умер пациент. Родственник умершего, который оказался работником больницы, позволил Юму извлечь одну из уже не нужных почек, чтобы спасти жизнь молодой женщине. Юм вскрыл мертвого донора, аккуратно вырезал почку и положил ее в ванночку с раствором. Неизвестно, сколько времени прошло с момента смерти до момента извлечения почки, однако можно сказать наверняка, что перед Юмом был настоящий труп, а не еще теплый и свежий донор, к которым мы привыкли сегодня. Юм и его команда хотели бы пересадить почку в операционной при хорошем освещении, со стерильным оборудованием, медсестрами и большим рабочим пространством. Однако существовал «административный запрет на пребывание пациентки в операционной». Из-за этого запрета, какой бы ни была его причина (критическое состояние пациентки, сделанный ею незаконный аборт, низкая вероятность успеха операции, нежелание осквернять труп ради такого отчаянного и, скорее всего, бесполезного эксперимента), было принято решение проводить операцию в подсобном помещении. В комнату принесли две настольные лампы. Руку женщины положили на стол и продезинфицировали спиртом. На передней поверхности локтя сделали надрез. Юм и Хуфнагель рассекли плечевую артерию и крупную вену рядом с ней. Они пришили плечевую артерию к почечной, а плечевую вену к почечной вене, затем сняли зажимы и увидели, как почка начала розоветь. Согласно их отчетам, почка практически сразу же начала производить мочу. Они пытались поместить почку в кожный карман, однако места под кожей было недостаточно. Тогда они обложили почку стерильными губками и прикрыли резиной, оставив открытым лишь конец мочеточника. Точное количество мочи, произведенное почкой за ночь, неизвестно. На следующий день после трансплантации Юм и Хуфнагель подрезали кончик мочеточника, так как он отек и не давал моче выходить. Похоже, это сработало. Молодая женщина начала периодически приходить в сознание, а уже через два дня после трансплантации была в ясном уме. Однако пересаженная почка постепенно истощилась, и ее удалили. Невероятно, но почки пациентки начали восстанавливаться, и ей стало лучше (к сожалению, женщина умерла через несколько месяцев из-за острого гепатита, которым заразилась в ходе переливания крови еще до трансплантации). В том же году по всему миру распространилась новость об аппаратах диализа. Джордж Торн, заведующий больницей Питера Брента Бригама, пригласил Колфа. Хотя у того не нашлось свободных аппаратов, чтобы подарить команде Торна, Колф поделился чертежами и рассказал о своем опыте сотрудникам больницы. Торн предложил Джону Мерриллу, молодому, но целеустремленному врачу, заняться созданием аппарата диализа, который стал бы использоваться в «Бригаме», так называли больницу. Внеся в чертежи некоторые изменения, Меррилл и его команда собрали и опробовали собственную версию машины Колфа и к 1950 году провели 33 процедуры диализа на двадцати шести пациентах. Юм был ответственен за поиск сосудистого доступа: для каждой процедуры требовалось найти подходящую артерию и вену для канюляции[52 - Установки трубки в органе.], что было непросто. Более удобные техники диализа были разработаны лишь в 1960-х годах, а до того времени врачи осматривали руки и ноги пациента в поисках крупных вен и артерий, в которые можно установить толстые иглы. Для доступа к венам и артериям иногда даже приходилось разрезать кожу. Через несколько недель у пациентов просто заканчивались подходящие сосуды, и диализ приходилось останавливать. Если почки не успевали восстановиться, то больные умирали. Удобные техники диализа были разработаны лишь в 1960-х годах, а до того времени врачи осматривали руки и ноги пациента в поисках крупных вен и артерий, в которые можно было установить толстые иглы. Благодаря успехам Юма и Меррилла в области гемодиализа число молодых пациентов с почечной недостаточностью, ищущих помощи, сильно возросло. Однако им ничего не могли предложить, кроме нескольких процедур диализа. В 1948 году 35-летний Фрэнсис (Фрэнни) Д. Мур стал заведующим хирургическим отделением в «Бригаме». Мур уже был известен своими