Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Дети-одуванчики и дети-орхидеи

Дети-одуванчики и дети-орхидеи
Дети-одуванчики и дети-орхидеи Томас Бойс Психология. Воспитание с любовью и пониманием Книга доктора Томаса Бойса посвящена масштабному исследованию, которое доказало: не существует «трудных», «неспособных», «безнадежных» детей! Есть дети-«одуванчики» – они легко справляются со стрессами, добиваются успеха и адаптируются к любым условиям, а есть дети-«орхидеи», которые чувствительны к любым переменам и близко к сердцу принимают неудачи и критику. Но если найти к нежным «орхидеям» правильный подход, их слабости превращаются в достоинства, позволяя добиваться не меньших успехов, чем «одуванчики». Используя научные факты и результаты многолетних наблюдений, доктор Бойс объясняет, как помочь вашим маленьким «одуванчикам» и «орхидеям» расцвести, поддерживая их таланты и особенности. Томас Бойс Дети-одуванчики и дети-орхидеи Как помочь ребенку превратить его слабости в достоинства Tom Boyce, MD ORCHID&DANDELION. THE ORCHID CHILD. WHY SOME CHILDREN STRUGGLE AND HOW ALL CAN THRIVE Сopyright © 2019 by W. Tom Boyce, MD All rights reserved. Published in the United States by Alfred A. Knopf, a division of Penguin Random House LLC, New York. © Фатеева Е.И., перевод на русский язык, 2019 © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019 * * * Из этой книги вы узнаете: ? почему в одной семье вырастают совершенно разные дети; ? как генетика и среда влияют на поведение ребенка; ? что такое неофобия; ? как помочь ребенку избежать стресса; ? почему время – ваш лучший подарок детям. Посвящается Джилл, Эндрю и Эми Предисловие Роберта Коула Автор этих историй – врач, который наблюдает за жизнью своих маленьких пациентов, переживая вместе с ними их взлеты и падения. Читая книгу, я вспоминал свою студенческую практику в медицинском институте у врача и писателя Уильяма Карлоса Уильямса. Доктор Уильямс часто посещал пациентов на дому и видел, как живут и проводят время его подопечные. Конечно, он размышлял об испытаниях, выпавших на их долю, об ожидающих их перспективах и трудностях. Доктор Бойс живет и работает точно так же. Он дал возможность нам, читателям, познакомиться с его маленькими пациентами. Он думает о них, лечит их, переживает за них, и мы испытываем вместе с ним те же чувства. «Только соединять», – говорил писатель Э. М. Фостер, и в этой книге мы будем делать именно это – размышлять над тем, что происходит, когда разные молодые люди сталкиваются с жизненными препятствиями. Мы узнаем очень многое о человеческих страданиях, воспринимая их глазами, ушами, разумом и сердцем врача. Мы прочитаем о трудностях, о доблести и о выносливости, свойственной даже детям. И о многом другом.     Конкорд, Массачусетс, 2017 г. Предисловие Т. Берри Бразелтона Это впечатляющая книга, целая коллекция идей и открытий. Доктор Бойс раскрывает важные до- и послеродовые факторы, определяющие дальнейшее развитие детей. Он выделяет особую группу малышей – «орхидей», скрывающихся среди остальных, «одуванчиков», которые нормально растут и развиваются. Дети-орхидеи удивительно хрупкие, с ними нужно обращаться особенным образом – только тогда они раскроют свой потенциал. Одуванчики сделаны из более прочного материала и, скорее всего, преодолеют любые трудности, но результаты у них часто бывают средними или обыкновенными. Доктор Бойс приводит доказательства, подтверждая их убедительными исследованиями. Он говорит о том, что дети сильно различаются в своем развитии из-за уникального взаимодействия генов с окружением. Это взаимодействие начинается в утробе, когда на плод еще до рождения влияют стресс-факторы, питание и эмоции матери. Мать и еще не рожденный ребенок стараются приспособиться к этим факторам, как будто готовятся жить в тех же условиях после рождения. Таким образом, если мать испытывает стресс, плохо питается или находится в депрессии, ребенок рождается с повышенным уровнем гормонов стресса, он излишне тревожен и ему сложнее обучаться. С другой стороны, дети, чьи матери не испытывали стресса и депрессии и с нетерпением ждали родов, хорошо спят и едят, отличаются высокой готовностью к обучению, построению эффективных отношений и оптимальным развитием. У таких младенцев лучше развит самоконтроль (например, они учатся сосать палец, чтобы успокоиться). Мать, которая сразу же начинает кормить, обнимать, гладить, ласкать ребенка, разговаривать с ним и заботиться о нем, вносит важнейший вклад в здоровое, позитивное развитие. Все эти события отражаются в эпигеноме ребенка, и, как показывает доктор Бойс, ведут к появлению детей-одуванчиков и детей-орхидей. С самого начала родителям нужно дать возможность распознать нрав своего ребенка и его индивидуальные особенности. Чтобы облегчить этот процесс, педиатр, неонатолог или медсестра могут рассказать об особенностях малыша и научить родителей понимать его поведение. Это полезный язык, облегчающий задачу воспитывать детей ответственным и оптимальным способом. Когда вы понимаете ребенка и его поведение, ваша забота о нем и осознание его нужд многократно усиливаются. У меня есть своя педиатрическая практика в городе Кембридж, штат Массачусетс, и я сочувствую любящим родителям, которые пытаются защитить своих детей. Но даже младенцам важно пораньше узнать, как справляться со стрессом и трудностями. Подобные механизмы самоуправления должны приобретаться и оттачиваться с самого раннего детства, они нужны и орхидеям, и одуванчикам, чтобы подготовить их к неприятностям, которые рано или поздно встретятся на пути любого ребенка. Эту книгу, я надеюсь, прочитают все родители и профессионалы (врачи, медсестры, специалисты по раннему развитию, учителя и другие). Она поможет им понять, как растут и развиваются такие разные дети – орхидеи и одуванчики. Книга расскажет вам, как воспитывать каждого ребенка, особенно если ему не подходят традиционные методы воспитания и обучения.     Барнстейбл, Массачусетс, 2017 г. Введение Что, если бы дети, которые вызывают у нас особое волнение, оказались самыми перспективными? Что, если бы детей, чья жизнь сопровождается неурядицами и трудностями, на самом деле ждало самое яркое и оригинальное будущее? Что, если бы внешне проблемный и склонный к разрушению ребенок в условиях поощрения и поддержки стал бы не просто взрослым с заурядными достижениями, а вдохновляющим примером процветания и успеха? Что, если бы тяжкое бремя необычной для ребенка хрупкости превратилось бы в определенных обстоятельствах в ощутимое преимущество взрослой жизнестойкости? Что, если бы можно было исправить хрупкость и неуверенность детей при помощи алхимии заботливой семьи или общества и трансформирующего воспитания? Книга, которая лежит перед вами, представляет собой историю именно такого удивительного превращения. Это повествование родилось из многочисленных исследований детского развития и почти целой жизни наблюдений некогда молодого педиатра, которому повезло стать отцом, потом дедушкой и в конце концов ворчливым и отлично промаринованным детским и семейным консультантом. Эта история, научная и личная, – мой дар ободрения и надежды всем, кто учит детей и заботится о них, волнуется за них, а также тем, кто с детства пытается понять источник своего недуга – отличия от других людей. Если ваша жизнь в какой-то степени напоминает мою, то вы непрерывно беспокоитесь о