Сетевая библиотекаСетевая библиотека

Христианство и страх

Христианство и страх
Христианство и страх Оскар Пфистер Религия. История Бога Плохие сны и зловещие пророчества, страх нарушить заповеди и церковные догматы, ненависть и жестокость по отношению к еретикам, искушения и одержимость демонами, навязчивые видения, ужас перед проклятиями и порчей – почему религия любви одних верующих сделала светом миру и солью земли, а других превратила в невротиков и жестоких преследователей себе подобных, ревнителей чистой веры, боящихся темного начала? Как умножить число первых и помочь вторым избавиться от уничтожающего страха? «Христианство и страх» – фундаментальный труд швейцарского психоаналитика, ученика Зигмунда Фрейда, педагога и пастора Оскара Пфистера (1873–1956), написанный в 1944 году и впервые издающийся на русском языке. Оскар Пфистер Христианство и страх Жизнь без бремени вины и ужаса перед неизвестностью Oskar Pfister DAS CHRISTENTUM UND DIE ANGST © Лурье В. М., вступительная статья, 2019 © Шелковникова Е. С., перевод, 2018 © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019 * * * Оскар Пфистер: пастор, обвенчавший христианство с психоанализом От классиков науки остаются, во-первых, идеи, которые живут долго, и, во-вторых, их собственные сочинения, о которых не забывают только историки науки. Геометрию не изучают по «Началам» Евклида, а физику – по «Математическим началам натуральной философии» Ньютона. Но с психоанализом всё не так. Сочинения Фрейда в нем имеют такое же значение, как Священное Писание для средневекового богословия. Психоанализ, как и христианское богословие, говорит и думает цитатами, и каждая новая мысль соотносится (неважно, апологетически или полемически) с какой-нибудь мыслью Фрейда. Кто-то увидит в этом аргумент против научности психоанализа, но кто-то возразит, заметив, что психоанализ, как и медицина, – это не только наука, но и искусство, искусство врачевания. «Священное писание» психоанализа имеет более сложную структуру, нежели просто собрание сочинений Фрейда. Если проводить параллель с Новым Заветом, то корпус творений Фрейда подобен евангелиям, а сочинения первого, иногда второго поколения его учеников – апостольским посланиям. (Не смог удержаться, чтобы уж заодно не сравнить официальную биографию Фрейда авторства преданнейшего ученика Эрнеста Джонса с Деяниями апостольскими: Джонс тоже писал только из одного угла и нисколько не поддаваясь увлечению историческим объективизмом.) Однако апостолы Фрейда разошлись в разные стороны не только географически, но и идейно – причем, для развития психологии (даже не только психоанализа) больше сделали те, кто совсем порвал с Учителем. В хронологическом порядке это Альфред Адлер (впоследствии учитель Виктора Франкла; к Адлеру восходят идеи «логотерапии» и многие другие как бы общеизвестные вещи, например понятие комплекса неполноценности), Карл-Густав Юнг, Сабина Шпильрейн[1 - Подобно Пфистеру (чьи труды по психоанализу религиозных людей успели на нее повлиять), Сабина Шпильрейн (1885–1942) оказалась незаслуженно забыта. Важнейшие ее идеи – прежде всего, относительно влечения к размножению и влечения к смерти как двух сторон одного и того же базового влечения – были использованы Фрейдом без ссылок на автора, но, правда, в модифицированном виде. С точки зрения самой Шпильрейн, как мне кажется, все попытки Фрейда развести в разные стороны «Эрос» и «Танатос» должны были восприниматься как наивные. Мы вернемся к этой теме в самом конце, а пока рекомендуем читателю лишь недавно осуществленное (и только в переводе на русский язык) собрание основных трудов Сабины Шпильрейн: С. Шпильрейн, Психоаналитические труды. Пер. с англ., нем. и фр. под ред. С. Ф. Сироткина, Е. С. Морозовой. Ижевск, 2008.], Шандор Ференци (впоследствии учитель Мелании Кляйн, к которому восходят идеи контрпереноса и основанной на нем психотерапии), Отто Ранк… Для тех, кто пошел вслед за кем-то из них, даже сегодня остаются актуальными не только их идеи, но и их подлинные слова, то есть их сочинения. Это будет относиться и к Пфистеру, который Фрейду был верен всегда, но при взаимном согласии быть не во всем согласными. Те, кто оставались до конца лояльными Фрейду, как правило, так и не выходили из его «тени». Их вклад в развитие психоанализа мог быть велик или даже огромен (как в случае того же Джонса), но это вклад в меньшей степени идейный, нежели организационный. Так, Джонс после «отпадения» второго (после Адлера) из ближайших учеников, Юнга, в 1912 году создал вокруг Фрейда «внутренний круг» психоаналитиков, первоначально из пяти, потом шести человек, члены которого, включая Фрейда, носили одинаковые золотые перстни и совместно разрабатывали «внешнюю политику» движения психоаналитиков… Именно «движения», так как термин «научная школа» тут явно недостаточен; впрочем, сама уже принятая в психоанализе модель ученичества, в которой учитель выступает в качестве аналитика, а ученик – в качестве анализанда, более напоминает монашеские духовные школы, нежели научные. Несмотря на то, что «внутренний круг» распался после «отпадения» двух его членов, Ференци и Ранка, не приходится отрицать его эффективности для пробивания стены отторжения психоанализа со стороны психологического и медицинского истеблишмента. Организованному большинству научного и медицинского мейнстрима психоаналитическое движение противопоставило организованное меньшинство – в той же степени уступавшее численно, сколь превосходившее в плотности внутренней организации. В этом движении Оскар Пфистер (1873–1956) был на особом положении: не из тех, кто носил золотой перстень, но ближе к Фрейду, чем некоторые из тех, кто носил[2 - Пфистеру среди психоаналитиков его времени довольно много внимания уделяет автор новейшей монографии, Ernst Falzeder, Psychoanalytic Filiations: Mapping the Psychoanalytic Movement (The History of Psychoanalysis Series), London, 2015. В качестве общего введения в интеллектуальную историю и предысторию психоанализа я бы рекомендовал повествование Генри Элленбергера (1970), продолжительность которого (два тома!) является достоинством по причине его чрезвычайной увлекательности: Г. Ф. Элленбергер, Открытие бессознательного: история и эволюция динамической психиатрии. Общ. ред. В. Зеленского. 2 тт. СПб., 2001–2004.]. Эрнест Джонс оставил трогательный рассказ об их дружбе: В начале 1909 года Фрейд завел еще одну дружбу, совсем другого рода, безоблачно продолжавшуюся до конца его жизни, – дружбу со священником цюрихского прихода Оскаром Пфистером, с которым он позднее завязал обширную переписку. Фрейд очень хорошо относился к Пфистеру. Он восхищался его высокими этическими нормами, его неисчерпаемым альтруизмом и оптимизмом относительно человеческой природы. Вероятно, Фрейда занимала также мысль о том, что он может находиться в безгранично дружеских отношениях с протестантским священником, к которому мог адресовать письма как к «дорогому служителю Бога» и на чье терпение по отношению к «нераскаявшемуся еретику» – каковым он себя считал – он всегда мог рассчитывать. Пфистер, со своей стороны, ощущал безграничное восхищение и благодарность по отношению к человеку, который, по его мнению, является истинным христианином. Единственной уступкой, какую Фрейд мог сделать в ответ на этот мягкий упрек, было его замечание, что его друг Кристиан фон Эренфельс из Праги, который только что написал книгу по сексуальной этике, окрестил себя и Фрейда «сексуальными протестантами».[3 - E. Jones, The Life and Works of Sigmund Freud, 3 vols., New York, 1953–1957, vol. 2, p. 46. Рус. пер. (с небольшими изменениями) по сокращенному изданию (by Lionell Trilling and Steven Marcus, 1961): Э. Джонс, Жизнь и творения Зигмунда Фрейда. Пер. В. В. Старовойтова. М., 1997, с. 219.] Пфистер был заведомо не согласен с Фрейдом в отношении религиозных вопросов, в том числе и имеющих отношение к психоаналитической терапии, но при этом всегда оставался его близким другом. Их доверительная переписка (которую мы также надеемся когда-нибудь издать на русском языке) начинается в год их знакомства и заканчивается в 1939 году со смертью Фрейда[4 - Современное научное издание, включающее 80 новооткрытых писем: Sigmund Freud – Oskar Pfister: Briefwechsel 1909–1939. Hrsg. von I. Noth, Ch. Morgenthaler. Z?rich, 2014. С учетом этих новых данных издатели опубликовали статью о дружбе между Пфистером и Фрейдом (точнее сказать, семьей Фрейда: по свидетельству дочери Фрейда Анны, впоследствии знаменитого психоаналитика, дети никого из постоянных гостей дома так не любили, как Пфистера): I. Noth, Ch. Morgenthaler, “The Friendship between Sigmund Freud and Oskar Pfister as Seen in the Correspondence between the Jewish Atheist Founder of Psychoanalysis and the Swiss Pastor Who Pioneered Pastoral Psychology,” Pastoral Psychology 63 (2013), 81–90. Английский перевод был сделан с неполного издания 1963 года и появился одновременно с этим немецким изданием: Psychoanalysis and Faith: The Letters of Sigmund Freud and Oskar Pfister. Ed. by H. Meng and E. L. Freud. Translated by E. Mosbacher. New York, 1963. Ср. также несколько устаревший, но полезный обзор: S. H. Brown, “A Look at Oskar Pfister and His Relationship to Sigmund Freud,” The Journal of Pastoral Care 35 (1981), 220–233.]. На знаменитую книгу Фрейда о смысле религии – «Будущее одной иллюзии» (1927) – Пфистер ответил остроумной статьей «Иллюзия одного будущего», но эта критическая статья была напечатана в журнале, выходившем под редакцией Фрейда и с открытым письмом автора к Фрейду, неизменно дружеским[5 - O. Pfister, “Die Illusion einer Zukunft. Eine freundschaftliche Auseinandersetzung mit Prof. Sigm. Freud,” Imago 14 (1928), 149–184; англ. пер. с небольшой вступительной статьей: O. Pfister, “The Illusion of a Future: A Friendly Disagreement with Prof. Sigmund Freud. Edited, with an Introductory Note, by Paul Roazen,” International Journal of Psycho-Analysis 74 (1993), 557–579. В настоящей книге автор ссылается на основные идеи этой статьи.]. Как мы знаем теперь из их переписки, Пфистер написал ее по прямому приглашению Фрейда. Пфистер был единственным человеком, относительно которого ошибся проницательный Карл Абрахамс, исполнявший роль директора по кадрам в кружке носителей золотого перстня: он предрекал «отпадение» Пфистера вместе с Ференци и Ранком. Фрейд не верил Абрахамсу относительно всех троих, но хотя бы в надежде на Пфистера не ошибся. Когда в Швейцарии – маленькой, но поэтому тем более не терпящей «возмутителей спокойствия» – тучи над психоанализом сгустились, Юнг «пал», увлекая за собой всех швейцарских психоаналитиков, кроме Пфистера и Людвига Бинсвангера[6 - Интересен, но, видимо, пока остается открытым вопрос о том, насколько это «боевое братство», объединившее Пфистера и Бинсвангера, влияло на развитие их идей. Пионерская в этом отношении статья Roger Frie, “Psychoanalysis, religion, philosophy and the possibility for dialogue: Freud, Binswanger and Pfister,” International Forum of Psychoanalysis 21 (2012), 106–116, показывает Пфистера и Бинсвангера связанными друг с другом не столько напрямую, сколько через их общего старшего друга Фрейда. Пока что каких-либо родственных отношений между психоанализом Пфистера и Dasein-терапией Бинсвангера не выявлено.]. Пфистеру пришлось занять круговую оборону – против консервативных, особенно религиозных кругов, отрицавших психоанализ на корню, против преуспевающей школы бывших соратников, созданной Юнгом, а также против многолетнего оппонента психоанализа со стороны сразу и психиатрии, и философии Карла Ясперса (жившего в Германии, но очень влиятельного на всем немецкоязычном пространстве). Пфистер стал вторым после Бинсвангера защитником психоанализа от Ясперса. Почти не читавший Фрейда, но десятилетиями полемизировавший против него Ясперс способствовал закреплению популярного мифа о фрейдизме как учении, низводящем человеческую природу к низменным инстинктам. Пфистер в ответ показывал, что человеческая природа предстала в свете психоанализа не только худшей, чем было принято о ней думать, но и лучшей, и что доводы Фрейда против религии еще более свидетельствуют в ее пользу. В то же время он выражал сомнение в пользе для человечества таких психологов, которые пишут, словно для воспитанниц английского – читай, викторианского – пансионата для благородных девиц[7 - O. Pfister, “Karl Jaspers als Sigmund Freuds Widersacher,” Psyche 6 (1952), 241–275. Эта стадия полемики Ясперса против психоанализа (начало 1950-х гг.) прослеживается на основании новых архивных данных (включая неопубликованную переписку Пфистера и Ясперса) в: M. Bormuth, Life Conduct in Modern Times: Karl Jaspers and Psychoanalysis. (Philosophy and Medicine, 89). Dordrecht, 2006, pp. 112–125. Негодование Ясперса было на этот раз катализировано рассказами его бывшей студентки Ханны Арендт о ситуации с психоанализом в США; эмигрировавшая в США Арендт начиная с 1949 года регулярно посещала Ясперса в Германии.]. В противостоянии Пфистера (и Бинсвангера) Ясперсу проявилось фундаментальное различие в представлении о человеке. Для психоаналитиков классическая психиатрия и философия (пусть даже представленная, как у Ясперса, не только нелюбимым ими Кантом, но и любимыми Кьеркегором и Ницше) очерчивали края ямы, в которой скрывалось самое важное знание и доступ к которой им пытались преградить психиатры и философы. Из этих баталий Пфистер вышел не без потерь. Они не повлияли на него лично, так как его характер и жизнеутверждающее мироощущение, скорее всего, было вообще невозможно поколебать. Оно не подтачивалось даже отрицательным отношением к оппонентам (то есть собственной агрессией, исподволь разрушающей человека изнутри) – и этой чертой Пфистера Фрейд, судя по его признаниям в их переписке, мог лишь восхищаться издали. Как будто без всякого усилия, Пфистеру удавалось в своих оппонентах и даже в настоящих злодеях видеть прежде всего хорошее, но при этом нисколько не закрывая глаза на плохое (отчасти об этом свидетельствует и настоящая книга). Однако после смерти Фрейда Пфистер как ученый и терапевт остался без группы поддержки. Психоаналитикам была не нужна его analytische Seelsorge («психоаналитическое душепопечение»), а пасторов, желающих осваивать психоаналитическое мышление, оказалось немного. Отход от «чистого» психоанализа в другие области человеческой культуры, особенно в философию, мог привести тогда к сверхпопулярности – как в случае Бинсвангера и феноменологии или Ясперса и экзистенциализма, – но не в случае Пфистера: Пфистер совершенно не увлекался «Богом философов» и стремился к Богу христианства, но, на беду, этот Бог как раз тогда, в военное и послевоенное время, сильно проиграл в глазах всех лидеров общественного мнения. В последние лет пятнадцать своей жизни Пфистер не давал о себе забыть своей собственной активностью – пусть и не вполне успешно, но все же весьма неплохо: оригинальное немецкое издание настоящей книги, вышедшее в 1944 году, не было полностью распродано и частично пошло в макулатуру; впрочем, Пфистер заметил не это, а приятно поразившую его заинтересованную реакцию рецензентов. Зато в 1948 году вышел авторизованный английский перевод[8 - O. Pfister, Christianity and Fear: A Study in History and in the Psychology and Hygiene of Religion. Tr. by W. H. Johnston. London, 1948. В своем Preface to the English Edition (pp. 9-11), датированном июнем 1946 г., Пфистер называет эту книгу своим «научным завещанием» (p. 11).], который нашел свою аудиторию. Но после кончины Пфистера в 1956 году память о нем заглохла. Новая волна увлечения Пфистером восходит к 1973 году, когда на его родине обстоятельно отпраздновали его столетие. Сначала состоялся симпозиум в Цюрихе с 25 по 27 февраля 1973 года, а потом стали выходить публикации докладов, сделанных на этом симпозиуме[9 - См., в частности: H. W. Kienast, “The Significance of Oskar Pfister’s In-Depth Pastoral Care,” Journal of Religion and Health 13 (1974), 83–95; Th. Bonhoeffer, “‘Christianity and Fear’ Revisited,” ibid., 239–250; эта статья Томаса Бонхёффера вместе с его же предисловием к переизданию немецкого оригинала книги (см. следующее прим.) особо важна для понимания рецепции Пфистера в позднейшей психологии; собственные взгляды Т. Бонхёффера сформированы под влиянием Хайнца Кохута, в терминологии которого он трактует Бога Пфистера как нарциссический объект.]. Чуть позже вышло новое немецкое издание «Страха»[10 - O. Pfister, Das Christentum und die Angst, Olsten, 1975 (с предисловием Т. Бонхёффера, сс. VII–XVIII). Текст этого издания воспроизводит издание 1944 года и не учитывает небольших уточнений, внесенных автором в английский перевод.]; в те же годы были защищены три диссертации, только одна из которых и только двадцать лет спустя превратилась в монографию[11 - См. подробную библиографию в этом труде: Eckart Nase, Oskar Pfisters аnalytische Seelsorge. Theorie und Praxis des ersten Pastoralpsychologen, dargestellt an zwei Fallstudien. (Arbeiten zur praktischen Theologie, 3). Berlin – New York, 1993.]. В последние годы о Пфистере пишут историки психоанализа, раскапывающие архивы и постепенно выясняющие реальный масштаб его влияния на формирование психоаналитического движения. Но мы издаем эту книгу не для того, чтобы пополнить архивы и библиотеки, а для того, чтобы привлечь внимание как практикующих психотерапевтов, так и всех прочих, кому может быть интересна analytische Seelsorge. * * * Несколько слов о настоящей книге. Написанная в качестве «научного завещания», она отражает, пусть и в разной мере, весь спектр научных и богословских интересов Пфистера. Она состоит из трех частей: довольно сжатого теоретического введения в те разделы психоанализа, которые будут востребованы (главы 1–5), обширного очерка предыстории и истории христианства, написанного с психоаналитических позиций, сформулированных в первом разделе (главы 6–18), и собственной программы автора относительно того, в чем должно состоять «психоаналитическое душепопечение» и заодно – каким вообще надлежит стать христианству (главы 19–23). Как ни странно, все эти разделы, даже первый, представляют интерес и сегодня; правда, первый раздел нужен просто для коммуникации с автором – чтобы нам понимать, какой именно психоанализ он имеет в виду. * * * Казалось бы, исторический раздел должен сегодня читаться как заведомо устаревший и наивный, но даже это не так. В последних его главах, посвященных деятелям Реформации в Швейцарии, Пфистер предпринимает оригинальное историческое исследование, основанное на архивных материалах. Вскоре (в 1947 г.) он посвятит этой эпохе полноценную историческую монографию[12 - O. Pfister, Das Eingreifen Calvins in die Hexer- und Hexenprozesse von Peney (1545) nach seiner Bedeutung f?r Geschichte und Gegenwart. Ein kritischer Beitrag zur Charakteristik Calvins und gegenw?rtigen Calvin-Renaissance, Z?rich, 1947.]