исследованиями в области лечения ожогов и коррекции дефицита электролитов, которые он вел в более крупной и престижной Массачусетской больнице общего профиля. Он стремился сделать науку частью врачебной практики и не боялся проводить рискованные операции ради спасения пациента. Мур также был одним из главных членов диссидентской группы врачей, которые брались лечить пациентов с почечными заболеваниями последней стадии. В первой половине ХХ века мозговая смерть еще не констатировалась. Использование почек живого донора не практиковалось, поскольку не было причин полагать, что трансплантация окажется успешной. В 1951 году Дэвид Юм закончил свое обучение и был назначен Муром главой группы по пересадке почек в «Бригаме». Вскоре после назначения Юма главой группы по пересадке почек Джозеф Мюрей взял на себя эксперименты над животными, в то время как Юм продолжил заниматься пересадкой органов у людей. К тому моменту у «Бригама» сложились идеальные условия для успешной работы. Там были сильные начальники в лице Торна и Мура и эксперт в области почечной недостаточности Джон Меррилл. А также там находился работающий аппарат диализа. Тем не менее больница Питера Брента Бригама была не единственной, которая продвигалась в области трансплантации почек. Две группы французских ученых были вовлечены в собственные трансплантационные программы. Первая возглавлялась благородным и образованным урологом Рене Кюссом, а вторая – нефрологом Жаном Амбурже. Заполучить донорскую почку было непросто. Мозговая смерть в то время еще не констатировалась. Использование почек живого донора не практиковалось, поскольку не было причин полагать, что трансплантация окажется успешной. Врачам приходилось ждать, когда в больнице умрет пациент, а затем быстро получать разрешение на извлечение почек, надеясь успешно пересадить их в реципиента неподалеку. Две трансплантационные группы во Франции решили использовать почки приговоренных к смертной казни и обезглавленных на гильотине. Доноры давали свое согласие, что, однако, нисколько не уменьшало дискомфорта врачей. Кюсс писал: «Несмотря на неудобство «операции», проводимой на земле и при свете фонарика, эти почки удаляли очень бережно. Большинство из них промывали, наполняли раствором Рингера[53 - Многокомпонентный физиологический раствор.] и перевозили в контейнерах, специально разработанных для этой цели». Живыми донорами обычно становились пациенты, которым по какой-то причине была показана нефрэктомия[54 - Операция по удалению почки.]. Французские команды не добились большого успеха с этими трансплантациями. Большинство пересаженных почек какое-то время вырабатывали мочу, но затем прекращали работу, из-за чего у пациентов развивалась почечная недостаточность, и они умирали. Тем не менее были сделаны важные шаги вперед. Во-первых, Кюсс и другие французские хирурги научились размещать почку экстраперитонеально[55 - За пределами мешка в брюшной полости.] с правой стороны, вшив почечную артерию и вену в подвздошные сосуды и подсоединив мочеточник к мочевому пузырю, как мы делаем сегодня. Это гораздо проще, чем пытаться поместить новую почку на место старой, и гораздо практичнее, чем размещать ее в руке или ноге. Другое важное открытие было сделано командой Амбурже в декабре 1952 года. Тогда 16-летний плотник по имени Мариус упал с лестницы на правый бок. Его привезли в маленькую больницу в окрестностях Парижа и удалили правую почку. Вскоре после операции у него прекратилось мочеиспускание. Его перевели к Амбурже в больницу Неккера, где быстро выяснилось, что мальчик родился без левой почки. Он оказался на пороге смерти. Мать Мариуса умоляла врачей взять одну из ее почек и пересадить сыну. В то время почки еще никогда не брали у здоровых доноров, не имеющих показаний к операции, да и шансы, что трансплантат прослужит долго, практически отсутствовали. Амбурже и его команда удостоверились, что у матери и сына совместимые группы крови. Амбурже писал: «Можно представить себе наши сомнения и колебания, но в итоге мы решили, что глухота к мольбам семьи заслуживает не меньшего