благополучии и будущем своих детей и размышляете о том, каким образом их стремления и чаяния могут произрастать из ваших собственных. Вас охватывает трепет от их успехов и мастерства, вы живете их страстями, вы гордитесь их достижениями и переживаете из-за их проблем и печалей. Когда моя невестка была беременна нашим первым внуком, однажды ночью нас с моей женой Джилл разбудил резкий телефонный звонок. Звонил сын, который находился за тысячи миль, в нью-йоркском районе Бруклин. Его молодая жена не могла заснуть из-за периодических приступов острой боли в области бока и таза. Сын с женой сильно беспокоились, будучи новичками в этом деле. Пытаясь стряхнуть сон, Джилл (по профессии она медсестра) и я собрали неясный, но достаточно подробный анамнез этой боли, пытаясь точнее определить ее локализацию, характер и возможную причину. Больше всего мы оба боялись, хотя не говорили этого вслух, что речь идет о преждевременных родах и появлении на свет недоношенного, тридцатидвухнедельного ребенка, с сопутствующими опасностями и для матери, и для малыша. Однако, узнав больше подробностей, мы пришли почти к однозначному выводу, что причиной боли было мышечное напряжение, возможно из-за того, что худенькая женщина с непривычно большим животом слишком резко повернулась в кровати. Мы убедили юных супругов, что боль, скорее всего, пройдет сама и ее облегчит согревающая подушка и отдых в постели. После того как мы закончили разговор, я повернулся к Джилл и устало заметил: как ни здорово, что наши дети нашли себе спутников и пустились в самостоятельное плавание, это повлекло за собой неожиданный эффект – количество людей, о которых мы беспокоимся, удвоилось. Мы почти тридцать лет с переменным успехом варились в котле проблем и болезней наших двоих детей, а теперь к ним добавилось еще трое – невестка, зять и тридцатидвухнедельный зародыш-внук – за которых мы тоже вынуждены переживать! Очень, конечно, радостно, но так неспокойно… Но это все мирные, традиционные заботы – вроде обязательных мин на пути воспитания: двухлетняя дочь упала и разбила губу, пытаясь пописать в раковину; пятилетний сын плакал, почувствовав себя одиноким и покинутым в детском саду; ученик средней школы за один год потерял пять курток и четыре ключа от шкафчика в раздевалке; двенадцатилетний парень страдал от издевательств «друзей», которые засовывали его в мусорный бак; пятнадцатилетняя девушка направо и налево раздавала приглашения на вечеринки в загородном доме родителей, вызывая их раздражение и смятение. Это банальные проступки, с которыми сталкиваются почти все родители в той или иной форме. Хотя иногда о чем-то смешно вспоминать, в момент совершения эти вещи могут вызвать огорчение и расстройство. Но с этим не сравнить тревогу людей, чьи сын или дочь действительно сбились с пути – наркотики, преступления, разрушительная дружба и прочее. Родители почти физически ощущают боль, наблюдая, как ребенок идет кривой дорожкой, которая все дальше уводит его от нормальной жизни. Это ощущение «тяжести в животе», паника и тошнотворное отчаяние, которое ведет к безумию и ужасу, оборачивается бессонницей и проблемами на работе. Оно способно разрушить даже самый прочный брак из-за недопонимания, недоразумений и раздражительности. Когда вы видите, как ребенок погружается в серьезные психологические и учебные проблемы и зависимости, совершает правонарушения – это почти неописуемая агония. Хотя в моем родительском опыте не было волнений такого рода, я не могу забыть, как всю жизнь был свидетелем подобных страданий из-за моей сестры. Больше всего на свете я бы хотел, чтобы эта книга принесла утешение, а также подарила надежду таким же страдающим «родственникам»: родителям, учителям, братьям и сестрам, и всем потерявшим уверенность в возвращение своих детей; а также тем, чья вера во врожденное добро и потенциал ребенка несколько подорвана. В истории о той фигуре речи, из которой книга получила свое название – я имею в виду метафору орхидеи и одуванчика, – скрыта глубокая и важная правда о происхождении недуга и спасении каждой отдельной жизни. Большинство детей – у вас в семье, в классе, в городе и районе – более или менее похожи на одуванчики. Они процветают и благоденствуют почти повсеместно там, где растут. Как и у одуванчиков, благополучие многих детей практически гарантировано присущими им от природы силой и выносливостью. Но есть и другие, больше похожие на орхидеи. Они могут увядать и сохнуть без заботливого ухода, однако, подобно орхидеям, способны вырасти в создания удивительной красоты и изящества, если встречают на своем пути доброту и сострадание. Обыденная, хоть и неоднозначная мудрость гласит, что дети в столкновении с испытаниями, которые готовит им мир, делятся на два типа – «ранимых» и «неунывающих». Но наши и другие исследования приносят все больше доказательств того, что противопоставление «ранимый – неунывающий» представляет собой ложный (или, по крайней мере, дезориентирующий) дуализм. Это ошибочное разделение, которое приписывает слабость или силу – хрупкость или напористость – отдельным подгруппам молодых людей. Искажение состоит в том, что дети просто разные, как орхидеи и одуванчики, у них разная чувствительность и восприимчивость к окружающим условиям. Большинство наших детей способны, подобно одуванчикам, процветать в любых обстоятельствах, кроме самых суровых и зверских. Но есть и другие, их меньшинство, и они, словно орхидеи, либо ярко цветут, либо вянут, к вящему разочарованию, – в зависимости от того, как мы заботимся о них и ухаживаем за ними. Здесь-то и раскрывается спасительный секрет нашей истории: эти самые дети-орхидеи, которые увядают и опадают, могут выживать и процветать удивительным образом. Есть и другие причины, чтобы вы, читатель, захотели узнать излагаемую здесь научную историю. Возможно, вы, будучи отцом или матерью, приходите к печальному выводу, что «каждому – свое» и нужен разный подход к воспитанию удивительно разных детей из одной семьи. Может быть, у ваших детей серьезные проблемы в школе или в жизни, несмотря на ваше глубокое внутреннее убеждение, что они выдающиеся и многообещающие молодые люди. Или, возможно, вы школьный учитель, который старается лучше понять этот безумный зверинец, который вы обязаны учить и контролировать. А может быть, метафора орхидеи и одуванчика описывает вашу ситуацию: вы ее всегда ощущали, но никогда не высказывали вслух и не понимали. На следующих страницах я поделюсь с вами научными данными и практическими советами, которые касаются жизни не только орхидей, но и одуванчиков. Хотя одуванчики рискуют меньше орхидей, они тоже обладают уникальным набором психологических и физиологических черт, понимание которых приведет к более высокому уровню самоосознания, успеха и удовлетворения. Одуванчики тоже сталкиваются с жестокими причудами обстоятельств и условий. Мы видим это, наблюдая за растениями в природе: не важно, насколько вид крепок и устойчив, – каждый может увянуть в любой момент. И хотя эта книга посвящена восприимчивости детей к своему социально-эмоциональному миру, наши корни и чувства продолжают формировать нас на всем жизненном пути, до старости. Это не делает человеческие существа неуязвимыми, но укрепляет их силы и открывает способность к восстановлению и обновлению. Со скромным, но серьезным намерением я предложу широкому кругу читателей полезные знания и помощь. Мы