. Созданный Пфистером психоаналитический портрет Кальвина очень убедителен и, насколько мне известно, не имеет аналогов и в современной науке: психоаналитики больше не обращались к этой фигуре, несмотря на огромный интерес к проблемам нарциссизма, существующий в современном научном сообществе. В своем психологическом портрете Кальвина Пфистер выходит за пределы тех психоаналитических теорий, которые существовали в его время, и создает описание того, что современные психоаналитики могли бы назвать случаем злокачественного нарциссизма по Кернбергу; Пфистер, следуя своей интуиции психоаналитика, акцентирует внимание точно на диагностически значимых признаках[13 - О «злокачественном нарциссизме» см. О. Кернберг, Тяжелые личностные расстройства. Стратегии психотерапии. Пер. с англ. М. И. Завалова под ред. М. Н. Тимофеевой. (Библиотека психологии и психотерапии). М., 2001 (оригинальное изд. 1993); его же, Агрессия при расстройствах личности. Пер. с англ. и науч. редакция А. Ф. Ускова. (Библиотека психологии и психотерапии). М., 2001 (оригинальное изд. 1992).]. – И это несмотря на то, что в распоряжении Пфистера не было не только трудов Отто Кернберга, но даже их самых общих теоретических предпосылок в виде теории объектных отношений Мелании Кляйн. Развитие кляйнианского психоанализа, достигшее серьезных успехов уже в 1930-е годы, Пфистера не затронуло, хотя, в то же время, он и не сражался на стороне Анны Фрейд (выросшей почти что у него на руках) в ее «психоаналитической гражданской войне» с Меланией Кляйн[14 - Выражение “Psychoanalytic Civil War” применительно к этому конфликту принадлежит внуку Фрейда Эрнесту (W. Ernest Freud, 1914–2008) – психоаналитику, племяннику Анны Фрейд. Пфистер и Кляйн были шапочно знакомы: по крайней мере, они встречались на психоаналитических конгрессах. Тем не менее никакого взаимного интереса, насколько можно судить по документам, не проявлялось. В Швейцарии школа кляйнианского психоанализа оказалась впервые представленной в 1955 году, когда туда переселилась ставшая ее основательницей Марсель Спира (1910–2006). Недавно обнаруженная переписка Кляйн и Спира (хорошо сохранилась только в части писем Кляйн) не упоминает Пфистера: M. Klein, Lettres ? Marcelle Spira. Еdition critique еtablie par J.-M. Quinodoz. Paris, 2013; англ. пер.: J.-M. Quinodoz, Melanie Klein and Marcelle Spira: Their Correspondence and Context. London – New York, 2015.]. Можно также оценить научную беспристрастность Пфистера: он ведь был пастором реформатского вероисповедания, основателем которого был именно Кальвин. Для многих верующих людей беспристрастное изучение своих собственных религиозных «предков» воспринимается как грех Хама и поэтому строго табуировано, часто на бессознательном уровне, – но, в понимании Пфистера, именно христианство требовало выяснения истины как она есть. Исторические главы, посвященные временам, предшествовавшим Реформации, все-таки и на самом деле устаревшие и наивные. Но все равно не бессмысленные – если мы вспомним, для чего они были написаны. Да, как описание христианского и иудейского миров они неадекватны. Пфистер писал в то время, когда фактически о эпохе происхождения христианства знали настолько мало, что теоретически любые реконструкции были в ходу, будучи ограничены только идеологией. Первые открытия рукописей Мертвого моря пришлись на время жизни Пфистера (1947 г.), но Пфистеру не пришлось увидеть детонированную ими революцию во взглядах историков на иудаизм и христианство. Собственные идеи Пфистера развивались в фарватере довоенного общепротестантского мейнстрима, лидером которого был Адольф фон Гарнак с его новым «маркионизмом»: противопоставлением христианского Нового Завета «иудейскому» Ветхому Завету как разных религий разных богов (разумеется, протестантский «маркионизм», в отличие от аутентичного маркионизма II века, не считал еврейского бога Ветхого Завета отдельным от христианского Бога существом, но просто не верил в реальность его существования)[15 - В настоящей книге Пфистер неоднократно ссылается на Гарнака. Манифестом такого богословия стала книга A. von Harnack, Marcion. Das Evangelium vom fremden Gott. Eine Monographie zur Geschichte der Grundlegung der Katholischen Kirche, Leipzig, 1921 (много переизданий и переводов). После того как такое богословие вошло в резонанс с доктриной немецкого нацизма, оно стало подвергаться «денацифицирующей» цензуре (чаще всего внутренней, то есть обусловленной психологически), но абсолютно непричастный ко всем этим околополитическим процессам Пфистер никакого разлада с совестью не испытывал.]. В современной науке формируется консенсус относительно того, что раннее христианство было одной (точнее, даже и не одной) из форм иудаизма эпохи Второго Храма. В нем не было ни богословских, ни ритуальных особенностей, которых бы не разделяли те или иные нехристианские направления иудаизма. Уникально было только признание Иисуса Мессией (Христом). Но, как где-то заметил выдающийся современный ученый Дэниел Боярин, тут ситуация напоминала нынешнее отношение в иудаизме к движению Хабад Любавич: остальные иудеи не верят в то, что скончавшийся в 1994 году любавичевский ребе Шнеерсон был Мессией, но на этом основании никому не приходит в голову не считать «хабадников» иудеями[16 - Из современной литературы о соотношении раннего христианства и иудаизма можно особо рекомендовать: J. D. G. Dunn, The Partings of the Ways between Christianity and Judaism and their Significance for the Character of Christianity, London, 1991; 2 ed. 2006; The Ways that Never Parted: Jews and Christians in Late Antiquity and the Early Middle Ages, ed. A. H. Becker, A. Yoshiko Reed (Texte und Studien zum antiken Judentum, 95), T?bingen, 2003; D. Boyarin, Border Lines: The Partition of Judaeo-Christianity. (Divinations: Rereading Late Ancient Religion). Philadelphia, 2004; в связи с затронутыми Пфистером темами (в частности компульсиями) представляет особенный интерес: I. W. Oliver, Torah Praxis after 70 CE. Reading Matthew and Luke-Acts as Jewish Texts. (Wissenschaftliche Untersuchungen zum Neuen Testament, II/355). T?bingen, 2013 [ср. мою рец.: Scrinium 12 (2016), 391–394].]. Современный научный Христос, вероятно, мог бы немного разочаровать Пфистера – как своим недопониманием гуманистических идей (это уж неизбежно, если принять буквально все евангельские слова в духе одобрения Ветхого Завета, особенно Мф. 5:17–18, где говорится о том, что Новый Завет не подразумевает отмены Ветхого, но подразумевает его исполнение), так и своей приверженностью к слишком несовершенным, с точки зрения Пфистера, формам благочестия: например «магическим» жертвоприношениям и безбрачному аскетизму. Для Пфистера, как обычно для протестантов, христианская Евхаристия – что-то вроде поминок, где сходство с жертвоприношением только самое отдаленное; особой роли в христианской жизни, как ее видит Пфистер, она играть не должна. Для исторического Христа и вообще кого-либо из его еврейских современников это вряд ли могло быть так. Для них жертвоприношение оставалось полностью актуальной религиозной практикой, даже если уже начинала практиковаться замена помазания кровью животных вкушением вина[17 - Относительно отраженных в евангелиях ритуалов эпохи Второго Храма см., в частности, A. Jaubert, La date de la C?ne. Calendrier biblique et liturgie chrеtienne. (Еtudes bibliques). Paris, 1957 (англ. пер.: The Date of the Last Supper, Staten Island, NY, 1965), а также, с учетом новейших данных, Е. Nodet, “On Jesus’ Last Supper,” Biblica 91 (2010), 348–369.]. Что касается брака, то Пфистер не одобряет позиции Павла, которая и стала общехристианской, но зато горячо одобряет Христа, забывая при этом истолковать его слова в Мф. 19:27, где за оставление жены (и прочих родственников) обещается в Царствии Небесном в сто раз больше оставленного. Буквально тут сказано о том, что вместо одной оставленной на земле жены будет сто. Вряд ли это стоило бы толковать слишком буквально, то есть в смысле обетования гурий. Но тогда получается, что либо эти (и не только эти) слова Христа «неаутентичны» в смысле радикального противоречия его учению, либо все-таки и Христос недалеко ушел от Павла. Новый Завет подразумевал Новый Исход, так как только во время Исхода возможен новый Синай (которым стал Сион) с его откровением Завета. Но Исход – это священная война и сопутствующие ей аскетические ограничения. Жизнь раннехристианских общин вполне следовала предписаниям Ветхого Завета, но в той их части, которая относилась только ко временам войны. Главным оружием в этой войне становилось мученичество, богословская теория которого была сформулирована еще в дохристианских 2 и 4 книгах Маккавеев. Таким христианство явилось в мир уже в общине самого Иисуса[18 - См. подробнее в: В. М. Лурье, Призвание Авраама. Идея монашества и ее воплощение в Египте. СПб., 2000.]. Фундаментальное для христианства значение мученичества Пфистер упускает из виду, а потому не может увидеть и надобность в его органичном продолжении – монашеской аскетике. Тем не менее даже за исторически ошибочными представлениями у Пфистера стоит нечто важное. Пусть его образ христианства исторически не соответствует не только реальному историческому христианству – это и сам Пфистер охотно признаёт, – но даже и сколько-нибудь историческому Иисусу, оно, однако, соответствует определенному идеалу «христианства на службе человечеству» – такому христианству, которое делает лучше жизнь людей на земле. Пфистер не соглашается с аскетическими предложениями просто отказаться от жизни мирскими радостями и найти при помощи религии что-то более нужное, а напротив, заходит настолько далеко, что пытается сделать христианство полезным даже для тех, кто в него не верует; его личные отношения с Фрейдом тут были всего лишь частным случаем. Он верил, что, с одной стороны, человечество, а с другой стороны, христианство на самом деле устроены так, что христианство может и должно осчастливить человечество. Понимая, что в истории почти никто из христиан так не думал[19 - Тут русский читатель должен возразить, вспомнив хотя бы Достоевского. В отличие от Фрейда, Пфистер почему-то Достоевским не увлекался. Возможно, повлияло отношение к Достоевскому Фрейда, сформулированное публично лишь в его предисловии к немецкому изданию «Братьев Карамазовых» (статья «Достоевский и отцеубийство», 1928), но более-менее известное в ближнем кругу Фрейда не позднее 1920 г. Если статью Фрейда одобрили прежде публикации Джонс и Ференци, то с ней мог согласиться и Пфистер. Фрейд видел в Достоевском человека, страдающего тяжелыми неврозами и перверсиями. Из множества публикаций, посвященных теме «Достоевский и Фрейд», наиболее интересны исследования психоаналитиков: F. Schmidl, “Freud and Dostoevsky,” Journal of the American Psychoanalytic Association 13 (1965), 518–532 (изложение наиболее важных данных); J.-P. C. J. Selten, “Freud and Dostoevsky,” The Psychoanalytic Review 80 (1993), 441–455 (попытка анализа патологических мотивов самого Фрейда, приведших к ошибкам в диагностировании Достоевского).], он проецировал подобное мировоззрение на Иисуса, и ему этого хватало. * * * Сказав немного о христианстве, мы должны сказать и о психоанализе – насколько он подходил для проекта Пфистера? В настоящей книге Пфистер старательно избегает технической терминологии и, тем паче, изложения сложных теорий. Он хочет сделать ее понятной для тех, кто ничего не знает о психоанализе, да и не собирается узнавать. На практике это все равно приводит к тому, что специальная терминология нет-нет, да и прорывается. Но главное, что конкретные теории психоанализа все равно остаются полностью узнаваемыми. Это прежде всего представление Фрейда о трехчастной структуре (Id, Ego, Super-Ego – «Оно», «Я» и «Сверх-Я»), как оно сложилось к 1920-м годам, а также сформировавшаяся в те же годы фрейдовская рецепция представлений Лебона о психологии толпы (Пфистер ссылается на Лебона, но стремится минимизировать ссылки на Фрейда – вероятно, чтобы не распугать консервативную часть аудитории). Трехчастная структура давала в руки пастора психотерапевтический инструмент, дающий прямой доступ к совести («Сверх-Я») в ее диалоге с личностью («Я»), в котором личность либо следует велениям совести, либо нет. В том и другом случае «Сверх-Я» вызывает страх и, далее, вытеснение в бессознательное («Оно»), и этот страх может быть как полезным для личности (например, вызывая «сублимацию», то есть возвышенные чувства), так и вредным (вызывая нежелательную агрессию). Фрейдовская трехчастная структура была тем психоаналитическим открытием, восторг перед которым Пфистер нисколько не пытался скрывать. От идеализации «Сверх-Я» (совести) он был также далек, понимая, как она может искажаться, но он считал, что для ее исправления как раз и поможет образ Христа. Разработанной психологии толпы в распоряжении Пфистера не было, но, по крайней мере, он, вслед за Фрейдом, понимал, что там не может быть трехчастной структуры, то есть толпа по определению бессовестна[20 - егодня мы бы говорили не только о психологии толпы, но, более специально, о психологии и патопсихологии групп. Основными авторами тут являются Уилфрид Бион (ученик Мелании Кляйн), Серж Московичи (психолог) и Отто Кернберг. См. особ.: W. R. Bion, Experiences in Groups and Other Papers, London, 1961; С. Московичи, Век толп. Исторический трактат по психологии масс. Пер. с фр. Т. П. Емельяновой, М., 1998 (оригинальное изд. 1981); Социальная психология. Под ред. С. Московичи. 7-е изд. Пер. с фр. Т. Смолянской. (Мастера психологии). Спб., 2007 [первое фр. изд. 1984]; О. Кернберг, Конфликт, лидерство, идеология в группах и организациях. Пер. с англ. С. Комарова. М., 2015 (оригинальное изд. 1998).]. Задача правильной религии «аналитична», а не очень правильной или совсем неправильной – «синтетична». Оба этих термина принадлежат самому Пфистеру. В обоих случаях речь идет о преодолении страха, который является (не только по Пфистеру: это было весьма широко распространенное мнение) главным отравителем человеческого существования. Аналитический подход состоит в том, чтобы помочь человеку разобраться с собственной совестью, причем сделать это можно только на основе любви. Синтетический подход заключается в преодолении страха посредством ритуалов и других действий, не влекущих осознания его причин и поэтому не приводящих к настоящему освобождению. Взгляд Пфистера на индивидуальную психологию человека может показаться чрезмерно оптимистическим, но тут надо помнить, что он лишь чуть иначе расставлял акценты в интерпретации фрейдовского учения о трехчастной структуре. Сегодня мы бы сказали, что это учение само по себе было слишком оптимистичным. Наиболее тяжелые нарушения психики, причем не только психозы, но и так называемые тяжелые личностные расстройства (не путать с «неврозами») не зависят от патологий трехчастной структуры, а потому и не лечатся в рамках классического психоанализа. Рецепты Пфистера в этих случаях также работать не будут. Современный психоанализ в основном следует за Меланией Кляйн, согласно которой трехчастная структура сама по себе – это уже результат развития личности, которого не каждому удается добиться. Нарушения трехчастной структуры, обычно связанные с неправильным разрешением эдипова комплекса, – это проблемы почти здоровых или, во всяком случае, не самых больных людей. Чувство страха также коренится глубже трехчастной структуры и поэтому только поверхностным образом может зависеть от отношений человека со своей совестью. Оборотной стороной страха является агрессия, с которой человек рождается, имея ее в качестве первичного влечения наряду с либидо (так в кляйнианском психоанализе, но Бион считал третьим первичным влечением нечто вроде влечения к знанию и смыслу, что в отдаленной проекции смыкается с теорией логотерапии разочаровавшихся в психоанализе Адлера и Франкла). Согласно Мелании Кляйн, эта первичная агрессия отражает столь же первичный страх смерти, поскольку и сама проявляет стремление к смерти, изначально заложенное в человека. Раннее развитие младенца, прежде чем достигнуть эдипова комплекса и формирования трехчастной структуры, проходит через две фазы, нормальные для младенца, но глубоко патологичные, если на них застрять, – параноидно-шизоидную и депрессивную. На той и другой страх играет свою вполне позитивную роль, хотя, разумеется, всегда возможны эксцессы. Здесь и находятся корни тех психических заболеваний, которые не лечатся классическим психоанализом. На основе кляйнианского психоанализа терапия тяжелых личностных расстройств, а также исправление патологий групп (так как психология групп имеет много общего с психологией доэдипова младенца) стали возможны. Тезис о наличии у человека стремления к смерти, введенный в психоанализ Сабиной Шпильрейн (вдохновлявшейся идеями крайне далекого от психоанализа биолога Ильи Мечникова) и подхваченный Фрейдом, сегодня отвергается большинством психоаналитиков, кроме кляйнианцев и еще совсем немногих. Среди этих немногих был один из самых авторитетных психоаналитиков Франции Жан Лапланш (1924–2012). Ему принадлежит мысль о не просто взаимосвязанности, как у Фрейда и Кляйн, но тождестве либидо и влечения к смерти – в духе изначальной идеи Шпильрейн, о которой Лапланш не знал: …влечение к смерти не имеет собственной энергии. Его энергия – это либидо. Или, лучше сказать, влечение к смерти – это сама душа, образующая принцип циркуляции либидо.[21 - Ж. Лапланш, Жизнь и смерть в психоанализе. Пер. с фр. В. Ю. Быстрова. СПб., 2011 [оригинальное изд. 1970], сс. 365–366.] Для Пфистера, как и для большинства современных психоаналитиков (но отнюдь не как для Фрейда), либидо было влечением жизненным и только жизненным. Оно могло вести к перверсиям, но оно не было ни идентично стремлению к смерти, ни даже неразрывно сопряжено со смертью. Идентичность либидо и умирания, как ее понимали Шпильрейн и Лапланш, напоминает совсем другие христианские теории – ту самую монашескую аскетику, которую отвергал Пфистер. Так, Максим Исповедник (580–662) в Вопросоответах к Фалассию разбирает диалектику ????? и ????? (идони и одини) – «наслаждения» и «страдания»: человек после грехопадения стремится к первому, но само это стремление приносит ему второе[22 - См. особенно Предисловие, которое вошло в неполный русский перевод труда: Максим Исповедник, Вопросоответы к Фалассию. Пер. А. И. Сидорова. Т. 1. М., 1993.]. Тут «либидо» выступает как сила разрушения человека. Так называемые «радости жизни» суть «радости» гниения заживо. Разрушение начинается как духовное, но завершается как физическое – если только не вырваться из круговорота «наслаждения» и «страдания» через аскетическое бесстрастие. Кажется, не существует (пока?) такой школы психоанализа, которая сделала бы терапевтические выводы в пользу монашеской аскетики, хотя теоретические основания для создания такой школы уже проработаны (кляйнианцами и Лапланшем). Пфистер был бы в ужасе от самой подобной идеи. Но то, что сделал сам Пфистер, может быть, не очень поможет строгим христианам – и точно не поможет тяжело больным психически людям, – но зато вполне может помочь огромному большинству не столь уж больных людей, которые интересуются христианством, но «без фанатизма», как одной из форм социальной адаптации.     