порицания, чем наше согласие на операцию». В канун Рождества левую почку матери удалили и поместили в правую подвздошную ямку Мариуса. Подобным образом проводил свои трансплантации Кюсс. Почка сразу же заработала, и команда врачей возлагала на нее большие надежды. Состояние Мариуса улучшилось, как и его анализы. Однако через двадцать два дня после пересадки почка перестала работать. Амбурже писал: «Это, возможно, просто кризис трансплантата… который можно преодолеть с помощью подходящего лечения, однако знание об этом лежит в будущем». Да, трансплантат проработал дольше, чем ожидалось, что, вероятнее всего, было связано с генетической схожестью матери и ребенка. Тем не менее через некоторое время Мариус умер от почечной недостаточности. Бостон, 1951–1954 годы Серия бостонских трансплантаций Юма, которую он описал в Журнале клинических исследований, до сих пор остается удивительной и полной работой по пересадке почек без иммуносупрессии[56 - Угнетение иммунитета по той или иной причине.]. В восьми операциях из девяти, проведенных им за три года, почка была помещена в правое бедро реципиента, поскольку Юм считал такой способ менее травматичным для больных. Кроме того, это давало возможность наблюдать за почкой и мочеточником и вовремя удалить отмирающий орган. Юм знал, что такие почки не прослужат долго: об этом свидетельствовали как пересадки почек у крупных животных, так и у людей. Одна из самых больших трудностей состояла в получении донорских почек. Учитывая, что трансплантация стала практиковаться совсем недавно, большинство людей были не знакомы с принципом жертвования почки и даже самой возможностью этого. Юму нужно было найти источник здоровых органов и организовать их извлечение в одно время с подготовкой реципиента к операции. Затем он узнал о процедуре, разработанной хирургом из Бригама по имени Дональд Мэтсон, который специализировался на лечении пациентов с гидроцефалией[57 - Чрезмерным накоплением спинномозговой жидкости в мозге, вызывающим отек и повышенное давление.]. Во время такой процедуры один конец трубки помещался в желудочек мозга, а второй – в мочеточник, благодаря чему жидкость поступала в мочевой пузырь. Юм узнал, что Мэтсон удалял почку, которая была связана с мочеточником. Эти удаленные почки стали идеальным источником трансплантатов до тех пор, пока процедура Мэтсона не перестала применяться. Пять из девяти операций, проведенных Юмом, потерпели крах. Остальные четыре, однако, оказались в какой-то мере успешными и позволили получить важную информацию о пересадке почек у мужчин. Во-первых, Юм понял, что в случае с умершими донорами почки проходят через период анурии[58 - Отсутствие поступления мочи в мочевой пузырь.], то есть не могут производить мочу от 8,5 до 19 дней. Тот факт, что Юм продолжал наблюдать за почками в теле реципиента, вместо того чтобы удалить их, поистине впечатлял и имел большое значение. С подобным периодом анурии мы периодически имеем дело и сегодня. Это отсроченная функция трансплантата, и примерно 30 % почек от умерших доноров приводят к такой проблеме даже при использовании современного консервационного раствора. Юм задокументировал патологическую реакцию в виде отторжения почки и даже определил случай рецидивирующего заболевания пересаженной почки. Он доказал, что почечные трансплантаты дольше не отторгаются у людей, чем у животных, и сделал акцент на важности совместимости групп крови (несколько почек, которые он пересадил, не стали функционировать, поскольку не были подобраны по типу крови). Хотя все пересаженные почки в итоге переставали работать, был один случай, когда трансплантат прижился. Примерно 30 % почек от умерших доноров начинают работать через 8–19 дней. Случай номер девять, как называл его Юм, произошел с 26-летним южноамериканским врачом с болезнью Брайта, или хроническим нефритом. За год до трансплантации у него стало повышаться давление и отекать ноги, а за несколько месяцев давление достигло критически высокой отметки, и начались головные боли с визуальными галлюцинациями. К моменту поступления в «Бригам» у