Сетевая библиотекаСетевая библиотека
Долины Авалона. Книга Первая. Светлый Образ Анна Евгеньевна Кремпа Некогда лекарство от множества болезней в один миг превратилось в смертельный наркотик, погубив сотни тысяч людей. Его создатель – безумный гений Орион Лурецкий – прячется в подземной лаборатории, полностью оторванный от жизни общества. Даже 15 лет спустя мир потрясён этой трагедией. Йован Кугуар, обычный подросток из того же городка, начинает терять память. Он видит призрак Ориона, угрожающий украсть его жизнь и заточить навсегда на долинах Авалона. Анна Кремпа Долины Авалона. Книга Первая. Светлый Образ “Мне снился сон… Уже который раз он навещал моё сознание своей обманчивой и властной красотой. И не было ничего прекраснее и лучше его безвременного постоянства, даже если я не знал до конца, что он мне сообщает” Глава Первая: Знамения Это был очень яркий образ. Слишком яркий для обычного человека. Обыкновенно их души тусклы – мало кто горазд выделяться средь остальных блеском и лучами самого настоящего света. Они не замечают этого, не замечают даже после смерти, кем же они были и какие после себя оставляли краски. Я видел цветущих стариков, переполненных мудростью и честолюбием. Я видел молодых мертвецов, сливающих свою злобу друг на друге массивным, мрачным грузом. Ругающихся пар, ругающихся матерей и отцов перед глазами чистых, светлых, но ещё несмышленых детей. И мне никого не было жалко. Все фигуры вокруг, в каждом доме, на каждой улице, куда не посмотрю я – всё собиралось в гул и шуршало внутри меня так, что даже пёрышки призрачных волос вздымались вверх, как уши у напуганного кота вздымаются от громкого звука. Именно это заставляет мелкого хищника навострить своё чутьё и защитить самого себя. Мне нечего было защищать. Некого. Я был недосягаем для поля зрения снующих тут и всюду комков чистой энергии. Но образ замечал меня и приходилось прятаться. Это был мальчишка лет шестнадцати, не больше. Заметить его не составляло особого труда. Точней… он сам заметил меня. И не только благодаря его любопытному нутру мы столкнулись в этот час. В нашем клане не выбирают людей наугад. Точнее то, что представляют они в физическом виде. Сейчас по миру таких как я почти и не осталось: на Земле душа калечится. На Земле больно находиться в состоянии фантома. Это может быть не совсем понятно: как же без физического тела ощущается боль? Но, прежде чем узнавать, лучше просто поверить, что она нещадящая. Быть может, иные замечали за собой странное чувство падения, лёжа в собственной кровати, притом, присутствуя в своём физическом теле. Если это чувство усилить и продлить на дни, а то и на недели – человек скорей сойдёт с ума, не различая, идёт он, или уже давно в самом чреве планеты. Дышит он или отпустил дух. Я уже и не помню, кем был раньше, но я точно знаю, что если не получу тело в ближайшие минуты, меня отбросит прочь от мира живого в мир мёртвых. Мне уже тогда хотелось испортить этого кудрявого парнишку. Чистые, нисколько не высокомерные черты лица, но, как ни странно, при виде таких ярко-огненных волос у кого угодно, кто обратит внимание, по первому разу сведёт нижнюю губу. Но это не означает, что я не в восхищении. Внешность тут далеко не причём, так как, наслаждаясь рождением новой звезды, я предпочитаю наслаждаться самим фактом возобновления и раскрытия духа перед великим событием, нежели пожинать низкие и постные плоды зрительного контакта. Зачем мне наслаждаться картинкой игры света и теней, когда я могу заглядывать в историю любой жизни, что возникнет вокруг этого чуда? В космосе нет невозможного. При жизни, я понимал, что законы его изучены не до конца, отчего в физическом теле посмотреть и соприкоснуться с вечными гигантами даже нашей солнечной системы фантастически нереально. Что уж говорить за далёкие звёзды, окутанные вечной тайной бытия? Я не стараюсь быть слишком серьёзным со всем этим, не дай свет познать любому смертному, что такое скрывается за гранью существования вселенной и их обитателей. Сказано слишком громко, я знаю, как и не могу отрицать, что через тёмную материю мною так просто читаются знаки судьбы. И будущее. Всегда светлое, прекрасное будущее. И доказательством тому, несомненно, служит великая радость познания. Не стоит заходить слишком далеко, ведь тайны – они везде. Вокруг нас, наших близких. И сама душа есть тайна. Но всё оно не о том. Именно его душа всё больше и больше заставляла меня возвращаться к своим самым ярким воспоминаниям, при коих я был так близок с природой. С тех пор я поклялся себе не оплакивать ни чью смерть, ни чьё падение – жизнь мимолётна, но это не означает, что она не ценна и там, дальше, нет ничего более. Пролетая мимо, я мог плохо слышать разговор мальчишки, но терять было нечего. Мне может дико не поздоровиться. Я не хочу возвращаться туда, откуда прибыл. Единственный мой выход – это вселиться, по возможности выгоняя его душу. Образ должен познать мир такой, какой его видят высшие существа. Хотя… это лишь моя личная отговорка. Мне просто нужно украсть его жизнь. [Повествование Йована] Снега было ещё не так мало, чтобы назвать это весной, но она постепенно начинала подкрадываться и в наши края. Мы стояли с Майком, моим лучшим другом, перед гигантским пожарищем, что я только что разжёг при помощи одной маленькой спички и каких-то ненужных бумаг. Всё горело, не задевая деревьев. Горел этот маленький розовый дом посередине леса. Я радостно улыбался, пританцовывая, Майкл хлопал меня по плечу и кивал, одобряя мой настрой. Горел этот ужасный дом, принёсший нам столько проблем. Майк подал мне баскетбольный мячик, слегка поигравшись с ним перед его кончиной. Я рассмеялся, смотря на то, на что мы потратили так много сил и кинул его, разбив окно дома. Мы надеялись, что он как можно быстрее сгорит. – Что, Кугуар, доволен теперь? Когда это всё истлело наконец-то? – Майк, почему огонь такой прекрасный, когда уничтожает что-то?.. Я же не говорю сейчас как зануда, нет?.. – Ты говоришь полную ерунду. Обычный огонь. Вот то, что ты его разжёг – вот это суперкруто. Мне так надоел этот долбанный баскетбол, ты бы знал! – Ну, раз мяч мы уже испортили, считай, что я понял тебя, ха-ха! Наши переговоры прервал Бенжамин – папа Майка. Он вышел на задний двор и скрестил руки в недовольстве. Мужчина этот был всегда в очках, официально одет и вечно спешил на работу. Так же, как и у Майка, у Бена были золотого оттенка волосы, только вот глаза его карие и всегда серьёзные. Майк, как видел отца, всегда расстраивался и прекращал со мной играть. Никакой дом мы ведь не жгли, а просто стояли и дурачились с костром на заднем дворе, уничтожая мой личный дневник. Сейчас отец Майка собирался на работу и наши небезопасные игры ему не сильно нравились. Почесав свои густые усы, мужчина обратился к нам: – Вы бы не могли потушить костёр и зайти в дом поиграть?.. Я, конечно, рад, что вам тут весело, как первобытным людям, что только огонь добывать научились, но… Это не безопасно. Давайте домой и больше на задний двор ни шагу, пока нас с Сарой нет! Майк со злости пнул снег рядом с собой, запачкав свой ботинок и оторвав кусочки земли нестись к ступенькам веранды, прочь от себя: – Мы уже не маленькие! И что значит, “ни шагу”?.. Где хочу, там и играю, есть ли тебе дело? – Да, есть, Майкл. Вы сейчас же заходите и пьёте с мамой горячий чай. Нечего в такой мороз на улице торчать. Я посмотрел на свои руки в перчатках без пальцев и вдруг из моего носа упала капелька – красная и горячая… В носу стало щекотно, и я засмеялся. Но Майк почему-то обернулся, воскликнув с разочарованием: – Что?.. Опять?! Но он же обещал, что этого больше не будет! – Ты о чём?.. – Спросил я и вдруг понял, что мне очень сильно поплохело. Верней, я ощутил, как ноги становятся ватными и роняют меня на твёрдую землю. Всё, что я мог помнить, были лишь руки, не успевшие меня поймать – руки лучшего друга… И голос. Он называл меня “рыжим пером”. Я не понимал тогда, что это у меня не в первый раз. Но с того самого раза я перестал терять свою сокровенную память. Мне было важно узнать, зачем мы сжигали дневник. Зачем же мы… делали это?.. Лишь бы не забыть спросить всё у Майка. Очнулся я на его плече. Солнышко мягко озарило моё лицо и повелело открыть глаза, ловя в нежных лучах капельки пылинок, витавших в машине, что вёл сейчас мой папа, а мама рядом смеялась и обсуждала нашу прошлую поездку к Миднайтам. Приподнявшись, я в ужасе понимаю, что никак не мог оказаться тут просто так. Майк меня пугает своими словами, отчего я моментально выпрямляюсь. – Что, выспался, негодяй? – бурчит он. – Ах?.. И долго я спал?.. – Почти всю дорогу. С ума сойти, так скучно с тобой мы ещё не ехали! – Погоди, я… кое-что проверю. Кивики? – вызываю голограмму-помощника перед собой. – Кивики, убери голограмму, перейдём на голосовой поиск. “Слушаюсь. Что вас интересует, Йован?”, – проносится из устройства мини наушника мягким тоном. – Когда я в последний раз включал тебя?.. “Вы включали поиск два дня назад”, – это был именно тот ответ, в котором я нуждался. Пусть никто не удивился моему вопросу, но для себя я знал точно: эти два дня после того обморока я совершенно не помнил, так как не присутствовал в своём теле… Но, к счастью, поездка обещала быть интересной, поэтому я решил забыть про это маленькое недоразумение и просто насладиться ей. Не все же выходные мне мучить себя догадками? Тем более… со мной это не впервые. Возможно, что меня после таких признаний вообще по врачам затаскают – так чего бы и не расслабиться, может само собой всё пройдёт?.. Никто не был против прогулки на фуникулёре, той же канатной дороге, только с закрытым вагончиком для большего удобства и, естественно, для такого сборища, как две семейки с вечно неспокойными ребятами. Во мне было безумно много энергии, которую я даже и не скапливал, а просто открыл в себе по прибытии на эту горнолыжную базу. На сам фуникулёр мы ещё попасть не успели, но уже туда выдвигались. Шин, моя младшая сестрёнка, каталась здесь с самого детства. До её рождения, мой дядя Аарон занимался тут лыжами, а моя тётя Мириам (его будущая жена), как раз была его тренером. Они полюбили друг друга, создав семью. И вот до сих пор они живут в этих горах, выкупив во владение всё это место. Дядя промышляет кузнечным делом: холодное оружие, железные ограждения и прочие изваяния Аарона являются воистину тонкой работой, проделанной со вкусом и толком. Вспоминая про его кузницу, в далёком детстве я ещё не понимал всей опасности находиться там. Приезжая в гости к Миднайтам, все мои вылазки туда почему-то не поощрялись родителями, но славный дядя Аарон лишь смеялся над их переживаниями, хлопая покатые плечи моего отца своей увесистой, большой ладонью. Они знали, что такие игры могут добром не кончиться. Но попробуй докажи это дошкольнику, любящему блестящие предметы с азартом самой настоящей сороки. Я тогда сам не знал, что делаю и зачем. Вывел маленькую Шинни под ночь из дома, мы тайком пробрались в кузницу, стащив ключи от потайного ящичка с уже готовыми изделиями – воспоминания так и роились сейчас в голове от пролетающих мимо пейзажей – а у младшей открыть увесистый замок так и не получилось, а то конечно, куда там, когда тебе и семи лет ещё нет. И потому я перенял это дело на себя. Иногда думаю, да даже радуюсь, что оно всё так и получилось. Открыть замок-то я смог, но руки мои полноценно целыми оттого не остались. Попытавшись снять понравившийся брелок с нижней полки, что висел на крючке, я растряс весь шкаф и пару ножей и клинков едва не приземлились мне сверху на голову, успев оставить, где короткие, а где не совсем, багровые следы на руках. Не глубокие, но я испугался как свинюшка, завизжав с той же интонацией и высотой голоса, заставив сестру поначалу закрыть уши, и только уже потом застыть от нашего совместного испуга. – Йови, ты не плач, братик, нам же влетит сейчас, все сбегутся и тебе не видать больше дядюшкиного дома. Тебя больше не привезут к нам погостить, Йован, – она говорила с трудом, так как вид был не самый спокойный для ребятишек наших лет. Я тогда сжал зубы, почувствовав солёный привкус в горле, да зажмурился, не захотев смотреть на полосы и ссадины на выпяченных до сих пор вверх руках. Потому редкие капельки свежей крови закатывались мне за воротник. Как такое вообще могут не заметить мама с папой? Как Аарон не заметит красные разводы на паре-тройке своих изделий? Да как вообще я один с этим справлюсь, никому не сказав? Вопрос за вопросом всплывал в моей голове, но я не отваживался спорить с сестрой, мне не было понятно до конца, что родители ругать не станут, а лишь помогут. За любопытство меня чуть, в прямом смысле, носа не лишили, наказания такого было явно достаточно. Да и беды обычно сближают, если же, конечно, нет виновника среди близких людей. – Ты можешь найти что-нибудь, чтобы смыть это всё со своих рук, снегом не получится, как думаешь? Может сбегаем в лес? Там много снега, там уже горный пояс идёт. Сбегаем? – Шинни! Мне жутко больно, ты видишь, мы соврали, и я поранился… Давай пойдём всё рассказывать?.. А… А если мне руку отрежут?! – Не будь таким трусишкой, разве тебе отрезают по руке с каждым порезом? – я тогда подумал даже, что живу последний день, я никогда ещё не видел столько ран на своём теле, меня до сих пор пугает блеск тех прекрасных лезвий, острозаточенных, режущих бумагу при одном лишь прикосновении. Шин всегда плохо понимала чужую боль, она в том возрасте ещё беспокоилась только о том, что скажут, что подумают и что будет. А для меня было важно, что происходит именно сейчас. И тогда для меня “сейчас”, как слово, было синонимом того страха, что я испытывал. Соглашаюсь с сестрой, а она бросает ключи у потайного ящичка в стене, прямо на пол, да выбегает со мной к сугробам. Помню, как с облегчением засунул сразу две руки в снег, как вдохнул кристально чистый горный воздух в свои натруженные всхлипами и криком лёгкие, как сестричка присела рядом и приобняла меня со спины, повторяя, какой же я неуклюжий малец. Она молчала, покуда я не вытащил руки и не отскочил с повторным ужасом, да так, что Шин повалилась назад и угодила по скользкой дорожке в сугроб напротив, откуда торчали теперь её руки в розовых полосатых перчатках, да увесистые рельефные башмачки на миниатюрных каблуках. Вот уж не ожидал я именно в такой момент тогда, именно там увидеть это существо. На меня набросился кугуар. Небольшой ещё, но очень шаловливый. Обыкновенная рыжеватая пума, иными словами. Мне нравилось, что именно с названия этой большой кошки, происходила фамилия нашего рода. Этот кугуар почуял мою кровь. Я смотрел из-под существа на то, как оно схватило в зубы моё левое запястье. Приходилось дышать медленно, не производя за всё это время ни единого звука, способного испугать животное. Большие, величественные голубые глаза вцепились в мои, которые точно также сливались с этим цветом. Передо мной, как говорил внутренний голос, было моё духовное, тотемное животное. Я это понял уже будучи совсем маленьким, ещё не столкнувшись нос к носу с этим хищником, а просто разглядывая картинки и слушая папины истории о том, как же связана наша фамилия с этим всем. Кугуар ослабил хватку, когда прочёл во мне, что я нашёл эти страшные глаза дуновением чего-то родного. Он медленно моргнул, и то было последним, что я тогда увидел. Мне не хватило дыхания – со страха я погрузился в беспамятство и медленно отключился от реальности. Гордая кошка аккуратно отпустила мою руку, придав её, изувеченную, к заснеженной земле, да опустила свой нос в мою грудь, соприкасаясь так, словно свершала какой-то ритуал. Я это лишь чувствовал. Так же, как и то, что пума скрылась прочь, убегая по заснеженным сугробам куда-то под самые низовья гор. Это был первый раз, когда я не смог объяснить самому себе весь порядок происходящего, и почему животное, настолько редкое в наших краях, возникло именно тут и сейчас, не причинив мне вред. Оно будто увидело во мне что-то своё, достойное тайного посвящения. Я так и не успел узнать значение всей этой связи, но в душе с тех пор что-то трепетало подсознательным любопытством. На том и закончилась наша поездка к семье Миднайт в тот далёкий год. Родители поверили, что какое-то дикое животное пробралось с нами в кузницу и разгромило всё, навредив мне. Да, мы соврали, но никто бы не поверил, что тут была пума, так или иначе. Раны мне залатали в ближайшем медпункте, тут медиков было достаточно – лыжная база в горах место до жути опасное. Сестре, конечно, то был большой урок, да и мне был урок: с тех пор я всегда рассказывал всё важное, чтобы ни произошло. Приятно оно было или нет, были ли оттого последствия или же… нет. Пусть это сложно, но многие советы (особенно родителей) сделали из меня того, кем я являюсь сейчас, подбираясь потихоньку к возрасту своего совершеннолетия. Мне предстоит узнать ещё много о том, что это за духовный проводник такой посетил меня в самом детстве, и что же пообещал своим посвящением, чего бы это на самом деле не значило. Но сейчас, закрепляя перчатки липучкой в тех самых местах кисти, где до сих пор остались некоторые шрамы, я всё больше думаю, как мне повезло бродить по таким местам с близкими. Будучи живым и более осмысленным благодаря своим прошлым выходкам. Мои друг и сестра уже заждались да подзывали меня как только могли, весело смеясь: чего я с такой большой осторожностью управлялся походно-лыжным оборудованием? Это были лыжи и палки от них. Быстро бегать я-то умею, но никто мне тут не простит порчу спортивного инвентаря, данного лишь на прокат. Холодный воздух всё ласкал мои горячие лёгкие, придавая большей уверенности осторожным движениям, а сам я в мыслях уже давно спешил на фуникулёр. *** – Ну что, ребята, у кого из вас хранились пропускные карточки на фуникулёр? Шин, Йован?.. – Интересовался мой отец, глядя на нас с небольшим осуждением, будто заранее предполагал, что по прибытию никто из нас и не додумался приобрести эти самые карты. Но он ошибался. В призвании Айдана Кугуара, как всегда, остаётся быть дотошным, но рассудительным. Не могло и дня пройти, чтобы папа не обратил своё внимание даже на то, как завязаны у меня шнурки! Даже это. Есть такой тип родителей, которые стараются дать ребёнку всё, чего были лишены сами в детстве. Но этот инженер-проектировщик ни в чём никогда не нуждался. Мои дедушка с бабушкой почти не интересовались его жизнью, ведь зачем уделять много времени детям, когда их можно оставить на кухарок, дворецкого и прочих слуг, посвящая почти всё свободное время работе и попечительству о себе любимых? Папе не нравилось заводить эту тему, но он никогда не оставлял своих почтительных родителей без приглашения на те или иные празднества. Он всё ещё заботился о них, а о безразличии не могло быть и речи. Но вопрос: заботились ли когда-нибудь они о своих детях? Уж что говорить об этом, если в моих предположениях то, что наша семья собирается отказываться от наследства! В любом случае, я не считал бабушку с дедушкой настолько эгоистичными людьми. Они вполне себе могли лишь приукрашивать свои будни, расписывая перед ребёнком всё в таких красках, чтобы он не думал, что прибыльный труд – это плохо. Просто… почему тогда Аарон не обозлился? Я сомневался, что дело тут было во внимании, как бы красочно свои переживания отец не описывал. Каждый раз, слушая от него наставления, каждый раз я вспоминал эти его чистосердечные истории про них – Лауру и Кливленда Миднайт, и выводы сами напрашивались затеряться в голове. Ведь папа не зря тратил так много времени на моё воспитание. Признаться, я всегда думал, что дядя Аарон был моему отцу необходимой опорой, как хороший друг и просто брат, но было что-то странное и различное между ними, чего мне они ещё не успели поведать. Я не мог определить, было то дружбой или враждой, но разочарования даже в простых их обращениях друг другу в повседневности хватало с горкой. Кто-то кого-то предал? Или оно дело в характерах? Думаю, такие подробности ещё только предстоит узнать. – Дядя Айдан, не переживай! Я позаботилась о карточках на нас всех! Моей семье такие мелочи даются забесплатно! – улыбалась весело Шин, поправляя шапку на своих непослушных рыжих кудряшках. – И то верно, хах. Ну, хорошо. Тогда, Йован, ты спасён. Но если ещё раз перестанешь думать своей головой, а будешь витать как обычно в облаках, может случиться что-то и посерьёзней забытых карточек! – Ок, пап. Буду иметь в виду. Шин хихикнула и для подкола подтолкнула меня плечом. Майк замял шею, он редко общался со своими родителями из-за их работы, поэтому смотреть, как меня отчитывают, ему всегда было неловко. В этом он похож на Айдана: тоже по жизни обижен на маму и папу, однако, есть за что. Бывало, Майка совсем маленьким оставляли одного дома. Если бы он не научился так рано пользоваться телефоном, чтобы вызывать дедушку Остина на подмогу – сидел бы дома голодный или давно бы потерялся на одной из своих беспечных прогулок далеко от дома и дворов в моей округе. Вообще, учитывая то, что Мириам – единственный лыжный тренер в этих местах, то карточки это не проблема. Об этом и приключениях этой семейки всегда было посвящено