В. М. Лурье Посвящается УНИВЕРСИТЕТУ ЖЕНЕВЫ с глубокой благодарностью за присуждение степени почетного доктора богословия Предисловие Книга, которую вы держите в руках, родилась в борьбе с жизненными несчастьями, которые я встретил на своем профессиональном пути. Изначально, всем сердцем преданный богословию и философии в их исконных формах, крайне далеких от «мира сего», я решил строить академическую карьеру; но позже, встав на путь пастырского служения, столкнулся с такой душевной болью и стал свидетелем столь тяжких страданий общества, что бросил прежние изыскания и полностью посвятил себя борьбе с религиозными и нравственными терзаниями[23 - Ср.: O. Pfister, “Die P?dagogik der Gegenwart,” Selbstdarstellungen, II, Meiner, Leipzig.]. В арсенале богословия я искал оружие для святой войны; искал средства, с помощью которых евангельская идея спасения могла бы восторжествовать в душах тех, кто утратил силы и поддался соблазну – и вернула бы на верный путь заблудившихся, сломленных, больных… Ни историческое, ни систематическое, ни практическое богословие, взятые отдельно, не соответствовали этому столь необходимому требованию. Во все века Церковь должна была озаряться духом христианской любви; ее призвали напоить людей этой любовью и сделать их орудиями любви божественной, – но на деле в ее истории след подобных стараний почти ничтожен, несмотря на примеры многих, кого любовь преобразила, и многих, кто посвятил жизнь деяниям во имя ее. Нескончаемые споры о догматах – жестокие, фанатичные, исполненные ненависти, причем тем более сильной, чем мелочней, незначительней и дальше от понимания любви был их предмет; споры о формах отправления культа, которым придавалась магическая сила; страх, пробивающий до дрожи любого верующего, когда тот понимал, что собственная совесть велит ему отойти от церковного устава – и тем лишить свою душу спасения; свирепая ненависть к еретикам, которые, познавая Библию и веру, волей-неволей отвергали прежние убеждения и приверженность церковной догме, пусть даже такие отклонения и приписывали сатанинским уловкам; вопросы власти, денег и закона, решаемые вопреки Евангелию, – все это, как я выяснил, заботило намного сильнее, чем задача по претворению в жизнь божественной и человеческой любви. В стремлении доказать, будто они лучше поняли и воплотили религию любви, одни христиане разбивали головы другим христианам, также служившим Иисусу и желавшим быть Его учениками; часто в это вовлекались целые нации. Люди убивали, грабили, свирепствовали беспощаднее хищных зверей, – во имя Того, Кто из любви умер на кресте и смертью засвидетельствовал принесенную Им весть о любви. Конечно, в церковной истории много свидетельств искренней любви и истинного благочестия. И все же, если мерилом станет критерий, оглашенный Иисусом в Евангелии от Иоанна, – тот, согласно которому учеников узнают по взаимной любви, а не по едва уловимым различиям в догматах; если им станет Его главная заповедь о любви человека к Богу, ближнему и самому себе; если им станут слова апостола Павла, поставившего любовь превыше веры и надежды (1 Кор. 13:13), – то история христианской религии скорее похожа на чудовищное недоразумение или на аномальное отклонение от истинного христианства. Догматическое богословие и его история, с их безжалостной приверженностью иррациональным догматам, не имеющим ничего общего с любовью, казались мне обходным маневром, предпринятым с одной целью: обойти главное в проповеди и требованиях Иисуса. Я видел, как Евангелие и доктрины Церкви повергали людей в ужас, ибо любое сомнение в них грозило сожжением на костре и адским пламенем; я сравнивал это с беспечным презрением, с которым попирали любовь Христа; и я счел это оцеживанием комара и проглатыванием верблюда. Сперва я обрел утешение в душепопечительстве. Но я начал понимать, что традиционные методы никак не могли повлиять на некоторых из тех, кто нуждался в помощи больше всего. Я заметил это и решил, что проблема кроется в неверном психологическом отношении, – и с головой ушел в изучение психологических руководств, существовавших в начале века, но так и не нашел того, чего искал. В 1905 году я опубликовал небольшой схематический очерк[24 - O. Pfister, “Das Elend unserer wissenschaftlichen Glaubenslehre,” Schweizerische theologische Zeitschrift, XXII (1905), 4.], где выразил боль и возмущение тем, что богословие бессильно ответить на вопросы, выражавшие наше самое страстное желание и наши самые мучительные нужды, – и тем, что оно не сумело донести до нас, как совершаются спасение, возрождение и освящение, ибо занималось не живой верой, а своими побочными теоретическими выкладками в формах догм и религиозной теории. Я решил, что такое отношение было совершенно устаревшим, схоластичным и далеким от истинных жизненных проблем, – а в первую очередь требовалось направить внимание на потребности и психологию каждого человека. Но в 1908 году, когда мне предложили кафедру практического и систематического богословия – и возможность создать лучший метод для исправления ошибок, на которые я с таким рвением нападал, – я увидел, и как раз в нужный момент, что программу действий проще разработать, нежели воплотить, и что я сам не могу исполнить того, чего требовал от богословия. И более того, я понял, что дальнейшее изучение книг лишь уведет меня еще дальше от цели. И потому я отверг предложение, как отвергал его еще много раз. И все сильнее в моей душе крепло желание сделать то пастырское служение, которому я был ревностно предан, некой основой, позволяющей обрести новое понимание духовной жизни и тех странных превращений, которые претерпела эта жизнь – тех, которые привели к разительному искажению Благой Вести Иисуса. В то же время я искал новые средства, которые позволили бы более действенно, нежели прежние, исцелить недостатки религиозной и нравственной жизни и дать доступ христианской любви даже там, где раньше не получалось. Я счел, что лишь общение с людьми даст мне необходимый материал. Через несколько недель после того, как я первый раз отказался от должности университетского профессора, я познакомился с психоанализом Зигмунда Фрейда. Я не мог согласиться с философскими взглядами, лежащими в его основе, – изначально материалистическими, а впоследствии тяготевшими к агностицизму, – но почувствовал, сколь притягательны некоторые из его строго научных положений. То, что причиной всех неврозов является конфликт с совестью, вытесненный в сферу бессознательного, и его можно вывести на свет, аккуратно применив метод ассоциаций и интерпретаций; и то, что точно так же можно совладать с губительными неосознанными противоречиями, способными оказать сильнейшее влияние на религиозную и нравственную жизнь, – это казалось мне открытием первостепенной важности. Я тотчас же применил новые знания в практике душепопечительства и, к радости своей, понял, что могу находить факты и оказывать помощь, и с тех пор этот способ ни разу меня не подводил. Изучение страхов и неврозов навязчивых состояний – и их воздействия на религиозную и нравственную жизнь, – раскрыло мне глаза на важнейшие комплексы явлений и управляющие ими законы. Я начал понимать причины, неизбежно ведущие к крайним проявлениям религиозной эксцентричности, – равно как и к ценным новым результатам. Я увидел, как одни и те же условия и законы эволюции приводят к появлению галлюцинаций – как связанных с религией, так и не имеющих к ней никакого отношения; я по-новому, с психологической точки зрения, взглянул на разные ортодоксальные учения, в том числе и христианские, с их страхом перед непонятными писаниями и с их почти неуловимыми отличиями в обрядах; я оценил значение мистицизма, галлюцинаций, вдохновения, говорения языками и многих других проявлений набожности, истоки которых прежде были скрыты для меня завесой тайны. Я понял, сколь неизбежно невроз влиял на веру набожных христиан, пока те наконец не обретали черты, поразительно свойственные невротикам. Я увидел, что чувство утраты любви, которое возникает и у неверующих, страдающих неврозом навязчивых состояний, у невротиков религиозных должно неизбежно сопровождаться чрезмерным, невероятно сильным акцентом на догме, – и этот акцент ведет к формализованному догматическому фетишизму, а догма полностью обожествляется, после чего христианство часто, а может быть, и почти всегда превращается из религии любви в религию страха и ревностного поклонения догматам, а Бог перестает быть любящим Отцом Небесным и становится суровым догматиком, в глазах которого неверное толкование догмы – преступление и заслуживает кары в виде костров и вечных мучений в аду, в то время как сам Бог не только прощает, но и требует позорнейших преступлений против любви, куда входили убийства ведьм и кровопролитнейшие войны за веру. Особенно это проявлялось в темные века христианских неврозов. Невроз искажает саму веру христианина, при определенных условиях он должен исказить ее неизбежно; и когда то же самое происходит с массами, эффект накрывает целые Церкви – и Протестантскую, и Католическую в равной мере. И наоборот – искаженное, невротическое христианство порождает невроз как у отдельных людей, так и у масс. Говорят, хуже всего, когда испорчены лучшие – и для христианства это особенно верно. Но и освобождение религии от невротических черт происходит так же, как и исцеление неверующих невротиков – через восстановление любви и возвышение ее до уровня жизненной доминанты. Вся история Израиля повествует о непрестанной череде все возрастающего страха и невротических состояний, которые сильно ослабевали – и были почти устранены Иисусом – благодаря открытию или проявлению любви. При этом часто, а может, и всегда, происходит обращение к пережитому опыту божественной любви. Это согласуется с аналитическим методом, и меня все больше поражали аналогии между религиозным развитием с его преодолением страха – и научно совершенной системой психоанализа. Фрейд великолепно осветил психологию толпы, и в 1921 году это дало моим исследованиям неоценимый импульс. Аналитическая работа стала для меня исполнением давней мечты. Она была близка к реальной жизни и в то же время связана с практикой, сферу которой я для себя определил в пасторских трудах. В сотнях случаев, с которыми я прежде пытался справиться методами, нацеленными на сознание, – и тщетно, ибо религиозно-нравственный конфликт таился в подсознании и действовал оттуда, – я добился исцеления, которого так долго искал. И при этом я непрестанно сознавал, что, по сути, пользуюсь тем способом исцеления душ, который столь гениально применял Иисус[25 - Ср.: O. Pfister, Analytische Seelsorge, 1927, S. 20–25.]. Так я постепенно осознал принципы религиозных отклонений и душевной терапии – на основании новой глубинной психологии, примененной в религиозной сфере. В этой книге я хотел бы представить результат 36-летней исследовательской работы, посвященной сути и истории христианской любви в ее применении к единственной, однако невероятно важной проблеме – проблеме страха. Несомненно, расцвет любви и ее оптимальное развитие – решающий вопрос для каждого из нас и для наших талантов и счастья в жизни. То же самое верно и для всего человечества. В своей сокровенной сути мы жаждем любви, и без нее не только отдельные люди, но и все человечество утонет в бедах, болезнях, злобе, жестокости; без нее самые примитивные импульсы, которые в высшем смысле усмиряются и сдерживаются любовью, вырвутся и начнут рушить все. Но значение любви в высшем смысле не всегда очевидно. Есть мнение, будто нравственно правильные деяния ясны как день и говорят за себя сами; и оно хорошо подходит для юмористического романа, в котором, собственно, и встречается (“Auch Einer” Фридриха Фишера), – но не для научной дискуссии. Вавилонская богиня любви Иштар, увенчанная утренней звездой и стоящая у пантеры на спине, – вот прекрасная иллюстрация нашей проблемы. Иисус Христос учил этой любви и жил ею. Мы попытаемся подобрать для нее слова, но ее лучшим примером – как и лучшим примером самой христианской истины, – станет Он сам. На вопрос Пилата есть только один иррациональный ответ. Он заключен в анаграмме: «Quid est veritas?» – «Что есть истина?» и в ответе «Est vir, qui adest». – «Это человек, которого ты видишь». Это Христос. Те же самые буквы, расставленные в другом порядке, лучше всего отвечают на вопрос о сущности христианской любви: «Это человек, стоящий перед тобой». Ее не заключить в рамки одних лишь логических понятий. Проблему страха не решить только с помощью медицины. То, как разрешится моральный конфликт, ставший причиной страха, – либо замалчиванием голоса совести, либо через сознательное излечение чувства вины, – и то, как именно это будет происходить, зависит от философских воззрений целителя и его нравственных и религиозных убеждений. То же верно и для путей использования освобожденной психической энергии. Это главные вопросы, и они требуют самого серьезного внимания врача и пациента. Но и государственные деятели, в чьих руках судьбы народов, и экономисты, и социологи, и криминалисты, и воспитатели, и специалисты по этике, и богословы, – всем им тоже необходимы подробные представления о любви и ее изменчивых формах. Если они не справятся со своей задачей, она превратится в шарлатанство, и они лишь причинят вред, как уже не раз доказали роковые события. Моя книга, посвященная душевной терапии, также стремится служить на благо общества и нации. И пусть те, кто на основе моих новаторских исследований запустит свою машинерию и возведет новые здания на этом новом, очень важном фундаменте, снисходительно отнесутся к моим попыткам: я действовал с полным осознанием собственного несовершенства – но и с убеждением, что выполняю настоятельный долг. И я верю в то, что мои последователи, будь то студенты или специалисты, испытают такую же радость, какую посчастливилось испытать мне самому. И, наконец, я бы хотел поблагодарить моих добрых помощников при чтении корректур, особенно преподобного Ганса Пфеннингера из Нефтенбаха (кантон Цюрих) и преподобного Роберта Теннера из Луфингена (кантон Цюрих), доктора философии, за помощь в вычитке книги и составлении указателя; а также господина Х. Берна? – за помощь в последней задаче. Я в неоплатном долгу перед доктором Паулем Ф. Гейзендорфом, помощником хранителя Государственного архива Женевы: по моей просьбе он кропотливо выискивал протоколы судов над ведьмами в 1545–46 годах и немало других труднодоступных документов, имеющих отношение к Кальвину. Доктора Генриха Менга благодарю за ценные советы, которые я почерпнул отчасти в наших беседах, а отчасти из написанных и изданных им книг, особенно из сборника Psychohygiene. Wissenschaft und Praxis.     Оскар Пфистер     Цюрих, Витикон     1 декабря 1944 года В мире будете иметь скорбь, но мужайтесь: Я победил мир.     Ин. 16:33 Глава 1. Введение: наша задача Содержание и определения До сих пор или по крайней мере до недавнего времени и психология, и психиатрия уделяли проблеме страха очень мало внимания. Страх играет огромную роль в жизни как отдельных людей, так и целых народов, и это ясно как день, но официальная психология им почти не занималась, а там, где наука все же решала нарушить гробовое молчание, она удовлетворялась парой-тройкой бессодержательных и неадекватных описаний и кратких обзоров. О происхождении страха; о законах, которые им управляют; о его влиянии на мышление, чувствование и волю – как осознанном, так и после того, как он загнан в подсознание; об изменениях в сфере бессознательного и о переменах в сознательной психической деятельности, к которым те ведут, – об этом психология не говорила ничего, хотя даже скромное знание человеческой натуры показывало, что из-за этих упущений в поле научного понимания не попали обширные и важные области психической и культурной жизни. В последнее время значение страха определили яснее, с самых разных аспектов. В авангарде оказались учение о неврозах и психиатрия. Обе науки осознали, что те болезни, с которыми они имеют дело, по большей части тесно связаны с проблемой страха, и если его не учесть, те останутся неразрешимой загадкой. Страх исследовали с поразительным рвением, и это привело к результатам в высшей степени примечательным. Психиатрия и психология уже не могли не обращать на них внимания – в ином случае им бы пришлось довольно туго. Философия тоже научилась видеть важность проблемы в новом свете. Мартин Хайдеггер посвятил страху и его приложению к философской мысли тщательное исследование, о котором мы еще поговорим. Путь, по которому он следовал, в некоей степени определили двое богословов: Лютер, чье отношение к Богу и связанным с Ним представлениям было обусловлено в основном переживанием и укрощением страха; и Кьеркегор, который испытывал переживания подобного рода и дал богословам важные указания, ставшие итогом его глубокого исследования психологии страха. Странно: ни теология, ни наука о религиозной вере не осмелились пройти по этим указаниям до конца. Хотя в конце XVIII – начале XIX веков провели огромную работу в сфере религиозной психологии, та увязла в неплодотворных банальностях; и после напрасных попыток отвести для религии какую-нибудь конкретную душевную функцию – мышление (Гегель), чувствование (Шлейермахер) или волевой акт (Кант), – сошлись на том, что в ней, как и в любом другом психическом действии, принимают участие все три функции[26 - Сравните мою статью: “Die Religionspsychologie am Scheidewege,” Religiosit?t und Hysterie, 1928, S. 111.]. Проблема страха оставалась без внимания до тех пор, пока в 1917 году Рудольф Отто в его книге «Священное» не доказал восхищенным богословам, сколь огромную роль в жизни различных религий играет mysterium tremendum и тем самым – страх[27 - R. Otto, Das Heilige, 1922.]