него в моче появилась кровь. Он был бледным, анемичным и отекшим. Его рвало. Донором почки для него стала молодая женщина, умершая во время операции по расширению аортального клапана. Как и в случае восьми других трансплантаций, проведенных Юмом, левую почку поместили в бедро пациента. Однако в этот раз Юму пришла в голову идея завернуть почку в стерильный полиэтиленовый пакет и выпустить артерию, вену и мочеточник через проделанные в нем отверстия. Зачем это было нужно? Очевидно, Юм решил, что ведущие к отторжению факторы, связанные с сывороткой и кровью, не смогут проникнуть через пакет. Как только в почку поступила кровь, открытый конец пакета запаяли коагулятором. Несмотря на мышечный и кожный карманы, сформированные Юмом, потребовался кожаный трансплантат, чтобы закрыть рану. Сама операция прошла хорошо, но послеоперационный период был тяжелым. Из-за сильного кровотечения пациенту перелили 7 единиц крови за 8 дней. Поскольку трансплантат не производил мочу, хотя родные почки и вырабатывали немного, его ноги страшно отекали, и на 8-й день его отвезли в операционную в тяжелом состоянии. Из бедра откачали большое количество крови, но сама почка выглядела здоровой и хорошо снабженной кровью. Почка не производила мочу 11 дней, но на 12-й день выработала около 5 миллилитров. Количество мочи постепенно увеличивалось и к 37-му дню достигло литра. На протяжении 6 месяцев почка продолжала производить от 1 до 3 литров ежедневно, что является нормальным для жизни количеством. На 81-й день после операции пациент отправился домой, чувствуя себя лучше, чем все последние годы. Он приходил в больницу каждые две-три недели на осмотр. К сожалению, через полгода, приехав в «Бригам» на осмотр, он заболел. Неизвестно, что послужило причиной его смерти: инфекция, легочная эмболия или хроническое отторжение трансплантата. В то время как Юм в своих статьях не выражает никаких эмоций, связанных с этим несчастьем, Фрэнни Мур очень живо описывает чувства тех, кто ухаживал за молодым врачом: «Когда он вернулся через 5 месяцев, его почка отказывала. Он знал, что умирает, но подобно многим пациентам, перенесшим экспериментальную операцию, был благодарен за подаренные ему 6 месяцев жизни. Удивительный дух человечности таких пациентов не может не впечатлять всех, кто их видит. У него была спокойная уверенность, что его случай сможет помочь другим. Он (как и мы) даже не догадывался, насколько прав и как скоро его предсказание сбудется… Наш опыт с этим пациентом, как и любой другой единичный фактор, привел к успешной практике пересадки почек примерно через год после его смерти». Несмотря на конечную неудачу всех трансплантаций, проведенных Юмом, один относительный успех заставил всех поверить, что в конце концов все получится. Когда один судьбоносный момент должен был навсегда изменить ситуацию с трансплантацией почек, Юма призвали на службу во флоте: корейский конфликт тогда был в разгаре. Сложно было представить наиболее неподходящий момент. После его отъезда Фрэнни Мур обратился к Джозефу Мюррею с просьбой возглавить программу клинической трансплантации. «Хамп», Курнитола, Индия. 23 декабря 1944 года Чарльз Вудс готовился лететь по «Хампу»[59 - Маршрут через Гималаи, которым летали английские пилоты, осуществляя поставки для китайских войск, сражавшихся с японцами.]. До 23 декабря он летал этим маршрутом множество раз, но в тот день он должен был проверить, готов ли другой пилот летать самостоятельно. Тот был не готов, что выяснилось уже на взлете, когда самолет бросало из стороны в сторону по взлетно-посадочной полосе. Прежде чем самолет оторвался от земли, пилот-новичок резко нажал на тормоз. Пока самолет неконтролируемо приближался к концу полосы, Вудс выхватил штурвал, но безрезультатно: самолет съехал с полосы и столкнулся с деревом. Вудс знал, что бак полон топлива и взрыв неизбежен. «Я ощутил первую волну жара, затем мои нервные окончания, должно быть, сгорели, так как я потерял чувствительность. Я знал, что мне нужно делать, и делал это. Я сохранял спокойствие и зажмурил глаза, надеясь защитить