много историй, рассказанных в тихие семейные вечера, проведённые, как по обыкновению, за вкусным ужином и отличной порцией новых фильмов. Последнее всегда обеспечивала женская половинка нашей семьи, верней моя мама Нелли. Она работает в администрации местного супермаркета, оттого все фильмофлэшки в прокат или же покупные, попадались ей в первую очередь в процессе сортировки товара, позволяя отыскать очень редкие экземпляры. Не нравиться такие фильмы не могли. То, что было ещё старее, она называла классикой, но для меня далёкие восьмидесятые являлись уже, по сути, какой-то древней цивилизацией с отстающими технологиями. Сказано броско, но иначе размышлять не получалось. Родители вот всегда мечтали иметь двух собственных детишек. Мне самому симпатизировала эта мысль, ведь всё ещё оставалась проблема от этой бдительности за моими поступками. Многое изменилось, мне становится понятным, что после родов у мамы могли возникнуть какие-то осложнения, отчего уже шестнадцать лет они довольствуются возможностью воспитывать лишь одного меня. Прекрасно понимаю это, но ведь заметно, что отец не желает бросать свои “труды долгих лет”. Это дикость, но я надеюсь, что их мечта не станет поздней для осуществления. На то у меня есть свои причины. Например, этот взгляд папы сейчас, впивающийся в мою душу, обвиняя почём зря. Женщины в нашем коллективе находили компромисс всегда. И только потому, видать, папа больше молчаливо размышляет, обдумывая, что же не так с моим характером. Кого ему надо из меня вылепить? Прислугу?.. Шин начала допрашивать моего друга об этих дурацких карточках: – Ну же, Майк, они точно были у тебя, я прекрасно помню, как отдавала их тебе на хранение! – Ага. А может ты мне и портальную пушку отдавала? Я что, на склад похож что ли?! Один другого не легче… Майк, да. Этот самый парень – мой лучший друг. Кто-то, даже заменивший мне несуществующего никогда родного брата, но иногда из-за такого “брата” у меня, бывает, случаются неприятности. Сколько пришлось прикрывать его, сколько раз он заступался за меня – это уже совсем другая история. Что, впрочем, постоянно всплывает в воспоминаниях, но не нуждается в ностальгии – это так и по сей день. Вообще, по внешнему виду он не был из тех, кому можно так легко доверять. Хитрец ещё тот, конечно, хоть об этом знаю лишь я один. Как говорилось: не хитёр тот, о ком все говорят, что он таков есть. Майк и сейчас мог бы придумать чего в своё оправдание, но я решил помочь, наконец отстав от этого порицания со стороны своего папы: – Мы забыли их, когда оставляли чемоданы в комнате для гостей. Я это точно знаю! Придётся вернуться в дом к Шинни. Есть там кто-нибудь или у кого завалялись ключи в кармане? – Не говори глупостей, сбегаете все вместе. Мы с папой пока посидим тут, посторожим лыжи и.. и всё такое, – ну, а вот это и есть дух моей родни. Сначала, как всегда, нападут, а уж после отшучиваются, строя глазки друг другу. Ох, оригинальные, нет слов. За их возраст, пожалуй, промолчу. Что ж, отвязавшись от шумных подростков, они и вправду присели на скамью у красочного обрыва с видом на заснеженный горный пояс. Обернувшись и только обрадовавшись этой лёгкости без походного снаряжения, я убедился ещё раз, насколько иногда высоко искусство самой природы. И сразу все эти мысли о родственниках, сразу все эти тяжбы на душе – куда оно только уходит при виде такого? Друзья шли молча, я только мог предполагать, видят ли они, слышат ли, что вокруг. Очаровывающая своей сказкой природа. Нетронутый снег хрустит с каждым поступом, успокаивая всё внутри гармоничным звучанием. Чистый воздух, яркие, щадящие блики солнца. Глубокие потаённые звуки из, окруживших это место, хвойных лесов. Я сходил с ума даже выдыхать пар из лёгких, не то, что просто быть в этих местах! Небо было усыпано редкими, лёгкими облачками. Синее, переходящее к горизонту в тона чуть светлей, которые ни коим образом не сливались с великолепием светло-серых гор. Честно, был готов поклясться, что чистейшее поблёскивание снега с их покатых склонов, я мог видеть и отсюда, находясь так далеко. Душа будто поселялась во всём этом прекрасии. Черта зелени начиналась как-то совсем плавно. Внутри сразу же наметился вопрос и одно чёткое решение, когда мы уже подошли к самому дому семейки Миднайт: – Шин, я тут понял, что на тех лугах под горами с тобой мы ещё не бывали. Туда можно как-то добраться, не пересекая лес? – Эм… Так, посмотрим… Ну, только если по фуникулёру вверх и через шахты. Есть там всего одна, но довольно большая. Она стоит без дела, теперь тут не разрешают работать. Опасности почти никакой нет, такие переходы перекрыли уже давно, да и камнями там многое завалено. Но мы можем сбежать туда от родни все втроём на какое-то время, – Шинни проверяла карманы своей цветастой куртки, да раздобыла нужный ключик из внутреннего потайного. Проделав парочку поворотов влево, всё уже было открыто. – Проходите! Надеюсь, не задержимся. Так хочется покататься! Только сестра отошла от нас, убежав искать карточки, как Майк хитро усмехнулся, подойдя ко мне и прошептав: – Хочешь, я покатаю твою сестру? – Сдурел?! К Шин не лезть! Знаю я тебя. – Это шутка была. – Отнекивается он, но добавляет. – Она не в моём вкусе. Хорошенько замахнувшись, я пытаюсь дать другу оплеуху, но он ускользает, со смехом плюхаясь на диван. Я делаю тоже самое, ведь приветливая тишина и теплота дома тут же уютными красками оказываются на розовых щеках. Атмосфера деревянной хижины – что может быть лучше в этих промёрзлых местах? Камин был из камня, а решётка его просто очаровывала своей ковкой. Сразу было видно руку мастера, старающегося над крохотными пучками нежных, но прочных роз, что усыпали собой всю решётку, собираясь по длине инициалом буквы “M”. До меня доходит прекрасно, почему мы не величаем себя прославленной фамилией Миднайтов. Но, слушая множественные рассказы отца, я до сих пор задавался вопросом: откуда же она взялась? И зачем покрывать такое тайной? Не меня же он страшится напугать чем-то или… Да, камин. Прекрасный камин Аарона в его семейной хижине. – А тут неплохо. – Улыбается Майк, прикрывая глаза. – Тебе лишь бы на диване торчать, балда. – Сказал я, всё думая, что бы такое сделать, чтобы прогнать эту внезапную тоску с сердца от воспоминаний. Моя кислая мина заглядывалась сейчас на чёрные, обугленные поленья за завитками решётки. Голова как-то сама неохотно вдалась в плечи, рассматривая фотографии, расположившиеся на стеклянном столике перед моим носом, с печалью находя этих двух братцев на одной из них. Мда, лицо там у Айдана было скривлено не хуже моего сейчас. Лучше мне стало сразу, когда мы услышали пронзительный крик, доносящийся из гостевой. Соскочив с места, я чуть не стукнулся с Майком лбами, оказавшись с ним в одну секунду на пороге этой комнаты. Внутри я заприметил только то, в какой же испуганной позе находилась моя сестра: – Клянусь, тут птица была! Страшная такая: вся лохматая, болотистого цвета… Она ударила меня своим хвостом по лицу. Я сначала подумала, что у неё не перья там, а реальная змеюка! – Шинни попятилась назад, растерянно и со страхом глотая воздух своими скованными лёгкими. Я подхватил её сзади, чтобы ещё не вздумала тут сознание из-за птички терять. – Это было ужасно… – А карточки-то нашлись? – Майк как-то даже и не отреагировал, его, конечно, напугал этот крик, но волнения перешли в какие-то насмешки над ситуацией. Я бы тоже посмеялся, если бы не знал, что моя сестра никогда не выкидывает подобное просто так. – Да и вообще, ты описываешь это существо, словно это попугай или какая другая тропическая птаха. Не думаю, что на наших мёрзлых землях водятся такие чудеса. Тут разводить их некому, туристы одни. Всё это звучало верно, я знал, что такое выходило за грань возможного. Но сердце Шин билось часто, а испуг был самый реальный – я поверил ей. И мы договорились держаться вместе на протяжении этого дня. Если это повторится, мы поймём, что это за создание такое пернатое, открывающее окна, по сути дела, запертые. *** Ехать внутри этого, поначалу качавшегося, вагончика на канатной дороге было даже немного некомфортно. Впереди – мои мама с папой, как-то и не обращающие своё внимание на природу, а всё больше на разговор меж собой. Ну, а я вот упёрся плечами о сидящих по две стороны от меня друзей, да не мог наслаждаться полноценно видом из самого окна. Самое то было бы подняться и почувствовать стопами через лёгкие, но тёплые кроссовки, каково же это – подниматься на высоту около двух тысяч метров. Стенки вагончика были прозрачные от потолка до пола, последний, в свою очередь, дарил некое спокойствие своим металлическим дном, явно очень прочным. Но даже в таких условиях поездки, мне всё равно удалось прочувствовать то величие, что открывалось передо мной всё большими красками, пока фуникулёр нёс нас выше и, замечу, в той быстроте, которую поистине можно было назвать золотой серединой. Так, что можно ощутить себя благородной птицей, горделиво кружащей над божественной землёй, дикой на все восемьдесят процентов. Дорога проходила над густым лесом, а самый конец был расположен на более-менее высокой точке, где ещё можно спускаться пешком к постройкам курорта, но также и скатываться на лыжах, подобрав себе нужную дорогу. Не хотел огорчать ребят, но у меня совсем пропал настрой. Вспоминая про птицу, испарившуюся подобно призраку, я вспоминал ту пуму из детства. Что примечательно в моём случае: сестра не видела ничего. И даже не распознала следов животного на снегу. То есть могло быть так, что отшатнулся я из-за привиденного, почём зря окунув сестричку в сугроб с головой?.. Так что теперь, вместо любых отвлечённых, приятных мыслей, я стал размышлять, что будет с моими буднями по прибытию. Заканчивая выпускной класс, я слишком рано решил расслабляться и забывать, что впереди ещё два месяца до его окончания. Шли весенние каникулы, март месяц. А я всё ещё не представил свой проект на предпоказ перед последним экзаменом. Мне нравилась направленность компьютерной техники, программирования. Не являюсь большим профессионалом, однако, любитель из меня, конечно, ничего. Майк помогал со всем, особенно с прорисовкой персонажа нашей скромной разработки. Мы занимались совершенствованием этого искусственного интеллекта: анимированная поисковая система с выбором внешнего вида бота. Стоило только нацепить на ухо это моно-устройство с небольшими сенсорами сбоку, как перед глазами появлялся Кивики. Или появлялась – настроек под внешность было множество, исключая пока неприличные мыслишки, так сказать, дизайнера проекта. Я ещё раз сощурился на Майка, выдвигая ему шутливый вызов, когда пошевелил неоднозначно бровями, но он в ответ лишь округлил глаза и уткнулся носом в окно, хохоча при этом приглушённое: “Договор есть договор”. Меня точно исключат после такого – не бывать Йовану Кугуару разработчиком чего-либо. Но из Майка выйдет неплохой инженер, он всё какой-то кубик изобретает голографический, который потрогать можно будет, но это уж очень сложная задумка, как по мне. Таким образом, до выхода с фуникулёра, я приметил также какой-то спор за своими родителями. Мне всегда почему-то кажется, что они говорят обо мне. Конечно, может быть, напрягаюсь совсем необоснованно, но при моём взгляде на них создаётся мёртвая тишина. Ну… Ну что же опять я сделал не так? Сразу же по прибытию, мама с папой отправились вниз по склону, чтобы присоединиться к лыжному пробегу других путешественников, ведомых гидом. А я же, врать не буду, почувствовал себя настоящей свиньёй, решив отказать друзьям даже в прогулке. Как ни странно, вместо ожидаемой злобы, получил я гору вопросов о своём состоянии. Шутки шутками, но я видел переживание в глазах окружающих: – У меня кисти разболелись, даже мелкие шрамы на руках ноют, ребят. Моё предчувствие никогда ещё не обманывало, так что… Пожалуй, пропущу этот день за стаканом горячего шоколада в местном кафе, – тут же подумал я про заведение, находившееся позади нас. Майк свёл брови в недоверии то ли, то ли в непонимании. За него ясно, а то, кому понравится иметь дело с такими странными отмазками? Я всё указывал за спину большим пальцем, описывая, какие в том кафе мягкие пуфики и диванчики да приветливая атмосфера. – Как там название? “Латунная Лампа”… Оригинально, что ж. Ну, я думаю побыть там будет неплохо, не хотелось бы переломать себе кости перед выпускным. – Переглядывание сестрёнки с лучшим другом показались мне неодобрительными. И, когда я опустил взгляд, стало только более неловко за себя: так не хотелось выставлять себя трусом, коим я и не являлся, по сути. Глаза Шин весело заблестели, а завитки кончиков рыжих волос с тем же настроем легли поверх её изумрудно-зелёного пуховика, подхваченные терпимым ветром: – Сказал бы раньше, брат, зачем лыжи с собой только брали? – мы все усмехнулись, потому что усмехнулась она, было приятно, что реакция не осталась мной предугадана. – Сама устала от этих спусков и подъёмов, а в “Лампу” зайдём, что думаешь, Майк? – Отлично, но мой сноуборд сам себя не унесёт, лови! – и… я поймал, но у самой земли. Ребята уже заспешили в кафе, оставив меня позади, увешанного этими лыжными принадлежностями. Собственные лыжные очки спали мне на глаза, пока я плёлся к стойке, где можно было оставить всё это. Нелепо получилось, даже как-то неприятно, что они так побросали всё на меня. Вроде и поняли, что имею в виду, а вроде будто решили взять с меня такую вот “плату”. Нет проблем, сейчас только вставлю всё в пазы, да и сам забегу заказать себе чего-нибудь вкусного. – Я знаю, что ты слышишь меня, рыжее перо. – Откуда ни возьмись, раздался голос, и я отшатнулся от чего-то, что быстро пронеслось прямо перед моими глазами. Я не разглядел, что это было из-за отсвета лыжных очков и, запутавшись в оставленных на снегу лыжах, я покатился кубарем куда-то вниз, пока меня не остановило ближайшее дерево. С него упало немного снега, покрывшего тут же мою одежду. В глазах зарябило, да и лёгкие напряглись так, что пришлось откашляться, а затем и промграться. Рядом с кафе покатые склоны, переходящие в лес, потому это мне чисто повезло, что не оказался дальше и не стукнулся сильнее. – Йован?.. – Я ещё раз услышал, что кто-то пошутил надо мной, назвав в этот раз уже по имени, но если тон и был похож на Майка, то это был плохой подкол – уж слишком тонко. Перед каждой фразой присутствовал звук, своим происхождением напоминающий мне журчание водопада. Я мог поклясться, что оно было в моих ушах. Ну, что-то трещащее уж точно. Этот звук был… каким-то родным. Странно. Решив не задерживаться в этом месте, сразу подумалось, что лучше избежать судьбы и не напороться на какого ещё ненормального, прятавшегося за деревьями. Даже не отряхиваясь толком от снега, я побежал в “Латунную Лампу”. По пути меня преследовал только всё тот же ветер, но в этот раз он казался каким-то неприятным. Похоже, что за мной кто-то следит… И ведь не просто так, а решив поиздеваться. Оставался лишь вопрос, зачем этому кому-то это вообще могло понадобиться? Таких ребят, как я, тут не так и много, но, тем не менее, во мне видать нашлось какое-то отличие. Это мог быть какой-то знакомый со школы, может кто-то из моих друзей по сети, но мне даже при этом хочется полагать, что сейчас я просто ошибаюсь, что мне всё просто показалось и ничего более. Сердце стучало молотом, я схватился за ручку двери и зашёл в кафе, но, казалось, меж тем прошла целая вечность. Попав вовнутрь, моё внимание автоматически было привлечено друзьями, что приветствовали взмахами, присвистывая, чего я так медленно. Переведя дыхание, руки сами потянулись снять разноцветную вязаную шапку с помпоном, оставляя также невзрачный серый пуховик висеть рядом с остальными вещами пришедших гостей кафе. В “Лампе” всегда было достаточно посетителей, два зала располагали на большое количество людей, но, тем не менее, один из них всегда пустовал. Все предпочитали собираться там, где подают горячее. Попутно мечтая о заслуженном напитке, я нашёл взглядом ту самую ярко-зелёную куртку Шин, да пуховой красноватый жилет Майка. Как же я медленно размышлял сейчас. После накативших странностей, я уже начинаю скучать по этим каникулам. Сколько бы я не любил город, а тут проходили памятные дни моего детства. – Мы с Шин уже обсудили всё, так что ты будешь есть пиццу с нами и, не смей закатывать истерик, шустряк, сошлись на выборе обычной газировки. Присаживайся! – Майк с каким-то сговором смотрел на мою сестру, а после смешков похлопал рядом с собой по сидению, мол, присоединяйся. Я так и сделал, но присел около Шинни. От него только подколов и ждать, а я бы не прочь хоть немного остудить голову. – Та-ак… А это можно считать за предательство, хм? – Да ладно тебе, Майк, будто у тебя не бывает такого настроения. – Тут же возразила младшая, подкатывая глаза с этой вроде бы обычной сценки. Пока не принесли заказ, мы обсуждали, как дойдём до шахт и какие места обойдём. Оказывается, там было много чего любопытного, если верить рассказам сестры, живущей здесь всё это время. Но все эти истории про ледяные сталактиты, про ценные, но редкие породы камней, что возможно остались в шахтах… До банального мне оно было абсолютно неинтересно. Мне больше было интересно, а не схватит ли нас кто-то, пока мы будем бродить по столь отстранённым местам, куда обычным туристам нет хода? Медведь если вдруг там заселился – мы вполне себе знаем правила безопасности и выживания, но меня больше волнует то животное, которое покушается на себе подобных – человек. А вдруг мои предчувствия говорят именно о присутствии кого-то дурного в этих местах? Собравшись с духом, я обхватил пальцами свои локти, прикрытые тонкой тканью чёрной кофты, да заговорил без какого-либо намёка на неуверенность: – Кто-то сейчас узнал меня на улице. – Да ладно? Ошибочка вышла или кто-то из наших, ну, школьных приятелей? Аманда? – слащавые слова ввели меня в ступор, расширив только глаза, не принимая простые варианты этих ответов за то нужное, что я хотел услышать от друзей. Хотя, именно таковые слова и были приятны ушам. Однако… Кого я обманывать пытаюсь, ну не себя же? – Что? Да куда там! Кто-то назвал меня “рыжим пером”, да таким тоном, что в желудке заболело от неожиданности. Потом он проскочил мимо, перед глазами, но я… – Я пригляделся к Шин, затем к другу, что был напротив. Они смотрели неодобрительно, будто моя бедная головушка сама собой взялась придумывать такие вещи. Я уже был готов услышать что-то вроде “сначала птичьи призраки, потом маньяк из лесов, а дальше что?”, но в этот самый момент принесли пиццу и любые вопросы по тому поводу автоматически отпали. Подождёт – решили сразу все, как только ароматный запах плавленого сыра возбудил аппетит, и появилось желание передохнуть. Я смог съесть лишь половину своей порции, охотно разделив оставшееся меж моими друзьями. Внутри всё ещё что-то ныло, хотелось кричать, уйти, оказаться снова дома, хотя ещё пару минут назад меня посещало ощущение тоски по этим местам. Мозг игрался с настроением, будто перемешивая цвета кубика Рубика, а мои мысли лишь мешали, ломая воображаемую игрушку на осколки. Газировку я пить также не стал и взял горячего шоколада на вынос. Хоть то могло успокоить моё нестабильное нутро. И если бы я знал, как исправить это – я бы сделал всё абсолютно не так, как оно пошло дальше. *** Шин зажгла керосиновую лампу, бережно оставленную на входе каким-то одиноким шахтёром, наверное, заглянувшим сюда по памяти (или украсть чего?..). Люди в наше время безумно разные, никогда не знаешь, каким пальцем тебе покажут дорогу: указательным или средним. Это напоминало мне про собственные драки. Самое смешное, что первая состоялась когда-то между мной и Майком. Никто из нас не был задирой, никто не отстаивал собственные интересы или гордость перед кем-то: его просто попросили избить меня. Да, и так бывает, кому-то не понравишься, ответишь как-то не так, и получай по носу. Майк всегда был сильнее – выше меня на целую голову, но он не умел драться, а просто хотел показать “крутым ребятам”, что не трус. В итоге, получив пару тумаков, я прошмыгнул мимо агрессивного захвата, да толкнул Майка, уронив его на стоявших зевак. Они немедленно отпихнули парня в мою сторону. Точней, теперь он напоролся прямо на мою дружественно протянутую руку. Сомнения у него, конечно, были, что я могу попытаться сделать какой трюк, пусть как таковых я и не знал. Однако повезло – рукопожатие не было отвергнуто. С тех пор корни дружбы и пошли, а я стал более уверен в силе благоразумия. Иногда это помогает по жизни. Но иногда мне достаётся то, чего я не заслуживаю. Это я про физическое насилие говорю, но такое бывает редко. Как раз за этот случай мне сейчас и хотелось припомнить Майку, дабы разрядить обстановку моего внезапно унылого молчания. Так ведь и помогло же, смеялись, разговаривая попутно про эти недоумевавшие лица якобы “крутых парней” из школьной команды по футболу. “Зато у нас не мячик вместо головы”, – любил в своё время говорить друг, одёргивая любые мои переживания. Сейчас же одёргивала нас только Шин, стараясь привлечь общее внимание хоть каким-то образом. С третьей