. Но и проницательный мыслитель из Марбургского университета не задумался о том, чтобы проследить роль страха дальше, с вышеупомянутых точек зрения – психологической и биологической. Он тоже застрял на общих фразах и классификациях. Его великая заслуга прежде всего в том, что он заставил всех, кто изучал феномен веры, или в беспомощном изумлении замереть перед страшным mysterium – страхом как таковым, – и тем самым научно капитулировать, не сделав и первого шага, – или начать психологическое исследование и думать в понятиях причинности. Основанием для прежних неудач было отсутствие научных методов, призванных точно представить истоки религиозного страха, его влияние и его вытеснение. Чего не хватало на практике, так это средств, способных явить на свет психологический процесс, происходящий в подсознании. Уильям Джеймс, Теодор Флурнуа, Карл Гиргенсон и многие другие склонялись к тому, что источник религиозных переживаний скрыт именно в бессознательном, которое многие воспринимали с некой долей антипатии. Другим казалось, что и вера, и грех со всеми его смыслами, и вся реальность божественной благодати, да и все, что связано со спасением, попадет под угрозу, а то и будет совершенно отвергнуто, если не станет обретаться, как и прежде, непосредственно из откровений свыше – и без всякого посредничества психологии. Отвращение к самой мысли о том, что религиозный страх имеет под собой психологическую основу, не позволило многим взяться за эту задачу хоть со сколь-либо заметным вниманием. Богословы прятались за неприязнью, которую глубинная психология приобрела в их глазах. А когда исследователи, не имеющие отношения к теологии, представляли итоги своих наблюдений о психологии бессознательного, о психологических процессах переживания веры в жизни людей, о религиозных истинах и о сущности религии в целом, они чаще всего проявляли такое непонимание и забвение неизбежных ограничений психологии и такую вражду против любой веры, что легко понять, почему теологи питали столь великое отвращение к любому психологическому исследованию страха. Да и методами такого исследования приходилось весьма долго овладевать. Но не думаю, будто есть смысл перенимать ошибки оппонентов, лишь бы избежать необходимой научной дискуссии. Я даже убежден, что богословие лишает себя необходимых познаний о важном инструменте, когда не решается исследовать религиозный страх при помощи тщательного психологического метода. Лично меня долг пастыря и подкованная богословием совесть уже тридцать лет тому назад привели к мысли основательно заняться и проблемой религиозного страха, и многими другими феноменами сознательной набожности. Кроме методов глубинной психологии, я не знаю другого средства, позволяющего освободить некоторых больных от пагубных заблуждений в оценке фундаментальных религиозных фактов из Ветхого и Нового Заветов и из истории Церкви – и спасти тех, кто пал жертвой религиозного страха, от тяжелейших страданий и чувства беспомощности. Мы попытаемся подступиться к решению проблемы религиозного страха с психологической стороны. При этом мы будем отталкиваться от страха, не имеющего отношения к религии: он уже дал психологам важнейшие сведения и не потребует от нас сверхъестественных объяснений, способных свести на нет любое научное исследование. До того, как мы сможем применить психологический метод к религии, нужно тщательно заложить психологический фундамент. Мы пойдем по стопам Рудольфа Отто, продолжим его путь и изучим роль страха в религиозной жизни и в истории христианской набожности в их историческом развитии; выясним условия и законы его возникновения; рассмотрим то, как страх влияет на сознательную и бессознательную религиозную жизнь; увидим, какие он принимает личины и как трансформируется под влиянием бессознательного; проясним связь страха перед жизнью и страха перед чувством вины; раскроем скрытые тенденции, проявленные в возникновении страха и его последствиях; посмотрим, как религиозный страх влияет на нравственное поведение, а особенно на любовь к Богу и к людям; взглянем на патологические порождения страха; укажем условия, необходимые для освобождения от него и для его полного уничтожения, и обозначим другие психологические задачи, которые попытаемся разрешить в исследовании конкретных проявлений религиозного страха. Разумеется, мы должны приложить все усилия и как психологи, и как историки, чтобы не погибнуть под лавиной фактов и не предъявлять невыполнимых требований к читателям. В монографии мы не ограничимся только болезненными проявлениями и влияниями страха в христианской религиозной жизни – пусть даже теория страха, примененная нами и кое-где нами же развитая, по большей части, а может, и целиком строится на наблюдениях за больными. Мы не считаем страх абсолютным злом – и допускаем, что он может содержать в себе нечто положительное[28 - Я служил пастором сорок два года, и гораздо чаще был душепопечителем здоровых, а не больных, и потому могу предвидеть: мне возразят, сказав, будто я воспринимаю религию с патологической точки зрения или некритично переношу понятия и ассоциации из психопатологии на здоровую набожность.] и стать его началом[29 - Van der Leeuw,“Furcht,” R. G. G., II, S. 839.]. И вот на какие вопросы нам нужно ответить. Как именно христианство относилось к страху в ходе своего развития? Как пыталось победить страх перед жизнью и страх вины? Как смогло породить новый страх, а с ним – и последствия, чью связь с источником возможно объяснить лишь в свете теории страха? Могли ли при этом христианская религия и христианская этика сохранить в чистоте намерения своего Основателя – или в христианской набожности произошли пагубные изменения, с этими намерениями несовместимые? Что было суждено религиозному и нравственному благосостоянию христиан? Какие условия позволят сохранить христианскую веру от пагубных искажений, а ее последователей – от вреда? Какое место отвести избавлению от страха в жизненной задаче христиан? Возможно ли для людей, и в частности для христиан, устранить страх совершенно, и нужно ли к этому стремиться любой ценой? Подводя итог, определим нашу задачу примерно так: «Мы хотим знать, как христианство влияло на страх – и как страх влиял на христианство». Рядом с этим историко-психологическим вопросом встает вопрос из области душевной терапии: «Как защитить христианство и верующих от пагубных пороков, которыми грозит страх?» Значение нашей задачи огромно. Церковная история показывает, как евангельское учение постоянно неверно трактовалось, и дух этих трактовок противоречил духу Основателя. Иисус проповедовал о Боге как любящем Небесном Отце, а любовь к Богу и ближнему считал главным и единственным требованием и отличительным признаком своих учеников. Но развитие христианской Церкви явило – наряду с замечательными явлениями, которые соответствуют взглядам Иисуса Христа, – постыдную цепь догматических споров и дикого фанатизма, перешедших в варварские войны за веру и гонения на еретиков, а позже – в столетия охоты на ведьм и других искажений Благой Вести Иисуса. История христиан – это не только история христианства, но точно так же – история «не-христианства», а может быть, и «антихристианства». И не надо приписывать эту страшную реальность, от которой сердце любого христианина обливается кровью, наущениям дьявола. От этого те ложные пути развития, которые мы обозначили, не станут понятнее, и никакого способа их исправить нам не представится. Наша задача – при помощи научных методов изучить их возникновение и распознать их причины и правящие ими законы. И для этого нам обязательно нужно рассмотреть взаимоотношения христианства и страха. Только теория страха объяснит нам те изменения, которые под бременем жизненных тягот претерпевает любовь; только она объяснит, почему любовь исчезает, когда возрастает чувствительность к иллюзиям, порожденным страхом и неврозами; и откуда возникают примитивные садистские порывы, которым обычно мешают проявляться культурные традиции; и как формируется толпа с ее непрестанными массовыми неврозами и психозами – и она же укажет еще многие явления, обладающие бесценной важностью для процветания христианства и христиан. Проблема страха не локализована где-то в душе, ее можно разрешить только при восприятии души и даже всей человеческой культуры как единого целого, и потому наша тема обретает и глубину, и широкий охват. Еще важнее с самого начала обозначить границы. В раскрытии вопросов, возникающих при решении проблемы страха в его религиозно-психологическом и религиозно-терапевтическом аспектах, мы воздержимся от методов теории познания, метафизики, этики и догматического богословия. Конечно, в будущем подобные рамки необходимо снять, но по причине добровольных ограничений мы не имеем возможности обсудить эти моменты. Наше исследование не может выходить за рамки психологии и душевной терапии. В ином труде мы уже говорили о том, что понимаем под душевной терапией[30 - O. Pfister, “Die religionshygienische Aufgabe des Seelsorgers,” Praxis der seelischen Hygiene, 1943.]. Это слово несет двойную нагрузку: оно может означать ту терапию, которую религия, как полагают, дает человеку – либо личности, и в этом наша сфера граничит с психиатрией, либо всему обществу, и тогда происходит встреча со сферами социологии и богословия. Еще она может означать поддержание благополучия самой религии – в нашем случае через набожность и братскую любовь, явленную Иисусом Христом. Если следовать первому методу, то расширяется медицинское понятие терапии, связанное с нормальным устроением и распределением человеческих сил. Идеального телесного и психического здоровья, с нашей точки зрения, для формирования совершенно благополучного человека недостаточно. Конечно, этика и религия не могут не обратить внимания на «естественное» здоровье. Но понятие жизни возрастает и возвышается от «естественного» к социальному и духовному, а в своем космическом и абсолютном аспекте может воспарить для христианина на высоту могущественных слов Иисуса Христа, прозвучавших в Евангелии от Иоанна[31 - O. Pfister, Psychoanalyse und Weltanschauung, S. 77–81.]: «Ибо Я живу, и вы будете жить» (Ин. 14:19), и то же самое происходит и с понятием здоровья. Здесь для религиозной терапии открываются огромные возможности. Наше исследование, основанное на теории страха и наблюдении за людьми, подверженными страху, не позволяет закрыть глаза на то, что сама набожность, которой учил Иисус, в больных искажена, и мы должны назвать эти искажения пагубными, ведь больная душа перетолковывает христианство в соответствии со своей болезнью. И потому два смысла душевной терапии, антропологический и религиозный, совпадают. Высочайшая душевная терапия и высочайшая религиозность – две стороны одной медали. Тому, как это происходит, и посвящено наше исследование. Предмет исследования В первой части мы обратимся к психологическим и биологическим основам темы – к теории страха, и начнем с изучения неврозов, ибо до сих пор лишь в этой области основательно изучен наш предмет и лишь она позволяет нам четко и ясно рассмотреть причины и последствия, управляющие страхом у нормальных людей, в психологическом аспекте. Предвижу, что некоторые, несмотря на мои протесты, попрекнут меня тем, что я считаю страх пагубным, – и даже страх перед грехом. Но тот, кто не осмеливается рискнуть, опасаясь, что его неправильно поймут невнимательные и небрежные, теряет право на участие в дискуссии. И нам не следует воздерживаться от обращений к самой теории сумасшествия, иначе наши психологические и пастырские труды увязнут в роковых ошибках и глупостях. Мы еще увидим: при должной осторожности теория страха в ее неврологическом смысле даст нам много ценных сведений для диагностики и излечения религиозного страха у здоровых людей. Особенно важно то, что на этом пути мы получим полное знание о страхе как о массовом явлении: нас наставит в этом психология толпы – наука, с которой, как ни странно, до сих пор не знакомы богословы наших дней. Насколько это возможно в наше время, мы должны ознакомиться с сутью и законами массовых неврозов и психозов – и выяснить, в чем они согласуются с личными психозами и неврозами, а в чем расходятся. А для решения практических задач нам следует с осторожностью обратиться к теории массовой терапии: к сожалению, она еще только зародилась, хотя Генрих Менг очень многое сделал, стремясь довести ее до совершенства. Получив необходимые сведения, мы обратимся ко второй, исторической части, где речь пойдет о возникновении и преодолении страха в истории иудейской и христианской религий. Мы кратко обсудим роль борьбы со страхом в примитивных религиях; увидим, как в условиях, означенных в первой части, рождается страх, как в религиях появляются соответствующие галлюцинации и как они начинают формировать важную часть религиозной веры; и поймем, что уже на столь ранней ступени развития склонность к умиротворению страха начинает играть свою роль. Еще мы посмотрим на то, как объект, развеивающий страх, играет свою роль в ритуале; и поищем ответ на вопрос, почему религиозные учения и церемонии так часто, особенно во всех ортодоксальных ветвях веры, приобретают черты страха и насилия. Мы постараемся установить, почему в истории иудаизма и христианства избавление от страха, воплощенное в пророческом творческом деянии, тотчас же сменяется процессом, усиливающим власть страха до тех пор, пока стеснение и насилие не становятся непереносимыми для нового гения и не проводится более или менее решающая проблему реформа – в широких массах или в узких кругах. Так нам станет понятно, по каким причинам история развивается циклически, и почему деяния, склонные уменьшать страх и преображать его в счастье, регулярно сменяются гораздо более долгими периодами порождения страха, и как этот страх становится причиной, из-за которой возникает потребность в пророке или гении, призванном даровать освобождение. Это приведет нас к вопросу о том, почему изначальные намерения основателей и реформаторов религий так часто разрушаются и превращаются в свою противоположность, да еще и так, что все искажения приписывают изначальным намерениям реформаторов. Мы осветим главные этапы иудейской истории и поговорим о том, как к проблеме страха относились Иисус Христос и апостол Павел, как ее воспринимали в новозаветный период и что в ней видели католики и наконец, протестанты. По необходимости это будет лишь краткий обзор, но он четко покажет нам, подтверждаются ли заявления нерелигиозной теории страха, примененные к сфере религии; или же в последней действуют иные законы, не имеющие отношения ни к биологии, ни к психологии – или же в ней вообще не действуют никакие законы. И в то же время нам откроются факты, необходимые для практического понимания истории спасения. Ни один разумный читатель не поверит, будто подобное исследование способно нанести вред истинным религиозным ценностям, – и равно так же не поверит, будто реальность и животворящее действие Божественной справедливости, благодати и любви представлены в нем как иллюзии, сведенные к понятию человеческих заблуждений. Такая идея смешивает психологический метод с метафизикой религии и онтологией, и если ее высказывали противники религии, я решительно выступал против них, – а потому могу выступить против этой идеи и тогда, когда ее придерживаются верующие. Третья часть, посвященная религиозной терапии и избавлению от страха в христианстве, призвана предотвратить патологические искажения благочестия, которому учил Иисус; что же до исторической части, то она, с помощью теории страха, подтвердит нам ужасную психологическую необходимость, из-за которой предпринимались такие искажения намерений Основателя. В ней мы рассмотрим и вопрос о том, как исцелить страдающее человечество. Мы отдаем себе отчет в том, что связь терапевтических и биологических воззрений с религией и этикой многим покажется странной. Однако мы верим: такая научная трактовка и польза от ее применения жизненно важны, и показать это, во-первых, возможно, а во-вторых – необходимо. Часть первая Теория страха Глава 2. Страх: понятие, причины, проявления Понятие страха Под страхом мы понимаем чувство, возникающее при появлении опасности. Это определение сложно оспорить, однако при ближайшем рассмотрении оно едва ли окажется полным. Возражения возникают уже потому, что из правила есть исключения: храбрец и в опасности может не испугаться. Конечно, не стоит и спрашивать, жил ли хоть когда-нибудь человек, не ведающий страха. Многие психологи утверждают, что мы даже в эту жизнь входим со страхом, а иные полагают, что с этого страха рождения и начинаются все дальнейшие. Правда, новорожденные ничего не говорят о том, что им довелось испытать, а выводы, полученные впоследствии, убеждают не всех. В определении слегка неясно понятие «опасности», и в нашем случае оно становится особенно щекотливым. Что такое «опасность»? Если я восхожу на ледник и вдруг понимаю, что на меня валится глыба размером с печку, или если на улице заносит машину и та мчит прямо на меня; или когда на меня, безоружного, на пустыре нападает грабитель с пистолетом и орет: «Кошелек или жизнь!» – то, наверное, я испугаюсь или, как еще говорят, устрашусь. Но так бывает не всегда. В моей статье о мышлении и фантазиях в наивысшей опасности[32 - O. Pfister, “Schockdenken und Schockphantasien bei h?chster Lebensgefahr,” Internationale Zeitschrift f?r Psychoanalyse, XVII (1931).] речь идет о людях, которые от страха перестали воспринимать реальность и ушли с головой в радостные фантазии: так психика защищает себя от внешних стимулов. Там, где не возникает ни дереализации по отношению к миру, ни деперсонализации по отношению к собственной личности («Это не со мной!»), или там, где они прекращаются, в то же мгновение приходит страх. Точное разграничение терминов «страх» или «боязнь» возможно только в том случае, если чувство вызвано опасностью, присутствующей во внешнем мире. Более точно его душевное содержание определить нельзя. Можно лишь указать на отдельные признаки, которые, однако, никоим образом не описывают это душевное переживание целиком. Немецкое слово «Angst», обозначающее страх, происходит от латинского «angustiae» – «ограниченность», «теснина», – и указывает на определенные телесные проявления страха: в частности, на то, что становится трудно дышать. Используется здесь и немецкое «Beklemmung» – «стеснение в груди». При некоторых состояниях, рожденных страхом, той же стенокардии, angina pectoris, страдания возрастают многократно. Часто проявляются и другие телесные симптомы: задержка дыхания, ступор, мышечная дрожь, мурашки, спонтанное опорожнение кишечника или мочевого пузыря, бледность…[33 - K. Landauer, “Die Gem?tsbewegungen oder Affekte,” Psychoanalytische Volksbuch, S. 150.] При таких соматических явлениях более важную роль играют ощущения – только они принадлежат к чувству страха как таковому. Особенно это связано со склонностью кидаться в бой или бежать, проявленной наравне с ними. Страх, особенно в интенсивных формах, радости не доставляет. В конце концов, он ведь относится к самым «ужасным» и «страшным» вещам, какие только могут случиться с человеком. Обратим внимание: оба описания взяты из переживаний страха и испуга. Но можно доказать, что в страхе часто присутствует удовольствие. Многие любят опасность, и даже дети чувствуют «сладкую дрожь» – например, проходя мимо дома, где «живет ведьма». Боясь экзаменов, многие стимулируют себя сексуально – как с выделением секреции, так и без нее. Этот страх, доставляющий удовольствие, лишь отчасти можно представить формой мазохизма: вносить свою лепту могут чувство стыда, любопытство, агрессивность и другие склонности. Наряду с «эмпирическим страхом», который основан на реальной опасности и который следует отличать от «безотчетного страха», есть чувство с такими же характеристиками, но не связанное с внешней опасностью – или же связанное с неким неприятным событием, но столь незначительным, что степень вызванного страха не идет с ним ни в какое сравнение. Такое случается, когда некто, к примеру, все время ждет страшной катастрофы и не способен привести ни одной разумной причины, по которым та может произойти; когда молодая девушка, испуганная до колик, с визгом вскакивает на стол при виде мыши; когда мужчину с детства до преклонных лет пугает число 13 и он вынужден терзаться этим страхом до тех пор, пока не увидит церковной колокольни[34 - O. Pfister, Die psychoanalytische Methode, 1913, S. 70.]