изучим истоки современных исследований, касающихся стресса и неблагоприятного влияния на развитие ребенка и его психическое здоровье. Мы увидим, отдавая должное временами случайным и неожиданным научным открытиям, как появляются первые признаки существенной разницы в нейробиологической восприимчивости к социальным условиям. Я расскажу вам, что известно об эволюционных корнях орхидей и одуванчиков, почему в одной семье вырастают совершенно разные дети и как эпигенетика буквально взорвала наше представление о взаимодействии генов со средой и о влиянии этого взаимодействия на нас, нынешних и будущих. Я постараюсь обобщить современные данные о том, как различия между человеческими орхидеями и одуванчиками пропадают, когда речь заходит о сохранении здоровья и возникновении хронических заболеваний, об эволюционных достижениях и успехах в учебе и о положительной реакции на профилактическое вмешательство. Я расскажу о том, что известно о любви, поддержке и поощрении орхидеи – будь то ваш ребенок, ученик, пациент или даже вы сами – и как великолепный потенциал человеческой орхидеи можно реализовать в той социальной среде, которую мы выдумываем и творим. Детям-орхидеям мир иногда кажется пугающим и подавляющим местом, но с любовью и поддержкой они могут, как мы с удивлением узнаем, преуспевать даже лучше, чем их сверстники-одуванчики. И в конце концов не ранимость, а восприимчивость защитит орхидею. Когда она получит правильную поддержку, эта восприимчивость превратится в огромную радость, успех и красоту жизни. Описывая определяющие характеристики орхидей, я также буду размышлять о тех из нас, чей способ существования ближе к одуванчикам, и отмечу, как важны, жизненно важны эти люди, которых Джордж Эллиот назвал «растущим благом мира». Хотя одуванчики во многом отличаются, у них есть свои проблемы и трудности, которые важно понимать и определять. Мы также узнаем, что за полезными категориями «одуванчиков» и «орхидей» лежит настоящая реальность континуума, спектр восприимчивости мира, в котором у каждого из нас есть свое место. В итоге нас ждет замечательное взаимное дополнение орхидей и одуванчиков, которое мы захотим поддержать и дополнить: польза, часто любовь друг к другу, симметрия и взаимность их симфонических ролей в человеческой идеологии и истории, их совместная эволюция – такое необычное и вместе с тем убедительное решение непостижимой дилеммы, которую порождает жизнь. И наконец, в более широком, глобальном смысле мы живем сейчас во времена возрождающегося пренебрежения – возможно, беспрецедентного – заботой и защитой самых беззащитных людей в мире. Все чаще во многих странах мира, и наиболее заметно, к сожалению, в моей стране, в Соединенных Штатах, беззащитность подвергается нападкам и издевательствам. Бедных стыдят за их бедность. Бездомных презирают как ленивых и неспособных. Беженцев от насилия гонят прочь. Скромность игнорируется. А самые «малые сии» забыты. Существует глобальная и печальная тенденция – отворачиваться от бедствий и нужд самых отвергнутых, лишенных гражданских прав и ранимых людей. Главная идея этой книги заключается в том, что именно дети в нашем обществе – самые восприимчивые. У них нет силы, они самые зависимые среди тех, кто жизненно нуждается в милости и доброте для выживания. Это наши дети, которые неспособны обеспечить себя, не могут выстоять в одиночку без поддержки или помощи, самые ранимые среди бед и заблуждений народов. Хотя дети-орхидеи, как мы увидим, особенно чувствительны к манере, в которой мы обращаемся с молодежью и защищаем ее, по большому счету, все дети в мире – это орхидеи. 1 История двух детей Это чудо, Что цветок за цветком Будет расти Таким же прелестным. Хотя зеркала Не могли показать Совершенство Слишком часто – молчание Удерживает их В том пространстве.     Уильям Карлос Уильямс, «Темно-красный цикламен» Это история спасения: история о детях, которые, подобно орхидеям и одуванчикам, сильно различаются своим восприятием окружающего мира. Это история, которая вырастает из 25-летних лабораторных экспериментов и исследований в естественных условиях. Автор вложил в нее немало и научного, и личного – как один из ученых, из работ которого она появилась, как один из детей, чья история стала болезненной и захватывающей реальностью еще прежде, чем появилось то, о чем можно рассказать. История орхидеи и одуванчика началась в тот момент, когда в одной калифорнийской семье среднего класса появились на свет два рыжеволосых ребенка, одним из которых был я. Детей разделяло чуть больше двух лет, и у них было почти «зеркальное» детство, как это случается у близнецов. Их воспитывали со всей любовью, надеждой и радостными ожиданиями послевоенного поколения, и они были друг для друга самыми лучшими и самыми верными приятелями, а их характеры и эмоции были так похожи, как это бывает у братьев и сестер. Однако в решающий момент жизненных перемен пути детей разошлись: один пошел по тропе успехов в учебе, растущих дружеских отношений, долгого и прочного брака и почти неприлично удачной карьеры. В жизни другого ребенка постоянно нарастало психическое расстройство и регресс в сторону психоза и безысходности. Моя младшая сестра Мэри была милой и непосредственной малышкой с веснушками. Но однажды она выросла и стала ошеломляюще красивой молодой женщиной. В детстве она была похожа на ангела и внешностью, и характером и очаровывала всех вокруг. На ее лице то и дело вспыхивала и пряталась улыбка, и на щеках появлялись ямочки. Она была застенчивой, с острым разумом, скрывающимся за наивными голубыми глазами. В подростковом возрасте сестра изменила свое имя с Бетти на Мэри, и это, возможно, было ее единственной безнадежной попыткой «перезагрузить» свою уходящую юность, начать все заново, с новым именем. Тем не менее ее погружение в полную бедствий и бессилия жизнь, охваченную страданиями и недееспособностью, скрывало множество малозаметных, но исключительных даров. У нее был взгляд художника и почти интуитивная способность видеть и творить красоту в окружающем физическом мире. В другой жизни Мэри могла бы стать знаменитым дизайнером или декоратором, и даже сегодня многие ее рисунки, стулья, мелкие поделки и безделушки бережно хранятся в домах ее братьев, дочери, племянниц и племянников. Но самым большим и скрытым богатством Мэри был ее огромный интеллект, который проявлялся, пока она росла и училась. Она была вознаграждена степенью бакалавра Стэнфордского университета и магистра Гарварда. Профессора считали Мэри не просто усердной и многообещающей студенткой, но очень одаренной, наделенной незаурядной проницательностью, наблюдательностью и блестящим умом. Она была, безусловно, самым умным и творческим членом нашей семьи; ее старший брат представлял собой лишь тень ее удивительной прозорливости и видения. По наклонностям и характеру Мэри была интровертом, но на пороге юности она обрела способность завоевывать внимание и привязанность других детей, а также строить близкие и тесные дружеские отношения. Многие ее друзья из начальной школы перешли во взрослую жизнь. Итак, девочка с рыжими кудряшками, которую родители принесли в дом на третьем году моей жизни, стала моим первым и лучшим другом, постоянным и безотказным товарищем по играм. Мы проводили долгие часы, играя и сочиняя замысловатые истории. Мы редко уставали от общества друг друга, вместе раскручивали бесконечные