попытки, как ни странно, она вручила лампу мне в руки и попросила самому вести всех: – С таким болтуном мы точно не потеряемся – тебя, наверное, и во дворе кузницы слышно. Что с твоим вниманием, брат? – ну, после таких наставлений, в пещеры шахты идти точно не страшно, страшней злая Шинни, какой бы там чудак за деревьями не шептал. Внутри пещеры был достаточно сырой воздух, да и в целом было теплей, чем снаружи. Ветер лишь завывал с невозможности проникнуть, да пронестись через скалу, как летучая мышь. Мы оставили всю красоту природы позади и теперь двигались через тёмные места, заваленные камнями, обломанными досками, да незаконченным строительством укреплений. Удивился я, когда пространство вокруг нас начало увеличиваться по мере продвижения вперёд, открывая дорогу к рельсам с вагонетками. Уже давным-давно пустыми, конечно, но собирающими всю вездесущую атмосферу безмолвно-тихого подземелья прямиком внутрь себя. – Я буду жалеть всю жизнь, если не сделаю этого! – загрохотал Майк позади и, растолкав нас по сторонам, выбежал вперёд, запрыгивая в вагонетку с ногами. Ну, хоть не грохнулся. – Ребят, не осуждайте меня, но у этого парня сбылась мечта всего детства! – радостно, он начал указывать на себя, да попробовал сдвинуть махину, притворяясь, что хочет смотаться быстрей и как можно дальше от нас. Зря, конечно, он так боится, я был и сам не против залезть в эту штуку. И даже не знаю почему, просто хотелось и всё. Что до “покататься”, однако… Шатание вагонетки ни к чему хорошему не привело: удерживающий её на месте рычаг легко сдвинулся с места, отправляя “карету” Майка вниз по шахте. Мы опешили, как только услышали сопровождающие всё это звуки, сразу ухватились вместе за железную махину, чтобы остановить её, но нас только потянуло следом – сам я едва не упал. Схватив сестру за руку, я пронёс лампу перед нами. Мы побежали вперёд, не разбирая, что же надо делать при такой ситуации. Но тут последовал совет от человека, обученного выживанию опытными в этом деле родителями. Шин закричала, чтобы наш приятель не паниковал, да согнул колени плотней, чтобы при остановке вагонетки у него ничего не сломалось. Я был готов поклясться, что слышу “Pater Noster” в быстром темпе со сбитым дыханием. Не обращая внимания, мы свернули налево по путям рельсов, освещая впереди себя какое-никакое пространство. И тут, чего не ждали, всё утихло. Свет быстро поймал железные стенки вагонетки, а потом и вовсе ясно стало, что это был конец путей. Внутри, свернувшись калачиком, всё ещё крупно дрожал Майк, схватившись за локоны своих светлых волос обеими руками. Чуть погодя, мы перевели дыхание, да спросили в каком он состоянии, не дожидаясь, пока друг вылезет и опустится обратно на крепкую землю. – Мда, сбылась мечта идиота. – Только обошёл я вагонетку с другой стороны, как ещё одно чудо поприветствовало меня своей невозможностью. – Как… Шинни, а тут, это… – О да, глаза меня точно не обманывали: до столкновения с железной преградой конца путей оставалось сантиметров пять или чуть больше. Вагонетка просто сама по себе замерла на покатом спуске из шахты. Пока мы помогали Майку высвобождаться, обсуждали, как такое вообще возможно. Но кроме меня это сейчас важным никому не казалось: сестра радовалась, что парень живой, только синяк на лбу набил, сейчас мужественно прикрываемый лёгкой чёлкой. А сам Майкл с шоком как-то тяжело усмехнулся, называя это именно тем, о чём и мечтал, будучи маленьким. А не для таковых ли как он сказано быть аккуратным со своими желаниями? Пожалуй, я упущу это замечание, и не буду докучать другу – с него достаточно. Лучше… лучше я ещё немного посмотрю на это расстояние, между стыком и колёсами. Чуть погодя, Майк просит показать, что же его там спасло всё-таки, ведь вагонетка должна была сойти с рельсов и перевернуться. Он опускается сначала на корточки, но потом на колени, чтобы выглянуть вперёд из-за моего плеча. Однако друг тут же отстраняется назад, испуганно хватая меня: вагонетка ударяется с грохотом об ограждение, не оставляя никакого предупреждающего звука, так, словно её специально что-то толкнуло. Как выяснилось, это была Шин. Она прислонилась позади к этой железной громадине, рассматривая цифры года на ней. Предположительно, эта дата означала открытие шахт, которое состоялось где-то в конце прошлого века. Сестра извинилась, но звонкий смех резко пронзил наши уши, оповещая о том, как же мы интересно вскричали от испуга, когда повалились назад с ног. Это и вправду выглядело редчайше глупо, отчего я как можно быстрей поднялся, решив не собирать на джинсы всю грязь: шахты, в самом деле, были довольно пыльным местом; конечно же, столько лет простоять в закрытом и бесхозном состоянии. Не было жаль заброшенность всего этого окружения, скорей, я лишь отдавал большее предпочтение факту того, что с постройкой лыжной базы тут всё оживилось. Иногда людям стоит оставлять в покое природу, дабы не нарываться на лавины и землетрясения, что когда-то было наверняка не редкостью. С такими мыслями я скрылся от друзей: позади Шин помогала Майку прийти в себя, рассказывая, что дальше уже не будет таких опасностей, с чего парень только возмутился, спеша заметить, что он совсем не испугался. Не так оно и важно, как то, что было с этой стороны горы. Вернее, что открывалось виду. – Ты не говорила, что здесь есть фермерское хозяйство, – с воодушевлением кинул я пару улыбок ребятам позади, радостно пробегая мимо деревянного, давно сломанного фонаря. Камень под ногами сменялся настолько же крепкой землёй, поражающей своими восхитительно-зелёными полями. Пробегая вперёд по, местами заснеженной, траве, я оказался совсем рядом с пасущимися бурёнками, лениво жующим своё сочное лакомство, да, время от времени, дёргающими ушком. Я снял пуховую куртку, бросил прямо на холме. Солнце здесь было куда теплей: днём оно находилось прямо над этим местом, приходясь как раз на счастье местному фермеру. Коровы казались такими добродушными, украшенные всеми этими тёмно-коричневыми, а то и совсем светлыми пятнами на их белой шкуре. Розовые широкие носы время от времени фырчали, я подходил к одной из них, что была совсем близко – паслась дальше всех остальных, то ли отбившись от общего стада, то ли выбрав себе место с более вкусной травой – тут эти молочные мордашки не поймёшь. На ухе её красовалась картонная лимонно-жёлтая бирка с именем, телефоном фермера и местным адресом. Сзади я рассмотрел четырёхзначный номер: “2704”. Бумажка была мягкая в виду своей изношенности, а сама хозяйка лишь непонимающе моргала в мою сторону, подняв голову вверх, однако, не перестав лакомиться своей специфической едой. – Здравствуй… Дафна. Можно я?.. – аккуратно поднимаю руку, дабы не спугнуть животное, отчего та немного отстраняет морду, но затем, будто почуяв мои добрые намерения, сама опускает нос под руку, позволяя погладить себя. – Оу, так ты такая ласковая, Дафна. Славные пятнышки. – Кивком указываю на спину бурёнки, а та, в свою очередь, только трясёт ушами, опускаясь опять вниз за новой порцией зелени. Ещё пару раз треплю эту белоснежную шею с коротким, но мягким загривком, да оборачиваюсь, находя друзей взглядом: они оба зовут назад к себе. Похоже, это не всё, на что тут можно посмотреть. Поднимая куртку, бегу назад, размышляя о том, насколько же этот один день различен со всеми моими похожими днями, проведёнными в городе. Одна радость – место приключениям есть всегда и везде. Хотя, радость это всё-таки или же нет, обыкновенно сразу не понятно. Солнце прячется за облака. Становится ни то холодней, ни то это я погорячился, снимая в горах верхнюю одежду. Следую вперёд за друзьями, ощущая в правом кармане что-то увесистое. Дорожка извилистая, покатая. Там, внизу, начинается благородный лес голубых елей. Рукой нащупываю и расстёгиваю карман, убедиться, что внутри так и лежит связка ключей от дома. Хмыкнув себе же под нос, улыбаюсь странным ощущениям. Вроде как ничего не изменилось, всё на месте, а ощущение какой-то тяжести по правую сторону не даёт мне покоя. Проходит пара секунд. Мы не так далеко от подножья спуска, вокруг окружают деревья. А я чувствую, как что-то сползает с капюшона прямо на плечо. Сначала, кажется: это чья-то обезображенная рука легла на него, сжав острыми когтями. А потом я понимаю, что это какое-то озлобленное, колючее существо с рогами красного цвета раздувается при виде меня, шипя через едва приоткрытую пасть. Майк останавливает Шин, пока я соображаю, что же всё-таки происходит. Оно было похоже на каменную жабу, уж настолько страшное. Только я предпринимаю попытку аккуратно снять с себя это существо, как в глаза мне прыскает что-то, так напоминающее кровь. Пуховик опять летит в сторону – было просто необходимо кинуть куда подальше это ужасное создание. Я ничего не вижу, боюсь посмотреть, всё жжётся, чувствую, как капельки этой противной жижи жутко щекочут щёки, скатываясь и срываясь с них на землю. Смахиваю с себя невидимого противника, зажимаю голову через шапку и кошусь назад, к счастью, попадая под руки близких, среагировавших сиюминутно. Да что только сейчас произошло?! – Йови, подожди, у меня есть вода, присядь! Я всё промою, всё будет отлично! – Шин реагирует незамедлительно, перейдя на какой-то более высокий, очень обеспокоенный тон. В горло так и подкатывает страх. Я слышу, как расстегивается отделение небольшой сумки-почтальонки, плюс, даже удаётся разглядеть блики света, просачивающегося сквозь только что открытую бутылку минеральной воды. Майк помогает мне опуститься под кроной ближайшего дерева, такого же колючего, как то создание. Не все ели в этих местах высокие и безобидные, но не могло же упасть с них такое существо, как-никак не белка была и не сова. Прохладная, чистая вода, наконец, избавляет меня от яркого болезненного ощущения. Шин вытирает моё мокрое лицо рукавами собственной кофты, смывая остатки этой недавней атаки прочь с кожи. Похолодевшими подушечками пальцев младшая сначала пытается открыть сама мой левый глаз, а потом начинает хлопать по щеке ладонью, прося посмотреть на неё: – Хэй! Йова-ан? Я смотрю. Сначала кажется, будто яркая вспышка только что разгорелась позади неё, но солнце было всё ещё в облаках. То самое скромное лицо, милые розовые щёки, большие и испуганные голубые глаза. Да, я в порядке – ложная тревога. Но вокруг всё воспринимается каким-то покрасневшим, ещё более тёмным. – Почему никто не спрашивает сколько пальцев? – глупо улыбаюсь, с благодарностью кивая ребятам головой, после чего принимаю одно сильное объятье со стороны сестры. Отвечаю взаимностью и сразу хорошеет на душе. Кто меня только просил снимать пуховик, оставляя вещь один на один с дикой природой? Создаётся такое впечатление, что этот злобный комок иголок был ничем иным, а ящером, радостно заприметившим своё новое “место жительства” в моём капюшоне. – Надо же было напороться на игуану или что оно такое. Причём это существо стреляет собственной кровью прямиком из глаз. Вон-вон, смотри! – Майк указывает на землю, по которой с быстротой ежа скрывалось то самое существо, покрытое красными брызгами по длине всего тела. – Мда, вот тебе и дикая природа. Причём сколько тут Шин живёт, таких историй я от неё не слышал. – Ну я ж не специально?? Сестра озадаченно цокает, вздыхая и мотая головой. Рукава её так и остаются запачканными, помогаю закрыть бутыль, да передаю прямо в руки, слыша вместо благодарности только: – Ты был прав, лучше бы мы остались в кафе… После таких слов ощущаю себя опять как не в своей тарелке. Неудобно очень отказывать Шинни в дальнейшей прогулке, сердце всё ещё учащённо бьётся, но теперь я более уверен, что ничего хуже произойти не может. – Хей, ну чего ты, перестань, Шин, – брови сами расслабленно поднимаются, а улыбка дарит большей убедительности моим словам. – Всё не так плохо. Всегда найдётся место… – …неприятностям. Как часто я слышала от тебя это в детстве, – я лишь усмехаюсь, наведя указательные пальцы в её сторону, да чуть открываю рот с удивления, что она всё ещё помнит. Если мы вернёмся к Миднайтам сейчас, то ничего хорошего с этого не получится. Что моя семья, что родители сестры – они все вернутся поздно. Не хотелось бы на собственном отдыхе сидеть в четырёх стенах, сверяясь с новостями развлекательных сайтов в интернете. Договорившись о продолжении нашего скромного похода, я остановился, чтобы запустить виртуальную поисковую систему. Просто привык днём не снимать с уха проектор голограммы, отчего всё, что надо было сделать, это позвать помощника. Надев пуховик, что любезно принёс мне Майк, я сказал: – Кивики, нужна помощь, – обратился я будто в пустоту, но перед глазами в ту же секунду спроецировалось анимированное, объёмное изображение персонажа без какого-либо внешнего облика: всё его тело будто бы было полупрозрачной ёмкостью, уместившей в себя и звёзды и туманности (это стандартная текстура). Глаза подсвечивались успокаивающим призрачно-белым оттенком, а за спиной красовался такой же приятный глазу плащ, наподобие атрибута супергероя. У Кивики ещё не было голоса, так как я хотел наделить его какой-то приятной манерой разговора, однако, все мои знакомые не подходили на роль его озвучивания. Воспроизводил он ответы стандартным тоном только в сам наушник, поэтому сейчас его не было слышно остальным. Вариант автотюном голоса мне не понравился, только потому Киви отчасти немой до какого-то времени. Проект не имел оригинального названия, но оставить разработку без этого я не мог. Анимация слов “Добро пожаловать, Йован” слетела с его голографических губ, не сообщая мне ровным счётом ничего. – Итак, просканируй эту местность. Мне нужно знать, где располагается вся возможная техника, и есть ли поблизости опасные места, которые нам стоит остерегаться, – перед глазами в считанные секунды появилась карта. Я немного струхнул от пробравшего внезапно холода, да, прищурившись, изучил местные тропинки беглым взглядом: неподалёку от нас, а это каких-то пару шагов от обрыва с горы, был оставлен снегоход. Слишком странно, но я знал, что точно предстоит делать. Кроме местности с обрывом ничего не предоставляло особой опасности. – Спасибо, Кивики, это именно то, что я хотел. Могу ли рассчитывать, что узнаю, кто хозяин того брошенного снегохода? – на моё везение голографический помощник закивал своей виртуальной головой, проецируя приближённый вид на снегоход. На нём была общедоступная маркировка, то есть он сдавался в аренду. Был только арендатор. Кивики не способен отследить кто именно, ведь программе запрещено лезть в данные той или иной частной организации. Выключив проекцию голограммы, я бросился скатываться вниз по очередному спуску, будучи остановленным друзьями только в самом низу. Они смеялись, но встать всё-таки помогли. Снег немного морозил мне ноги, но было только приятнее осознавать себя и дальше в этой холодной сказке: – Ребят, тут кто-то ещё был. Приехал на снегоходе, да остановился у самого обрыва. Не посмотрим? Он арендованный ещё на какое-то время. Если никого не будет – сможем покататься и вернуть как находку. Нам за это могут и не дать ничего, но доброе дело всё равно окупится. – А ты уверен, что человеку, что на нём приехал, он уже не нужен?.. – подозрительно посмотрел на меня Майкл. – Кивики не засёк никого поблизости… Вообще это странно, что владелец так резко исчез, но это не повод нам упускать такую возможность! – Сказал чел, который умрёт в конце… Ладно, так и быть, можно рискнуть, а то кроме игуаны ещё ничего весёлого не было! Хотя если учесть, что снегоход оставили у обрыва… Лишь бы этот чел не сбросился. Потом как свидетели пойдём или вообще засудят… – Майк, ты ужастиков насмотрелся, да? Тогда тебя бесполезно спрашивать, ха-ха. Шин, так что, согласна? – Конечно! Это неплохо, так мы только быстрей доберёмся до заброшенного храма в снегах, как и хотели. Но что там с твоим предчувствием на этот раз? – кинула в мою сторону Шин, но я оставил эти её слова без ответа: – Ничего. Так что вперёд! На самом деле мне было уже не до интуиции. Хотелось просто продолжить путь, высоко поднимая ноги, проходя через сугробы, скопившиеся и не затоптанные. Ведь время проносилось очередным комом: быстро и ненадёжно. Я уже и не помнил себя, не задавал вопроса, когда вот так в последний раз держался за ручки огромной махины – такого большого и мощного снегохода. Я не хотел заводить его какое-то время, но показалось, что уже слишком поздно, чтобы принимать иное решение. На поворотах было нелегко удерживать его напор, но вот вниз по склонам прибор передвигался определённо быстро. Закончилось бы всё намного лучше, не появись пума, внезапно выбежавшая на дорогу. Нельзя было сбивать её, но я это сделал, слыша под огромной махиной жалобное скуление. Пока я пытался остановиться, казалось, прошла вечность, ведь этого не удавалось сделать ещё пару секунд. Снег скрипел под ногами, как её сломанные кости. Когда всё же я остановил снегоход, также неровно дыша, в голове остался один лишь вопрос: быть такого не может, чтобы это произошло на самом деле. Майк предпочёл держаться за своё собственное сидение, с отвращением отвернувшись от происходящего позади. Шин знала всё о первой помощи, но даже она страшилась маленького неподвижного зверька, окрасившего снег в жуткие кровавые цвета. Она спросила: – Что ты наделал?.. А зверь ещё какое-то время дёргал лапкой, пока, наконец, не отдал концы. Это не рыжую шёрстку сейчас покрывает настойчивым снегом, это не пуму я только что придал земли. Мне казалось, что я видел самого себя в этом создании. – Тут… выбора не было, вы понимаете? Это машина всё-таки. Как бы я остановил такую махину на оледенелом спуске, а, Шин? Среагируй я чуть медленней, вместо расплющенной головы пумы у тебя бы были переломаны кости! – не в коем, не было даже капли злобы на сестру. Скорей, злился я на себя, понимая, что ни спуск с обрыва, ни удар о каменную возвышенность – ничего бы не было лучшим выбором. Иногда его нет вообще, а это был тот самый случай. И всё это из-за того, что я не послушал природу, воззвавшую ко мне ещё с самого начала. Это был последний раз, когда я не поверил своей интуиции. – За любое веселье приходится платить, Кугуар. – Уже не такой зелёный в лице, Майк всё-таки подошёл, чтобы поддержать меня. Я один, кто всё ещё сбивчиво дышал, но переживали о случившемся мы все. Пума была небольшой, но очень старой. Можно сказать, что это не заснеженные леса наделили её оледеневшей шёрсткой, а время состарило до невозможных седин. Но такого не было. Думаю, что со временем она просто потерялась в цвете. – Кажется, мы с этой пумой уже встречались. – Неужели ты хочешь сказать?.. – Да, Шинни, теперь ты видишь, что я не врал тебе тогда. Это тот же самый кугуар, только выросший и постаревший. Я надеюсь, что это существо ушло в леса, чтобы найти свою смерть. И вот… И вот он я! – присаживаюсь, рассматривая неприятную картину ближе, одновременно снимая с себя пуховую куртку уже в который раз за день. – Прости, что не могу похоронить тебя, чтобы придать покою, но мы за этим ещё вернёмся. – И вот только это бедное создание оказалось покрыто пуховиком, как меня одёрнула сзади сестра, говоря, что слышит волков. Кто-то здесь голоден на свежую кровь. Пока я подбегал, Майк завёл снегоход. Я запрыгнул позади Шин, наблюдая, как за деревьями проносятся тени хищников, привлечённых лёгкой жертвой. Обещанного не выполнить – я убил своё тотемное животное. *** Мне снился сон. Вокруг кто-то лежит, кажется, что это друзья. Им очень холодно, а сердца переполнены страхом. Я абсолютно ничего не вижу, пока зову Кивики на помощь. Для таких ситуаций и предназначена моя разработка: виртуальный помощник должен кинуть наши координаты ближайшим к этому месту родственникам и службе спасения лыжной базы. Но это был скорее и вправду сон: помощник не включился ни на одну из моих просьб. Подняться даже на колени было тяжестью, я уже чувствовал, как на теле образуются синяки. Посреди тьмы возник маленький огонёк. Он исходил от той птицы, так напугавшей мою сестру своим появлением. Грациозный квезаль, у которого на вид, в самом деле, будто два хвоста и четыре крыла, взлетел подобно маленькому колибри: порхать над землёй. Белое нижнее оперение сменялось изумрудно-зелёным, создав за собой яркий призрачный свет. И появился сам призрак, восстав из образа ритуального животного в образ того, кем являлся он, то ли при жизни, то ли в душе. Это был натуральный скелет, только с устрашающей, зубастой челюстью. Голову украшали перья испепелённого квезаля, то даже больше походило на индейскую шапку воина. Возможно, призрак им и был, но единственное, что беспокоило меня самого: воин он лжи или же истины? Вместо бровей прямиком до того места, где раньше находились уши, опускались две толстые чёрные полосы, что придавали вид всё большей грозности этому существу. Из глаз с самых низов торчали странные белоснежные ленты, какие-то заклятья украшали их, что-то очень древнее. А я даже моргал совсем с трудом, чтобы не погрузиться в небытие, но всё же надеялся, что это мой шанс, возможно, остаться в живых. Так ли сильно я ранен? И, главное, отчего? Грозная гримаса назвала меня по имени и фамилии. Призрак оторвал