их. Нащупав сбоку иллюминатор, я открыл его, протиснулся наружу и скатился по фюзеляжу. Самолет наклонился на крыло. Я слышал, что большой старый пропеллер все еще работает, и понимал, что мне нельзя приближаться к нему. Приземлившись на руки в лужу горящего топлива, я побежал – и бежал до тех пор, пока не перестал ощущать сильный жар от самолета. Меня окружили местные жители, пытаясь потушить поглощающий меня огонь. Позднее я обнаружил, что они вознаградили себя за старания моими часами и бумажником». Больница Вэлли-Фордж, Финиксвилл, Пенсильвания. Шесть недель спустя «Когда я впервые увидел молодого летчика Чарльза Вудса, у него не было ни носа, ни ушей, а его рот (если это можно было так назвать) представлял собой голое отверстие». Так начинается автобиография Джо Мюррея. Мюррею было двадцать один год. Он только что окончил Гарвардскую школу медицины (1943) и прошел хирургическую практику в «Бригаме». Он отработал в Вэлли-Фордж три года в качестве штатного хирурга, прежде чем снова вернуться в «Бригам». Всю свою жизнь Мюррей знал, что хочет быть хирургом, но понятия не имел, куда заведет его обучение. Когда Вудс оказался в Пенсильвании, он был скорее мертв, чем жив. У него было обезвоживание, недостаток питательных веществ и инфекция. Около 70 % его тела покрывали ожоги. Понимая, что надо найти способ прикрыть обожженные участки на теле Вудса, Мюррей и его команда связались с родственниками недавно умершего пациента и получили согласие на использование его кожи для спасения пилота. Мюррей знал, что пересаженная кожа продержится от 10 до 14 дней, после чего придется искать другого донора. Врачи пытались бы постепенно использовать собственную кожу Мюррея. Ближайшие несколько месяцев летчику предстояло перенести множество операций и последующих болезненных перевязок. Врачи приступили к лечению Вудса всей командой: каждый работал над разными частями тела и лица. «То, что мы делали, было похоже на проращивание семян. Мы старательно подготавливали «почву», на которой могли «вырастить» бесценные участки кожи», – писал Мюррей. К немалому удивлению Мюррея, кожа умершего донора продержалась на летчике более месяца. Это имело решающее значение для судьбы Вудса: у него было время, чтобы немного восстановиться и «вырастить» достаточно собственной кожи для новой пересадки. Спустя 18 месяцев и двадцать четыре операции Вудс окреп достаточно, чтобы отправиться домой. Он невероятно страдал, но каким-то образом сохранил ясность ума, позитивное отношение к жизни и драйв. Он стал успешным бизнесменом, политиком и большим другом Мюррея. О случае с Вудсом Мюррей писал: «Случай с Чарльзом стал моим первым шагом на пути к использованию тканей одного человека для спасения жизни другого». В 1951 году Мюррей завершил свое обучение в «Бригаме» и провел какое-то время в Нью-Йорке, изучая пластическую хирургию. В то время он уже точно знал, что хочет вести хирургические исследования, и видел связь между длительным пребыванием трансплантатов на теле Чарльза Вудса и проблемой отторжения пересаженных почек. Ему нравились, казалось бы, непреодолимые задачи, и он понимал, что есть умирающие пациенты, для которых необходимо сделать хоть что-то. Мюррей присоединился к команде Юма, которую поддерживали Мур и Торн. Для экспериментов выбрали собак. Первые три года большинство работ Мюррея были посвящены удалению обеих почек собаки и возвращению одной из них в разные места на теле животного. Цель заключалась в определении оптимального месторасположения трансплантата. Со временем Мюррей остановился на том же месте, что в 1951 году выбрал Кюсс, а впоследствии Амбурже. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=43663755&lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 Лекарственное средство, мощный иммунодепрессант. 2 Человек, получающий орган от донора. 3 Естественное соединение двух полых органов (например, сосудов, протоков). 4 Метод внепочечного очищения крови при острой и хронической почечной недостаточности. 5 Beechcraft King Air, легкий турбовинтовой самолет. 