сказки о воображаемых приключениях и авантюрах и щедро использовали совместные фантазии для волшебной игры. Я дивился ее изобретательности. Однажды во время дневного отдыха (этот момент запомнился мне на всю жизнь) Мэри засунула в нос целую коробку изюминок, одну за другой – эта авантюра привела ее прямиком в больницу. Там при помощи длинного и блестящего пинцета ее быстро освободили от покрытых слизью изюмин в таком количестве, которое, казалось, просто не могло поместиться в носу трехлетней девочки. Я всегда громко возмущался, когда в долгих автомобильных поездках ее тошнило, обычно на переднее сиденье, иногда на старшего брата, а однажды, что совсем непростительно, на «индейскую палатку», которую я выиграл и которую не мог называть иначе, потому что не знал слов «типи» и «вигвам». Меня волновала ее безопасность, и однажды мне даже пришлось спасать жизнь моей сестры. Она плавала с надувным спасательным кругом, но задела буй и перевернулась вверх попой и ногами. Когда я перевернул ее обратно и потащил на берег, она извергла из себя фонтан морской воды. Мы с ней были больше приятелями, чем просто братом и сестрой – это было грандиозное партнерство на равных, с шумными играми без ограничений, без правил, со взаимной преданностью озорным фантазиям. Хотя я не думал об этом в то время, но я любил ее так сильно, как может любить сестру пятилетний мальчик, и она любила меня. Когда подоспел наш самый младший брат, через десять лет после рождения сестры, мы оба наслаждались радостями, которые выпадают на долю старших, и вместе с родителями присоединились к культу этого нежданного младенца с морковной макушкой. Есть фотография Рождества 1957 года, где нашему брату Джиму два месяца от роду и он окружен лаской и любовью всей семьи до такой степени, что этот снимок мы называем «Поклонением волхвов». Мы с Мэри стали еще ближе в нашей общей, иногда с элементами конкуренции, радости от пришествия нового маленького брата. Когда наши тела и умы начали меняться с наступлением пубертата, мы вошли в подростковый возраст в состоянии тесной и заботливой дружбы, которая не всегда связывает братьев и сестер. У нас была богатая история, мы были буквально залиты любовью своей семьи и полны общей восприимчивости к природе мира, к характеру и цели нашей жизни. А потом почва ушла у нас из-под ног. Наша семья переехала за пятьсот миль на север, в район залива Сан-Франциско, где наш папа собирался получить докторскую степень в Стэнфорде, будучи к тому времени весьма «взрослым студентом». В те месяцы, которые предшествовали решению о переезде, отец был глубоко угнетен, он страдал от того, что на языке того времени называлось «нервным срывом», и целыми днями печально лежал на диване в гостиной. Это состояние не давало ему работать, вызывало смену настроения; он часто плакал и тревожился о своем будущем. Тем не менее мы переехали на север, разом лишившись привычного социального, физического и учебного окружения. Мы внезапно погрузились в море нового, озадаченные и испуганные незнакомым пейзажем и социальной обстановкой. У нас не было карт окрестностей, где мы теперь играли, и они казались чужими; в школе мы были окружены толпами незнакомых детей; и даже наша семья, казалось, сбилась с курса и потеряла якорь в этих новых бурных водах. Девочка с рыжими кудряшками, которую родители принесли в дом на третьем году моей жизни, стала моим первым и лучшим другом, постоянным и безотказным товарищем по играм. Мы с Мэри пошли в незнакомую школу, а через год или два нам обоим пришлось ступить на еще более чуждую и враждебную территорию средней школы. Наша мама, озабоченная расходами и уходом за малышом, изо всех сил старалась смягчить разрушение мира, перевернутого с ног на голову, но ее собственная опора, наш папа, была захвачена вихрем учебных занятий и студенческих обязанностей. Над браком наших родителей, вечно спорящих о семейном бюджете и воспитании детей, постоянно меряющихся силами и обижающихся понапрасну, внезапно нависла зловещая угроза более серьезных проблем. Умерли наши любимые бабушка и дедушка, а также два дяди. Мы опять переехали в новый дом, ближе к кампусу Стэнфорда, и наш папа, получив степень, устроился на новую, более сложную и поглощающую работу. Ни одно из этих событий, следовавших одно за другим в жизни молодой семьи в начале 1960-х годов, не было особенно обременительным, или тяжелым, или вообще роковым. Многие семьи испытывают подобные или даже более сильные потрясения; некоторые терпят такие невыразимые бедствия, в которых выживают лишь счастливчики. Но собранные вместе, даже незначительные передряги вызвали тяжелую травму у моей сестры. После нашего второго переезда она пошла в новую среднюю школу, и у нее развилось тяжелое, системное физическое заболевание, которое, к сожалению, не удавалось определить несколько месяцев. Она страдала приступами лихорадки, по всему телу у нее появлялась сыпь, которая потом исчезала. Опухание лимфатических узлов и селезенки сначала наводило на мысль о лейкемии или лимфоме. Мэри периодически укладывали в больницу, где проводили болезненные инвазивные исследования. В конце концов, когда у нее начали опухать и болеть суставы, ее состояние определили как болезнь Стилла – это необычно тяжелая форма юношеского ревматоидного артрита. Наши родители забрали Мэри из школы, и она провела целый год, соблюдая постельный режим, поглощая аспирин и стероиды, прикладывая то холодные, то горячие компрессы, чтобы успокоить горящие суставы. Я с тревогой наблюдал, как жизнь моей сестры замкнулась в стенах ее комнаты. Хотя периодические обострения артрита мучили ее всю оставшуюся жизнь, к концу года она поправилась и смогла вернуться к нормальной жизни. К сожалению, нормальная жизнь не вернулась к ней. Наоборот, после хронического ревматоидного заболевания у Мэри начали появляться признаки искаженного сознания. Она перестала есть и потеряла в весе, отдалилась от друзей. Ей поставили диагноз «нервная анорексия» – расстройство питания, которое часто встречается у девочек-подростков. Мэри снова и снова возвращалась в больницу для лечения и принудительного питания, сменила несколько школ с особым режимом, лечебным, как надеялись ее психиатры. Но ее все глубже затягивало в водоворот депрессии, бессонницы, ухода от общения, а ее поведение и мысли становились все более необычными. К моменту окончания школы у Мэри начали подозревать страшное заболевание – шизофрению. Пожалуй, это был самый ужасный диагноз, который когда-либо слышали мои родители; хуже его могла быть только смерть ребенка. Несмотря на это, блестящие способности Мэри привели ее к многообещающему, если не рискованному поступлению в Стэнфорд. Там, несмотря на постоянные проблемы с психическим здоровьем, она продолжала исключительно успешно учиться. Оглядываясь назад, я вспоминаю эти четыре года в колледже как ярчайшие академические достижения и одновременно – резкое погружение в дебри беспокойного и страждущего разума. После получения диплома и короткой неоконченной учебы в юридической школе Сан-Франциско Мэри поступила на магистерскую программу по теологии в Гарвардскую семинарию. Там она надеялась изучать личный религиозный опыт и его общие черты с психиатрическими симптомами. Однако ее собственные психотические симптомы – она слышала главным образом, враждебные, злобные голоса и пережила период кататонии, потеряв способность говорить