меня от пола, держа силой мысли над ним в невесомом состоянии. Я спросил, демон ли он, пришедший забрать меня в царство смерти. – Моё имя – Орион. Отныне, я и только я хранитель твоей души, – такой тембр голоса удалось услышать впервые. Змеиное лёгкое шипение, прерывистость между словами, тон недостаточно низкий для образа тьмы. Иногда казалось, что это, по большей части, бормотание чего-то непонятного, хоть и внушающего доверие куда больше, чем любые другие слова. Всё сопровождалось эхом и шумом, создавая впечатление, что он, однако, не честен, и на самом деле меня посетил сам Люцифер. Но героического драматизма этому созданию хватало сполна, может потому он и звучал для меня не как приказчик, а друг. – Да будет тебе известно, рыжее перо, что я был остановлен в своём безвременном приключении из-за света, прорывающегося именно от тебя. Желаю услышать благодарность. – Слова плохо воспринялись моим затуманенным разумом. Казалось, я уже видел такое в каком-то кино: вот, герой умирает, летит к свету, а там его родственники кричат не появляться там, где ему ещё не время быть. Что хотел сказать всем этим мой самопровозглашённый “хранитель”? Что он спасёт нас? – Кто бы ты ни был, пожалуйста… помоги. – А я в то время готов был поклясться, что ощущаю, как настоящая смерть ползёт по моим ногам. – Я не могу управлять временем, но я могу вмешиваться в твоё сознание. Сделай всё возможное, чтобы не попасть сюда, – лицо окрасили цвета. Голос спал едва не на шёпот, пускай и эхо, и посторонние звуки тому всё ещё сопутствовали. Скелет обернулся славным, белокожим мужчиной в белом одеянии с двумя завитками из подола, движущимися по его желанию, подобно двум змеям. Чёрные линии исчезли, и больше ничего не придавало грозность его глазам. Казалось, будто я вижу кого-то очень знакомого, может, даже родного. Ведь от него шло очень много энергии, а я чувствовал себя сейчас так слабо. В то же время мне не было известно, что это создание не проделка моего воображения. В ином случае… Что он забыл у меня в голове? – Я облил твои глаза кровью, чтобы ты смог видеть меня. Пока что это сон, но… Я спас твоего друга Майка, чтобы ты мог доверять мне. И я выручу тебя в любом, понимаешь, в любом случае, – Орион, наконец, отпустил меня из своего телекинетического контроля, схватив прямо к себе на руки. Это уже не был большой, высокий шаман индейского племени, а кто-то, более походящий на человека. Он нёс меня прочь от того места, я видел асфальт, на который ступали заострённые носки его чёрных ботинок, да, самую малость, тёмно-бордовые штаны. В груди собиралось тепло, это было так: он передавал его нарочно, чтобы излечить меня. – И даже если ты с этим не справишься, я помогу тебе. – Этот шёпот остался в моих ушах до самого пробуждения. Я почти забыл про этот сон, как про очередной бред, но я помнил Ориона. Похоже, что он был олицетворением моей собственной совести, пожалевшей меня, так и не наградив кошмарами о том несчастном сбитом существе. А вот в реальности было всего четыре часа ночи. Чья-то фигура показалась на веранде дома под щадящим светом фонаря. Видать, кому-то тоже не спалось. И я посчитал то козырём: кто бы это ни был, мне жутко хотелось выговориться. Глава Вторая: Откровение – Доброй ночи, дядя Аарон. – Я прикасаюсь горячими ладонями к холодной поверхности ограждения веранды, приминая ногами наспех надетые кроссовки. Доски пола чуть поскрипывают под этими неуместными движениями, а душа лишь настораживается, проваливаясь в глубину моих неудач. Я был бы рад подумать о том обратное, но обстоятельства просто давили на меня, заставляя верить в мистические, неприятные моменты, которые могут и не существовать на самом деле, а лишь отражаться в чувстве собственной вины за всё произошедшее вчера. Не так много было сделано, но мысли о том кугуаре просто не оставляли душу в покое. – Оу, Йован, а ты рано. Доброй. Надеюсь, что это не я тебя разбудил, заработался допоздна, три часа назад только лёг поспать, но, как видишь… В определённые моменты жизни сон ничего не решает, сынок, – Аарон поправил горловину своего тёплого вязанного свитера цвета соломы, да отпил чего-то крепкого из бокала, наблюдая сначала за блеском снега в сугробах у самого дома, а затем поднимая взгляд до самых небес. Тут было очаровательно. Даже больше, чем очаровательно: увиденное величие захватывало дух. Я многого лишён, я столько упускаю в виде городского неба, закрытого для любого взгляда ярким и настырным светом фонарей. Казалось, что Летбриг съедал краски всей повседневности. Я не могу остаться тут навсегда, но это не означает худшее. Так или иначе, мне будет открыта большая дорога: возможностей в городе больше. Но пока что я выбираю смотреть на туманности над головой. В прямом и переносном смыслах. Звёзды здесь такие яркие, что даже моим невнимательным глазам видна вся прелесть бессмертия. – Всё-таки, почему ты так рано, Йован? Что-то беспокоит? – я ещё раз пробежал быстрым взглядом по выражению этого, некогда жизнерадостного, лица. Пушистая и кудрявая, рыжая борода восхищала своими густыми усами. Я на секунду даже представил себя таким же могучим на вид, но слова, держащие на страже своей предосторожностью, только лишь отвлекали меня на всё большие раздумья о накопленном внутри себя. Я надеялся, что Аарон выслушает меня и даст совет, поделившись каким-то опытом, но только сейчас что-то внутри подсказывало, что ни дядя, ни мама с папой – даже близкие друзья не смогут помочь определиться в чувствах и эмоциях, а лишь я сам. Пришлось перевести разговор на иной лад, обсуждая снегоход, который мы вернули после того жуткого происшествия с пумой. – Просто день был насыщенный… Мысли спать не дают. Аарон насторожился, но тут же, совершенно неожиданно для меня, раскрыл пару своих карт: – Когда вы с Шин были ещё детьми, всем казалось, что я слишком халатно относился, позволяя таким крохам находиться даже на пороге кузницы. Твой отец однажды чуть не вытряс из меня душу, касательно того самого случая с ножами, – весело засмеялся тот, собирая мимические морщинки вокруг своих глаз, прищуриваясь с воспоминаний о прошедшем. Время было хорошим. Верней, беззаботным. Мы все учились чему-то. Касательно этого случая, я научился не соприкасаться с чужим и не лезть вперед, куда ни попадя. Любопытство уже не являлось моей слабостью. – И да, вижу, у тебя до сих пор пометки с того случая остались. Шрамы. Прости, что не закрыл тогда кузницу. Я перестал делать это, когда дочке исполнилось четыре. – Дядя осушил бокал, после чего выдохнул ртом, образовав на секунду бледные пары горячего воздуха из его лёгких, съёжившиеся при попадании в холодный воздух. Я проделал тоже самое, только чтобы убедиться на деле, живой ли. Когда это удалось, улыбка вырвалась из плена утренней тоски, окутывая меня надеждой на более удачный день. В последние дни пребывания здесь, довелось побывать в восхитительном храме. Дорога пешком туда сложилась бы долгая, поэтому мы с другом и сестрой договорились с дядей Аароном, ведь он эти места знает прекрасно. Он довёз нас на машине по дороге, какой ездят обычно все туристические автобусы, и въехал в лес, оставив машину меж деревьями. Дядя проводил нас знакомой тропой, что была многочисленно вытоптана. Приближаясь всё ближе к храму, помнится, меня наполняли превосходные чувства самозабвенности и единения с природой, той духовной мыслью, что возложена людьми в каменные дорожки. На самой вершине подъема пришлось лезть по корням дерева, но ощущения были непередаваемые. То, как корни этого самого могучего дерева переплелись воедино с камнями – зрелище космическое и высокое, дающие чёткое осознание того, что вся материя тленна и проницаема – что всё живое и сущее переплетено точно так же, как это дерево своим существом сплелось с ужасно мёртвыми и холодными камнями. Энергия статичности и вечного покоя, нарушаемого только нами – живыми – проникала всё глубже в мою душу. Все забывались в эти моменты, переставали шутить и лишь шли вперёд за дядей к открывавшемуся виду на долину внизу, долину нашего дома. – Где-то там, сейчас так далеко, находится наш родной город и ваши, мальчики, семьи. – Обратил наше внимание ещё тогда на это Аарон и с широкой улыбкой помял себе пушистую бороду, поворачиваясь к каменному саду. Некоторые валуны, что спокойно спали на траве, окружённые тёплым покровом природного одеяла, имели на своих головах прогоревшие или недогоревшие свечи, пряные травы, ароматические масла или благовония, которые Шин молчаливо зажгла. Огонь тихо угасал на палочке, а сильный поток ветра вдруг задул его, вогнав внутрь, чтобы он возродился среди смешанных запахов, пробуждая сандаловый аромат, заставляя его выпустить высокую струйку дыма, растворяясь в воздухе чистом и безгрешном. Я прекрасно понимал, что в месте, где люди бесконечно медитируют или молятся, обязательно создаётся эта высокодуховная энергия. И сейчас она забрала меня с головой и помогла расслабиться. Дядя сел на траву, все повторили за ним, как за самым старшим. Мы опустились в молчание, мысленно договорившись просто насладиться этим утром. Восход озарил наши лица всего час назад. Я сидел как раз в лучах тёплого, ласкового солнца, рядом с камнем, на “лице” которого были выжжены глаза и нос – простые впадины и чёрточки, не походящие на человеческий облик особо сильно. Однако, мне попался ответ на мысль, что же поселял в камни вокруг монах, создавший этот храм. Так безупречно показать, что статичный ум мёртв, как камень – надо быть человеком с высокой поэтичностью духа. Я закрыл глаза и полностью отдался ощущениям, слабо положив ладонь на “голову” этого самого величественного камня. Он был в половину моего роста, но ровно с меня именно сейчас, потому что я сидел рядом в позе полулотоса. Близкие мне люди решили обсудить пролетавших маленьких, но таких певчих птиц. А я впал в некий транс, улетучился и поселился в каждом камушке этого места, принимая себя и всё окружавшее с истиной любовью, исходившей из моего сердца. Я до сих пор не знал, что умею так сильно успокаиваться, находить такого величия гармонию. Мне пришло что-то странное на ум через пару минут такого блаженства. Я пытался не следить за мыслями, но голова, как и всё моё неверное духу тело, повернулось резко куда-то вдаль от камней, а глаза раскрылись, воспринимая синеватый оттенок этой солнечной реальности, как иное измерение, что звало и тянуло меня к себе. И вот тогда я снова услышал этот голос. Меня позвал кто-то ищущий. Что-то привлекало меня в бездну меж высоких сосен к доблестным и высоким горам. Нет, никому я не рассказал это душевное переживание. Не поняли бы, точно не поняли. Да и не хотел я прийти к согласию с внешним миром, хоть оно и было во мне. Но этот голос одной своей интонацией молил о том, чтобы его заметили. И я услышал его. В то утро во мне включился какой-то забавный механизм, ведь в это состояние я начал погружаться почти каждый раз. Ведь так и было. Приглушив чувства страха, приглушив все свои предчувствия, я смог провести ещё четыре дня в гармонии наперекор старым воспоминаниям. Не было ни злобы, ни упрёков со стороны отца – как ни странно, но эти короткие каникулы были будто подарком из прошлого. Шин больше не водила нас с Майком по лесу, мы зареклись не посещать те места. Но я катался на коньках с ребятами по замёрзшему пруду около ближней деревеньки. Пару раз случилось оказаться опрокинутым на заснеженные кусты, даже в игольчатые подолы сосен, но всё обходилось только весёлой дружеской шуткой и большим побуждением повторять неудачный прыжок или какой иной простой трюк, показанный младшей сестрой. Надеяться ли мне, что мы увидимся с ней скорее, чем мне кажется? По крайней мере, я на это рассчитывал. *** Это произошло в первую ночь по прибытию домой. Моя комната достаточно просторная: в одном углу стоит диванчик, на котором можно с друзьями и чем-то вкусным устроиться поиграть в приставку. А диванчик попадается на глаза прямо на входе, потому идти вплоть до места расположения моей кровати не обязательно. Кровать же находится в другом углу. Между этой мебелью, соответственно, расположено окно на улицу, откуда открывается вид на другое такое же трёхэтажное здание с заселёнными квартирами. Их внешний вид практически ничем снаружи и не отличается. В здании по периметру всего первого этажа расположены магазины. Мама знает там каждого продавца в лицо. Под окном, соответственно, ещё два пуфика, чтобы смотреть небольшой встроенный телевизор (наверное?). Я до сих пор с трудом понимаю обустройство своей комнаты, потому что это было идеей Миднайтов – а именно моих бабушки с дедушкой – но посидеть тут уж точно есть где. Напротив расположен шкаф, занявший по протяжённости всю стену. Тут тебе и одежду повесь, и книги поставь, и стол с лампой есть – всё под рукой. Напротив диванчика ещё один стол – компьютерный. Эта половина комнаты как нельзя лучше подходит под мои увлечения. Но я не так часто играю, чаще всего что-то смотрю или программирую, а если и залипаю в какую игру, то обычно стримлю её вместе с Майком. Однако в сети я сижу постоянно, будто бы жду какого-то ЧП. Раньше в моей комнате часто появлялась куча народу, но теперь я чаще один. Как и сейчас: лежу на этих пуфиках. На мне любимая домашняя футболка серого цвета с принтом зелёного динозавра. Тёмно-синие бриджи и серые носки, которые сейчас упираются в ворс ковра, даря ощущение полной защищённости от всего внешнего мира. А над головой из окна лениво даёт о себе знать фонарь, перебивая своим синевато-белым свечением быстро мелькающие картинки включённого наугад канала. Похоже, там был какой-то очень-очень старый фильм. Настолько, что единственным звуковым сопровождением являлась музыка. Это была чёрно-белая комедия. Сейчас есть я, приглушённый свет, уличные шумы и кое-что необычное, о чём удалось забыть из-за созданной приятной атмосферы. А размышления мои были всё о том же подарке от Аарона. Он спрятал в моём чемодане чёрную коробку, обмотанную зелёным скотчем с инициалами “JM”. Они вряд ли были моими, хотя оставалось достаточно причин предполагать, что это такая шутка: сыграть на чувствах моего папы, называя меня вторым Миднайтом. То есть, самым приближённым человеком к Шин. Казалось, мы могли бы все вместе быть куда лучшей семьёй, нежели по отдельности. Коробка была взята из-под кровати. Я никому о подарке не рассказал. Родители давно спали, сам же всё я не могу свыкнуться, что опять один. Посматривая на этакий сюрприз, притаившийся сбоку, я лишь больше расслаблялся, откидывая голову назад с усталой улыбкой: всё идёт так, как должно идти, отчего мозг не напрягается и лишь располагает меня на умиротворённое состояние. До тех самых пор, пока руки не тянутся открыть долгожданный “сюрприз”. Скотч был нетерпеливо обрезан под крышкой ещё в самом начале, но я только сейчас осмеливаюсь посмотреть внутрь. Там был замшевый чёрный мешочек, зашнурованный с женской аккуратностью. Три камня с изображёнными на них символами: медведя, пумы и птицы, напомнившей мне какой-то высокогорный тип. Предположительно, камни были взяты со дна одного из самых чистейших прудов со всей планеты – с того самого места, где не так далеко находилась ферма с бурёнками. Рисунки нанесены сложной, неизвестной мне техникой, но все линии были чёткие и до педантичности осторожные. Также прилагались перья: чёрные и зелёные, последние были куда длинней. Внутри мешочка находилась записка и два браслета стилем так походящие на что-то индейское. Рисунок на нём был расписан и выбит вручную – это видно даже моим непрофессиональным взглядом. По всей длине красовался знак того же пера, а внутри были оставлены пометки с какими-то необычными глифами. Примерив на себя эти лёгкие, но красивые изделия, я покрутил руками да открыл прочесть записку на маленьком, пожелтевшем от времени листе бумаги: “Я знаю, что это прозвучит странно, но таковые предметы достались тебе совершенно не от меня. В один из вечеров, когда тебя привозили в гости к Шин, к нам заехал очень больной и бледный мужчина. В руках его была только одна эта коробка. Шапка скрывала половину его лица, а голова под ней была обмотана старыми бинтами, закрывавшими что-то страшное – мы могли видеть, что с ним не всё в порядке. Человек был очень истощен, и мы предложили ему переночевать в нашем доме, чтобы попытаться помочь. Ты, наверное, уже и не помнишь – этот мужчина видел тебя только спящим, так как пришёл ночью и ушёл в предрассветные часы. Он называл себя чужим именем, сказав, что откликается как Орион. Он говорил о тебе, Йован, будто говорит о близком родственнике. Это никак не мог быть ни твой отец, ни дедушка – мы с Мириам не смогли бы напутать. Ночью он проник в мою кузницу, нам не удалось даже проводить путника – он будто исчез из поля зрения. Утром мы нашли только следы крови у моей мастерской на снегу. Похоже, что Ориону для чего-то потребовалась кузница, так как не всё поутру осталось в кузнице на своих местах. Я был обеспокоен, человек слишком бурно пытался всучить мне идею хранить эти вещи и передать их тебе ровно через три года, когда ты окажешься у нас. Как видишь, пришлось заклеить по-новому, если ты знаешь, что всё это означает – пожалуйста, свяжись со мной, и мы это обсудим. Твой дядя Аарон”. Так вот оно что: инициалы на фирменном скотче имели отношение не только ко мне, но и к дяде. Однако я, в самом деле, и понятия не имел, что из себя представляют все эти предметы. В особенности, как никогда смущали браслеты. Я пытался, но не мог их снять. И в тот самый момент, когда я уже зубами отдирал застёжку, они стянулись ещё крепче, будто даже не впиваясь в руки, а становясь с кистями одним целым. В этот момент в доме выключился свет, а за окном – фонари. Светила лишь луна, да и то неярко, прикрываемая настырным потоком серых облаков. Уши ещё пару секунд привыкали к тишине, теперь я мог даже расслышать звук, похожий на треск, исходящий каким-то образом от внезапно выключившегося телевизора. И дыхание у меня за спиной, более походящее на подражание человеческой манеры, чем на реальное. Мурашки пробегают по телу, когда то, что было позади, будто вонзает свои холодные пальцы в моё горло одой произнесённой фразой: – Всё идёт так, как должно идти. Я не ошибался, это был действительно мой голос. Причём не с диктофона, это была самая настоящая слуховая галлюцинация. Я уже давно в нетерпеливом страхе смотрел назад, так и не повернувшись. Точней, повернуться я не мог, всё моё тело сковал ужас, а мозг только и нашёл выход в том, чтобы дополнять это ощущение полнейшей уверенностью, что за спиной действительно что-то есть. Оно только что закрыло шторы или это моё сознание погрузилось в кромешную тьму? *** Я очнулся на чём-то твёрдом, располагая в подсознании мысль о сырых деревянных досках, которые невозможно спутать с чем-либо другим. И правда, повернув в темноте голову, я хоть и вижу всё с трудом, но руки ощупывают какую-то ткань подо мной, настланную на эти самые деревянные половицы. Тряпка наверняка дряхлая и старая, как и прочее в этом месте, но зато сухая. Всё тут дышит и живёт. Здесь нет безопасного места, помимо того, что мерещится мне, будучи с закрытыми глазами. Я чувствую чьё-то присутствие. Голос. Знакомый такой, но всё ещё пугающий. Не знаю, сплю ли я сейчас, но я ведь слышал его раньше. Что-то зажигает свет: три округлые свечи, как ни в чём не бывало, загораются, ещё с пару секунд проплясывая своими огоньками торжественный танец. На всё ложится домашний каминно-жёлтый оттенок, я больше не в темени, встаю, но не наблюдаю за собой, мне больше интересен мальчик. Напротив был ребёнок: маленькие руки, маленькие ноги, совсем шаткие, еле держащие его на весу. Глаза испуганные, заплаканные. Правый кем-то расцарапан: под ним сияет на свету капельками застывающей крови рана, оставленная ребёнку кем-то… вряд ли то был человек, скорей, этому виной дикое животное. Либо одичавшее. Я сам сталкивался с примерами того, как домашние животные нападают на своих хозяев. Далеко ходить не надо: вот, например, Майк долго мучился перед решением усыпить свою собаку. Она тогда как с ума сошла, когда все приехали на пикник в лес. Видать, почуяла что-то. Зверька, либо какой-то дурман травяной навёл на неё бешенство: не удавалось следить за всем происходящим, мы были заняты, мы помогали своим родителям. Однако пришлось запереть Снэка в машине, никогда раньше тот не кусал своего хозяина. А сейчас что? Сейчас я пытаюсь произнести малышу, что нет особой беды плакать, ведь рядом я. Мне хочется помочь, но ни слова не вяжется. Язык не повинуется мне, заплетается, воспроизводя непонятные созвучия вместо речи. Коленки подкашиваются, но ступаю вперёд и тут же замечаю, как ступает ко мне и фигура ребёнка. Это было зеркало, этот ребёнок – я. От внезапного прояснения меня косит назад, приземляюсь на ту же помятую белую простыню, да смотрю на свои колени: всё такое маленькое и хрупкое. Даже не попадалось мысли, что это реинкарнация, это было точно не оно. В это хотелось верить, я к тому не готов, никогда не буду. Не оставят же силы вселенной меня вот в таком положении? Пальцы мягкой кожицей блестят на свету. Они очень холодные, сказал