6 Хирургический инструмент, применяющийся для разведения краев кожи, мышцы или других тканей для обеспечения необходимого доступа к оперируемому органу. 7 Введение в артерию пластиковой трубки, позволяющей вывести кровь. 8 Венозный ствол, который собирает кровь от всех непарных органов брюшной полости в печень. 9 Трубка, предназначенная для введения в полости человеческого организма. 10 Происходящий в одно и то же время; синхронный. 11 Хирургическая операция, заключающаяся в удалении печени. 12 Восстановление кровяного тока к органам или тканям, которые ранее были лишены кровоснабжения. 13 Model for End Stage Liver Disease – модель терминальной стадии заболеваний печени. 14 Система подсчета баллов для оценки тяжести хронического заболевания печени у больных старше 12 лет. 15 Кусок ткани или орган, пересаживаемый путем трансплантации. 16 Определение совместимости друг с другом. 17 Нарушение тока крови связано с уменьшенной печенью. 18 Группа оптических приборов различного назначения. 19 Верхнее число, показывает давление в артериях в момент, когда сердце сжимается и выталкивает кровь в артерии. 20 Метод послойного исследования внутренних органов. 21 Способ получения томографических медицинских изображений для исследования внутренних органов с использованием явления ядерного магнитного резонанса. 22 Операция по соединению печеночного протока и тощей кишки, обеспечивающая отхождение желчи. 23 Препараты, которые не дают иммунной системе атаковать новый орган. 24 Операция, при которой конечный отдел или петля подвздошной кишки выводится на переднюю брюшную стенку для формирования свища (канала). 25 Патологическое или искусственно созданное отверстие в теле. 26 Искусственное отверстие, создающее сообщение между полостью любого органа и окружающей средой. 27 Венозный ствол, который собирает кровь от всех непарных органов брюшной полости. 28 Местное расширение сосудов. 29 Главная артерия в шее, идущая к мозгу. 30 Главная вена в шее, несущая кровь от головы. 31 Отсутствие бактерий или вирусов. 32 Клетки иммунной системы. 33 Учение о селекции применительно к человеку, а также о путях улучшения его наследственных свойств. 34 Аппарат для коагуляции (слипания) тканей. 35 Лекарственное средство, способствующее быстрому избавлению частей тела от отеков. 36 Средство, тормозящее в канальцах почек всасывание воды и солей и увеличивающее их выведение с мочой. 37 Металлическая или пластиковая конструкция, которая помещается внутрь полых органов и расширяет участок, суженный патологическим процессом. 38 Оболочка, покрывающая органы, сосуды, нервы и образующая футляры для мышц у человека. 39 Обратное всасывание жидкости из полых анатомических структур организма. 40 Операция по удалению больного или поврежденного органа. 41 Злокачественная опухоль толстой кишки и ее придатка – червеобразного отростка. 42 Свищ, а также искусственный канал из внутренних органов наружу. 43 Устаревшее название заболеваний почек, связанных с появлением белка в моче и с развитием водянки. 44 Жидкость, которая очищает кровь от токсинов. 45 Колесо с ободом по окружности, которое передает движение приводному ремню. 46 Газообменное одноразовое устройство, которое насыщает кровь кислородом и удаляет из нее углекислоту. 47 Медицинское изделие, предназначенное для длительного, дозированного введения растворов пациенту. 48 Медицинский инструмент для снятия тонкого кожного лоскута с донорского участка для последующей пересадки. 49 Новичок в каком-либо деле. 50 Антибиотик. 51 Разрушение эритроцитов крови с выделением в окружающую среду гемоглобина. 52 Установки трубки в органе. 53 Многокомпонентный физиологический раствор. 54 Операция по удалению почки. 55 За пределами мешка в брюшной полости. 56 Угнетение иммунитета по той или иной причине. 57 Чрезмерным накоплением спинномозговой жидкости в мозге, вызывающим отек и повышенное давление. 58 Отсутствие поступления мочи в мочевой пузырь. 59 Маршрут через Гималаи, которым летали английские пилоты, осуществляя поставки для китайских войск, сражавшихся с японцами.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 249.00 руб.