. Эти переживания, пусть даже их содержание и телесные проявления не отличаются от тех, которые сопровождают реальный страх, имеют под собой совершенно иные причины. Когда говорят о страхе в научном понимании, чаще всего речь идет о проявлениях именно второго чувства, которое субъективно ничем не отличается от «эмпирического страха». Зигмунд Фрейд не отделяет четко эмпирический страх от безотчетного, хотя и признает: «Безотчетный страх обозначает психическое состояние в отрыве от объекта, которым вызван; в то время как “страх эмпирический”, или боязнь, направлен именно на объект»[35 - Freud, Vorlesungen zur Einf?hrung in die Psychoanalyse. Gesammelte Schriften (далее GS), VII, 1924, S. 410.]. Однако, с другой стороны, страх, вызванный внешней причиной, Фрейд называет невротическим – и четко отличает его от «безотчетного страха». Оскар Либек в своей книге «Неизвестное и страх»[36 - O. Liebeck, Das Unbekannte und die Angst. Verlag Felix Meiner, Leipzig, 1928, S. 67.] проводит иные границы. С его точки зрения, в страхе всегда присутствует элемент неизвестности (с. 67), а бояться можно только того, что имеет очертания (с. 69), и боязнь кошек или пауков можно с полным правом назвать «боязнью», а страх негра перед неведомой ему молотилкой – «страхом». По его мнению, страх и боязнь могут возникнуть лишь тогда, когда объект, вызывающий их, находится в опасной близости (с. 71). Методы Либека по большей части описательны, и ему это, наверное, выгодно, а поскольку значение слов четко не определено, никто не может запретить ему употреблять их именно так. Но если уделять внимание не только поверхностному впечатлению, а истокам, внутренней сути, воздействию на психические процессы, законам развития и исцелению вредных и пагубных форм, то такая терминология ничего не дает[37 - Книга Либека содержит немало ценного, однако то, что он говорит о теории страха Фрейда, всегда пугающе поверхностно. Он совершенно игнорирует и реальный страх, и страх, рожденный чувством вины (см. следующий раздел).]. Вильгельм Штекель также полагает, что боязнь всегда направлена на определенный объект, а страх люди испытывают перед чем-то неизвестным и незнакомым. Для него страх – «невротический брат боязни»[38 - W. Stekel, Nerv?se Angstzust?nde und ihre Behandlung, 1908, S. 2.]. Однако представленные им страхи, каждый из которых вызван определенным объектом, противоречат его же разграничению. В дальнейшем мы будем говорить о боязни в том случае, когда опасность угрожает извне, а о страхе – когда то же самое чувство проявляется без внешней угрозы. Такое разделение зависит от объективного познания и порой, прежде всего в сфере религиозного страха, сталкивается со сложностями, но мы не станем придавать этому большого значения. Невротик поверит в реальную внешнюю опасность там, где здоровый и смелый ее даже не заметит. Теперь укажем на третье проявление этого душевного феномена: слияние боязни и страха (смешанный страх). Ничтожный повод для боязни превращается в источник терзающего страха – и этот страх усиливает изначальную боязнь. Легкая боль в животе пробуждает в ипохондрике мучительный страх, что это рак; альпинист на вершине паникует, что упадет и разобьется насмерть, хотя спуск для него совершенно не опасен; молодая девушка, которая до этого спокойно возвращалась ночью домой по оживленной улице, вдруг начинает жутко бояться, что мужчина, идущий навстречу, на нее нападет, – хотя тот выглядит не более опасным, чем сотня других, мимо которых она при тех же внешних обстоятельствах спокойно проходила прежде. Такое соединение страха и боязни мы назовем смешанным страхом. Очень важно сказать о том, что невротики, склонные трястись от ужаса из-за абсурдно незначительной внешней причины, в момент реальной опасности извне могут сохранять невероятное мужество и хладнокровие[39 - Ср.: O. Pfister, “Die verschiedenartige Psychogenit?t der Kriegsneurosen,” Internationale Zeitschrift f?r ?rztliche Psychoanalyse, V (1919), S. 289.]. Фельдмаршал фон Робертс, победитель буров, боялся кошек[40 - Edward Glover, “The psychology of fear and courage,” Allen Lane Penguin books, New York, 1941, p. 21.]. Такие факты должны бы послужить во исправление нынешней путаницы между страхом и боязнью и указать на их различные истоки. Тесная связь между страхом и любовью заставляет нас четко определить, как мы понимаем последнюю. Здесь прекрасно подойдет эпиграмма Ибсена: «Ни одно слово не было так наполнено ложью и лукавством, как сегодня это происходит со словом “любовь”». В книге «Любовь ребенка и патологии ее развития» я обозначил любовь как «чувство влечения и сильной привязанности, исходящее из потребности в удовольствии и направленное на объект, способный его дать»[41 - Pfister, Die Liebe des Kindes und ihre Fehlentwicklungen, 1922, Bern, S. 44.]. Вместо слова «привязанность» я бы сегодня сказал «предпочтение». Тем самым в каждой любви можно выделить: (1) субъект, (2) объект, (3) зависимость между ними, которой свойственны чувство и воля и за которую ответственен субъект, хотя эту ответственность часто приписывают объекту. Любви без объекта не существует. Любовь может полностью или по большей части принадлежать чувственной сфере. Дети любят сладкие фрукты и испытывают желание их попробовать, и, когда они представляют их образ, приходит и воспоминание о полученном удовольствии. Эстетическое восприятие также связано с чувствами – приятнее есть красивый торт, а не раздавленный. На высшем уровне любовь вызвана эстетическими, этическими, религиозными или интеллектуальными ценностями – как реальными, так и мнимыми. Ее можно направлять на себя и на объект. В первом случае объектом любви становится то, что призвано повысить удовольствие, престиж, свойства, власть, защищенность вас самих; в последнем – интересы возлюбленного выходят на первый план, любовь требует «все для другого, ничего для себя», она хочет любить, помогать, содействовать, благодетельствовать, исцелять, прощать, в сильнейшем проявлении любви влюбленный хочет отдать себя вплоть до смерти. Любовь всегда содержит волю. Любовь к самому себе – нарциссизм. Сублимированная любовь вычеркивает все чувственное из объекта, хотя из самого переживания любви этого не вычеркнуть, ибо оно сопровождается ощущениями – в сосудах, мышцах, внутренних органах… Нравственная любовь допускает влечения как факторы, определяющие ее направление. Тем не менее, влечения подчинены этическим и религиозным нормам, которые в протестантизме не считаются ни хорошими, ни плохими, а оцениваются исходя из их подчинения или неподчинения этим нормам. А о христианской любви мы узнаем в историческом исследовании. Причины страха Первое послание Иоанна Однако откуда происходит этот «безотчетный страх», незаконно присвоивший себе все признаки чувства, вызванного совершенно другими причинами? Как ни странно, ответ на этот вопрос можно найти в Новом Завете, который и здесь проникает в душу глубже, чем вся материалистическая медицина. В 1 Ин. 4:18, есть поразительные слова, звучащие, словно фраза из неврологии: «В любви (?????) нет страха (?????), но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершенен в любви». Здесь речь, разумеется, идет о боязни. В Новом Завете нет четкого разделения религиозной боязни и страха (??????), и если в научной терминологии оба слова взаимозаменяемы, как можно ожидать от Нового Завета их точного разграничения? Согласно 1 Ин. 4:18, страх возникает из помех на пути любви, и чаще всего речь идет о ее подавлении. Сёрен Кьеркегор Первым, кто затронул проблему страха с точки зрения психологии, стал датчанин Сёрен Кьеркегор. Его «Понятие страха», изданное в 1844 году – скорее не психологическое исследование, а богословско-метафизические соображения на тему страха. Однако в нем много проницательных наблюдений, и они не теряют своей ценности, даже несмотря на обилие ошибочных утверждений, порожденных обобщениями, причиной которых стал тяжелый невротический страх самого Кьеркегора. Нелегко передать идею, лежащую в основе его теории – в высшей степени сложной и выраженной в неясных академических терминах. Для Кьеркегора страх – это «симпатическая антипатия и антипатическая симпатия», направленная на неопределенную причину, вызванная Ничем. Это Ничто подступает к человеку, как будто является Чем-то. В страхе человеческий дух боится сам себя; это и есть предпосылка первородного греха, который пришел в мир через грехопадение Адама. Грехопадение привело к тому, что «грех пришел в мир, и была положена сексуальность». Страх также описывается как «скованная свобода». «Страх обозначает нечто двойственное: страх, в котором индивид… полагает грех, и страх, который вошел в мир вместе с грехом и продолжает входить…» Кьеркегор точно знает, что «отношение чувственности соответствует отношению страха», однако он не может выразить эту связь в точных психологических терминах. Кьеркегор затрагивает также и страх, который возникает вследствие греха, но при отсутствии чувства вины, при этом ему неведома идея вытесненной вины. Страх перед добром он определяет как демонический. Но это и «несвобода, которая хотела бы отгородиться от всего»[42 - Цитаты приведены по изданию: Кьеркегор С. Понятие страха. / Пер. и комм. Н. В. Исаевой, С. А. Исаева. – Кьеркегор С. Страх и трепет. М.: Республика, 1993. С. 115–248.]. Из этих отчасти неясных предложений следует выделить отдельные моменты: страх как «симпатическая антипатия и антипатическая симпатия» указывает на внутренний конфликт в любви, в соответствии со словами Первого послания Иоанна о «несовершенстве в любви». На антагонистические тенденции указывает также и «скованная свобода». Взятые вместе, эти определения приводят к идее подавления любви. Если Ничто вызывает страх, то это ощущение может позволить нам путем рассуждений прийти к чувству одиночества, другими словами, к пустоте или неудовлетворенной жажде любви. Важна также связь страха с грехом и виной. Страх вызывает зло, а зло ведет к новому страху: с этим наука согласна. Стоит отметить: Кьеркегор не сумел ближе изучить прямое отношение чувственности и страха. Он смутно ощутил взаимосвязь, которую ныне проявляет глубинная психология. То, что страх может возникать как замена чувства вины – одно из самых проницательных наблюдений смелого датчанина, которого страдания, вызванные его собственным страхом, побудили к тому, чтобы сойти в глубины собственной душевной жизни, однако его же собственные ограничения помешали ему сравнить личные переживания со страхами других людей. Очень тонко подмечен и часто узнаваемый в страхе фактор удовольствия – один из тех, что и определяют страх. Кьеркегор говорит, что человек боится и избегает страха, но одновременно его любит и тонет в нем; страх завораживает, как взор змеи[43 - F. Buri, “Angst und Religion,” Schweizerische theologische Rundschau, IX (1939), S. 13.]. Тот, кто имел дело с невротиками, знает, насколько это мазохистское желание удовольствия осложняет исцеление и превращает потребность в страхе в добродетель, – хотя это и не значит, что восхваление страха неизбежно должно быть ошибко й. Кьеркегоровская психология страха сама требует психологического разъяснения. Это творение автора, сказавшего о себе: «Я не человек. Я меланхолия на грани душевного расстройства»[44 - H. Hoeffding, Soeren Kierkegaard als Philosoph, 1902, S. 34.]; эта психология порождена страдальцем, развившим столь острую наблюдательность из-за тяжелого невротического страха. Отец украл у него детство, и он никогда не испытывал детских радостей; его силой вовлекли в христианство через благонамеренное насилие, и даже помолвка не смогла избавить его от меланхолии. Бог для него стал постулатом, измышленным в стремлении к самозащите, и в роковой момент жизни Кьеркегор ожидал, что Христос дарует ему победу над унынием. У него были догадки о происхождении страха и о пути его преодоления, но он не смог их ясно воспринять. И все же он, наверное, всегда будет ценен для тех, кому приходится бороться со страхом. Пути к спасению он указать не смог. Он и сам его не обнаружил. Мартин Хайдеггер Идя по стопам Кьеркегора, Хайдеггер также рассматривает страх не в психологическом аспекте, а в метафизическом и религиозном. Итоги очевидны для него самого, но неприемлемы для беспристрастных психологов, в чьих собственных переживаниях, сколь бы дотошно те ни изучались, не встретить страха, подобного тому, который испытывал Кьеркегор. Как и датский мыслитель, Хайдеггер различает страх и боязнь: последняя у него всегда направлена на опасный объект, а страх индивид испытывает тогда, когда чувствует, что ему угрожает некая внутренняя сущность[45 - Buri, loc. cit., S. 13.]. «Причина страха просто в том, что человек пребывает внутри мира»[46 - Heidegger, Sein und Zeit, 1941, S. 186; ср.: S. 141.]. Бытие вплоть до смерти, в сущности, является страхом. Единственная высшая ценность страха – в том, что он призывает нас обратно из бесформенного слияния со вселенной, то есть с неведомым, дает совести распознать чувство вины и указывает на трансцендентную реальность, которая является неотъемлемой частью бытия. Бури делает вывод: «Идеи Кьеркегора и Хайдеггера о страхе позволяют нам показать, как религиозное представление о сверхъестественном и непостижимом обретает нормативное качество. Такое представление оказывает отрицательное действие – из-за ясного разграничения, проведенного между ним самим и любой попыткой представить его безвредным, независимо от религиозного или нерелигиозного характера этой попытки; но у него есть и положительная функция, поскольку оно предоставляет ключ к характеру страха, который является частью настоящей религии, и спасения, заключенного в ней»[47 - Buri, loc. cit., S. 14.]. То, что мы сказали о философско-религиозном отношении к страху у Кьеркегора, большей частью можно сказать и про Хайдеггера. Бытие в мире как таковое создает страх лишь у тех, кто склонен к страху из-за различных «блокировок»: их мы еще обсудим. И неверно считать, будто эта предрасположенность к страху должна непременно возникнуть из-за пребывания в мире как такового. Со смертью могут примириться многие, не только дети и старики. Люди могут даже приветствовать ее как друга, а порой готовы умереть за великое дело. С другой стороны, Хайдеггер заявляет, что причинами страха являются и нехватка любви, и чувство вины – которое, как мы видели, выражает собой нарушение любви к нормативной силе (Богу) (ср.: 1 Ин. 4:18). Зигмунд Фрейд Наиболее обстоятельно и успешно психологической проблемой страха занимался Зигмунд Фрейд. В своем самом раннем исследовании «О причинах отделения от неврастении определенного комплекса симптомов под названием “Невроз страха”»[48 - Freud, GS., I, S. 306–333.] (1895) он выводит патологические проявления страха, которые называет «актуально-невротическими», из подавленной сексуальности (в то время понимаемой в широком смысле), другими словами, из несовершенства, а точнее – из подавления любовной жизни, понимаемой как спонтанная активность. В «Общей теории неврозов»[49 - Freud, Vorlesungen zur Einf?hrung in die Psychoanalyse, GS., VII, S. 420.] (1917) Фрейд объясняет страх как реакцию «Я» на внутреннюю опасность, вызванную угрозой подавления. Наконец, в 1925 году он охарактеризовал страх как боязнь, а именно – как наказание инфантильных эдиповых желаний, которые толкуются не только как запретные желания любви, но и как ненависть (склонность к агрессии, садизм, стремление к разрушению), и в конечном итоге – как вину, вызывающую в сознании понимание грозящей кары[50 - Freud, “Hemmung, Symptom, Angst,” GS., XI, S. 21–115. Фрейд написал мне, сообщая о книге 3 января 1926 года: «Было бы дерзостью верить, что мне на этот раз удалось окончательно решить проблему связи между страхом и неврозом».]. Наряду с этим страхом, рожденным чувством вины и воспринимаемым как боязнь сурового наказания, Фрейд по-прежнему признает и реальный страх, а прежде всего тот, который на «Я» налагает «Сверх-Я». В данном контексте «Сверх-Я» примерно соответствует совести. Это совершенно нормальная форма страха; впрочем, она пагубно возрастает у невротиков. Истоки страха у Фрейда совпадают с «научным тезисом» из Первого послания Иоанна. Однако диаметральная разница в том, что автор послания говорит о любви в духовном смысле, а Фрейд – в ее элементарном, сексуальном значении (либидо). Но является ли пропасть непреодолимой? Мы не хотим ее сужать, но стоит задуматься над следующим: бесспорно, что даже высшие духовные переживания не проходят в душевной жизни без телесных ощущений, хотя те не обязательно должны быть сексуальными. Некоторые психологи, те же Уильям Джеймс и Карл Ланге, даже зашли так далеко, что ошибочно считали, будто чувства – лишь итог иннервации мышц и сосудов[51 - H. Ebbinghaus, Grundz?ge der Psychologie, E. D?rr, 1911, I, S. 593.; ср.: Witasek, Grundlagen der Psychologie, S. 335, 347.]. Я сам не раз наблюдал, как при внезапном и очень активном подавлении сексуальности угасали мыслительные способности и высшие интеллектуальные функции[52 - O. Pfister, “Die prim?ren Gef?hle als Bedinungen der h?chsten Geistesfunktionen.” Imago, VIII (1922), S. 46.]. С другой стороны, Фрейд, изучая половое влечение, со временем расширил понятие сексуальности, впустив в него платоновскую идею Эроса и немецкое слово «Liebe» – любовь[53 - O. Pfister, Die psychoanalytische Methode, S. 63; Die Liebe des Kindes und ihre Fehlentwicklungen, 1922, S. 12–15; “Plato: A Fore-Runner of Psycho-Analysis,” The International Journal of Psycho-Analysis, III (1922), S. 169–174. Freud, ?ber “wilde” Psychoanalyse, GS., VI, S. 39 et al.]. Эта терминология привела к нескончаемой путанице. Но Фрейд не раз подчеркивал: под «сексуальностью» он понимает все, что включает в себя слово «любовь» – и если помнить об этом, то возражение, будто его теория пансексуальна, утрачивает силу. Эту точку зрения поддерживают и другие доводы. И я не знаю ни одного психолога, способного возразить Иоанну, выводящему страх из любви. Только в Библии страх воспринят более духовно и потому не столь широко, как в современной психологии. Альфред Адлер Адлер утверждает: «Страх – это обоснованное или необоснованное ожидание опасности или иллюзорное представление о том, что близится угроза… Реальная опасность для жизни вызовет чувство страха почти у всех, но патологический страх поражения указывает на эгоцентричность, на высокомерие и депрессию, на чувство собственного превосходства. Следовательно, чаще всего он встречается у избалованных детей и у людей с физическими недостатками»[54 - Ernst Jahn, Alfred Adler, Religion und Individualpsychologie, S. 86.]. «Патологический страх, который я встречаю у пациентов, – это всегда страх утратить превосходство или чувство личности… Возможно, он всегда связан с чрезмерным стремлением испытывать чувство собственной важности, с недостатком способности к сотрудничеству, которое выражается в желании брать, а не давать». То есть вина, согласно Адлеру, не играет никакой роли, – а внимательное исследование показывает, что это не так. И более того, множество невротиков, совершенно не избалованных, страдают от недостатка внимания; очень много и тех, чьи уверения в собственном превосходстве не основаны ни на физических недостатках, ни на страхах. Тем не менее Адлер признает, хотя и в недостаточной степени и после долгого давления со стороны других психологов, что нехватка любви может порождать страх[55 - O. Pfister, “Religionshygiene,” Praxis der seelischen Hygiene, ed. H. Meng, Basel, 1943, S. 131.]