бы даже, я дрожу изнутри. Я чувствую, насколько испуган был малыш сидеть тут в одиночестве и темноте. Не зря же испуган: как давно он тут? Кто посмел так обратиться с ребёнком? На пареньке было множество ссадин, как видно, падал до меня он уже много раз. Половица подо мной поскрипывала, а сердце стучало бешено, как перед прыжком в неизвестность. Самое смешное, что я уже в неё прыгнул. Но как то вышло – полнейшая загадка. Это ли то, что мне хотел сказать тот путник, передавший дяде те загадочные вещи? Это ли они проделали, отделив мою душу от тела? Мама повторяла неоднократно, когда я был маленьким, что, если я сильно напугаюсь темноты, достаточно просто вспомнить, как неделим я с собственным телом. Она говорила, что при рождении ангел связал его с моей душой какой-то невидимой нитью, чтобы я оставался со своей семьёй, чтобы не потерять меня. Но кто-то оборвал эту нить – это произошло прямо сейчас. Мне становится только страшнее вспоминать это и предполагать такое. А что, если я в любой момент могу оказаться вне этого всего? Тогда мальчик снова будет собой, не так ли? Нельзя поселять в его крохотном сердце страх, в любом случае нельзя, я просто обязан помочь. Поднимаясь вновь на свои маленькие, непослушные ноги, всё так же боком наблюдаю за блеском больших и несчастных синих глаз. Эгоизм так и просит растерянно забиться в угол, пожирая своей душой сердце ребёнка, которому не лучше моего. Вернусь ли я назад в своё обличие? Что сейчас с моим телом – я живой? Это ли и есть летаргический сон, это ли есть смерть? Вопросов слишком много, они заполоняли мою голову, а, значит, и голову малыша. Он слишком мал, чтобы думать о таком, как хорошо, что не поймёт меня. Подбираясь к столу, на котором расположились те свечи, я всё пытаюсь выудить хоть слово, произнести мольбу о пощаде, о защите души и тела. Но это очень трудно. Столько мыслей, а язык не распознаёт мои команды, он только больше превращает весь гам в одно сплошное хныканье. Раньше я со стороны смеялся, ведь маленькие не знают столько слов, однако пытаются свои просьбы как-то связать. Раз никто не услышит – не буду пытаться. Не хочу привлекать сюда то, что навредило ребёнку. На столе был ключ, на самом краю, удавалось даже разглядеть фотографии, одиноко расставленные позади свеч. Две светловолосые женщины, на руках одной ребёнок, этот самый. Человек с грозным лицом, человек в чёрной кепке, русый мужчина в рабочей одежде – рыбак. Похоже, это был дом этих людей, я даже не знаю, почему говорю “был”, но ничем живым здесь не веет. Только замечаю, как непривычно тихо дышат лёгкие, как беззвучно и плавно опускается грудь. Маленькие вовсе не должны такими быть: в них кипит жизнь, любопытство, эмоции. Но я постараюсь быть тих и бездвижен – это мой план. Ключ уже есть, я только что схватил его и развернулся в сторону выхода отсюда. Не собираюсь выставлять ребёнка в ночь – всего лишь, чтобы посмотреть адрес. Быстрее посмотреть адрес, ведь я не знаю, надолго ли я занял его место. Если я тут – где Стиви? Да. Думаю, ему пойдёт такое имя. Звучит как что-то маленькое, но смелое. Мы ведь же смелые, да, Стиви? А что, если я просто подавил его сознание? Может быть, он думает, что делает это всё сам?.. Или, что делает на автомате, как очень уставший человек? И даже не подозревает, что есть вторая душа, моя. Это было бы самым разумным объяснением. Но что может быть разумно в происходящем? К тому же, я слишком глупо полагал, что смогу выйти – замочная скважина слишком высоко, значит, то злое существо ещё здесь, из дома никак не выбраться, всё закрыто. Кто оставил меня тут? Кто мог оставить ребёнка? Фотографии были старые, а малыш – ещё совсем на себя не похож. Это происходило примерно год назад. Рамки с тех пор стояли нетронутые, новых фотографий в нижних ящиках я не отыскал. Быть может, тех людей уже давно нет в живых? Пока я разбирал дешёвую бижутерию в мягкой шкатулке, в руки попался счёт за электричество. Надо же, а ведь оказался прав – почти годовой давности, раннее лето того года. И адрес – улица Салютати 27, дом №4. Всё, хорошо, можно прятаться. Я не знаю, что наверху, что в остальных частях дома, но тут очень неуютно, очень сыро. Готов поклясться, что можно было слышать рычание сквозь серенаду скрипов оконных ставней. Вот, хорошо, тут есть шкаф! Внутри, явно покусанные молью, висят одежды. Клетчатые платья, рабочие костюмы и пиджаки. Ничего маленького. Ни одного признака маленького. Как будто Стива никогда и не было. Одна лишь фотография дала мне понять, что его помнят. Помнили… Какое отношение я имею к этому мальчику? Это так неуютно, когда ты настолько мал, что приходится зарываться в душные кафтаны, прячась от неизвестного. Под ногами ещё что-то шуршало, какая-то плёнка, которой иные привыкли покрывать свои зимние одежды от порчи. Но она вся в ногах, что пошевелиться аж страшно – не найди его, чудище. Не найди меня, пока сплю. Ещё хуже, если это я умер. Предположения просто заполоняли сознание, но как объяснить такой неожиданный выбор тела? Ни этот мальчик, ни я не заслуживаем такого обращения, такой судьбы. Стараясь думать о доме, о друзьях, родителях, представлять лицо мамы, её нежные объятья, доброе отношение ко мне моей семьи… Стараясь думать о всём хорошем, что когда-либо было в моей жизни, я закрыл глаза, приобнял тоненькую майку на теле, пытаясь согреться одним лишь воображением. И с первой дрожью, как соприкосновение с чем-то холодным, тут же ощутил я мягкую ткань пледа неизвестного происхождения. Глаза открывать страшно Чья-то невесомая, но большая рука трогает мой лоб, зачёсывает каштановые волосы назад, приговаривая имя, которое я не так давно придумал, чтобы хоть как-то отзывать этого покинутого всеми ребёнка. Пахнет сырой землёй от его рук, я чувствую леденящую силу через пальцы. Придётся открыть глаза. – Почему ты не хочешь видеть меня, Йован? – это был человек из моего безымянного сна. После того я совершенно ничего не видел, спал как убитый. Но если тогда он не внушал мне особой надежды, отчего-то удавалось испытывать доверие к этим словам. Когда кто-то хочет добра тебе, этого невозможно не заметить. Однако, не всегда то, чего хочет доверенный, способно воплощаться в жизнь. Так же, как и во сне, Орион пытался передать в моё сознание уверенность и спокойствие. У него это всё равно плохо получалось, но сердце совсем размякло, душа не соглашалась верить глазам, я зажмурил их и еле сдерживал слёзы этого слабого маленького ребёнка, видящего перед собой эфирное существо с перьями вместо волос. Всегда знал, что детская психика воспринимает всё куда ярче, но чтобы возникали галлюцинации на нервной почве… Кто бы мог подумать. По крайней мере, я решил поверить, что не брежу. – Это твоё первое астральное путешествие, а ты закрываешься от меня. Если бы в сознании у меня оставалась информация о личном прошлом, поделился бы сразу, кто я. Но… Ты же у нас на стороне добра, не так ли? Ты поможешь своему хранителю вспомнить? Единственное, что меня интересует последние пару человеческих лет – ты. Как тебе эта повестка, как тебе своё тело? Такое маленькое, не правда ли? Я старался отыскать самого несчастного ребёнка в вашем городе, нашёл только на окраине. Все дети у более-менее состоявшихся родителей, или опекунов. Одиночек почти нет, но их куда больше, чем хотелось бы думать. Неблагополучных семей пару сотен. Эта по всем параметрам на призовое место уйдёт, сколько же опыта перепало малышу, глянь! Мать его там, в гостиной лежала. Давно унесли, я во дворе подкопал немного, убедиться нужно было. Убийство. Но ты не бойся, все тут мертвы. Но псина наверху всё ещё, самый лучший урок по выживанию и защите от злого зверья, не находишь? Чем хуже обстоятельства, тем мы выше будем духовным уровнем. Конечно, если мы не злодеи, Йован, – это существо всё говорило и говорило, убаюкивая меня своими жалостливыми поглаживаниями-похлопываниями. Он держал меня за руку, даже не задавалось вопросов, как призраки способны на такое, потому что он не был призраком. Чем-то выше. Столько хотелось спросить, но, по большей части, я думал, что это обман. И говорит он то, что я хочу, либо ожидаю услышать. У меня такие маленькие руки, только обратил внимание. С непривычки, обхватываю его бледный указательный палец. Орион не должен быть плохим. Тут нет больше никого, кто бы пытался помочь мне. Ничего не остаётся. – Скоро снова сможешь говорить, он просто слишком мал, видишь же. Мозг подаёт сигналы, но они воспринимаются с трудом. А на меня не смотри, что тебя трогать могу, но сквозь тело все вещи всё равно просвечиваются. Для тебя стараюсь, рыжее перо. Украл энергии у зевак на улице, иначе не получилось бы. Путешествую долго слишком, очень опасно. Не усни только. – Пока он это говорил, тепло от соприкосновения всё закончилось, пальцы его тут же прошли сквозь меня. А Орион только смеялся над этим. – Всё, не могу больше прикасаться. Не странно, что ты разрешил мне быть рядом, Йован. Ты совсем не знаешь кто я, но какой выбор, когда… ты в чужом теле, да? Может, хочешь повеселиться? Выйти из шкафа, например, подняться наверх, к тому зверю? Будет неприятно, но это только поначалу, постепенно смерть начнёт восприниматься тобой с улыбкой, – а вот такие открытые заявления пробудили моё чутьё проснуться. Ещё бы я поступил так с ребёнком. Меняюсь в лице, отворачиваюсь. Прячусь за плед. Только что заметил, что у него очень приятный оттенок топлёного молока. – Ну, давай же, он бы всё равно умер и без тебя. Судьба у него такая. Я столько раз пытался менять их, но даже свою не смог. Единственное, чего достойны все – это смерть. Так прими же это в первый раз. Хотелось выговориться, накричать на это существо, смело заявляющее о таких идеях. Но я не стал, я и двух слов связать не мог. Главное, что знаю адрес. Осталось выбраться из тела. Назад, в свой дом. Нужно оставить малыша, срочно. Итак, есть план. Судя по поведению, сейчас этот ребёнок спокоен. А спокойные дети очень быстро засыпают. Не значит ли это, что, заснув, я вновь окажусь на прежнем месте? Орион будто бы прочёл эти слова в моих глазах. Замотал тут же головой, но не стал останавливать. Добавил только, что я жалеть о том стану. Что не знаю, чей это ребёнок был. И ведь не рассказал же чей он. Но тут не главное кто он – мой долг спасти нуждающегося, ведь у меня есть на то все возможности. Надо только заснуть. К счастью, мой дух-хранитель лишь на словах был таким непоколебимым. Не было шуток про смерть, не было больше таких предложений. Последнее, что удалось увидеть – как загорались глаза путешественника. Когда двери шкафа открылись, я уже покидал это тело, погружаясь во тьму. Неужели именно в этот момент что-то произошло со Стивом? Кто открыл шкаф? *** В холодном поту, в общем, как и после любого дурного кошмара, я очухиваюсь у себя дома в целости и сохранности. Больше не зябко, телевизор тихо шипит, а правый глаз видит всё куда чётче, чем тот, повреждённый и заплаканный. Шторы надо мной пляшут в ветреном танце. Не время придаваться задумчивости, сон это или правда, как и не время лежать на полу. Браслеты так и не снимаются. А обувшись, остаётся лишь аккуратно и незаметно закрыть двери. И тут я вспоминаю, что безответственно оставил ключи в той куртке, подаренной погибшей пуме в качестве сокрытия её смерти. Ничего, надеюсь, невнимательность не обернётся мне боком. Вытащив ключ из кармана папиной кофты, что пряталась от меня в шкафу прихожей, задумываюсь, успею ли я вернуться до рассвета. Никто не должен застать меня до этого времени. Не поддавалось логике то, что я делаю и зачем. Но пробегая во тьме уже второй квартал, в голове крутились только мольбы за того ребёнка. Он мне не родственник, он мне незнаком. Однако, оказавшись на какой-то миг на его месте, я с уверенностью могу сказать, что не брошу его, застав перед лицом опасности. Никого не брошу, если буду в силах помочь. Третий квартал, яркие огни на маленьких витринах всё реже попадающихся магазинчиков, фонари в некоторых местах уже погасли, дыхание сбивчивое. Нет денег на такси, некому довериться. А бежать ещё столько же, надо спешить. Моя проблема, что я подросток без водительских прав, а ситуация слишком сложна, чтобы оглашать её кому-то лишнему. С этим потерплю до утра. Страшно, безумно страшно. Мрак разъедает глаза. В жилах стынет кровь от ночных звуков птиц и стрекотавших кузнечиков. Впрочем, как от любых внезапных звуков. Я ещё такого не делал, привык жить по удобствам, лишний шаг от дома без компании не ступал, только на дополнительные занятия, на тренировки. Но таких проделок ещё не было, это первый раз, когда убегаю из дома ночью, практически, в неизвестность. В ушах моих детский плачь – уже мерещится. Это заставляет набраться духа, схватить себя в руки и бежать. Машины проносятся рядом по дороге, меня немного косит в их сторону, но стараюсь держаться. А время уходит. Валюсь на первую попавшуюся скамейку, надо перевести дыхание, иначе шансов не осталось. Яркий свет слепит меня в тот же момент, заставляя зажмурится и думать, что происходит. Привыкнув к такому освещению, хватаю себя на мысли, как же знаком блеск потресканного лобового стекла припарковавшегося прямо на обочине седана. В душе проблёскивает доверие, когда коричневая дверка машины распахивается, являя внезапную помощь ко мне на дорогу. – Если ты объяснишь, как я сюда попал… Только спасибо скажу. Отец убьёт меня, что я взял его машину ночью! Я, по-моему, ещё и лоб себе расшиб, когда остановился. Второй раз в одно место, ар! Чертовщина какая. – Майк был в ужасном состоянии, лицо совсем бледное, нездоровое. Кажется, его серьёзно мутило. Похоже, это Орион решил позаботиться обо мне таким образом, вселившись в Майка, заставив его делать, по сути, то, что сам бы он не додумался. Как я мог забыть, что могу полагаться на лучшего друга? Разве что поверхностно, потому что… Сам ещё не решил, что такое мой незваный гость. – Я всё ещё хожу во сне или же ты действительно тоже тут? Йован?.. – Майк прикоснулся к моему плечу, я необдуманно встал, наградил его благодарственным объятьем и попросил: – Ты можешь отвезти меня на улицу Салютати 27?.. – Ну… Да. А ты ничего не скрываешь? Глаза у тебя… минимум как напуганные. – Скрываю, так и есть. Это полное попадалово, Майк! Мне позвонили с того адреса, говорят, ребёнка надо срочно забрать. Я без понятия, кто этот мальчик, но… адрес знакомый. – Так это моего деда старый адрес вообще-то… Во что ты вляпался? – Звонил уж точно не Остин! Но нам надо помочь Стивену, он там совсем один. – Стивен? Эм… Приёмного сына дедушки так зовут. Чё ему помогать-то? Он меня и тебя старше, кокой ребёнок?.. – Это я его Стивеном назвал… Я не уверен, что угадал так точно с именем. Но ребёнок реально там! И ему реально нужна наша помощь, Майк! – Эх, и во что же ты меня всё-таки ввязываешь?.. Ладно. Дурдом, конечно, но садись, так уж и быть, едем. – Спасибо! Ты настоящий друг! – я обнял его руку крепче, но меня быстро запихали в машину. – Не подлизывайся давай? Поехали, приключения по нам уже соскучились. Было жалко друга, вёл он по всем правилам машину порядочно, но из-за моего хранителя создавалось впечатление, что Майку такой контакт противопоказан. Будто всю энергию отобрали. Послушав меня и немного решив что-то у себя в голове, друг открыл мне внезапные подробности: – Думаю, стоит тебе про этот дом кое-что узнать, да? И про Стивена… Какой бы бред сейчас не происходил. Ещё раз говорю, что там жили Остин и Луиза, когда только вступили в брак. Там выросла моя мама, а когда родился Дирк, вся семья переехала в дом побольше и ближе к городу. Ты ж помнишь, что этот урод меня на дк подсадил? – Майк, но… Ты только благодаря этому жить и двигаться можешь. – Да, а ещё я всю жизнь страдаю из-за этого! Раньше раз в год кололи, потом по полгода стали… Теперь это происходит каждый месяц! Ты бы знал, как мышцы болят, это словами не описать даже. – Но дядя тебя спас. А сам… Куда он пропал-то? – Вот это я и хотел сказать. Никуда. Мне запретили о нём рассказывать, даже тебе. Дирк хотел, чтобы я ходил и жил, как все. Он рисковал моей жизнью, но карнон всё-таки излечил меня. Однако дедуля решил этот дк продавать в виде лекарства! И через год сотни тысяч человек умерли, не успев поставить новую дозу! Вот тебе и непредвиденность. Мир пустеет с каждым годом от этой дряни. Дядя жив. Он скрывается далеко в лесах, в подземном комплексе. Я иногда езжу к нему на обследование. А Стивен работает на дедушку у него в лаборатории. Мы с ним почти не общаемся. – Но к чему мне могли позвонить?.. – Я продолжал держаться своей придуманной истории. – Не знаю… Моя бабушка своей кончиной свела Остина с ума, он бы в этот дом и носом не сунулся! Кто знает, что может быть там сейчас вместо него?.. Это я так, на всякий случай говорю… – Эх, вот приедем и всё поймём. А у тебя когда следующий приём дк? Может в этот раз мне стоит поехать к Дирку вместе с тобой? Мне кажется, что он замешен в том, что происходит у меня в голове… – Ты и не представляешь, как он замешан! Хм… Прости, дядя сейчас в коме. Меня лечит дедушка, Дирку в последнее время всё хуже со здоровьем. Он на своё изобретение же подсел. А дк колоть уже скоро… Хотя, с тем учётом, что все испарились сейчас из моей жизни – вряд ли это вовремя произойдёт. – У тебя есть вакцина или моей семье разобраться? Я тебя не брошу без лекарства. – Вроде есть… Спасибо, Йован. Я не знаю, что бы без тебя делал. Правда. Не успел я заметить, когда щёки друга стали впалыми, когда его взгляд посерел, приобрёл оттенок волнения. Я был рад, что это у Майка только по случаю так называемого “лунатизма”. Но создавалось лишь большее впечатление, что это лишь начало моей долгой и продолжительной головной боли. А может я и поторопился с событиями, разве не могут быть приключения интересными? Впрочем, спрашивать было некогда, но пришлось постараться. – Майк… Я, конечно, не фанат детективных историй, но почему ты так плохо отзываешься о своей семье? – мы приближались к лесополосе, были уже почти на месте. Машины попадались всё реже на пути, друг будто и не спал до того вовсе, бодрый как после ледяной проруби. Задавать подобный вопрос на самом деле немного боязно, неспроста Майк так уверенно и долго объяснял ситуацию. Брови сами по себе сводились, раздражения никакого, только лёгкое волнение. – Не притворяйся. Будто это не твой отец, являясь инженером, так часто работает в паре с моим? Разве он никогда тебе не рассказывал о Лурецких? Это самые несговорчивые высокомеры, Йован. Из-за дедушки отец меня больше не берёт с собой в поездки: ты неофициальное лицо, говорит, а документацию таким доверять нельзя. А я опыта для чего набирался, чтобы они за меня всё решали?.. В моих планах стать главным инженером у дедушки Остина. Но он не особо-то и хочет мне доверять работу. И тут я вспомнил, в чём дело, пожалев в тот же момент, что смел затронуть такую неприятную тему. Дирк Лурецкий и его отец Остин тесно сотрудничали с кафедрой природопользования и сохранения окружающей среды. А кафедра-то именно с того университета, где преподаёт отец моего друга. Оба Лурецких, в свою очередь, лютые перфекционисты с жаждой наживы и, в каком-то роде, даже манией величия. Одним словом, не первый сорт людей, не те, с кем удалось бы спокойно сотрудничать. Однако я воспринимал их всегда с исходящей снисходительностью. Не знаю как все, но, возможно, их истинные лица лишь исказились на фоне общей заинтересованности к исследованиям – что бы там ни было. Как же ещё держать помощников в напряжении, если не твёрдой решительностью возложить на них идеальное представление, каким должен быть их труд? Никогда раньше имя Бенжамина Джеральда, отца Майка, не было на слуху таким частым в научных кругах. Чего бы они там не исследовали, я в долгу просветить знаниями свои глаза и ум. Бенжамин уже неделю не связывался с семьёй, отправившись в очередную поездку за редкими птицами, отчего волнение остальных совсем не удивительно. Но он вернётся, ведь часто так пропадает. Конкретно именно это и хотелось сказать Майку, вселить в него надежду или обмануть себя, заставив поверить в приключенческие истории, происходящие перед нашими глазами. Но я не стал, просто страшно было, не хочу вредить ему своими глупостями… А вдруг его отец на этот раз не вернётся?.. Иной раз хочешь сделать хорошо, облегчить человеку мысли, но твоя, казалось, лёгкая рука, прошибает тонкое тело его души насквозь. Не сразу, появляется дыра, напоминание о потере, о негодовании или ненастье. Человек выбирает, залатать её или же разорвать, сколько сил хватит. Только поэтому я верю, что Майк сам знает, как будет лучше – а лучше не думать. Преданный друг останавливает машину, переводя уверенно всё своё внимание на здание, расположившееся по левую руку от нас. Каменные ступени украшены кованой оградой с завитушками и небольшими виноградинами, выполненными из этого тёмного металла. На безжизненные серые стены постепенно взбираются своей листвой деревья, казалось, едва не протыкая крышу остриём своих неплодородных веток. Сад в зарослях, сад заброшен, теперь это дикое место, управляемое полчищами насекомых, заселившихся в высокой сорной траве. Готов был поклясться, что