или двигаться, – привели к глубокому ухудшению. Несколько раз она попадала в местное психиатрическое учреждение, у нее было множество беспорядочных, на одну ночь, половых связей. В итоге Мэри забеременела. Беременность закончилась тяжелейшими родами, и дочь, сейчас милая тридцатидевятилетняя женщина с ограниченными возможностями, родилась с признаками асфиксии и эпилепсией. Несмотря на очевидные трудности воспитания ребенка-инвалида и преодоление собственных серьезных проблем, Мэри стала заботливой и ответственной матерью, которая растила свою дочь в атмосфере любви и внимания. Однако ее психическое здоровье продолжало наполнять хаосом и отчаянием ее жизнь, которая постепенно стала похожа на груду руин, которые хоть как-то держались вместе только благодаря ее врожденному упорству и нежеланию отступать. Неслучайное распределение неудач и болезней Почему одни дети проводят жизнь в борьбе, а другие преуспевают? Почему в жизни одних людей неудачи следуют одна за другой, а к другим приходит счастье и исполнение надежд? Почему одни дети болеют и умирают в раннем возрасте, а их сверстники здоровыми доживают до преклонных лет? Просто ли это случай или удача – или существуют ранние закономерности развития, которые открывают пути к преуспеянию или крушению? Почему жизнь подарила моей сестре растущее отчаяние и медленно надвигающуюся катастрофу, тогда как моя жизнь привела к непредвиденному и не всегда обоснованному успеху? Все эти вопросы разжигали мое воображение, вдохновляли меня, молодого врача-педиатра, учиться снова и снова. В конце концов я захотел разобраться в причинах радикального расхождения путей детского развития и влияния здоровья детей на их формирование во взрослом возрасте и на ту жизнь, которую они ведут. Наука эпидемиология, которая изучает здоровье и болезни в человеческих популяциях, говорит нам, что существуют достоверные и весьма неравномерные закономерности заболеваний и благополучия. Приведенная ниже схема показывает единственный лучше всего воспроизводимый признак во всех исследованиях в области здравоохранения. Это факт, который, по большому счету, определяет наше представление о задачах здравоохранения и медицинской науки в целом. От 15 % до 20 % детей – примерно каждый пятый ребенок – переносят большую часть физических и психологических заболеваний, выявленных среди всех детей в долгосрочной перспективе. Те же 15–20 % детей пользуются более чем половиной всех медицинских услуг, и на них тратится большая часть расходов на здравоохранение. Мало того, та же диспропорция заболеваемости наблюдается и у взрослого населения. Есть доказательства, что болезненные дети становятся такими же страдающими взрослыми. Удивительно, но эта закономерность справедлива для детей во всем мире: в богатых и бедных странах, в социалистических и капиталистических обществах, на всех континентах, на Востоке и Западе, в Северном и Южном полушарии. Значение этих наблюдений для здравоохранения очевидно: если мы сможем понять и разрешить загадку несправедливо высокой заболеваемости этого меньшинства, то получим шанс устранить более половины биомедицинских состояний и психиатрических заболеваний у населения Земли, а также существенно сократить расходы на медицинское обслуживание и госпитализацию. Единственный очевидно воспроизводимый признак во всех исследованиях в области здравоохранения: от 15 % до 20 % детей – примерно каждый пятый ребенок – в любой популяции переносят больше половины заболеваний и душевных расстройств и обращаются за медицинской помощью. Другими словами, мы могли бы создать более уравновешенное общество, населенное более счастливыми и здоровыми людьми; содействовать появлению более здоровых семей, у которых было бы меньше физических и психологических потребностей. И еще мы поддержали бы родителей и детей надеждой на будущее и оптимизмом. Таким образом, плохое здоровье детей и болезненность взрослых совпадают далеко не случайно. Вместо того чтобы распределяться равномерно и более «справедливо» по всей популяции детей, львиная доля болезней падает на отдельных ее представителей, подобных моей сестре. Эта резкая неравномерность, очевидно, не связана ни с природой (например, с генетикой), ни с воспитанием (пережитый опыт, условия жизни). Наоборот, создается впечатление, что это постоянное и систематическое взаимодействие природы и воспитания, генов и окружения. Понимание этого взаимодействия постепенно выведет нас к самым передовым рубежам эпигенетики, науки, которая только зарождается. Но сначала я приглашаю вас вместе со мной вернуться немного назад и рассмотреть, почему здоровье детей столь непропорционально распределено по группам и кто те дети, на которых ложится основная ноша[1 - Для читателей, не знакомых с такими загадочными биомедицинскими терминами, как «заболеваемость», «взаимодействие генов и окружения» и «эпигенетика», предлагается словарь в конце книги.]. Хотя я скептически отношусь к типологии детей и к слишком упрощенным противопоставлениям, мы с моими коллегами провели ряд исследований и обнаружили у детей совершенно разные закономерности внутренних, биологических реакций на окружающий их мир. Если кратко описать научные данные, которые мы позже будем рассматривать подробно, то можно предположить, что эти реакции попадают в одну из двух категорий. Одни дети, подобно одуванчикам, демонстрируют замечательную способность к благополучию практически в любых обстоятельствах, с которыми они сталкиваются. Кажется, цветы одуванчиков растут везде, куда падает семечко, – от плодородных горных лугов до трещин в асфальте городских тротуаров. Другие дети похожи на орхидеи: они чрезвычайно чувствительны к своему окружению, и это делает их особенно ранимыми в неблагоприятных условиях, но исключительно жизнеспособными, креативными и успешными на благодатной, доброжелательной и питающей почве. Эта метафора об орхидее и одуванчике родилась после моего шапочного знакомства с одним шведом почти двадцать лет назад. Он слушал мою на лекцию в Стэнфордском университете. Я закончил доклад, и тут ко мне подошел суховатый пожилой господин, похожий на Мастера Йода, с кустистыми бровями и тростью, словно вырезанной из корня какого-то растения. Он медленно спустился по проходу аудитории, поднял свою странную палку, ткнул ею в меня и сказал: «Вы говорите о «maskrosbarn»[2 - «Дети-одуванчики» (швед.) (прим. пер.).]