. Взгляд автора Нарушения в сфере любовного влечения в целом и особенно чувство вины как их особая форма – две главных причины страха. Особое внимание нужно обратить на то, что это обозначает нарушения в инстинктивной (первичной), нравственной или религиозной любви, а также подавление любви к самому себе, к ближним или к Богу. В зависимости от индивидуальной потребности в любви и любовных претензий, а также от внешних обстоятельств, на первом плане будет то или другое нарушение. Между ними есть и некая внутренняя связь. Страх не возник бы из чувства вины, не будь заранее «блоков» или травм, нанесенных любви. Так может пострадать любовь к Богу (или позитивное отношение личности к морали в мире в целом), любовь к ближнему или любовь к себе. Травма может случиться на уровне влечений, затронуть отношение пациента к себе, его способность к радости и самоуважению, его альтруистические чувства и стремления, повлиять на эстетические предпочтения, религиозную любовь или другие проявления любви. Блок может проявиться в одной, или нескольких, или во всех областях. Также нужно отметить, что недостаток любви в одной области может спровоцировать ее избыток в другой. «Блоки» в любви могут возникать по самым разным причинам. Когда любовь ребенка отвергают и в целом к нему проявляют слишком мало нежности, заботы и понимания, любовь устраняется, что может привести к тяжелым последствиям. Любовь, направленная вовне, больше не рискует приблизиться к желанному объекту, и за этим следует длительное подавление любви с глубокой интроверсией (отчужденность, центростремительное развитие характера) с ее бесчисленными формами и превращениями любви в ненависть, что, в свою очередь, влечет за собой самые разные последствия, о которых мы поговорим в дальнейшем. Страх может быть вызван как недостатком любви, так и ее избытком. Он может появиться и у тех, кем пренебрегали, и у избалованных – у последних потому, что их претензии к получению любви повышаются до тех пор, пока не станут невыполнимыми. Нельзя не обратить внимание и на подавление любви к самому себе. Суровое или презрительное отношение вызывает чувство собственной неполноценности, которое, достигнув высокого уровня, легко превращается в страх. Еще неимоверно важно чрезмерное ограничение влечения к свободе. Уже одно ущемление телесного стремления к движению, но в еще большей степени – духовное порабощение, вызывает у людей с сильным стремлением к свободе «блокировку» влечений и в конечном итоге – предрасположенность к страху. Это можно также в широком смысле применить к инстинкту самосохранения. Нехватка и страдания очень часто способствуют развитию страха. Нужно только постоянно помнить об одном условии: сильное подавление любви и влечения к жизни только тогда ведет к страху, когда у пациента нет полноценной замены возлюбленному, который его отверг. О возникновении смешанного страха нужно сказать, что для его появления нужна предрасположенность к страху, а следовательно, сдерживание любви. Если такая предрасположенность налицо, то, вероятно, даже пустяк способен обрушить лавину страха. И при этом повод будет настолько «спаян» с боязнью, что последняя может показаться истинной причиной возникшего чувства. Чем сильнее предрасположенность к страху, тем незначительнее может быть вызвавшая его опасность. То, что безобидная комнатная собачка обнюхает женщину, предрасположенную к страху (порой можно сказать: готовую испугаться), достаточно для возникновения ужасного испуга. Например, девушка, поведение которой я анализировал, одно время испытывала страх во время поездок на трамвае, да и другие страхи очень осложняли ее работу. Чувство стало особенно сильным, когда однажды она увидела, как по рельсам, вдалеке, едет огромная телега с сеном. Опасности не было: водитель видел препятствие издалека и мог послать предупредительные сигналы или остановиться. Откуда же страх? Оказалось, жених кое на что ей намекал, да она и сама хотела – но против была ее совесть. Мать настойчиво ей внушала: «Остерегайся даже будущего мужа. Если ты зайдешь слишком далеко, он к тебе охладеет, будешь как вагон, сошедший с рельсов!» Причина страха ясна, ее обнаружение быстро помогло преодолеть болезнь. «Блокировка» любви возникла из-за конфликта между совестью и влечениями, то есть страх указывает на опасность вины. Но если мы достаточно хорошо знакомы с подобными состояниями, то увидим, почему именно трамвай стал причиной фобии: он символизирует саму девушку. Если бы та подчинилась давлению жениха и собственным склонностям, то стала бы похожа на сошедший с рельс трамвай. Телега с сеном, угрожавшая сбить трамвай с рельс, соответствует жениху. Важно то, что в момент страха она не помнила материнской угрозы и вспомнила гораздо больше только после интенсивного осознанного восприятия трамвая. Видно, как в страхе, в соответствии с наблюдениями Кьеркегора, содержится сильное желание и в то же время стремление спастись. А еще в нем таится скрытый от сознания смысл, а именно предостережение, а следовательно – моральная функция, которая, как и собственно причина страха, лежит в сфере бессознательного. Мы поговорим об этом чуть позже. Но уже сейчас нужно указать на то, что не только моральный или религиозный, но и совершенно обычный страх призван служить для предостережения, наказания и исправления – и, образно говоря, играет роль внутреннего судьи. К сожалению, чаще всего он выполняет свою задачу из рук вон плохо. – В нашем случае страх и боязнь взаимосвязаны: страх разделить судьбу сошедшего с рельс вагона и препятствие в любви. Переживание боязни и представление о ней содействуют возрастанию страха и часто служат для ускорения предрасположенности к нему. Истории о привидениях, которые не вредят детям, не страдающим от нехватки любви или влечения к жизни, или же, самое большее, могут «пощекотать нервы», у других детей, закомплексованных, могут вызвать сильный невротический страх, pavor nocturnus – ночные кошмары, бессонницу, отсутствие аппетита… В периоды войн, голода и социальных катаклизмов сила идей, традиционно вызывающих страх, повсеместно возрастает, если только моральная, и особенно сексуальная разрядка, не послужит выходом блокированных влечений. Согласно Рудольфу Бруну, существует невроз испуга, который нельзя путать с неврозом страха[56 - R. Brun, Allgemeine Neurosenlehre, 1942, S. 112.]. Не пытаясь решить вопрос органических нарушений, приведу пример, в котором мы увидим испуг и разочарование в любви. Семилетний мальчик с двух лет страдал очень тяжелой астмой, которая началась после того, как он доверчиво захотел погладить собачку, а та его в ответ облаяла и покусала. С тех пор он боялся почти всех животных. При этом он отважно забирался на деревья. Приступ астмы всегда возникал по ночам после встреч с собаками и продолжался несколько дней. Приступы случались и тогда, когда мальчика пугал брат. Травматическая сцена была забыта, и удалось с трудом довести ее до сознания, после чего малыш признал, что та собачка не представляла собой опасности. Только когда, после большого количества приступов астмы, мы вспомнили первое, ставшее их причиной, переживание страха, и осознали его безобидность, приступы исчезли навсегда. Там, где царят боязнь, угнетение и тревога, даже слабая склонность к страху становится причиной его тяжелейших проявлений, и не только у отдельных людей, но и у целых групп. Если есть эта склонность, то страх могут вызвать идеи, картинки, рассказы и сказки, рассчитанные на то, чтобы испугать. Причины страха невероятно разнообразны. Несколько «тревожных неврозов» в самом широком смысле этого слова могут явить целый букет причин. Неврозы страха во фрейдистском смысле[57 - Freud, ?ber die Berechtigung, von der Neurasthenie einen bestimmten Symptomkomplex als “Angstneurose” abzutrennen, GS., I, S. 306–333, 343–362.] рождены блокировкой сексуальности (в вульгарном понимании); в истерических страхах и фобиях, решающее значение имеют любовь и особенно так называемые угрызения совести; и есть еще неврозы испуга. Сюда нужно добавить и неврозы навязчивых состояний, где сами навязчивости уже содержат патологический страх – и потому мы называем их «тревожными неврозами навязчивых состояний». Более того, есть и душевные болезни, среди симптомов которых присутствует страх, а также органически порожденные страхи: например – астма, возникшая в результате сердечных или легочных нарушений. Многие органические причины страха сами являются результатом душевных влияний. Так, кровь, которую берут у испуганных животных и вливают не испуганным животным, вызывает у последних симптомы страха. Однако в подавляющем большинстве проявлений страха исследование мотивов проявляет на подавления любви, и подавление любви к себе играет очень значительную роль. Когда бы ни возникал страх, важную роль играет характер человека, и это ясно видно в патологических случаях. При сильном характере мощные подавления любви могут переживаться без страха. У более слабых относительно небольшие помехи могут вызывать жуткий страх. Проявления страха Мы определили сущность и причины страха, и теперь можем обратиться к его проявлениям. Но есть проблема: их великое множество, и все время появляются новые. Поэтому мы должны будем ограничиться несколькими особо важными для нас комментариями. Рудольф Брун признает: есть все основания утверждать, что страх – основной симптом каждого невроза[58 - R. Brun, Allgemeine Neurosenlehre, 1942, S. 100.]. Но не психоза, в случае которого страх может подавляться до возникновения психотических симптомов. Карен Хорни называет страх, кроме того, еще и главным двигателем невроза[59 - K. Horney “New ways in Psycho-Analysis,” Zentralblatt f?r Psychotherapie, XIII (1941), S. 61.]. Люди могут бояться чего угодно. Есть некий безотчетный страх. Если настоять на том, чтобы пациенты признались в том, чего боятся, они, возможно, скажут, что боятся «всего», «будущего», или, опять же, «жизни». Чаще встречаются фобии – постоянные страхи, которые повторяются снова и снова при определенных условиях и имеют отношение к определенным объектам, тем же змеям, жукам, паукам… Мы знаем, что эти териофобии относятся к животным, исторически или символически связанным с реальным объектом боязни. Другие без видимых причин боятся отдельных людей или групп людей, третьи чрезмерно пугаются грозы, четвертые – огня (пирофобия); пятые – боятся закрытых комнат (клаустрофобия) и на лекции могут сидеть только на конце скамьи; шестые безосновательно мучаются беспокойством за свое мнимо находящееся в опасности здоровье (ипохондрия) или по поводу якобы грозящей им опасности. Легкий экзамен сопровождается жуткой тревогой. Некоторые боятся преследований злых врагов, которых в реальности не существует (параноидальное поведение). Приступы страха могут и не иметь связи с объектом, как при фобиях. Порой они, сохраняя свой безотчетный характер, случаются в определенное время, в определенном месте или в ситуации. Один из моих пациентов испытывал такие атаки три раза в день и всегда в то время, в которое строгий отец обычно корил его и наказывал[60 - O. Pfister, Die psychoanalytische Methode, S. 69.]. Сын боялся потому, что, с одной стороны, желал преступить закон, а с другой – желал быть наказанным. Многие страдают от непереносимого страха, если им необходимо перейти через открытое пространство (агорафобия). Пример: одна из моих подопечных страдала от этого недуга только на вокзальной площади. Ей казалось, что множество рук хватают ее снизу. Анализ показал, что она страдала от желания любовных утех, которое немедленно подавлялось. На вокзальной площади всегда царила сутолока, там толклись и сомнительные личности, и никто бы не заметил, если бы она решилась на запретное эротическое приключение – именно это пришло ей на ум. Образ хватающих рук – как и в стереотипном сне умирающей от страха девочки[61 - Ibid., S. 81.], – восходит к соблазну, с одной стороны, инстинктивно желанному, а с другой – отвергаемому совестью с еще большей силой. Моральный конфликт не разрешить с помощью галлюцинаций, пронизанных страхом. Отсюда постоянство симптомов. Здесь стоит упомянуть и страх перед темнотой, страх грозы, страх лестниц и головокружение в безопасных местах. Безотчетные страхи, связанные с конкретными ситуациями, Брун называет псевдофобиями[62 - Brun, Allgemeine Neurosenlehre, S. 104.]. Одни испытывают страх, потому что их мучает чувство вины, другие – потому что хоть и безвинны, но им кажется, будто их преследуют судьба или «рок» (хотя, конечно, в этом чувстве тоже есть ощущение вины, только и оно, и связанный с ним грех вытесняются). Шкала страданий содержит бесчисленное количество отметок. Про обилие сопутствующих физических явлений мы уже кое-что сказали. Для нас важнее этих различий вопрос о том, имеет ли страх мирской или религиозный характер. Нас заботят даже страхи, в которых вроде бы отсутствуют религиозный и этический фон: они происходят из нравственных и религиозных конфликтов и поэтому психологически и терапевтически при определенных обстоятельствах могут быть тесно связаны с проблемами христианства – и чаще всего так оно и есть. Религиозные страхи чаще всего обращены в прошлое: человек боится, ибо согрешил против Бога, хотя в этом случае за осознанным грехом, как правило, скрыты одно или несколько неосознанных нарушений. Многие испытывают чувство, что согрешили против Святого Духа; иные чувствуют себя хуже всех грешников (страх, сопровождаемый чувством собственной никчемности). Многие объясняют испытываемый страх своим ужасным положением: им грозит гнев Божий, и они не знают, как от него освободиться. Некоторые страшатся будущего, суда Божия во времени и вечности; нескончаемых мучений в аду… Многие боятся за себя, многие – за других. Говоря о религиозном страхе, мы сталкиваемся с терминологической и понятийной сложностью. К страху его отнести – или к боязни? Мы видели: субъективно их не различить. Только в результате осознания можно решить, существует ли внешняя опасность. И нерелигиозный человек, отрицающий существование Бога, всегда будет говорить о безотчетном страхе, а религиозный – о боязни: например – о страхе Божием. Как справиться с этими сложностями? Должны ли мы сперва решить вопрос существования Бога и того, какими качествами Он обладает, прежде чем узнаем, можно ли говорить о религиозной боязни – или о религиозном страхе? Думаю, нет. Здесь нам поможет параллель со страхом, вызванным муками совести. Даже у тех, кто признает существование и высший авторитет моральных заповедей, нет сомнений в том, что наряду с нормальной и в целом оправданной реакцией совести есть еще нездоровый педантизм. Рабан Лирц пишет об этом в статье «Педантизм как тревожный невроз»[63 - Rhaban Liertz, Wanderungen durch das gesunde und kranke Seelenleben bei Kindern und Erwachsenen, 1925. (Включая статью “Skrupulosit?t eine Angstneurose”).], а также в брошюре «О чувстве вины»[64 - Rhaban Liertz, ?ber das Schuldgef?hl, Habelschwerdt, 1924.]. Фрейд тоже говорил о нормальных и невротических муках совести или о «страхе “Я” перед “Сверх-Я”». Он даже уверял, будто те сопровождают людей всю жизнь, однако затем стал отличать их от чрезмерно усиленной невротической реакции (педантизма). Пример из собственных наблюдений: страдающая педантизмом женщина еще маленькой девочкой-школьницей под давлением брата украла и отдала кому-то тетрадь. Насколько она помнит и как удалось выяснить в ходе анализа, то был единственный нечестный поступок в ее жизни. В дальнейшем из-за него ее страшно мучила совесть. Будучи взрослой, она пришла к бывшему учителю и обо всем рассказала, но из-за такой мелочи над ней только посмеялись. Она отдавала большие суммы на нужды школьников, но не могла обрести внутреннего мира, поскольку за этим крылась глубоко лежащая неосознанная вина. Несоразмерность осознанной вины и наказания поразительна. Точно так же могут себя вести и верующие, которые, несмотря на свое покаяние, раскаяние, признания, сердечные сокрушения, молитвы, прощение, перемену взглядов, освящение, веру в милость Божию и в то, что Бог простит им совершенный проступок, который другим, в том числе и католическим священникам, и протестантским пасторам, кажется незначительным, испытывают страшные угрызения совести и не могут найти из них выхода. Религиозные и церковные средства не действуют. Католик, страдающий педантизмом, после причащения не чувствует совсем или почти никакого облегчения, хотя считает, что с точки зрения церковной доктрины, с которой он согласен, это нелогично и даже ересь, а потому является новым грехом[65 - Rhaban Liertz, ?ber das Schuldgefuhl, S. 47.]. Точно так же протестант, страдающий от тревожного невроза, на определенном этапе развития болезни не испытывает облегчения, несмотря на все евангельские обещания, утешения духовника, покаяние, раскаяние, исповедь и молитву, – именно потому, что из-за скопления и заклинивания самоупреков, вытесненных в бессознательное, направленные на сознание аргументы духовника не достигают цели и не могут оказать никакого влияния. Это страшное чувство, что тебя не спасло ревностное обращение к предложенным религией средствам получения благодати, даже усиливает страх, часто вплоть до отчаяния, когда человек чувствует, что Бог отверг его и он навеки проклят. Тогда у человека возникает уверенность в том, что он согрешил против Святого Духа, при этом он не может четко сказать, в чем состоит этот грех. В качестве реакции часто выступает апатия (Лирц, с. 16). Мы не можем в рамках этого исследования назвать все побочные явления (эквиваленты страха, порожденного чувством вины). Проявления страха и его действия часто нельзя отделить друг от друга. В крайних случаях такого рода эксперт распознает смешанный страх и решит, что к «нормальному» страху перед Богом, который обижен совершенным грехом и после покаяния и обращения снова становится милостивым, прикрепляется страх безотчетный, который нужно рассматривать как невротический (или психотический) педантизм. Однако кто сможет сказать, сколь сильно следует бояться суда Божьего? Ссылка на библейские изречения во многих случаях тоже не пригодится, ибо кто в силах безошибочно сказать, какие в этом случае применить выражения о действиях Бога? Суровые? Или мягкие? Но тем не менее эта религиозная сложность, которая возникает при решении, идет ли речь о нормальной боязни или о патологическом страхе, не больше, чем соответствующий этический диагноз. Я только хотел бы предупредить то банальное и тривиальное лечение, которое не видит серьезности проблемы и довольствуется простой отсылкой, говоря о страхе и неврозе там, где замалчиваются самые важные вопросы, ждущие ответа. Но точно так же мерой не может быть и мрачный страх фанатика-невротика. Мы знаем, что люди, которые испытывают невротическое чувство вины, склонны к тому, чтобы всех не-невротиков обвинять в поверхностности. Экстремальный пессимист, раздавленный своими же взглядами на жизнь, из-за невроза презирает каждого не-пессимиста как наивного тупицу, не способного осознать бездну и ужас жизни; меланхолик презирает обычных людей. Ему невозможно объяснить, что он сам слеп для радостей и красоты жизни и не видит ее светлой части. Странно, но к проявлениям страха относятся такие, при которых страх почти не осознается или не осознается совсем. Вытесненный из сознания в бессознательное, страх часто можно обнаружить при внезапной или хронической дрожи, при заикании, стыдливом смущении, ознобе, потении, чесотке и других симптомах истерии, но еще чаще – при многочисленных случаях навязчивых ощущений, мыслей, чувств и поступков, которые мы еще будем обсуждать. Даже при поверхностном исследовании причиной и настоящим смыслом происходящего является страх. Если помешать навязчивым действиям, сколь бы те ни казались бессмысленными – тому же мытью рук, – то может возникнуть страх невероятной силы. Если не мешать – все нормально. А теперь поговорим о последствиях страха, их природе и истоках. Глава 3. Тревожные фантазии. Защита от страха Как боязнь пробуждает инстинкт самосохранения, так страх приводит к инстинктивной защите душевной жизни. Боязнь вызывает и уместные действия, и поразительно пагубные – она может парализовать в случае, когда нужно мгновенно сбежать или контратаковать. Т. Бове, наряду со многими неврологами и психиатрами, считает все неврозы предохранительными механизмами против страха: «Невроз – это короткое замыкание для устранения внезапного напряжения, вызванного страхом, из-за которого тормозится дальнейшее гармоничное развитие личности и постоянно растет нарушение равновесия»[66 - Th. Bovet, “Der Krieg und unsere geistige Gesundheit,” Neue Schweizer Rundschau, 1944, S. 119.]