даже видел проскочившую в тех зарослях кошку, пока мы выходили из машины. Большую и длинношёрстную, черепахового окраса, к такой шерсти наверняка пристала уже не одна колючка. – А разве у них была кошка? Нет, точно не была, у них ничего не держалось. Даже дети. – Майк будто прочёл мои мысли на тот счёт, но довериться его ответу я мог лишь по тем причинам, что мы друзья, а Лурецкие – его родственники. В частности, его деду удалось поставить страну на новую эру развития. Появилось множество новых профессий, совершенно свежих идей, совершенно молодых наук и дисциплин. Он написал кучу книг, его считают просветителем и убийцей невежества. Бенжамин, папа моего друга, перенял роль отца своей жены, Сары, приняв его учения за единственно верные. И занимается он с тех пор просветительскими исследованиями человеческих жизней и смертей. Иначе говоря, людского бытия. Они никак не связаны с религией – в такое я не был посвящён до того момента, пока в младшей школе, на уроке о древних мирах и начале цивилизаций, нам не преподнесли знания о единстве всех культур и религий, восходящих к одному или нескольким могущественным существам. Иногда я всё-таки хочу верить, что где-то есть сила такая же справедливая, как сами законы жизненных циклов, как природа, ведь она не любит пустоту. Но теперь, будучи подопытным кроликом для непредсказуемого, бестелесного существа, удавалось лишь забить себя в тупик: все теории стали запутанными, как шерсть той одичавшей уличной кошки. Надо ли избавиться от призрачного преследователя? Каким бы я был Кугуаром, если бы поступил так, до конца и не разобравшись в происходящем? Тем более что именно сейчас все ответы так близки к моим рукам и голове. С мыслями о новой сотне профессий, какими бы неоднозначными или глупыми на вид они не казались, я резко дёргаю дверную ручку на себя, утопая от внутренних переживаний, когда она не только поддаётся, но и распахивается настежь. В темноте мне будто мерещится собственная улыбка: оскал, насмехающийся сам надо мной. Пропав из виду, свечение фонаря, включенного Майком в голографоне, попадает на маленькую фигуру, которую мне хотелось увидеть так сильно. Без задней мысли, я бегу к ребёнку быстро, однако, стараясь не испугать. Дарю ему снятую с себя чёрную кофту, заворачивая маленького как куклу в более-менее прогретую ткань. Помню, как тебе плохо, маленький друг, как тут было страшно, как холодно. Я всё знаю, ты можешь не объяснять. Только умел бы он говорить, было бы нам счастье. Забывшись в процессе того, пока я пытался согреть и успокоить Стиви, друг кладёт ладонь мне на плечо, напоминая таким внезапно уверенным тоном: – Тяжело поверить, что кто-то мог оставить ребёнка одного, в пустом старом доме. Была бы бабушка жива – такого бы уж точно не произошло. Так кто же ты, малыш? – парень тянется рукой к несмышлёному созданию, после чего оказывается захваченным в плен маленькой ладонью, схватившей того за указательный палец. Всё, в век теперь не выберется. Мы немного посмеялись, отчего Стиву стало чуть лучше, однако шорох наверху дал вспомнить, что в доме не всё так чисто, как кажется на первый взгляд. – Его ранил кто-то… Видишь, что с глазом? – я подсаживаюсь к Стю, чтобы показать Майку эту рану и едва заплывшее глазное яблоко. Зря я обратил внимание крохи опять на эту проблему, ведь он тут же начал плакать, тихо и беспомощно. Отчего прятался за моими руками от света фонаря, чувствуя эту внезапную и неожиданную связь между нами – будто бы что-то послало мне младшего брата, не пропустив многочисленные просьбы моих родителей о втором ребёнке. – Майк, тебе не кажется, что это всё – чистое безумие? Я ведь могу полагаться на тебя? На твою рассудительность и… доверие? – Тебе не кажется это не к месту, задавать мне такие вопросы? Ну не Тоби же здесь с тобой, в конце концов, ночью, в этом прогнившем доме? Если твоего ангельского брата и ранили, это, поверь мне, было не животное. Не знаю, что с твоим зрением, друг, но тут отчётливо различимы следы порезов, оставленные чем-то тонким и острым. Клянусь, это следы скальпеля. Такие порезы приходилось видеть раз от раза в лаборатории университета, а ты… Ты хоть вспомни про свои шрамы – тут всё почти сошлось, тот же тип ран. Ради всего святого, как я рад, что этот монстр не тронул его век. – Майк уже не сдерживал своих эмоций, отчего рванул наверх, убедиться в том, в чём не убедился я: есть ли там кто. Что же это за дело? Почему я слышал рычание? Никого нет в этом доме, а тот кто был не оставил и следа со своего нахождения. Только малыша без истории за собой. Либо это моим родителям стоило быть осторожней со своими желаниями, либо к этому причастна та сила, что меня коснулась. Если это так, стоит лишь надеяться, что он не слышит моих мыслей. Собравшись с духом, уже в машине я держал Стива на руках. Повезло, что невеликое лохматое чудо уснуло, находясь явно в шоковом состоянии от всего происходящего с ним. Не могу ошибаться, что мне нужна помощь. Либо друга, поверившего в бред всего происходящего, либо психотерапевта, будь оно не ладно. – Мне нельзя больше молчать, Майк. Ты ведь понимаешь, я не зря спросил о доверии, о… том, как всё это безумно смотрится. К сожалению, я слишком устал и вымотан после этого ночного кошмара, как бы карикатурно не прозвучало. Но… признаюсь, я соврал тебе, что об этом мальчике мне сообщил незнакомец, позвонивший в ночь. Даже если так, ты понимаешь, я бы вызвал полицию. Нам нужно переговорить завтра, пожалуйста, будь на связи завтра. Мне всего лишь нужно подобрать доказательства и пару нужных слов. Приняв в качестве ответа простой кивок, я услышал совсем краткую речь. Майк говорил, что более эксцентричного момента у него не случалось со времён ознакомления с работой его отца. Пообещав приготовиться к самому худшему, он завёл машину. Момент этого звука должен был показаться мне началом чего-то нового. Однако оно уже было здесь. Тем более, всё казалось таким простым и однозначным, что этой ночью я и не уснул вовсе. Ждал нового гостя, ждал услышать астральный голос из небытия. Ждал, когда он объяснит, что это и зачем. Но никто не спешил обрадовать: вся ночь сопровождалась одним лишь ветром из окна и страхом перед собственным бессилием как-либо совладать с новоиспечённым… пожалуй, психическим расстройством. Был ли то скрытый дар ясновидения или кто-то вправду появился по мою душу? Страх пробирал насквозь. Если бы нашёлся хоть кто-то, кому можно довериться. Будет ли это Майк? А если да – как я докажу? Только лишь на примере его “лунатизма”, благодаря которому мы со Стю остались в порядке? Где мой совет извне или хотя бы, какая подсказка? Одни галлюцинации на нервной почве. Черепа, перья, сожженные птицы. Я и не спал вовсе, я видел кошмары, не закрывая глаз, ворочался, будучи в сознании, не мог отвязаться от череды кошмаров, исполненных под отвратительный звук, напоминавший лампочку накаливания, переходящий то в звон, а то в писк. Это всё прекратилось, когда я ощутил его маленькие пальцы у меня на щеке. Уединённый с кошмарами, я совершенно забыл, что принёс Стивена прямиком к себе и быстро уложил: малыш даже не просыпался толком по прибытию. А сам я лежал рядом, бредя всем нагнетающим. Как же отреагируют родители на такой подарок судьбы? Тяжело представить, что они усыновят его, но не имею права судить их за это. Тем более решать судьбу кого-либо, пусть Орион этого от меня и хочет. Или же есть шанс исправить происходящее? Чёрт, я так запутан! Меня обвели вокруг пальца собственные инстинкты, без задней мысли я спас ребёнка, настолько много сожаления к нему я испытал, находясь астрально там. Неужели и это было неправильным? Должен ли я был… В комнате не пахло больше страхом, но запах земли оставался. Речи хранителя были убедительными, а речь Майка была настораживающей, мои мысли же были только об испуге. Ни к чему не годные мысли. Своей тяжёлой головой я смог только запутать происходящее, не такое уж и трудное в усвоении. Лишь ближе к рассвету удалось уснуть на какое-то время, будучи лишённым сил. Со знанием приходит и надежда, но не только утром наступает просветление. Или я… опять что-то неправильно делаю? *** Спал я, от силы, пару часов, потому что утро началось сумасбродно, безумно даже, иными словами. Кожей можно было ощутить, что за окном всё небо затянуто тучами и начинает лить сильный дождь. Разбудили меня родители стуком в дверь, фразами, что пора собираться в поездку. Состояние на редкость бодрое, чего я не мог ожидать, однако быстро поднялся, чтобы выйти и расспросить родных о том, куда мы едем. Вот выхожу я, осматриваю нашу прихожую: мама нарядная, в сапогах, в платье. Пока она застёгивает фиолетовое пальто на себе, маленькие кольца лениво поблёскивают под искусственным светом настенной лампы. А папа уже в куртке какого-то древесного цвета, не слишком яркого, но и не тёмного. Он всегда пытается подчеркнуть в себе серьёзность и уверенность, будто я не знаю его настоящего или же, будто бы не должен знать. Знаком с множественными примерами, когда в семье один родитель потакает ребёнком. Тяжело это просто признавать, тяжело смотреть на него, когда он смотрит на то, что хочет видеть перед собой, а не на меня. Тут они с мамой и разнились. Однако она предпочитала быть за его плечами, не вмешиваться, быть всегда уверенной в его правоте. Иногда, казалось, её слово может помочь улучшить наши с ним отношения, но она молчала, лишь изредка посматривая со стороны, улыбаясь, либо качая неодобрительно головой. Сейчас так сделал отец. Он был недоволен, что я забыл про нашу поездку, что я не собран, не одет, что им придётся ждать меня. Отговаривая заходить в мою комнату, я не сумел сдержать его мотивы, отчего тот прошёл к шкафу, достал первую попавшуюся кофту и мою двухцветную куртку, да кинул на кровать, где… никого не было. Может быть, я правда сплю? В комнате не осталось и признака, что тут кто-либо был, особенно ребёнок. А сил было так много, будто бы это всё оказалось крепким, здоровым сном. Может я это себе придумал? Убедившись, что никто не хочет вторгаться в мою комнату ещё раз, мельком пробегаюсь по всем углам, разыскивая Стива. Но нигде и следа, кроме моей помятой футболки и кофты, которые я подарил ребёнку, дабы согреть, чем было возможно. И лежат они так… словно тот растворился, пропал, стал дуновением ветра из окна. В этот момент я почувствовал себя таким уязвимым и помешавшимся. Были попытки смыть с лица этот стресс, но ничего путного не вышло, кроме заряда освежающей влагой. Убрав её остатки махровым полотенцем, тут же выскакиваю в прихожую, в которой никого. Дом пуст, двери закрыты. В ушах назойливый шум, будто сам хаос поселился в моей голове. Я не узнаю свою квартиру, как и себя самого. Кажется, время остановилось. Или его не было и то лишь иллюзия уходящего? Иллюзия того, что оно когда-либо вообще существовало. Желание быть проще разъедает стены. Будь то стена неловкости или даже ненависти. Но этим правилом Орион ведь не воспользуется. Даже попроси – не станет. Иначе бы он сейчас не смотрел на меня так, будто я невежественен из-за одного незнания, что случилось с моим привычным миром. – Не заставляю тебя думать, что мне нужны доказательства чистоты твоей души или побуждений, я ведь вижу это… насквозь, – с одного его желания материя сотрясается, воздух становится похожим на желе, а я вижу сквозь свои же руки. Хочется отойти от дьявольского образа назад, отвернуться от него, защититься, будь оно нужным, но меня всё сковывает, все подозрения, что я в ловушке и это не мой мир вовсе, только оправдываются. – Но кем я буду, не прояви любопытства насчёт твоих семейных связей или прошлого? Мне ведь важна информация, как, скажем, момент подпитки. А в тебе ведь совсем не всё так гладко, рыжее перо. Не так, как было в моих ожиданиях. Однако, что я всё о бренном… Ты так корыстен по отношению к друзьям и даже к своей семье. Ты пользуешься ими, не оставляя вопросов о том, что происходит вокруг. Не замечаешь, что с ними что-то не так. Ты был рад помощи Майка, но ты не предложил помощи ему в ответ. Не спросил, почему он так отзывался о своих родственниках. Лурецкие ведь часть его семьи, Йован. А что касается того, кто больше всех заботится, больше всех волнуется за тебя? Ты за глаза называешь своего отца надзирателем. Никакого почтения к родителям, одно притворство. Йован Кугуар, ты невнимателен, но, к счастью, это поправимо. Признай лишь это, свою корысть и ложь. Позволь прожить мне хоть один день твоей жизнью, а я исправлю всё, о чём ты сожалеешь. Разберу, почему у тебя такие запутанные мысли. – Не лезь ко мне! Называешь себя хранителем, не спрашивая, хочу ли я так жить?! Быть может, ты и не нужен мне вовсе, разве такой мысли не приходило? Заставив прочувствовать боль чужого, волноваться о незнакомом ребёнке, как о собственном брате, ты отнимаешь всё это у меня?! До меня ведь теперь доходит, что никакого ребёнка и не было – это всё твоя проекция, навязывание образов моему чистому сознанию. Ты ведь для этого у Майка столько энергии отобрал, думал, что не замечу, как он плох в лице? Вот Стю и растворился, будто и не было. Не осталось на чём держаться твоим иллюзиям. Не прикасайся к моим близким больше, никогда! Я хочу к родным! Что с ними?! – Злость вспыхнула, ведь нервы не сладили с очередным кирпичом, подкинутым на мои плечи этим существом эфирного типа. Орион высокомерно, но с чувством должного рассказал, что начиная с момента, когда я надел те браслеты, автоматически вступил в силу наш с ним договор, подкинутый им только что в виде идеи сотрудничества, обмена духовным опытом. Убедительности теперь ему хватало сполна, я верил, так как не мог отрицать речи друга, видение, переросшее в переселение души в того мальчика и, в конечном итоге, исчезновение его. Стю будто провалился под землю. Самое страшное, это то, что я видел детство когда-то реально жившего человека. По всем предположениям, то был один из подопытных Остина Лурецкого. Орион вытащил это воспоминание с трудом, из самого дна всех остальных, воспроизводя образы по одним лишь фотографиям. И гордится, что в моей голове нашёлся нужный ответ. Так значит, мой самопровозглашённый хранитель – из их рода и прибыл? Я старался быть идеальным для всех, небеса видят, старался. Но всё же своя правда тут была. Воздух, собравшийся в гущу, уже поднял меня над полом. Очертания предметов пропадали, походя на призраков прошлого, оставался лишь шёпот на ухо, что не нужно быть обманщиком, чтобы люди любили. Из-за меня всё стало искусственным. Единственным, кто честно реагировал на любой мой поступок, был мой папа. Ведь только его слова и придирки надолго оставались у меня в голове. Они были не пусты, слушать стоило. Так сможет ли этот странный покровитель высказать всё то, что постоянно хочется, да не удаётся? Или даже… сделать? Но как? – Хорошо, я не гордый малый, признаю, что ошибочно вспылил и оклеветал твои способности. Да, я отдам тебе неделю своей жизни, Орион. Однако, в обмен, я настаиваю о недели, проведённой там, где обычно бываешь ты. Посвяти меня в свои тайны. Во всё, что ты встречал, будучи… астральным телом? И что на самом деле тобой двигало, некое изобретение? – когда ты понимаешь, что вышел из стадии сна, будь то реальным событием или приукрашенным обозначением слепоты, нет никаких ощущений. Ты отпускаешь всё лишнее, что когда-либо могло быть в тебе. Я никогда не поспевал сохранить то ощущение, но сейчас, когда улыбка человека с перьями так быстро исчезает, покрываясь вспышкой, оно остаётся. Я не вижу тёмных углов, не застаю света настенных ламп, нет ничего искусственного, нет ничего и только чувство истинного блаженства и душевного подъёма переполняют… Сложно догадаться что именно, когда всё, что ты собой представляешь – это ничего. Когда появился страх неизвестного, я, казалось, стал цветочным садом. Дуновением ветра, лёгким отражением солнечных лучей на водной глади. Я хотел быть чем-то, но понимал, что я – просто мысль. Мысль, способная быть всем и ничем одновременно. – Так это и есть смерть? – Только попробуй остаться здесь, не вернёшься больше! А ну быстро назад, в свою квартиру! Я не намерен иметь дело с мертвецами, думаешь, не насмотрелся? Такой неподготовленной душе слишком рано растворяться в бесконечности, не доводи себя до реальных потерь. – Его речь вызвала доверие, но оно тут же переросло в страх, когда грани материй стали менее реальны того, что я только что пережил. Орион добавил, что сразу после его речи я отправлюсь в своё первое переселение. И стану кем-то иным. Мне было интересно то ощущение вечного счастья, но я действительно неопытен. Оставалось лишь вслушаться во весь говор, чтобы приступить к путешествию по неизведанным… полагаю, жизням. [Откровение Ориона] Я не помню ни лица своего, ни лиц своих родителей. Я не помню своего имени, а что любил и кого – подавно. Однако, могу представлять подобное, исходя из доверия к своей душе. Порядок происходящего цикличен, отчего остаётся надежда, что это не навсегда. Исследуя магические ритуалы, исходя из работ и находок мистера Бенжамина Джеральда, в один момент мы заключили с ним сделку, прошу не пугаться, незаконного характера. Одно слово – браконьерство. Это не самый ужасный поступок, который был оставлен за мной, но иного выхода просто не было – квезали, эти птицы не обитают в неволе. Мне доводилось видеть, как глаза их гаснут, хохолок на голове окрашивается с изумрудного в болотный цвет. А перья, так необходимые мне для работы, не вызывают больше такой нарциссической зависти, поражая своим необыкновенным изяществом. Сказал бы даже, инопланетным. Кровь этих маленьких птиц также оказалась ценна: когда я раскрыл одно из этих животных, обнаружилось, что определённые примеси способны при дистилляции образовывать вещество, названное нами дисигнатом карнона. Или же “Disigante la Karno”, что с языка эсперанто – “Отделяющий Плоть”. Одно мы не учли, что плоть при восприятии этого вещества делится не материальным образом, а заставляет человека, принявшего двойную дозу, впасть в летаргический сон, длящийся, порядком, два часа. Таким образом, дух, одурманенный дисигнатом карнона, оказывается вне своего физического тела, где-то между измерением тонким и нашей устойчивой реальностью. Реципиент становится способен исследовать потаённые просторы сверхсознания и даже вселяться в других существ. Таким образом, любой может стать испытуемым, чтобы, в последствие, стать способным чувствовать на себе самые разные обстоятельства этого мира. Это бы превзошло любое слово современной техники, которая пытается украсить жизнь простых людей, даря им яркие картинки, заставляя их мозг поверить в реальность любого сюжета. Но нелегальность проекта, мои частные исследования, браконьерская работа отца твоего друга и вивисекция над живыми птицами не получили бы оправдательное слово, даже исходя из моего открытия граней реальностей. Хаос не должен получать право распоряжаться мыслями людей, отчего было обсуждено создание собственного клана, исходящего от нашей семьи, с секретной миссией, распространяемой лишь нескольким личностям в этом мире. После моего исчезновения, не могу сказать, что они остались живы. У меня единственного находится устройство, поддерживающее людское тело в момент путешествия. Самое страшное, что заряд может уже и не быть в действии. А это значит, что либо я возвращаюсь назад с малой вероятностью очнуться, либо остаюсь, как был, не познав истинную смерть. В моей работе самым страшным был именно летальный исход, но теперь… Теперь я признаю, что содрогаюсь перед лицом бесконечности. Новые события, новые жизни – от них не устаёшь, но смерть – это дар всем нам свыше. Только так можно будет прервать эту цикличность, и начать куда более интересное, истинное путешествие души в Авалон. Чтобы вещество беспрерывно малыми долями поступало в мою кровь, я провёл металлические тончайшие стержни под скальпом своей головы. Через каждые пару сантиметров воткнуты перья самых разных размеров. Теперь уже, догадываюсь, совершенно не изумрудного оттенка. Дисигнат карнона иссиня-серый, а первое время моя кровь оставляла в нём бордовые крапинки, отчего отчёты были не самые верные. Таким образом, пропитанные нужным веществом, перья регулируют подачу и выбросы его для моего непрерывного нахождения вне тела. И это рассчитано на пятьдесят лет вперёд. Что нельзя сказать о той машине, связующей меня с жизнью, дарящей дыхание лёгким, да приток витаминов и подпитки организму в целом. Поспешил, не рассчитал, что будет возможность оказаться в беспамятстве. Есть только один способ найти мою тайную лабораторию: встретиться с профессором Бенжамином, бесследно пропавшим, уже, как ты помнишь, с неделю. Главное, держи в уме: чтобы вернуться назад в состояние эфемерного тела, достаточно закончить начатое, свершив тот или иной выбор. Для возвращения на тропу своей жизни достаточно либо умереть в чужом теле, либо найти своё. Я являюсь не единственным испытателем данного механизма, но без моего вмешательства у самого тебя подобного получаться не будет. Дисигнат карнона, перья, ритуальные камни и браслеты – всё это лишь мой подарок за твою помощь. Как понимаешь, произошёл