!» Я ответил, что не имею представления, кто такие «maskrosbarn» и не собирался о них говорить. Тогда господин объяснил, что «maskrosbarn» – это идиоматическое шведское выражение, которое переводится на английский как «ребенок-одуванчик». Шведы используют его по отношению к тем детям, которые, подобно одуванчикам, процветают везде, куда бы они ни попали, – у них есть некая безграничная способность «расти, где их посеяли». Под влиянием этой очаровательной и выразительной фигуры речи мы придумали позже другой шведский неологизм: «orkidebarn», или ребенок-орхидея. Он относится к тем детям, которые, как орхидеи, очень восприимчивы к характеристикам своего окружения и, при внимательном уходе, могут вырасти в великолепное создание – или увянуть в пренебрежении или обиде. Вместо того чтобы распределяться равномерно и более «справедливо» по всей популяции детей, львиная доля болезней падает на отдельных ее представителей. Дети-орхидеи, более чувствительные и сильнее реагирующие на окружающую обстановку и в лабораторных условиях, и в жизни, становятся причиной нашей боли, огорчений и волнений. Именно за них переживают родители, учителя и медицинские работники. Эти дети, и те взрослые, которыми они становятся, ваши друзья и коллеги, чаще всего вызывают у вас беспокойство. Когда их недостаточно понимают и поддерживают, они могут стать источником большого горя и боли для своих близких, соучеников и общества в целом. Истории об орхидеях и одуванчиках Вот две истории, которые наглядно покажут, с какими проблемами сталкиваются орхидеи. Героем первой стал десятилетний мальчик (назовем его Джо) родом из отдаленного уголка страны. Его лечащий врач направил ребенка на обследование, чтобы диагностировать возможную язву желудка. Как врач-педиатр, я принимал этого мальчика, первым услышал его историю и обследовал его проблемный живот. Мальчик испытывал приступы сильной боли, которая локализовалась прямо над желудком, в левом верхнем квадранте брюшной полости. Больше у него не было никаких симптомов, никаких изменений или примеси крови в фекалиях, никакой рвоты, изменения характера боли до или после еды. Результаты диагностического обследования, которое включало рентген, исследования фекалий и мочи на наличие крови, определение показателей воспаления или анемии в крови, не показали отклонений. Я подумал, что это могут быть эпизоды психосоматической боли, причиной которой стали проблемы в семье, и основательно изучил все семейные и школьные обстоятельства жизни юного Джо, чтобы найти корень его изматывающей болезни. В школе все было в порядке, хотя Джо часто оставался дома из-за приступов. Не было никаких признаков возможных социальных или учебных проблем. У мальчика были хорошие друзья, он считался способным учеником, получал хорошие оценки и неплохо ладил с учителями. Потом я много расспрашивал самого Джо о том, как ему живется дома, какие отношения у его родителей, как они с ним обращаются и вообще о проблемах семьи. Результат был абсолютно нулевым: ничего необычного или подозрительного. Тогда я обратился к родителям Джо. Они оба находились в больнице и были очень заботливыми. Есть ли у Джо какая-то причина для беспокойства о родителях? Какие у них отношения между собой? Происходят ли в семье конфликты или случаи насилия? Нет ли у них предположений относительно причины боли у их сына? Нет. Я провел с родителями Джо три или четыре беседы и не обнаружил ни одной проблемы, психологической или межличностной, которая могла бы иметь отношение к происхождению болей. Тогда мы назначили ему лечение с использованием препаратов, подавляющих кислотность, несмотря на полное отсутствие доказательств наличия язвы желудка или двенадцатиперстной кишки. Боль немедленно утихла. Через несколько дней мы выписали мальчика домой, под наблюдение лечащего педиатра. Я ничего не слышал о Джо и его родителях, пока через три месяца мне не позвонил секретарь прокурора округа, откуда он был родом. Не было ли у меня подозрений на жестокость или плохое обращение с Джо со стороны его отца? Потому что «вчера вечером после ужина» мать мальчика вошла в спальню, достала спрятанный пистолет и всадила пулю мужу в лоб, прямо между глаз. Много месяцев спустя суд оправдал женщину, расценив ее действия как убийство в целях самозащиты по причине постоянных психологических и физических издевательств мужчины над женой и сыном. В конце концов мать дошла до той грани, когда единственным выходом было покончить с человеком, многие годы мучившим их с Джо. Я упустил этот момент семейной истории, потому что никогда не расспрашивал родителей поодиночке, а только вместе. При физическом обследовании я не нашел у мальчика следов насилия, а Джо и его мама боялись возмездия и не могли ничего сказать в присутствии отца. Они не решались даже намекнуть на отчаянное положение своей семьи. Вспоминая этот случай, я понимаю, что Джо был классическим ребенком-орхидеей: погруженный в изматывающий ужас постоянного террора, в котором они с матерью жили, психологически не защищенный от чувств, которые вызывали издевательства, и подсознательно превращающий свою душевную боль в единственную безопасную и приемлемую форму – телесную боль. История Джо также служит напоминанием о том, что все мы в той или иной степени живем на грани огромного несчастья, зажатые в тиски сомнительной безопасности, скрытой и ужасной правды реального мира. Вторая история об орхидеях основана на двух изображениях маленьких мальчиков. Одно из них – удивительно выразительная фотография, а другое приведено в бессмертной книге. Очень важно, что оба изображения дают представление о другой стороне детей-орхидей – о скрытых в них силе и необыкновенной чувствительности. Фотография (см. ниже) была сделана в полдень 1988 года Полом Дамато и опубликована на первой странице журнала «DoubleTake». Мальчик лет десяти в мятой синей рубашке стоит, скрестив руки, гордо отвернувшись от довольно агрессивной и дикой компании ребят предпубертатного возраста. С моей точки зрения, эта фотография представляет собой почти идеальный физический портрет ребенка-орхидеи и того социального окружения, с которым иногда сталкиваются такие дети. Этот мальчик стоит спокойно, он кажется разумным и открытым, ранимым и сильным одновременно рядом с обществом сердитых и беспокойных сверстников. Фотография передает несколько парадоксальное сочетание его бесстрастности, равнодушной маргинальности по отношению к группе и бьющих через край эмоций; сочетание одиночества, ранимости, сдержанности и жизнестойкости. В хрупкости орхидей заложена огромная сила и спасительная красота. Изображение ребенка-орхидеи (на переднем плане) с группой других мальчиков на каникулах в Портланде, штат Мэн. Фотография Пола Дамато. Похожее, хоть и придуманное изображение создал Уильям Голдинг, только в словах, а не в пикселях. Речь идет о дебютном аллегорическом романе писателя «Повелитель мух». Там мы встречаемся с одним из главных героев, юным Саймоном, который во время войны попал на пустынный остров в компании английских мальчиков школьного возраста. Ребята спаслись из потерпевшего крушение самолета и оказались на неизвестной, враждебной территории. Они становятся все более дикими, и постепенно всех охватывает некий коллективный страх перед призрачным «зверем», который прячется где-то на границе чувственного осознания. Саймон – определенно заброшенная в чужой мир орхидея – описан по-разному: «Он оказался маленьким, щуплым, живым и глядел из-под шапки прямых волос, черных и жестких…» «Необходимость толкала Саймона выступить, но стоять и говорить перед собранием было для него пыткой…» «Может, – решился он наконец, – может, зверь этот и есть…» Вокруг неистово заорали, и Ральф встал, потрясенный: «Саймон, ты? И ты в это веришь?» «Не знаю», – сказал Саймон. Сердце у него совсем зашлось, он задыхался… Саймон растерял все слова в попытках определить главную немощь рода человеческого»[3 - Пер. Е. Суриц, Уильям Голдинг, издательство «Астрель», Москва, 2011 год (прим. пер.).]