. Точно так же страх вызывает на удивление изобретательные, но и поразительно неуместные действия и идеи[67 - Ср.: O. Pfister “Schockdenken und Schockphantasien bei h?chster Lebensgefahr,” Internationale Zeitschrift f?r Psychoanalyse, XVII (1931).]. Все эти явления имеют одну цель: устранить внутреннюю опасность, о которой сигналит страх. Нам кажется, выражение «защита от страха» не полностью описывает этот механизм. Враг – не сам страх, а напряжение между влечением и «Я» либо же совестью, и страх просто фиксирует это напряжение, как датчик манометра. Мы увидим, что сперва самозащита оборачивается против страха. Но все же эта «защита от раздражителей», призванная избавить «Я» от непереносимых потрясений, составляет шаг к частичной разрядке импульса. Из этого инстинктивного желания отогнать страх и обеспечить средства для разрядки импульса происходят многочисленные психоневрозы и психозы. Единственное условие – необходимая духовная или телесная предрасположенность. Склонность к выздоровлению можно увидеть и в тяжелейших болезнях, и во всех процессах, где замешан страх. Последствия, вызванные страхом, тоже являются реакцией против него. Однако для преодоления страха служат и высшие творения человеческого духа. Теоретическую и прикладную науку мы можем по большей части воспринимать как средство борьбы против страха, вызванного угрозами внешнего мира, хотя, конечно, это не объясняет всю сущность технического и духовного развития и участие в нем сознательного и бессознательного. Мы увидим, что преодоление страха активно участвует в истоках и развитии религиозной жизни, хотя было бы совершенно неправильно объяснять ее только на этой основе и игнорировать все другие потребности и все другие познавательные акты. То же самое можно сказать про искусство, мораль, право и другие достижения разума. Мы разберемся с отторжением страха и с внутренним расслаблением, усиливающим отторжение, – и для этого обратимся к помощи бессознательного, в той мере, в какой это необходимо для понимания того, как страх преодолевается в христианстве. Защита от страха. Снятие напряжения Проще всего изгнать страх из сознания, вытеснив его в бессознательное. Это происходит при нервном обмороке; впрочем, часто власть над телом не теряется. В результате человек перестает не только ощущать мучительную боль, но и предпринимать дальнейшие защитные меры. Вытеснение происходит не в результате осознанного намерения – преднамеренно вытеснять нельзя. Эту услугу оказывает так называемое «предсознание»[68 - O. Pfister, Die psychoanalytische Methode, S. 47.]. Оно заботится и о том, чтобы держать на расстоянии[69 - O. Pfister, Die Psychoanalyse im Dienste der Erziehung, S. 40–43.] ощущения или воспоминания, способные пробудить страх. Пример: солдат, которого я лечил, ясно помнил, как началась атака. Он покинул свой окоп, швырнул дощатый настил на заграждения из колючей проволоки – свои и вражеские, – и побежал по равнине, но он совершенно не помнил, как стрелял, резал, колол штыком: он не помнил убийств, вызывающих угрызения совести. Или еще: студент столкнулся лицом к лицу с отцом, а чуть позже – с бывшей возлюбленной, но не узнал их. Основание: он был вместе с новой подругой, и при встречах ему было стыдно. Здесь еще нужно указать на часто встречающую разновидность вытеснения страха, которая оставляет за собой обременительные телесные проявления. Сердцебиение, дрожь, покраснения, выделение пота, диарея, позывы к мочеиспусканию и другие телесные проявления часто возникают без подтвержденных органических причин, когда страх был вытеснен из сознания. Чаще всего возникает головная боль, иногда в виде мигрени – некий «эквивалент» изгнанного страха. То же самое относится к судорогам, параличам и конвульсиям. В наши задачи не входит рассмотрение огромного количества истерических и невротических проявлений страха, которые противостоят страху и действуют как его заменители. Наряду с вытеснением страха, о котором шла речь, есть и другой инстинктивный метод избавления от него с помощью новых путей разрядки. В этом случае страх заменяют другие эмоции. На месте вытесненного чувства появляются желание плакать, гнев, уныние, дурное настроение, чувство неполноценности, сознание собственного величия вплоть до мании. Играют свою роль и другие случаи. Иногда, например, страх замещается гневом и ненавистью. Один знакомый пожаловался мне, что больше не может посещать спектакли, ибо при виде одного из актеров на него накатывал такой гнев, что он не мог держать себя в руках. Он часто встречал этого человека на улице и, хотя тот ничего ему не сделал, он едва мог сдержаться, чтобы не залепить ему пощечину. При апперцепции объекта ненависти выяснилось следующее: «У того человека противные, отвратительные, вытаращенные глаза, он такой жирный и носит брюки без манжет». Преодолев обычное сопротивление, пациент добавил: «У меня у самого выпученные глаза. Врач говорит, базедова болезнь. Я от нее жирею. Я костюм износил, а новый купить не могу. Жене нужно слишком много денег». Ненависть этого театрала носила ярко выраженный характер навязчивого чувства и заменяла собой боязнь, усиленную страхом. Его телесные страдания не достигли опасного уровня, и он беспокоился больше, нежели его болезнь и диагноз требовали на самом деле. Он занимал прибыльную государственную должность и был обеспечен. Проблем с деньгами, из-за которых он ссорился с женой, не было бы, если бы не тот факт, что его брак терпел крах и создавал блокировки в эротической сфере. Гнев и ненависть отвлекали его от страха, а трудности с деньгами давали желанную возможность злиться на жену. Он явно слишком дорого платил за свое избавление от страха и мог бы все уладить гораздо более практичными методами, если бы подошел к ним сознательно. Подавленное состояние, гнев, ненависть и фанатизм часто являются плохой заменой страху и рождаются из-за недостаточной защиты от него. Один человек, чье поведение я анализировал, в детстве начинал безудержно плакать, когда в одиннадцать били церковные колокола. В это время хоронили людей, и колокола звонили часто. А мальчик представлял себе, что хоронят его родителей, у которых на самом деле было прекрасное здоровье. Втайне он желал им смерти, но подавлял это желание, хотя часто тайно выражал его искаженным способом. Из-за этих ужасных желаний он испытывал чувство вины, и страх пытался овладеть его сознанием. Впрочем, благодаря предсознанию ему удалось спастись, – спасение приняло форму глубокой грусти и рыданий. Так он притворялся перед самим собой и учителями, будто испытывает нежную детскую любовь. Позже у маленького лицемера развился тяжелый душевный порок. Мы видим, что и этот метод вытеснения страха опасен. Благодаря ему можно испытать временное облегчение от подавленного чувства, однако вытесненный страх остается в подсознании и часто, как мы еще увидим, губит нас неврозом. Яснее всего побочные эффекты вытеснения страха видны при неврозе навязчивых состояний, о котором мы скоро поговорим. Здесь отдельные представления, которые временами, но не всегда, сопровождаются сильным страхом, принимают безвредную форму. К сожалению, страх прорывается в другом месте или в облике другого чувства. Сказанное относится и к религиозному страху, к бремени греха в его самых суровых формах, к тяжелому чувству вины, к ужасной боязни гнева и суда Божьего. Многие могут думать о своих проступках без угрызений совести и без боязни наказания от Бога. Внешне кажется, что они примирились с грехами, считают их незначительными, или относятся к ним равнодушно, или полагают, что с ними покончено. Более внимательное исследование показывает, что угрызения совести только вытеснены и заменились самонаказанием, жестокость которого соответствует уровню вытесненных самообвинений. Один мой пациент с гордостью называл себя «абсолютно безнравственным». Не мучаясь сознательными самоупреками или угрызениями совести, он совращал то молоденьких служанок, то маленьких девочек, и довел сам себя почти до полного отчаяния, пылая патологической ревностью, которой изводил ни в чем не повинную жену. Он устал от жизни, и только во время беседы с духовником распознал в этом бессознательное самонаказание. Иногда вытесняется даже вся вера в Бога, чтобы успокоить угрызения совести, однако тогда вытесненная совесть возьмет на себя жестокое наказание, с которым придется разбираться в другом месте. Часто при вытеснении морального и религиозного страха начинают преобладать злые влечения. Одна лесбиянка рассказывала: она смогла так успокоить свою совесть, что предавалась разврату без малейшего упрека. Но за последние полгода она почти не выходила из комнаты. Она едва могла, в сильнейшем ужасе, дотащиться до врача, который жил по соседству. Она, сама того не замечая, вела жизнь заключенной. Лишь после осознания вины и прекращения разврата она сумела исцелиться от страха. Другими чувственными процессами, призванными отогнать страх и устранить блокировки, мы займемся чуть позже, – а пока изучим, как с той же самой защитной целью трансформируются фантазии. Борьба ума со страхом Интеллектуализация и рационализация страха Страх часто возникает без всяких «зачем» и «почему», независимо от того, происходит ли он из блокировки вытесненного или невытесненного влечения либо нескольких таких влечений. Штекель и Либек ошиблись: неизвестность того, на что направлен страх, они сочли обязательным условием, и спутали страх с тревогой. Но наличие такого объекта – не первичное условие, а второстепенное действие страха, исходящее из стремления объяснить отвлеченный факт страха и присвоить ему объект. Безотчетный страх намного ужаснее, чем тот, причина которого воспринята, воображена и обоснована. Подобное установление связей или ориентиров – базовое влечение разума. Как только объект страха найден или якобы найден, а страх благодаря осмыслению превращен в боязнь, точнее, в очевидную боязнь, страх несколько ослабляется. (Об одном исключении мы еще поговорим.) К ориентации, когда речь идет о страхе, относится и то, что удается создать представление о его мотивах и причинах. Тогда интеллектуализация, придающая жуткому, неизвестному страху предметное содержание, превращается в рационализацию. Именно так, с подачи Эрнеста Джонса, называется мыслительный процесс, направленный на обоснование или понятное объяснение в интеллектуальных терминах некоторых представлений, чувств или влечений, возникающих в бессознательном. Человек, которому под гипнозом внушили на следующем ужине поменять стул на другой и забыть происхождение приказа, в должный момент прежде всего почувствует порыв осуществить это действие. Вероятно, он даже не спросит о причинах. Если попросить его объяснить свои действия, он, возможно, слегка смущенно скажет, что стул шатался. После опровержения этой мнимой причины появится столь же банальная отговорка, что первый стул был грязен[70 - Ср.: O. Pfister, “Ein Experiment ?ber hypnotische und posthypnotische Symbole,” Zum Kampf um die Psychoanalyse, S. 76.]. Такие обоснования влечений и идей, чье истинное происхождение и значение находится в бессознательном, могут дать блестящие результаты, если разум добавляет к ним осознанный материал: это подтверждает история философии и догматического богословия[71 - O. Pfister, Zur Psychologie des philosophischen Denkens, Bern, 1923.]. Наука о вере хочет только дать научные границы тем переживаниям, фактам и душевным порывам, какие испытывают верующие, а также тем, какие записаны в Библии и имели место в истории богословия. Их происхождение иррационально, но мы пытаемся придать им рациональную форму. Мы, конечно, увидим, что попытки полностью выразить иррациональное в рациональных понятиях сродни задаче о квадратуре круга. Возможно, это будет мучить нас еще сильнее, но глубинная психология доказывает: уже в самой так называемой чистой рациональности прячется очень много иррационального, как и наоборот. В приведенном эксперименте осознанный порыв поменять стулья, возможно, покажется и человеку под гипнозом, и ничего не знающим зрителям, совершенно иррациональным только после того, как не удались попытки рационализации. Гипнотизер и свидетели, напротив, представляют рациональные и психологические факторы, имеющие отношение к происхождению, структуре и содержанию приказа. Те же факторы обнаруживает глубинная психология при изучении неспровоцированных иррациональных явлений. И это относится к любым суррогатным формам, которые человеческая психика инстинктивно и бессознательно внедряет в сознание в виде объектов и причин страха. Осмысление страха и тревожных фантазий В нашем представлении чувства и образы, окрашенные страхом, – это те, которые несут в себе страх, и неважно, способны ли они вызвать ужас или в сознание просто входит нечто безвредное с примесью страха. Рассмотрим особую цель, которой служат эти осмысленные комплексы страха. Прямое избавление от страха Задача этих явлений – сделать страх более понятным и тем получить ориентир. Но в дальнейшем, при определенных обстоятельствах, они обретают и новую функцию – успокаивают, утешают, наказывают или предупреждают. Хотя надо учитывать то, что было сказано об иррациональности и недостатке критики в таких случаях. Бессознательное стремится обмануть сознание везде, где только может. Страдающая от страха девушка дает себя убедить, что просто боится мышей, хотя на самом деле замалчиваются определенные влечения и вмешательства совести. Более того, взрослые точно знают, что мыши не опасны для жизни. Если ориентация проводится честно, в ее основе должен лежать интеллектуальный реализм, то есть она действует в соответствии с реальностью. На деле, хотя и далеко не всегда, она проходит по так называемому принципу желаемого: человек думает о вещах так, как ему бы хотелось, и выдает желаемое за действительное. Удачная ориентация содержится в следующем представлении, которое уже давно преследовало замученного страхом жизни студента. Ему не давали покоя слова bacteria calamus. В ходе анализа студент понял, что bacteria calamus – это «палочник», насекомое, которое часто встречается в средиземноморских странах. Он прячется на деревьях и маскируется под тонкие ветки. При этом на самом деле он – нечто совершенно другое. И студент осознал, что представление родилось из его страха, или, лучше сказать, как реакция на страх, составлявший его главную проблему. Он был интровертом и пассивно адаптировался под окружение, скрывая свои истинные мысли и чувства. Это, в свою очередь, вело к гибельным нарушениям в его отношениях с миром. Он не мог любить мир – и родился страх. Небольшое утешение дала ориентация: он понял, что был не единственным, кто страдал от таких проблем. Фантазия, порожденная страхом, исходит из намерения защититься от него. Успокаивать должно уже перенесение внутренней опасности на внешний объект, даже когда его опасность, как это часто происходит, безмерно преувеличивается. И сознательное мышление позволяет себя грубо обмануть, наивнее, чем маленький ребенок, которому врут родители, чтобы его успокоить, когда, например, говорят, что ночью шумел не взломщик, за которым гнались, а просто безобидный пьяница-сосед, неведомо почему вопивший. Странно, что сознание иногда соглашается с таким неуклюжим обманом даже при нормальном развитии интеллекта, а порой принимает обман за свои собственные выводы. Мы к этому еще вернемся и познакомимся поближе с методами успокоения подсознания и предсознания. Пример утешительного действия фантазии страха нам подарил малыш, который плакал, когда часы били одиннадцать (см. выше). Ему бы следовало страдать от страха, рожденного чувством вины, ибо он желал родителям смерти. Вместо этого фантазия говорила ему о том, как ужасно его огорчит их смерть: «Посмотри, какой ты хороший сын, если одна только мысль, что ты можешь их потерять, заставляет тебя так горько плакать». Только на самом деле слезы тоже рождались из существующего душевного настроя. Иногда содержание фантазии не выражает конфликта между страхом, вызванным совестью, и аморальной душевной инстанцией. Еще его могут составлять безнравственные взгляды и намерения, а нравственная цель может проявиться только в страхе; это может оказаться очень суровым самонаказанием. Восьмилетний мальчик несколько лет страдал от типичного кошмарного сна: его мучали черные духи. Один, лысый, с квадратной головой, был намного выше других, глаза его полыхали угрозой, а черты искажала злоба; дьяволом он не был, но любить его было невозможно. Руки у него были как у людей, а на ногах отросли когти, которые, как признался мальчик во время анализа, «рвут тебя на куски». Три маленькие фигуры с рогами, склонив головы, наступали на него во сне и пытались утащить в ад. Среди демонов были другие, толстые, ленивые и неуклюжие. Они не хотели ничего плохого, и на них ему было приятно смотреть. Иногда они стояли выше дьяволов и смеялись над теми. Квадратная голова большого духа была воспоминанием о роботе, которого мальчик видел на местной ярмарке. Тот двигался с неприятным шумом и мог выполнять только один набор движений. Отец постоянно ругал мальчика и порой насмехался над ним, так что у сына развился сильный комплекс неполноценности. Иногда ему казалось, что отец ему угрожает. Сам отец был лысым. Но мальчик признал, что намерения отца были благими, и на уровне сознания, в общем-то, полюбил его. При этом ненависть к отцу постоянно вытеснялась, и в подсознании тот наполовину превратился в дьявола. Еще больше мальчик ненавидел мачеху и сестер: те приняли облик полноценных дьяволов. Сновидец знал, что очень плохо себя вел по отношению к ним, проецирует на них свои «дьявольские» мысли и поистине заслуживает ада. Но как же другие, высокомерные, толстые и ленивые духи-шутники с их ухмылками? – Наш сновидец создал искаженную фантазию, призванную как можно сильнее мучить отца и особенно мачеху, даже ценой собственного исчезновения. Он необычайно сильно жаждал сладостей, которые, как часто бывает, выступают заменителем любви (см. мою книгу «Лечение трудных и ненормальных детей»[72 - O. Pfister, Die Behandlung schwer erziehbarer und abnormer Kinder, Bern, 1921, S. 67.]