несчастный случай, по происшествию которого последние события чужих жизней лишили меня всякой памяти о себе, как о ячейке общества. Без имени и фамилии, я забрал имя у созвездия, впечатлённый потоком энергии от этих звёзд. Чтобы не было хаоса, от каждого из нас просится вносить свои жертвы, чтобы не было драк – пожалуй, тут уже не моё дело. Вот что. Можно бесконечно спорить, как и любой другой представитель невежества, не замечая выхода над головой, а упирая свои рога в рога оппонента. Ведь люди… они почти все такие. И всю жизнь что-то ищут: себя, друзей, свою пару, удовольствия, богатство и, в итоге, покой. А я нашёл всё из перечисленного. Но, извини, так какой в этом был смысл, если сама вселенная распорядилась так, чтобы всё это просто выхватить у меня, будто всё, что было “до” – было лишь подготовкой и ей оно и останется? Я же не могу просто так выкинуть из воспоминаний свою единственную любовь. Но теперь не знаю, была ли она вообще. Я же не подконтролен лёгкой рукой взять и забыть, что честным трудом заработано было, однако, уже оно не будет мне важным. Я ответил на все вопросы, что надоедали мне своей несправедливостью. А теперь пора отвечать на них тебе, Йован Кугуар. Оставайся мудр, честен и милосерден. Судьбу фаталисту не изменить, но постарайся приукрасить её. Возможно, что именно твоей чистой душе получится решить нерешённое. Выбрать лишь одну истину. Фатум был справедлив ко всем, а я лишь стал опущен своим же собственным открытием. Оставляя смерть за собой, я не сразу заметил, что являюсь смертью с самого начала. Глава Третья: Жертва Чужое тело, чужой страх, боль в лопатках и звук скрежетания зубов – нет радушия в этом приветствии. Я чувствую холод, как мои руки мёрзнут, как вокруг всё сковывает сильный мороз. Но тело, как запрограммированная машина, быстро переключает это состояние на нормальное. Было ощущение, что в меня вошёл водяной пар и разогрел мышцы, обезопасив при этом ещё и кожу, наделив эфемерным щитом на всю её поверхность. Одеяния были как у шаманов прошлых столетий: меховая безрукавка пошита явно самим человеком, от лица которого я ступал по земле. Шерсть очень грубая, ненатуральной фиолетовой расцветки, однако, я почему-то чувствовал, что что-то с этим снаряжением не так. В одной из рук странной формы палка с двумя металлическими лезвиями на конце. Начало обвязано куском сетки, от неё по руке льётся энергия, идущая будто бы из самих вен того же фиолетового оттенка, очень холодного и пугающего. Стоило заметить, что место выдавало само себя, но являлось кардинально неправильным в восприятии этой личностью. Я хотел верить, что это галлюцинации, связанные с приобретением нового спектра зрения. Возможности этого мозга не давали моей душе, моему самосознанию поверить и принять чужие навыки. Как и говорил, водяной пар тут присутствовал. Флуоресцентные впадины в земле вокруг меня перерастали вдалеке в озеро, всё светилось и мерещилось, что синие отблески на моих закрытых перчатками руках не что иное, как матрица более тонкого мира. Иначе бы местность была явно радиоактивная. Несмотря на кочки, меж этим всем я разбирал сквозь паровой туман, что нахожусь в той самой части леса, куда так ропотно хотела попасть Шин, чтобы показать что-то на самом деле крутое и необыкновенное. Что ж… Честно сказать, я даже рад, что оказался здесь! Иногда люди, которые не думают, что ты не знаешь главного факта, могут легко поделиться нужными подробностями о нём, ты только дай понять, что не ноль по таким вопросам. Но что мне это даёт? Я слышал звук шагов, заминающих пушистый снег. Что-то угрожающе прорычало, отдаваясь эхом. Я не могу понять, с какой стороны оно надвигается на меня. Шаги сменяются бегом, я выбираю направление открытой дороги, решив, что по кочкам бежать никто бы не стал. Надеялся, что это не монстр появился из воды. Ноги несли меня быстрей ветра, деревья плясали по бокам, я свернул мимо двух колючих елей, понял, что звук лишь усиливается, отчего бросился бежать из чащи с этим странным предметом в руках, чтобы одолеть противника раньше, чем он настигнет меня. Отскочив в прыжке от одного дерева, я оттолкнулся и от следующего, заприметив в себе способность невероятной везучести – сейчас я не трясся за жизнь, ведь не знал, что произойдёт в следующий момент. Я сбил кого-то в широкой шерстяной накидке, напоминавшей птичье обличие фальшивыми крыльями, идущими от руквов. Однако сам предмет необычного одеяния был явно из медвежьей шкуры. Больше ничего не заприметив, я побежал за незнакомцем, удаляющимся прочь, и кинул в него своим посохом, с которым, к сожалению, и полетел вслед, зацепившись рукавом за привязанную к нему сеть. Человек вскричал от страха, споткнувшись об одну из кочек, расплескав на себя сверкающую воду этой необыкновенно-чистой лужи. Поднявшись, я решил всмотреться, только гадая, не зря ли то затеял. Могу ли делать такие поспешные решения в ситуации как эта? – Нет! Райан, ты из ума выжил? За что ты так со мной… – Слабый женский голос ранил меня больней, чем может ранить нож. Я узнаю этот голос! Нет никакого исключения, чтобы это была не она. Умыв лицо в том же скоплении чистейшей воды, стало очень некомфортно с наблюдения, как светящаяся субстанция на секунду меняется во что-то красно-бордовое. Нос разбил… Чёрт. – Ты ждал кого-то, да? Ты обещал мне, что не будешь заходить так далеко, здесь опасно. – Она обернулась. Слегка всплакнувшая, как было заметно, но всё держащая в себе. Лицо порозовело, ушибленное место уже было чистым, но всё ещё красным. Мне захотелось обнять её и попросить прощения: – Шин, я… не знал! Прости, что толкнул… – Голос выдавал возможный возраст его обладателя, приходясь довольно высоким даже для моего. Он был сипловатый, но всё же сдержанно интеллигентный. Подозреваю, что этот человек немного младше меня. – Почему бы нам не отправиться в безопасное место? – Да ничего. Я прощу, если ты угостишь меня какао, как в старые добрые! Хах, Рэй, только не шути так со мной ещё раз. В прошлый раз это было не весело, людей нельзя травить в шутку, ты помнишь? И никаких зелий, отращивающих мне клыки. Прощения за ту покусанную кружку не дождёшься, медвежий ты сын! – она ударила меня по плечу, как это делают доверенные друг другу старые приятели. Выглядело это всё так на самом деле, будто ей не впервой получать оплеуху случайно или даже вполне себе намеренно. Не выглядело так, будто они имели какие-либо серьёзные драки, но сестра… При мне это совсем иной человек. Мухи не обидит, а тут такой вид… Шерстяная куртка отшельнического вида, сапоги у нас одинаковые, как из одной гвардии прибыли. И множество амулетов в виде клыков. Когда они только познакомиться успели и… почему я не знал? Это её страшный секрет – двойная жизнь, ведь так? На эти вопросы как ответить я не соображаю, как и на все свои, впрочем. Решил построить из себя что-то похожее на Райана. Подозреваю: окажется он каким-нибудь владыкой этого леса, шаманом с многолетним опытом, который застрял в этом возрасте уже не на первое столетие. Потому что само его тело даже не источало тех же невидимых волн, так сказать, той же ауры, сопутствующей людскому. Не человек он вовсе, я чувствовал. Шин вела меня, а я только делал вид, что это я направляющий по дороге, наверное, к обветшалому домишко одинокого колдуна. Она рассказала мне много интересного, что происходило в период, когда я собирал чемоданы назад, домой. И вот её история: “Найдётся такой момент, когда ты всё-таки не сможешь противиться моему решению и впустишь нас с ребятами или хотя бы моего брата за Предел. Так низко было с твоей стороны использовать ту несчастную пуму, чтобы отпугнуть нас и испортить всем последние впечатления от каникул?! Ты же знаешь, что Йован как-то связывает себя с этими дикими животными. Теперь явно решит, что это плохой знак. Я не хочу от него неуверенности, ничем не хуже тебя будет, зануда. Тем более я до сих пор волнуюсь из-за твоего видения… Таких страшных вещей я никогда не ожидала услышать от тебя. Если у него действительно важное предназначение, почему не пропускаешь? Я знаю, что он готов. В любом случае… Благодаря тебе мы с Майком помогли рыжику на коньки встать, тебе стоило посмотреть на это, давно я так не развлекалась! Когда они уехали, папа сменился в настроении. Он рассказал про перебинтованного человека, про подарок, что оставил тот Йовану и про то, как не решился сообщить ему это с глазу на глаз. Я знаю, что тебе неприятно говорить об Аароне, но он очень волнуется за тебя. За нас всех. То, из-за чего ты стережёшь Предел, похоже, прорывается наружу? Что там, кто там обитает?”, – и это всё. Больше вопросов, чем ответов. Моё молчание, казалось, было привычным делом для Шин. А если быть точным, молчание её друга. Я не хотел отвечать за него, хотел оставить выбор тому, кто знает лучше, как быть и что делать. Но тут ко мне взбрела безумнейшая идея. И я всё-таки ответил, что приготовил сюрприз ей, как своему хорошему другу, который покажу сразу после отдыха с кружкой чего-то горячего. А согреться желание было, даже если организм чудным образом справлялся с этой задачей, сам я всё так же успешно поддерживал свои людские привычки. *** К моему удивлению, вместо ожидаемого “жилища скитальца”, я обнаружил вполне себе аккуратный, даже скажу, очень ухоженный дом. С белыми холодными колонами на входе, с серой черепицей на крыше и красной покраской, выглядящей совершенно свежо. Пройдя внутрь, оставив грузные сапоги на пороге, я свернул налево, найдя там гостиную с камином. Перед ним на ковре располагался диван, позади дивана большой книжный шкаф на всю стену. На каминной полке – маленькое выключенное радио на батарейках. Ни слова о современной технике! Надо мной смеялась Шин, что раньше не вбегал в комнаты так резко, даже не сняв верхнюю одежду. Для неё это поведение показалось мне несоответствующим. По сравнению с Райаном, чувствую, я был тем ещё неряхой. Только лишь одарив взглядом красивейшую лестницу наверх, я отправился на кухню, расположенную по правую руку от входа, то есть, на другой стороне узкого коридора. И тут только два слова – розовая кухня. – А я думала, ты заставишь меня ждать целую вечность, пока соберёшься с мыслями, – проговорила мне Шин, щуря глаза в доброй гримасе. Она расположилась сесть спиной к окну, за деревянный стол. Лучи света лениво тянулись ко мне, обходя контур её тела стороной, занавески слабо поддавались ветру из открытой форточки. Я обернулся, чтобы открыть шкаф над плитой. Посмотрим: какао натуральное из Перу, Эквадора, Бразилии; какао растворимое от самых различных марок. Весь шкафчик забит одним какао, я побледнел в лице на секунду, воображая, почему у этого парня такие странные пристрастия, либо это коллекция, либо он схватил зависимость от какао?.. Есть ещё один шкафчик, и… повезло, тут хлопья, мука, сахар, печенье и множество пряных и всевозможных приправ. В холодильнике нет морозильника. В холодильнике вообще пусто, не считая молока и коробки с яйцами. – А теперь ты ведёшь себя так, будто пытаешься найти тайный рецепт своей бабушки. Я буду как всегда, Рэй. Пока ты возишься, схожу-ка включить радио и найти нам приятную музыку, а то даже твоя волшебная накидка не спасла меня от холодного приёма. Шучу, не принимай на свой счёт, как говорила, папа был не в себе с утра. Что ж… Надеюсь, они всё ещё крутят твой любимый трек. – Ушла. Какой такой тайный рецепт?! Что такое “мне как всегда”?.. Обыскиваю буквально каждую полочку, каждый ящик. Даже открываю духовку – там только записка “синяя упаковка, растворимое какао, без сахара, горстка местного натурального сверху, горстка сухих сливок”. Подписано было как “для новых знакомств”. Но выбора я другого не имел, либо простое, либо какое у меня получится. Разогрев чайник, я уже слышал, как в гостиной звонко смеётся сестра, подхватив улыбку с речи диктора о новых технологиях. В частности, он говорил про то, что ему до сих пор приходится сидеть в конуре, дабы люди могли слушать его сарказм со своих навороченных девайсов (типа голографона прямиком из электронных наручных часов). Мило, пожалуй. Выбрав кружку покрасивей (полностью розовую, с белыми листочками по всей поверхности), я растворил порошок какао, проделал необходимые действия с посыпкой и не забыл не добавить сахара. Должно было сработать. Оставив данное ароматное, так сказать, зелье, на том самом месте, где сидела Шин, да приложив в него чайную невесомую ложку, я подозвал сестру, а потом и сам присел, наполнив свой серый стакан самым обыкновенным чаем, который оказалось найти не так легко. Отпив от трудов моего старания, Шинни, перемешивая посыпку, усмехнулась, поставив тем самым меня в неловкое положение: – Ты с каждым днём всё более загадочный мистер. Угостить меня приветственным отпугивающим какао, как в старые добрые, чтобы просто пошутить, это ещё момент надо подобрать суметь. Хм, неплохо. Но получилось вкусно. Спасибо, что ещё раз напомнил из-за кого я учусь на дому. Если бы мне не сменять тебя, честное слово, месть была бы сладка. В плане напитков, я ведь неплохо справляюсь с кофе, зря ты так отказываешься попробовать. И да, спасибо, что заварил всё в своей кружке, добрый малый. – Ага. Я хоть где-то сегодня не налажал… Кофе… не очень люблю. Ну, ты знаешь. Радио было слабо слышно, но заигравшая в эту минуту песня сама по себе была громка. Я слышал непонятный тембр, самые разные хлопки, звуки на звуки на самом деле и не похожие, но всё складывалось в мелодию, напоминавшую мне о какой-то большой ответственности. Я будто начинал видеть людей, которые были следующие в списке моего путешествия по чужим жизням. Песня переходила в сладость, становилось грустно, но оттого она и зарядила меня уверенностью, что я делаю серьёзный шаг. Неважно кто и что говорит, но я готов взять на себя эту ответственность. – Потрясающе, Рэй. С тем учётом, что я слышу обычный эмбиент с птичьим пением на фоне, твоё лицо говорит о сотне эмоций, – она отпила последние капли какао и продолжила, отставляя кружку. – Если тебе грустно, понимаю, ты рассказывал, что эти речи, что ты слышишь, пробуждают в тебе воспоминания о потерянной жизни. О том, как ты не можешь найти покоя и скитаешься в лесу, наконец, найдя тут своё предназначение. А лучше расскажи-ка мне про тот сюрприз, что ты оставил напоследок? Кисти сжало, рука дёрнулась в невольной конвульсии, отчего кружка вместе с недопитым чаем успешно оказалась на напольной плитке. Серый стакан сделался в секунду всего лишь горсткой осколков, так же, как и я в считанные секунды изменил свою жизнь до неузнаваемости. Нет времени бояться больше, я уже и есть то, чего опасаюсь – неизвестное. Извинившись, едва сплетая слова, я кинулся собирать осколки, но сестра быстро взяла инициативу на себя, вооружившись веником и совком. – Лучше не прикасайся к этому, не хочу оказаться рядом с тобой, если вдруг порежешься. Я помогу, а ты пока расскажи о сюрпризе. – Да, а его то и не было. Верней, я передумал рассказывать Шин, что никакой перед ней не Райан. Кажется, это было слишком небезопасно. – Я в ванную, прости, Шин, что так получилось. – Пожалуй, это было лучшее, что я вообще мог сказать ей в такой ситуации. Но та сразу сменилась в лице, ещё долго провожая меня взглядом, опешив в конец, когда вместо ванной я зашёл в кладовую, столкнувшись нос к носу с лопатами и граблями. Приземление выдалось совсем не мягкое, шум можно было слышать с кухни, а гробовое молчание сестры вконец убивало мои нервы. Внезапный хохот пронзил стены этого дома, было слышно, что Шин с радостью приняла эти извинения и даже довольна была, что это произошло. Собравшись с духом, я понял, что кладовка здесь – не самое обыкновенное место. Пылесос-робот был случайно включен моей ногой, когда я споткнулся об него и другие предметы, что упали со своих креплений со стен: лежал я сейчас вокруг беспорядка, погружённый в стыд и оскорбляющий тон робота-уборщика, который был высотой сантиметров сорок. – Какой беспорядок. Время убрать этот хлам! – пропылесосив мой зелёный свитер, маленький робот выпустил свои проворные прутья-хваталки, освободив меня от плена из лопат для снега, да различных садовых инструментов. Он разложил всё так, как было до моего… До того, как я выпал из реальности в этот нескончаемый кошмар. Когда машина тебя не признаёт за человека и пытается вымести – это просто унизительно. Шин, казалось, слышала и это всё, отчего дружелюбные смешки раз от раза проскакивали меж слов радиоведущего: “А это моя любимая часть программы, ведь тут вообще нет никаких песен”. Может быть, это была всего лишь моя фантазия. Пылесос отключился, желая мне чистого дня. Но я, в свою очередь, наткнулся на большой сундук, находившийся перед встроенными в стене полками. Всё тут было чистым и блестело от дезинфекционной протирки, что проводилась будто бы ежедневно. Этот парень был самым чистоплотным отшельником, которого мне приходилось встречать. До педантности. Внутри обнаружилась не одна сотня разноцветных склянок с жидкостями, обозначенными лишь приклеенными полосками цветной бумаги разной символикой. Толстая тетрадь едва не разваливалась в руках, но каждый лист в ней описывал все находящиеся здесь эликсиры, если такую странность вправду можно величать магией: “Болотная смесь от болезненной ангины”, “Сердечная настойка из сердец горных козлов”, “Медвежий укус в склянке” и многое другое, совершенно сказочное и фантастическое по одним только названиям. Я схватил по пробнику от некоторых экземпляров и решил спрятать их в кустах у дома. Не украсть, скорей, а одолжить немного магии у этого парня. Если они мне понадобятся, я обязательно вернусь. Если нет – тоже, но верну всё, что унёс. Получилось слишком жирно, конечно – целых двадцать пробирок. Пытаясь запомнить, что значит каждый цвет, меня прервал стук в дверь. Шин. Что-то я тут задержался, пожалуй, не стоит так над ней издеваться. Кстати о ней… на дне сундука я нашёл небольшую фотографию: Аарон в приобнимку стоит рядом с этим парнем. Райан по внешности как… простой такой, седоватый подросток, однако, очень счастливый (у него действительно серебристые волосы). Между этими двумя проглядывается родственная нить связи, как у отца и сына, а Шин, тем временем, так же радостно щурится на камеру, находясь около смеющейся Мириам. Задержав дыхание, я перевернул фото, успев прочитать только “единственные”, ведь после позади открылась дверь, а сестра смотрела на меня с неуверенной опаской. Я не мог ответить ей, что действительно был в порядке после услышанного, увиденного, после всего, в чём успел застрять за такой короткий промежуток времени. Действуя вслепую, закрываю сундук, оставив фотографию в кармане серых джинс. Мне протянули руку, поднялся, вышел и вздохнул, будто с души упал большой груз. Шин переживала за мою потерянность на лице, но и всё ещё посмеивалась с того, как я не разбираюсь в происходящем. Знала бы она, что это в самом деле естественное поведение. Пошутив ещё немного и послушав радио, я распознал, что Рэй на самом деле всегда лёгкой души персона, но он бывает очень вспыльчивый и крикливый по мелочам, так как в одиночестве, видать, привык, что громко говорить – не запрет. Ведь Шин удивлялась, почему я такой тихий сегодня. Ну, не я, а Райан. Хотя сегодня он… в буквальном смысле совсем не свой! Над этой фразой посмеялся от души, пусть сестра и не сообразила, почему это действительно забавно. К нам, как гром среди ясного неба, присоединился хаос звуков разномастных птиц. Снаружи что-то происходило, отчего пришлось очень быстро собраться и выскочить во двор. Кажется, Шинни знала, что это всё означает. Это было гигантское существо, благородная бурая шерсть на ощупь ощущалась как пух, но концы её оставались жёсткими. Я не мог назвать его животным, потому что я ни разу не видел настолько больших медведей. Самое заметное, что как раз и выдавало отличие от остальных обитателей леса, это символика, нанесенная на шерсть красными линиями и завитками. На лице моём были похожие рисунки, которые удавалось всё это время замечать в лёгких отражениях: от полировки стола или подвесных шкафов в кухне. Даже серые мешковатые джинсы были запачканы рисунками с тем же смыслом, той же краской. Но каково значение этому? Может для отпугивания ли злых духов или придания особых сил? О подобном я только читал. Медведь был необычным ещё в счёт того, что он находился в упряжи. Как будто бы намёком, что этакая громадина действительно может быстро передвигаться. Хотя… только вселившись в Райана, я уже понял, что не знаю о жизни, считай, ничего вообще. Либо об эзотерической её стороне – это, в самом деле, первое серьёзное столкновение, всё с Ориона пошло. Страха во мне не было, отчего я поздоровался с этой громадиной, распугавшей птиц, так взбудораживших наше внимание совершенно ненамеренно. На кожаных вставках сидения была выбита кличка “Пелагас”, что не отражало в себе точного пола столь интересного существа. Медведь быстро среагировал и обратил на меня свой взгляд, фосфорно сверкнувший в ту же секунду. Готов был поклясться, что почувствовал, будто мою сетчатку просканировали. Этот взгляд был переполнен жуткой, тяжёлой энергетикой, подавившей бы в