. Хотя и мальчик в синей рубашке Дамато, и Саймон у Голдинга – классический пример ранимости детей-орхидей, оба портрета передают их замечательную и часто скрытую силу. Это те дети, чья чувствительность и мужественность так нужны в нашем обществе. Они могут быть, как считал семейный консультант Сальвадор Минухин, «идентифицированными пациентами», которых приносят в жертву неблагополучной семье. Другими словами, чувствительность заставляет их эмоционально и психологически впитывать издержки неблагоприятных обстоятельств. Как мы видели на примере Джо и его семьи, идентифицированные пациенты – не обязательно дети – в условиях искаженных семейных отношений становятся метафорической «фигурой Христа», который «умирает» за семью, несет ее ношу страданий и боли, обеспечивая выживание и неизменность печальной, но насильственной дисфункции. Однако ребенок-орхидея может стать источником прозрения, креативной мысли и человеческой добродетели. Мы с моими коллегами в процессе почти двадцатилетнего изучения обнаружили, что та же самая экстраординарная, биологически встроенная чувствительность, которая делает орхидей столь восприимчивыми к опасностям и бедствиям жизни, помогает им более полно открываться для жизненных даров и перспектив. В этом кроется интригующий и обнадеживающий секрет: орхидеи – это не просто сломанные одуванчики; они представляют собой другой, более хрупкий тип цветка. Но в хрупкости орхидей заложена огромная сила и спасительная красота. Орхидеи – и дети, и взрослые, которыми они становятся, – в семье, в школе и в жизни временами выдерживают такие шторма, о которых другие едва ли подозревают. Как и одноименные цветы, они наделены и обременены повышенной чувствительностью к обитаемому живому миру. Подобно орхидеям, у них есть слабости, угрожающие существованию и здоровью, а также скрытые способности к жизни, полной красоты, добродетели и замечательных достижений. Однако мы не ошибемся, если скажем, что такая чувствительность к внешнему миру может вытеснять или перекрывать опасности, знакомые нам по многолетнему опыту, – те ядовитые воздействия нищеты и усталости, войны и жестокости, расизма и угнетения, токсинов и патогенов. Сила и здоровье как орхидей, так и одуванчиков подвергаются этим и другим мировым угрозам. Детская бедность остается единственным и самым мощным определяющим фактором нездоровья на протяжении всей человеческой жизни. Но иная восприимчивость орхидей, их особая чувствительность, намного превышает чувствительность одуванчиков. Здесь нет единого фактора (скажем, неравенство воздействия условий окружающей среды или генетические различия), который создает серьезный дисбаланс между орхидеями и одуванчиками в плане болезней, расстройств и жизненных неудач. Наоборот, такое неравенство становится продуктом взаимодействия окружающей среды и генетики – это научная реальность, к которой мы вернемся в начале следующей главы. Хотя и окружение, и гены играют важную роль в появлении детей-орхидей и детей-одуванчиков, теперь мы знаем, что взаимодействие этих факторов на молекулярном и клеточном уровне формирует фундаментальный, решающий аспект биологии таких детей: реактивность по отношению к окружающей среде, в которой они растут и развиваются. Мой научный интерес к удивительно разным траекториям детского развития и здоровья подстегивался статистикой и другими данными, но мой личный вклад в науку имеет глубокие корни – в поразительном расхождении моего жизненного пути и пути моей сестры Мэри. Две жизни, у которых было столько общего изначально и на ранних этапах, пришли к такому разному завершению. Я был одуванчиком, а она – орхидеей. Итак, история о двух детях – тесно переплетенные жизни будущего педиатра и его сестры Мэри – вводит читателя в новую науку, описывающую и в некоторой степени объясняющую, как дети из одной семьи могут идти столь разными жизненными дорогами. Хотя деликатная чувствительность Мэри включала в себя оригинальность и возможность успеха, намного превышавшие мои собственные достижения и способности, она была сломлена трагедиями и печалями, которые помешали надеждам расцвести в полную силу. Столкнувшись с реальностью семейных раздоров, разочарований, утраты и смерти, моя сестра споткнулась на каменистой почве, которую ее брат-одуванчик просто не замечал. И так же, как одуванчик не может взять на себя ответственность за свою устойчивость, так и Мэри не несет личной ответственности за разлад, которым закончилась ее печальная жизнь. Воспитанная в другое время или в другой семье, она могла бы стать одаренным проповедником, знаменитым богословом или лидером спасительного духовного движения, затрагивающего тысячи жизней. Она могла бы прожить великолепную жизнь, полную радости и веселья, проявлений великой доброты и идей огромного значения. Если бы с помощью какой-то чудесной защиты она нашла свой путь к этой богатой траектории жизни, никто бы не догадался, что беда так близко прошла с другой стороны. 2 Шум и музыка Пожилой пилот, ветеран Второй мировой войны, мужественно ведет одномоторный самолет сквозь снежную бурю, а в салоне вопит беременная женщина. На море не бывает праздников. Мне выпало испытание, которое потрясло каждую жилку моего одуванчикового корня и истощило его до последней капли жизненного сока. Шел 1978 год, и я, тридцатидвухлетний новоиспеченный педиатр, не имел ни малейшего представления, как закончится этот день. Два часа назад, в пять утра, меня вырвал из беспокойного сна звонок из больницы «Кроунпойнт Индиан», расположенной в засушливом забытом уголке на востоке, на территории, принадлежащей индейцам навахо. Я оказался единственным педиатром на сто, а то и больше километров вокруг и отвечал за все серьезные случаи, касающиеся здоровья детей, рожденных и нерожденных. Мы с Джилл жили у подножия поросшего кустарником холма в Нью-Мехико, в доме для государственных служащих, неподалеку от больницы на тридцать коек. Всего несколько шагов от порога – и я попадал в предродовое и родильное «отделение». Оно состояло из единственной комнаты со столом, оборудованным подставками для ног, и фотографией президента Джимми Картера на стене, начальственно наблюдающего за всеми акушерскими манипуляциями. Мне казалось, что он немного смущен из-за того, что очутился в таком месте. И вот я оказался перед фактом появления маленьких двухдюймовых ножек преждевременно рождающегося младенца, выходящего, словно нарцисс весной, из лона коренной американки чуть старше двадцати лет. Она никогда не была у врача и уже родила двоих детей. По срокам у нее шла тридцать вторая неделя беременности, но ее живот выглядел намного больше, чем положено на этой стадии. Мы провели исследование с использованием методов визуализации и обнаружили не одного, а двух недоношенных младенцев. Больница в Кроунпойнте, особенно сорок лет назад, была совсем не тем местом, где хотелось бы принимать роды с высоким риском, да еще недоношенных близнецов, один из которых уже высунул левую ножку и покачивал ею. Так что я схватился за телефон и начал обзванивать относительно близлежащие центры высокоспециализированной медицинской помощи с отделениями для реанимации новорожденных. Я быстро задавал вопросы и переходил к следующим центрам по списку, все более отдаленным. Все больницы с отделениями для недоношенных – в Альбукерке, Гэллапе, Финиксе и Таксоне – были переполнены уже прибывшими новорожденными, требовавшими специального ухода. В конце концов у меня осталась последняя попытка: я дозвонился в детскую больницу при Университете Колорадо и с колоссальным облегчением узнал, что они могут принять моих крохотных, почти рожденных близнецов навахо. Я разбудил другого молодого врача, самого опытного специалиста по родовспоможению в нашем малочисленном коллективе, и попросил встретить меня в «аэропорту» Кроунпойнта – на полосе высохшей грязи, с которой кое-как соскребли траву и кустарник, насколько с ними мог справиться маленький бульдозер. Коллектив нашего отделения состоял из пяти обученных, но совсем неопытных врачей-ординаторов разных специальностей, которых по уши погрузили в их первую настоящую медицинскую практику. Собранные вместе, мы представляли собой весьма живописное зрелище: неопытные и пугливые новички, этакое товарищество молодых докторов, заброшенных в американский третий мир. Джил, мой сонный, но готовый ко всему товарищ по этому утреннему предприятию, прибыл в «аэропорт», нашел пожилого пилота, которого звали как-то вроде Старины Боба, привыкшего к полетам в пустынной местности, и такой же древний самолет. Мы погрузили молодую мать (назовем ее Сирена, в честь ее поразительной безмятежности во время последующих событий), поставив каталку за креслом пилота. Джил разместился с «рабочей» стороны, я – рядом с Сиреной, вооруженный единственным реанимационным комплектом для новорожденных с маской, мешком Амбу для вентиляции легких и небольшим кислородным баллоном. Мы взлетели в огромное, высокое небо пустыни, уже тронутое яркими красками мексиканского рассвета. Пока жаловаться было не на что. Самолет поднялся примерно на три километра, и нам показалось, что все идет нормально. Джил контролировал положение детей в родовых путях Сирены, я был готов начать реанимационные мероприятия, если ребенок решит появиться на свет до приземления, а Старина Боб вез нас на север через покрытые снегом Скалистые горы. Периодически он бросал нежные взгляды через плечо: в его самолете подобные сцены разыгрывались нечасто. Но когда мы приблизились к границе штатов Колорадо и Нью-Мексико, на нас обрушилась снежная буря ужасной силы. Небо зловеще потемнело, лобовое стекло затянула снежная мгла, а вид за полупрозрачными иллюминаторами заполнило море гигантских белых гор и безликих равнин. Самолет начал трястись, словно белка в волчьей пасти, подпрыгивая и падая на пятьдесят-сто метров в головокружительной пляске и сопротивляясь власти Старины Боба, который и без того управлял им не очень уверенно, словно находился на грани заболевания паркинсонизмом. Сирена, уже напуганная перспективой рождения своих близнецов в бурном воздухе, прямо на руки желторотых докторов, начала рожать всерьез и тужиться. Джила неожиданно сразила «морская болезнь» чудовищной силы, его рвало, и все это превращало кабину самолета в гигантскую работающую стиральную машину, где перемешивались рвота, околоплодная жидкость и моча. Старина Боб был ошеломлен, но твердо намерен доставить на место свою бытовую технику. В хрупкости орхидей заложены огромная сила и спасительная красота. А потом первый близнец, чья ножка стала маленьким розовым предвестником сегодняшнего приключения, полностью явил себя миру и выпал прямо в трясущиеся руки Джила. Джил пережал и перерезал пуповину, прочистил воздухоносные пути младенца при помощи спринцовки и передал мне напряженного и вопящего младенца-навахо. Я завернул маленького индейца в термозащитное покрывало, положил на колени головой от себя и начал давать ему кислород при помощи маски. Он справлялся не так уж плохо для бедного коренного американца, зачатого в отдаленной резервации и развивавшегося в утробе без врачебной помощи. Теперь его запустили в холодный снежный мир над равнинами Нью-Мексико. Мальчик был молодцом; на самом деле меня удивляла его столь явная жизнеспособность – он хотел жить! Через несколько минут второй младенец последовал за братом: это было столь же шумное, скользкое и яркое появление. Когда мы впоследствии составляли отчет, стало ясно, что близнец А появился на свет в Нью-Мексико, а близнец Б – определенно в Колорадо. Это были совершенно одинаковые близнецы, рожденные в разных штатах, в самолете, летящем сквозь снежную бурю со скоростью 150 километров в час. Одинаково закутанные в термоодеяла, как поросята в полотенца, оба мальчика лежали у меня на коленях, по очереди получая пятнадцатисекундный впрыск кислорода и искусственную вентиляцию легких. Когда мы приблизились к аэропорту Денвера, диспетчер – очевидно, под впечатлением эмоционального отчета Старины Боба о происходящем на борту его маленького хрипящего самолета – начал задерживать и убирать с дороги большие авиалайнеры, идущие на посадку, очищая путь для маленьких сопящих новорожденных. Мы приземлились рядом с терминалом Денвера, где с огромным облегчением обнаружили «скорую помощь» и команду педиатров из детской больницы. Два малюсеньких мальчика, каждый весом не более полутора килограмм, тут же погрузились в теплые, уютные инкубаторы вместе с потрясенной, но улыбающейся мамой. В течение следующей недели я периодически звонил в больницу Денвера. Оба близнеца вполне успешно проходили курс лечения, начали расти и через шесть недель вернулись к своей заботливой и уже многочисленной семье. Когда я позже размышлял о перипетиях рождения близнецов в бедственных и угрожающих жизни условиях и о том, с каким мужеством и силой они боролись с опасностями в первые минуты жизни, я подумал, что их выживание зависело не только от присутствия врачей и доступной медицинской помощи. На самом деле они могли не выжить без отделения реанимации новорожденных, куда в конце концов попали и где с ними обращались умело и внимательно. Однако их возвращение в любящую семью, состоящую из трех поколений индейцев-навахо, имело, вероятно, не меньшее, если не большее значение. В последующие годы эта интуиция – а она появлялась не только в самом запоминающемся полете за всю мою жизнь – привела меня на путь, которым я следовал, и к тем поразительным данным, которые я получил на этом пути. Два вида амбулаторных карт Западная медицина «проникает в тело» самыми разными путями и способами. Мы колем вакцины, глотаем лекарства, скальпелем раскрываем темные глубины организма, пронизываем ткани рентгеновскими лучами и наблюдаем призрачные изображения органов и костей. Мы вкладываем в свой разум и душу знания о здоровье и болезнях, полученные на языке врачей, медсестер, книг, интернета и образовательных программ. Но каким образом в организм проникают все обстоятельства жизни: превратности рождения в богатстве или бедности, жизненные трудности, защита и внимание со стороны людей и общества – все, что оказывает влияние на здоровье и благополучие человека? Вы можете подержать в руках вакцины и пилюли, но как потрогать бедствия и взаимоотношения? Как мы способны повлиять такими туманными инструментами на материальное, физическое тело, которое может быть сильным или слабым по своей структуре и функциям? Мои близнецы-навахо выжили и выросли не только благодаря реанимации новорожденных. Но как рассмотреть или объяснить с научной точки зрения реальное, биологическое влияние нематериального жизненного опыта семьи и сообщества индейцев-навахо? Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/tomas-boys/deti-oduvanchiki-i-deti-orhidei/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Сноски 1 Для читателей, не знакомых с такими загадочными биомедицинскими терминами, как «заболеваемость», «взаимодействие генов и окружения» и «эпигенетика», предлагается словарь в конце книги. 2 «Дети-одуванчики» (швед.) (прим. пер.). 3 Пер. Е. Суриц, Уильям Голдинг, издательство «Астрель», Москва, 2011 год (прим. пер.).
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 199.00 руб.