. Там рассказано о том, как 16-летний мальчик стал клептоманом и начал воровать в кондитерской после того, как излечился без компенсации от тяги к запретным сексуальным действиям. Однако дома он ел мало сладостей: там этого не запрещали.) Ребенок был ленив, и это сердило отца больше всего. Сон показывал, как сын хотел отомстить отцу через свои пороки. В этом ему сильно, хотя и не полностью, препятствовало его «Сверх-Я» (совесть); но это открылось не из содержания сна, а только из связанного с ним сильного страха. Он не нашел удовлетворительного решения для своего стремления к ненависти и мести, и сон стал повторяться снова и снова, пока, по прошествии нескольких лет, сновидец не начал претворять его в жизнь – иными словами, сделал частью своей жизненной программы. Дальнейшее развитие пошло со страшными искажениями. Толстые фигуры во сне не наполнены страхом, однако страх усилило породившее их чувство ненависти, столкнувшись с влечениями совести и любви. То, что духи стоят выше дьяволов, выражает триумф сновидца над замучившей его семьей. Но как соотнести точку зрения, согласно которой фантазии, рожденные страхом, есть желания, с тем фактом, что некоторые из них часто невероятно мучительны – те же видения и галлюцинаторные явления демонов и дьяволов? Можем ли мы признать, что даже такие страдания все еще легче переносить, чем бесформенный страх, из которого они исходят? Это возможно: призрак может быть ужасным, но по крайней мере с ним можно иметь дело, чего нельзя сказать о безотчетном страхе. Однако при этом имеются и другие представления страха, которые не допускают таких переговоров. Более того, фантазия, рожденная страхом, самим своим появлением усиливает страх. Мы должны искать другое объяснение. И найдем его без труда. Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/oskar-pfister-18930207/hristianstvo-i-strah/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Сноски 1 Подобно Пфистеру (чьи труды по психоанализу религиозных людей успели на нее повлиять), Сабина Шпильрейн (1885–1942) оказалась незаслуженно забыта. Важнейшие ее идеи – прежде всего, относительно влечения к размножению и влечения к смерти как двух сторон одного и того же базового влечения – были использованы Фрейдом без ссылок на автора, но, правда, в модифицированном виде. С точки зрения самой Шпильрейн, как мне кажется, все попытки Фрейда развести в разные стороны «Эрос» и «Танатос» должны были восприниматься как наивные. Мы вернемся к этой теме в самом конце, а пока рекомендуем читателю лишь недавно осуществленное (и только в переводе на русский язык) собрание основных трудов Сабины Шпильрейн: С. Шпильрейн, Психоаналитические труды. Пер. с англ., нем. и фр. под ред. С. Ф. Сироткина, Е. С. Морозовой. Ижевск, 2008. 2 Пфистеру среди психоаналитиков его времени довольно много внимания уделяет автор новейшей монографии, Ernst Falzeder, Psychoanalytic Filiations: Mapping the Psychoanalytic Movement (The History of Psychoanalysis Series), London, 2015. В качестве общего введения в интеллектуальную историю и предысторию психоанализа я бы рекомендовал повествование Генри Элленбергера (1970), продолжительность которого (два тома!) является достоинством по причине его чрезвычайной увлекательности: Г. Ф. Элленбергер, Открытие бессознательного: история и эволюция динамической психиатрии. Общ. ред. В. Зеленского. 2 тт. СПб., 2001–2004. 3 E. Jones, The Life and Works of Sigmund Freud, 3 vols., New York, 1953–1957, vol. 2, p. 46. Рус. пер. (с небольшими изменениями) по сокращенному изданию (by Lionell Trilling and Steven Marcus, 1961): Э. Джонс, Жизнь и творения Зигмунда Фрейда. Пер. В. В. Старовойтова. М., 1997, с. 219. 4 Современное научное издание, включающее 80 новооткрытых писем: Sigmund Freud – Oskar Pfister: Briefwechsel 1909–1939. Hrsg. von I. Noth, Ch. Morgenthaler. Z?rich, 2014. С учетом этих новых данных издатели опубликовали статью о дружбе между Пфистером и Фрейдом (точнее сказать, семьей Фрейда: по свидетельству дочери Фрейда Анны, впоследствии знаменитого психоаналитика, дети никого из постоянных гостей дома так не любили, как Пфистера): I. Noth, Ch. Morgenthaler, “The Friendship between Sigmund Freud and Oskar Pfister as Seen in the Correspondence between the Jewish Atheist Founder of Psychoanalysis and the Swiss Pastor Who Pioneered Pastoral Psychology,” Pastoral Psychology 63 (2013), 81–90. Английский перевод был сделан с неполного издания 1963 года и появился одновременно с этим немецким изданием: Psychoanalysis and Faith: The Letters of Sigmund Freud and Oskar Pfister. Ed. by H. Meng and E. L. Freud. Translated by E. Mosbacher. New York, 1963. Ср. также несколько устаревший, но полезный обзор: S. H. Brown, “A Look at Oskar Pfister and His Relationship to Sigmund Freud,” The Journal of Pastoral Care 35 (1981), 220–233. 5 O. Pfister, “Die Illusion einer Zukunft. Eine freundschaftliche Auseinandersetzung mit Prof. Sigm. Freud,” Imago 14 (1928), 149–184; англ. пер. с небольшой вступительной статьей: O. Pfister, “The Illusion of a Future: A Friendly Disagreement with Prof. Sigmund Freud. Edited, with an Introductory Note, by Paul Roazen,” International Journal of Psycho-Analysis 74 (1993), 557–579. В настоящей книге автор ссылается на основные идеи этой статьи. 6 Интересен, но, видимо, пока остается открытым вопрос о том, насколько это «боевое братство», объединившее Пфистера и Бинсвангера, влияло на развитие их идей. Пионерская в этом отношении статья Roger Frie, “Psychoanalysis, religion, philosophy and the possibility for dialogue: Freud, Binswanger and Pfister,” International Forum of Psychoanalysis 21 (2012), 106–116, показывает Пфистера и Бинсвангера связанными друг с другом не столько напрямую, сколько через их общего старшего друга Фрейда. Пока что каких-либо родственных отношений между психоанализом Пфистера и Dasein-терапией Бинсвангера не выявлено. 7 O. Pfister, “Karl Jaspers als Sigmund Freuds Widersacher,” Psyche 6 (1952), 241–275. Эта стадия полемики Ясперса против психоанализа (начало 1950-х гг.) прослеживается на основании новых архивных данных (включая неопубликованную переписку Пфистера и Ясперса) в: M. Bormuth, Life Conduct in Modern Times: Karl Jaspers and Psychoanalysis. (Philosophy and Medicine, 89). Dordrecht, 2006, pp. 112–125. Негодование Ясперса было на этот раз катализировано рассказами его бывшей студентки Ханны Арендт о ситуации с психоанализом в США; эмигрировавшая в США Арендт начиная с 1949 года регулярно посещала Ясперса в Германии. 8 O. Pfister, Christianity and Fear: A Study in History and in the Psychology and Hygiene of Religion. Tr. by W. H. Johnston. London, 1948. В своем Preface to the English Edition (pp. 9-11), датированном июнем 1946 г., Пфистер называет эту книгу своим «научным завещанием» (p. 11). 9 См., в частности: H. W. Kienast, “The Significance of Oskar Pfister’s In-Depth Pastoral Care,” Journal of Religion and Health 13 (1974), 83–95; Th. Bonhoeffer, “‘Christianity and Fear’ Revisited,” ibid., 239–250; эта статья Томаса Бонхёффера вместе с его же предисловием к переизданию немецкого оригинала книги (см. следующее прим.) особо важна для понимания рецепции Пфистера в позднейшей психологии; собственные взгляды Т. Бонхёффера сформированы под влиянием Хайнца Кохута, в терминологии которого он трактует Бога Пфистера как нарциссический объект. 10 O. Pfister, Das Christentum und die Angst, Olsten, 1975 (с предисловием Т. Бонхёффера, сс. VII–XVIII). Текст этого издания воспроизводит издание 1944 года и не учитывает небольших уточнений, внесенных автором в английский перевод. 11 См. подробную библиографию в этом труде: Eckart Nase, Oskar Pfisters аnalytische Seelsorge. Theorie und Praxis des ersten Pastoralpsychologen, dargestellt an zwei Fallstudien. (Arbeiten zur praktischen Theologie, 3). Berlin – New York, 1993. 12 O. Pfister, Das Eingreifen Calvins in die Hexer- und Hexenprozesse von Peney (1545) nach seiner Bedeutung f?r Geschichte und Gegenwart. Ein kritischer Beitrag zur Charakteristik Calvins und gegenw?rtigen Calvin-Renaissance, Z?rich, 1947. 13 О «злокачественном нарциссизме» см. О. Кернберг, Тяжелые личностные расстройства. Стратегии психотерапии. Пер. с англ. М. И. Завалова под ред. М. Н. Тимофеевой. (Библиотека психологии и психотерапии). М., 2001 (оригинальное изд. 1993); его же, Агрессия при расстройствах личности. Пер. с англ. и науч. редакция А. Ф. Ускова. (Библиотека психологии и психотерапии). М., 2001 (оригинальное изд. 1992). 14 Выражение “Psychoanalytic Civil War” применительно к этому конфликту принадлежит внуку Фрейда Эрнесту (W. Ernest Freud, 1914–2008) – психоаналитику, племяннику Анны Фрейд. Пфистер и Кляйн были шапочно знакомы: по крайней мере, они встречались на психоаналитических конгрессах. Тем не менее никакого взаимного интереса, насколько можно судить по документам, не проявлялось. В Швейцарии школа кляйнианского психоанализа оказалась впервые представленной в 1955 году, когда туда переселилась ставшая ее основательницей Марсель Спира (1910–2006). Недавно обнаруженная переписка Кляйн и Спира (хорошо сохранилась только в части писем Кляйн) не упоминает Пфистера: M. Klein, Lettres ? Marcelle Spira. Еdition critique еtablie par J.-M. Quinodoz. Paris, 2013; англ. пер.: J.-M. Quinodoz, Melanie Klein and Marcelle Spira: Their Correspondence and Context. London – New York, 2015. 15 В настоящей книге Пфистер неоднократно ссылается на Гарнака. Манифестом такого богословия стала книга A. von Harnack, Marcion. Das Evangelium vom fremden Gott. Eine Monographie zur Geschichte der Grundlegung der Katholischen Kirche, Leipzig, 1921 (много переизданий и переводов). После того как такое богословие вошло в резонанс с доктриной немецкого нацизма, оно стало подвергаться «денацифицирующей» цензуре (чаще всего внутренней, то есть обусловленной психологически), но абсолютно непричастный ко всем этим околополитическим процессам Пфистер никакого разлада с совестью не испытывал. 16 Из современной литературы о соотношении раннего христианства и иудаизма можно особо рекомендовать: J. D. G. Dunn, The Partings of the Ways between Christianity and Judaism and their Significance for the Character of Christianity, London, 1991; 2 ed. 2006; The Ways that Never Parted: Jews and Christians in Late Antiquity and the Early Middle Ages, ed. A. H. Becker, A. Yoshiko Reed (Texte und Studien zum antiken Judentum, 95), T?bingen, 2003; D. Boyarin, Border Lines: The Partition of Judaeo-Christianity. (Divinations: Rereading Late Ancient Religion). Philadelphia, 2004; в связи с затронутыми Пфистером темами (в частности компульсиями) представляет особенный интерес: I. W. Oliver, Torah Praxis after 70 CE. Reading Matthew and Luke-Acts as Jewish Texts. (Wissenschaftliche Untersuchungen zum Neuen Testament, II/355). T?bingen, 2013 [ср. мою рец.: Scrinium 12 (2016), 391–394]. 17 Относительно отраженных в евангелиях ритуалов эпохи Второго Храма см., в частности, A. Jaubert, La date de la C?ne. Calendrier biblique et liturgie chrеtienne. (Еtudes bibliques). Paris, 1957 (англ. пер.: The Date of the Last Supper, Staten Island, NY, 1965), а также, с учетом новейших данных, Е. Nodet, “On Jesus’ Last Supper,” Biblica 91 (2010), 348–369. 18 См. подробнее в: В. М. Лурье, Призвание Авраама. Идея монашества и ее воплощение в Египте. СПб., 2000. 19 Тут русский читатель должен возразить, вспомнив хотя бы Достоевского. В отличие от Фрейда, Пфистер почему-то Достоевским не увлекался. Возможно, повлияло отношение к Достоевскому Фрейда, сформулированное публично лишь в его предисловии к немецкому изданию «Братьев Карамазовых» (статья «Достоевский и отцеубийство», 1928), но более-менее известное в ближнем кругу Фрейда не позднее 1920 г. Если статью Фрейда одобрили прежде публикации Джонс и Ференци, то с ней мог согласиться и Пфистер. Фрейд видел в Достоевском человека, страдающего тяжелыми неврозами и перверсиями. Из множества публикаций, посвященных теме «Достоевский и Фрейд», наиболее интересны исследования психоаналитиков: F. Schmidl, “Freud and Dostoevsky,” Journal of the American Psychoanalytic Association 13 (1965), 518–532 (изложение наиболее важных данных); J.-P. C. J. Selten, “Freud and Dostoevsky,” The Psychoanalytic Review 80 (1993), 441–455 (попытка анализа патологических мотивов самого Фрейда, приведших к ошибкам в диагностировании Достоевского). 20 егодня мы бы говорили не только о психологии толпы, но, более специально, о психологии и патопсихологии групп. Основными авторами тут являются Уилфрид Бион (ученик Мелании Кляйн), Серж Московичи (психолог) и Отто Кернберг. См. особ.: W. R. Bion, Experiences in Groups and Other Papers, London, 1961; С. Московичи, Век толп. Исторический трактат по психологии масс. Пер. с фр. Т. П. Емельяновой, М., 1998 (оригинальное изд. 1981); Социальная психология. Под ред. С. Московичи. 7-е изд. Пер. с фр. Т. Смолянской. (Мастера психологии). Спб., 2007 [первое фр. изд. 1984]; О. Кернберг, Конфликт, лидерство, идеология в группах и организациях. Пер. с англ. С. Комарова. М., 2015 (оригинальное изд. 1998). 21 Ж. Лапланш, Жизнь и смерть в психоанализе. Пер. с фр. В. Ю. Быстрова. СПб., 2011 [оригинальное изд. 1970], сс. 365–366. 22 См. особенно Предисловие, которое вошло в неполный русский перевод труда: Максим Исповедник, Вопросоответы к Фалассию. Пер. А. И. Сидорова. Т. 1. М., 1993. 23 Ср.: O. Pfister, “Die P?dagogik der Gegenwart,” Selbstdarstellungen, II, Meiner, Leipzig. 24 O. Pfister, “Das Elend unserer wissenschaftlichen Glaubenslehre,” Schweizerische theologische Zeitschrift, XXII (1905), 4. 25 Ср.: O. Pfister, Analytische Seelsorge, 1927, S. 20–25. 26 Сравните мою статью: “Die Religionspsychologie am Scheidewege,” Religiosit?t und Hysterie, 1928, S. 111. 27 R. Otto, Das Heilige, 1922. 28 Я служил пастором сорок два года, и гораздо чаще был душепопечителем здоровых, а не больных, и потому могу предвидеть: мне возразят, сказав, будто я воспринимаю религию с патологической точки зрения или некритично переношу понятия и ассоциации из психопатологии на здоровую набожность. 29 Van der Leeuw,“Furcht,” R. G. G., II, S. 839. 30 O. Pfister, “Die religionshygienische Aufgabe des Seelsorgers,” Praxis der seelischen Hygiene, 1943. 31 O. Pfister, Psychoanalyse und Weltanschauung, S. 77–81. 32 O. Pfister, “Schockdenken und Schockphantasien bei h?chster Lebensgefahr,” Internationale Zeitschrift f?r Psychoanalyse, XVII (1931). 33 K. Landauer, “Die Gem?tsbewegungen oder Affekte,” Psychoanalytische Volksbuch, S. 150. 34 O. Pfister, Die psychoanalytische Methode, 1913, S. 70. 35 Freud, Vorlesungen zur Einf?hrung in die Psychoanalyse. Gesammelte Schriften (далее GS), VII, 1924, S. 410. 36 O. Liebeck, Das Unbekannte und die Angst. Verlag Felix Meiner, Leipzig, 1928, S. 67. 37 Книга Либека содержит немало ценного, однако то, что он говорит о теории страха Фрейда, всегда пугающе поверхностно. Он совершенно игнорирует и реальный страх, и страх, рожденный чувством вины (см. следующий раздел). 38 W. Stekel, Nerv?se Angstzust?nde und ihre Behandlung, 1908, S. 2. 39 Ср.: O. Pfister, “Die verschiedenartige Psychogenit?t der Kriegsneurosen,” Internationale Zeitschrift f?r ?rztliche Psychoanalyse, V (1919), S. 289. 40 Edward Glover, “The psychology of fear and courage,” Allen Lane Penguin books, New York, 1941, p. 21. 41 Pfister, Die Liebe des Kindes und ihre Fehlentwicklungen, 1922, Bern, S. 44. 42 Цитаты приведены по изданию: Кьеркегор С. Понятие страха. / Пер. и комм. Н. В. Исаевой, С. А. Исаева. – Кьеркегор С. Страх и трепет. М.: Республика, 1993. С. 115–248. 43 F. Buri, “Angst und Religion,” Schweizerische theologische Rundschau, IX (1939), S. 13. 44 H. Hoeffding, Soeren Kierkegaard als Philosoph, 1902, S. 34. 45 Buri, loc. cit., S. 13. 46 Heidegger, Sein und Zeit, 1941, S. 186; ср.: S. 141. 47 Buri, loc. cit., S. 14. 48 Freud, GS., I, S. 306–333. 49 Freud, Vorlesungen zur Einf?hrung in die Psychoanalyse, GS., VII, S. 420. 50 Freud, “Hemmung, Symptom, Angst,” GS., XI, S. 21–115. Фрейд написал мне, сообщая о книге 3 января 1926 года: «Было бы дерзостью верить, что мне на этот раз удалось окончательно решить проблему связи между страхом и неврозом». 51 H. Ebbinghaus, Grundz?ge der Psychologie, E. D?rr, 1911, I, S. 593.; ср.: Witasek, Grundlagen der Psychologie, S. 335, 347. 52 O. Pfister, “Die prim?ren Gef?hle als Bedinungen der h?chsten Geistesfunktionen.” Imago, VIII (1922), S. 46. 53 O. Pfister, Die psychoanalytische Methode, S. 63; Die Liebe des Kindes und ihre Fehlentwicklungen, 1922, S. 12–15; “Plato: A Fore-Runner of Psycho-Analysis,” The International Journal of Psycho-Analysis, III (1922), S. 169–174. Freud, ?ber “wilde” Psychoanalyse, GS., VI, S. 39 et al. 54 Ernst Jahn, Alfred Adler, Religion und Individualpsychologie, S. 86. 55 O. Pfister, “Religionshygiene,” Praxis der seelischen Hygiene, ed. H. Meng, Basel, 1943, S. 131. 56 R. Brun, Allgemeine Neurosenlehre, 1942, S. 112. 57 Freud, ?ber die Berechtigung, von der Neurasthenie einen bestimmten Symptomkomplex als “Angstneurose” abzutrennen, GS., I, S. 306–333, 343–362. 58 R. Brun, Allgemeine Neurosenlehre, 1942, S. 100. 59 K. Horney “New ways in Psycho-Analysis,” Zentralblatt f?r Psychotherapie, XIII (1941), S. 61. 60 O. Pfister, Die psychoanalytische Methode, S. 69. 61 Ibid., S. 81. 62 Brun, Allgemeine Neurosenlehre, S. 104. 63 Rhaban Liertz, Wanderungen durch das gesunde und kranke Seelenleben bei Kindern und Erwachsenen, 1925. (Включая статью “Skrupulosit?t eine Angstneurose”). 64 Rhaban Liertz, ?ber das Schuldgef?hl, Habelschwerdt, 1924. 65 Rhaban Liertz, ?ber das Schuldgefuhl, S. 47. 66 Th. Bovet, “Der Krieg und unsere geistige Gesundheit,” Neue Schweizer Rundschau, 1944, S. 119. 67 Ср.: O. Pfister “Schockdenken und Schockphantasien bei h?chster Lebensgefahr,” Internationale Zeitschrift f?r Psychoanalyse, XVII (1931). 68 O. Pfister, Die psychoanalytische Methode, S. 47. 69 O. Pfister, Die Psychoanalyse im Dienste der Erziehung, S. 40–43. 70 Ср.: O. Pfister, “Ein Experiment ?ber hypnotische und posthypnotische Symbole,” Zum Kampf um die Psychoanalyse, S. 76. 71 O. Pfister, Zur Psychologie des philosophischen Denkens, Bern, 1923. 72 O. Pfister, Die Behandlung schwer erziehbarer und abnormer Kinder, Bern, 1921, S. 67.
КУПИТЬ И СКАЧАТЬ ЗА: 449.00 руб.