секунду, не будь я под защитой чужого тела. Пелагас отшатнулся от меня, рык его был невыносимо громким. Я слышал шум веток позади и даже ощущал, как деревья задрожали от самых их корней. Шин пыталась успокоить животное, просить меня сделать что-нибудь с “ней”, отчего я только понял, что это медведица. Но сделать что, я не знал. Оставив странного вида посох на крыльце, я по-хозяйски схватился за сидение, без спроса заняв место “рулевого”. Только ощутив себя в большей уверенности, поняв, что могу контролировать даже такое непредсказуемое существо, подал руку Шин, пообещав ей, что это лишь небольшое недоразумение, а Пелагас просто забавляется. Последовало множество речей в дороге о том, насколько я странно веду себя с медведицей, и почему она отказывается ускорить шаг. Как понял, Райан говорит с ней не как с человеком, либо у него есть свои особые команды. Тут, увы, просьбы сестры были услышаны. Я уже не мог говорить, что чувствую себя в безопасности, хотелось вырваться крику от страха. Ощущение того, как седло болтается и вовсе уже не держит тебя на Пелагас, так рьяно несущейся к зоне обрыва – вот что заставляло нутро кричать. Шин, как и я сам, была в шоке от происходящего, но уверенно тянулась вперёд, с чего я стал просить её держаться за самого меня, ухватившего животное за шерстяной воротник. Я клялся, что не отпущу, а моя бедная сестра всё не могла получить ответ, отчего это происходит. Медведица не слушала ни меня, ни Шин. Всё повторял, чтобы мне дали шанс, но шанса не оставалось. Холод от пальцев сестры ощущался даже через ткань толстовки этого парня. Ей удалось снять свою накидку, выпросив у меня страннейшую помощь, что обещала оправдать себя: надо было ослепить взбесившееся существо, закрыть глаза, лишить видимости предметов. Может быть тогда мы минуем гибель?.. По крайней мере, вся наша вера направлена на это. Поток ветра сказывался против нас, но, набравшись мужества, я повелел сестре схватиться за сидение, а сам полез прямо на шею, к голове громадины, чтобы воспользоваться планом и остановить Пелагас. Оттолкнувшись от дерева, необычайно сильное животное едва не лишает меня дара речи, почти что преодолевая закон гравитации, так ловко и высоко она отскакивает от одного дерева к другому. Когда мне удаётся временно ослепить животное накидкой, я уже не чувствую земли под собой. Ни под одним из нас. Мои ноги висят в воздухе, руки отчаянно сцепляют концы накидки, позволяя повиснуть, прямо говоря, на шее медведицы. Мы проносились над обрывом. Время как жевательная резинка: растягивается, не меняет своего оборота. Никто не хотел падать, даже находясь чужаком в теле чужака, я не хотел позволять смерти случиться. Он дорог моей сестре, его жизнь, его душа… Он ничем не хуже любого другого. Я знал это, отчего только крепче держался, далеко не сразу поняв, что в руках моих осталась лишь накидка Шинни. Столкновение с землёй было бы более больным, если бы не шок. На другой стороне обрыва штаны протёрли зелёный газон. Совершенно мелкая, низкая трава сочно-зелёного цвета, пару кувырков через голову, пришедшихся слишком удачно, чтобы поверить, что все косточки Райана остались целы. Да ведь не было же ничего! Никто не провалился в обрыв, никого не уносили ледяные воды источника, не было такого! Не должно было быть… Нет. У меня сводило челюсть, по спине шли мурашки, а в глазах ощущалось что-то такое, пожирающее. Оно затягивало меня, всё что видел, внутрь. Глубоко в неосознанность. Как две впадины, как глазницы скелета, нежити – именно таким сейчас я и ощущал себя. Всё произошедшее не воспринималось мной. Глаза смотрели и не видели, руки не реагировали на побуждение схватиться ими за голову, ноги подняли меня с трудом, опустили на колени вновь. Пальцы как по своему усмотрению просто скребли по земле перед тем как лечь на крону дерева, помогшего мне подняться, как помогла бы мне сейчас Шин. Но я не держал ведь её этими руками, я ими всё отпустил, прочь выпустил, решив, что план сработал. Он ведь, в самом деле, маг? Или кто-то похожий. Я ведь… не потерял её навсегда? Не потерял же? Я проваливался. Летел в черноту глазниц, из меня источался запах крови, само зло сидело в тайнике, от его рук так и пахнет – злом. И от её пушистой накидки. Из-за него. Но почему она без своей хозяйки, где Шинни? Где моя сестра?! *** “Ты спра-вил-ся. Йован… Ты всё правильно сделал! Да, так и не прошёл за Предел, но кто винит тебя в том? Не мне. Йован… у нас был уговор, у нас сделка на неделю твоей жизни. Ты не можешь вернуться, только закончился первый день. Подумай о ней, о своей боли. Ты знаешь, что с ней делать, докажи мне, что я не зря выбрал именно этот образ. Тебя.”, – голос стал тяжелей, а восприятие стало едва выносимым. Я оставил Райана в ужаснейшем положении и чувствовал груз вины, отчего сознание далеко не сразу определило, что оно снова свободно. Я был воздухом и музыкальной нотой в оркестре инструментов своей собственной судьбы. Ничего не волнует, ничего не пугает. Нет ни единой эмоции, есть только одна гармония, бессловесное и чистое, нематериальное благо. Но Орион лишь вернул мне рассудок, вернул мне моё прежнее психическое состояние, отношение к миру и происходящему. Он не лишил меня стремления убедиться, что с Шин всё в порядке. Я просто поклялся считать, что всё именно так. И вот, игнорируя все его просьбы вернуться в мир духов и отыскать себе более интересное занятие, я ощущаю себя вновь в своём теле. Это не определялось тем, что я стоял в собственной комнате, потупив взгляд в пол. Это не было обозначено от одного лишь внешнего вида самого себя: рук и ног, одежды. Я просто снова чувствую свои грехи и ошибки. Это было первое, что я ощутил, вновь вернувшись. Я понял, насколько я грязное существо одной своей душой, что состояние моего астрального образа с таким трудом принимают остальные и лишь этот сосуд, лишь эти руки и ноги спокойно стоят на земле, выдерживая такой груз. Моя душа весила тонну, так тяжело мне было вернуться. Только вот почему невозможно и пальцем пошевелить? Ведь я же снова здесь. – Я даже не дам тебе оправдаться. Йован, всё договорено, разве ты не помнишь об этом? – губы двигались, голосовые связки не оставались в покое, голова просто кипела от того, как же собственное тело реагирует на хозяина. Орион не позволял мне ничего абсолютно, кроме как испытать ужас, что мог привидеться только во сне. Подняв голову, зрение определило наше нахождение перед зеркалом. А я определил, что ещё никогда в жизни не испытывал такого страха. – Ты этого хотел? Нравится смотреть на себя в таком состоянии? – глаза чёрные. Блестят-поблёскивают, хвалятся покрасневшими зрачками, что разъедаются самой тьмой. Тело не подчиняется мне, лишь расширяя веки. Взгляд, смотрящий в мою душу, был истинным представлением того, что я думал о себе сейчас, но вера не позволяла окликать существо в зеркале чем-то меньшим, чем демоном воплоти. Я думал и кричал в душе: “Ты не можешь быть чем-то подобным! Мы просто люди”. Орион отвечал довольно коротко: – Каждый раз, как ты не в своём теле, каждый раз ты будешь видеть этот взгляд, – секунда, глаза закрываются, но я продолжаю видеть всё, потому что дух мой телом лишь пленяем. Призраку нет смысла моргать. Становится легче, когда собственные, уставшие глаза больше не пугают меня. Может, вот отчего разъедает тьма, когда я покидаю тело? Но если бы не улыбка, подражающая оскал, если бы не сведённые брови, демонстрирующие его боевую готовность, я бы не боялся так сильно. – Я не собирался делать это таким сложным, Йован, – оскал исчезает, расслабленный вид собственного лица возвращает меня к спокойствию. – Ты всегда можешь спрашивать мой совет, но не возвращаться сюда. Я слышу, когда ты зовёшь меня. Но ты не звал. Я огорчён, очень сильно огорчён. Игра в мага-волшебника тебя так увлекла, что… Что теперь стало с Шин? Хотя, тут больше свойственен вопрос, тебе понравилось забавляться? Ты хоть представляешь, что сейчас на уме у Райана, оставленного невесть где с напоминанием о возможной гибели его ученицы, его подруги? А медведица, Йован? У животных сильное природное начало, но разве это делает их души хуже человеческих? Ха. – Я снова погружался во мрак. Орион больше не ощущался моим хранителем. Он только смеялся над моими поступками, посоветовав в том же грозном виде, чтобы я не возвращался повидаться с Рэйем. Он знает, что произошло. Разберёт, кто это был. И мне не будет пощады. *** Раскат грома жгуче ударил по ушам, я постепенно начал осознавать холод, окутавший кожу, а капли неистового дождя пеленали всё тело. Не моё тело. Тонкие кисти, длинные ноготки, покрытые блёстками лака, лёгкая розовая кофта, брюки в одноцветку… Это явно была девушка. Капли так блестели на ресницах, что соображение реально происходящих вещей не спешило мне проясниться. До той самой поры, пока правая нога не соскользнула, отчего в секунду стало понятно, где я: однозначно тут высоко и нет ограждений. Как сказать в таком случае, что душа ушла в пятки? – Тоби, да что ты там забыла?! – Спускайся к нам, твой отец-молодец задумал познакомить тебя с его бригадой фортлетов! Не успел я задуматься, как страх и смущение окутали мою голову, а затем перешли в румянец, и я зажмурился перед тем, как кто-то умный вырвал доску из-под ног. Упасть мне не дали, сразу был схвачен на абордаж, да помещён в сухие места этой строительной, как оказалось, площадки, под целлофановый потолок, что натягивают, чтобы не промок материал, пока на улице непогода. Я бы и испугался тому, что пролетел два этажа в свободном падении, что едва не повредил девчачье тело, едва не сломал ей чего. Но зачем же стоять наверху строительного леса? Красивый вид? Да сейчас же штормит не по-детски, о чём она думала? Тоби… Мне так стыдно, я чувствую себя подосланным шпионом, ведь я знаю её не так долго, как Майка, но наши отношения оттого не оставались слабей. Она точно так же, как он любит сопровождать меня в любое место этого города, но уговорить её посетить со мной базу отдыха Миднайтов отчего-то не удалось. Какое-то время я даже думал, что она мне начинает нравится, но теперь я понял, что ценю только дружеские отношения с девушками. Столько всего произошло, что я и думать забыл… Надо поскорей закончить с миссией, не знаю, что за проблема у Тоби, с которой она может неверно справиться, но это уж слишком некомфортно. Что касается её отца и почему я сейчас на стройке – один из примеров того, как открытия мистера Остина Лурецкого повлияли на нашу страну, а то и на весь мир. Этот человек – гений, как бы Майк не клеветал на свою семью. Фортлеты (э.: forta – сильный) – сверхлюди, способные двумя руками согнуть металлическую балку с лёгкостью, будто гнут прутья. Исследования древних цивилизаций дали свои плоды, отчего удалось вывести нужную сыворотку. Её получили люди, уже разбирающиеся в строительстве, но и простой человек способен заполучить такие способности, только лишь окончив необходимый подготовительный курс, собственно, по знаменитой методике самого дедушки Остина. Думать времени больше не было, а возможности смущаться – тоже. Прораб смотрел на меня с подозрением. Я ведь и не помнил имени мистера Дина. Знал бы тот, кто на самом деле перед ним, чую, здоровым бы вряд ли оставил. – З-здравствуй… папа? – я запустил руку в шёлковые белоснежные волосы, румянец выступил на щеках вновь, нервы зашалили, а старик Дин смеялся над тем, что я совершенно не умею знакомиться с людьми. Представив компанию как “Стэн, Вильям, Бен и старина Оскар“, пришлось всех оглядеть, заострив всё внимание на одном лишь коротконогом друге, на последнем названном мужчине. Он был совсем маленького роста и держал корзинку под рукой, да рассказал мне что-то про кота, который тут ошивался и поощрял всех разносортной руганью. Из полученной информации стало ясно, что старина Оскар обладает иным восприятием мира, то есть… личность он эксцентричная. Я бы не хотел оказаться спящим котом, которого тот прятал в той самой корзинке. Смена мира моим родителям представлялась как невесть что, как воцарившийся хаос над всеми нами. Обычные профессии не были в цене, бизнес наших с Шин бабушки и дедушки держался из последних сил – это просто наступила новая эра. Все мы, так или иначе, прошли через глобальные изменения. Я и представления не имел, с чем приходилось сталкиваться нашим предкам, если даже такие положительные перемены понесли за собой столько личностного разочарования. Главное, что большинство влилось, снова шло в ногу со временем. Мурашки по спине, а я ведь никогда не верил, что начать такие реформы способен один (не важно какого возраста и опыта) простой человек. Не маг, как Райан. Не силач, как мистер Дин. Не многоликий, как Орион. И не верю до сих пор. Большой секрет закрыт от человечества, большая жертва покоится за плечами Остина Лурецкого. Какую цену он отдал за всё это – остаётся только гадать. Однако, что насчёт меня в этой истории? Это ли главная моя миссия? Что-то настолько невозможное ещё не приходилось решать. Даже разработка поисковой голограммы Кивики казалась мне практически невыполнимой, а теперь я надеялся, что разрешу хоть один вопрос из поставленных. И это ещё притом, что сейчас мне банально везёт. Я слушаю рабочих, верней, притворяюсь, что слушаю, а сам роюсь в карманах в поиске какого-нибудь устройства связи. Мне нужно было узнать имя отца. То есть… Верно, я действительно врал себе, что знал его изначально. Как только я дружу с людьми, тем более с такой девушкой, как Тоби, даже не зная имён её родителей?.. Внимание всё только к себе, она наверняка думает, какой я эгоист. А Майк ей не нравился никогда, отчего постоянно приходится общаться с ними по отдельности, что неимоверно тяжело. Совместные прогулки обернулись катастрофой уже множество раз. Иногда я думал, что ложь могла бы послужить выходом из положения, но врать я наотрез отказывался. Вспоминаю наставления отца, и совесть не позволяет дурить немногих друзей, что у меня оставались. Даже если из-за этого будет сломана чья-нибудь рука или нога? Впрочем… Даже если. Если они мне друзья, выход мы найдём. И вообще всё бы ничего, но моё приключение не могло продолжиться без явных опасностей: именно в момент, когда я перестал слушать и покраснел от расспросов посторонних людей, сзади кто-то дёрнул за руку, довольно враждебно вытащив назад, ближе к проезжей части. С ним поздоровалась вся бригада. Майку были очень рады. – Ну и занесло же тебя сюда. Я думал, что мы честны друг с другом, не правда ли? – а вот это меня уже пугало. Майк и Тоби? Помимо школьного проекта, чем ещё они могут быть связаны, раз он так груб? Я буквально смотрел на него со всем своим непониманием непровинившейся души, а тот уводил к своей машине, припугивая нервным морганием уставших от всего глаз. – На тебя смотреть страшно, глаза чёрные, ты хоть знаешь, что под дождём тушь размывается? – ну не может быть такого. Майк – добрый и отзывчивый малый, спешащий подставить плечо, если вдруг заприметит что-то опасное. Таким я не представлял его. А вот глаза, в самом деле, ужасно чесались. Я пытался растереть их кистями, но, похоже, только сделал больше грязи на лице и руках. Внезапно, друг глубоко выдохнул, остановился и повернулся ко мне, достав из кармана платок. – Тебе помочь с этим? – не разобрав причину вопроса, я впопыхах киваю, неожиданно поймав такую странную заботу, как оттирание противной краски с нижних век. Майк помогал без удовольствия, брови свёл, будто и расстроен, и возмущён одновременно, а движения были быстрыми и неуклюжими, я, в принципе, далеко не сразу понял, что всё это значит. Потом он отдал платок, предложив оттереть теперь и кисти. В это время небольшой складной зонтик был вынут стариной Джеральдом из куртки, да открыт впоследствии над нами двумя, предоставляя помощь этой неловкой и вполне себе нелепой ситуации. Как же мне было… странно и приятно одновременно. Обычно за мной парни не ухаживают, да и между нами с Майком практически не проскальзывало впредь таких неординарных моментов. Я не забуду это его лицо, выполняющее всё будто с долей вины. Что-то начинало настораживать, ведь они так при мне не общались… прежде. – Спасибо, что не даёшь мне промокнуть, но лучше остаться тут, здесь есть помещение для рабочих, там вполне себе тепло, есть кофе и… – Ничего ты не знаешь, договорились? Это новая стройка, нет ещё здесь такого. Так что меняй своё выражение лица и быстро за мной. И не смотри мне в глаза. Ты и не представляешь, как это раздражает. – Действительно, он, в самом деле, едва не чесался даже находиться рядом. Может быть, я и ошибался, но не под какие догадки это не вписывалось. Долго ли мало ли, но я понял, где нахожусь. Тут неподалёку спортплощадка, за ней расположен закрытый павильон складов, большинство из которых давно заброшены своими хозяевами, отчего подростки вроде нас устраивают там свои вылазки, а то и разборки. Мы направлялись, так сказать, в наше излюбленное секретное место. Зачем – одному Майку известно. По пути он всё рассказывал, как весь день ему дурно и жаловался на головную боль, которая лишь увеличивается из-за моей неучтивости. Надеюсь, что это именно из-за такого я вижу его в подобном состоянии. Никогда не хочется разочаровываться в друзьях. Особенно в таком неловком положении. По пути попадались редкие прохожие, дело ясное, непогода ведь и места нежилые. И тут я… впал в состояние, подобное сну наяву. Шёл вроде, а вроде и не ощущал ног, теплоты от тела, того, как вздымается грудь при каждом вдохе. Проходя мимо, под кожей словно ощущалось состояние каждого человека. По большинству мне было так дурно и тяжело, что текущая ситуация казалась цветочками в сравнении с тем, как тяжелы души остальных. Я подцепил к себе столько боли от них, не зная как точно защититься и надо ли это предпринимать. Может быть, этим возможно помочь? Забрать всё на себя и избавиться от негатива? Мне казалось, что могу, но на самом деле подцепленные энергии только обвивали мои пальцы, а души смеялись бессилию и растерянности. Но как я проигрываю в подобном, если Орион уже признал меня? Я знаю, что делать. Знаю! Я позову его разобраться. Научить меня секрету его устойчивости к негативным чувствам. Если это… правда возможно. Зайдя в фальшиво заколоченную дверь, оставалось включить щиток и подняться на второй этаж по узкой и неприветливой винтовой лестнице, но свет для меня так и не включился. Последнее, что удалось держать в памяти, это пожирающая глаза тьма, крепкая хватка Майка, проклинающего чертей за то, что я покидаю его в такой неподходящий момент. Он имел в виду обморок, надеюсь, что я не заставил этим Майка винить себя. Хотя я бы посоветовал ему сбавить обороты и быть немного вежливей с людьми. Особенно с Тоби, даже если они и не друзья. Из темноты проступал взгляд треугольных зрачков монстра, так запомнившегося мне при первой нашей встрече. Он опустился на ноги, потому что парящие в воздухе фигуры вызывали страх в моей душе. Как и черты нежити на его бестелесной форме. Не знаю, почему он показывает себя монстром, но догадываюсь только, что это издержки страннейшего ритуала, когда-либо придуманного на Земле. Лицо тоже вернулось, невесёлое, по глазам я привычно считывал состояние в наших, людских мерках. Я доверял Ориону, несмотря на все предосторожности, так как в душе моей была вера в него. Злого умысла в этих глазах не наблюдалось, он так или иначе позволил прочесть себя как лист, что виноватый делать бы не решился. Тихие шаги, редкая поступь ко мне, я меняю образ на свой, я почему-то не могу теперь смотреть в глаза моего хранителя, не знаю, что поселило во мне ощущение вины, но она становится только больше с каждым часом, проведённым вне собственного тела. Я боялся, что начну забывать. Совсем как он забыл себя. Что любил, с кем любил проводить остаток свободного времени. Разве такой как я может помочь более опытному духу, явно пережившему по тысячу раз все эти чувства и истории чужаков? – Спасибо, что позвал, Йован. У тебя прекрасные родители, но… у тебя очень одиноко. Твоё сердце даже бьётся как-то быстрей, неспокойно оттого совсем. Знаешь, я ведь, в самом деле, выбрал верный образ, рыжее перо. И не сомневайся в моей проницательности, тут и вопроса стоять не может. Однако, прожив всего один день, насладившись стольким материальным хламом, ты знаешь… Какая-то часть памяти во мне восстановилась. Но я сразу пожалел об этом. Помню, что очень любил детей, а Лурецких считал за собственную семью, испортив их благополучие и статус. Похоже, это как-то связано с моим открытием. Только если сам захочешь, я открою твой дух высочайшему проценту выносливости, какой нам удастся добиться. Ни чья энергия больше не встанет у тебя на пути. Только помни, что не игра это вовсе. А то бедный Райан до сих пор скитается по лесу. Всё моё состояние говорит о том, что нужны срочные перемены, и Орион понимает это, клоня начало обучения в единственно правильный путь. Свет заливает глаза, никакой больше темноты и неизведанности, меня пронзают лучи, вспышки проникают сквозь всё астральное тело. Я не кричу, но крики за меня издаёт тот самый, земной Йован. Моя оболочка. Я чувствую, что сейчас мне в физическом состоянии совсем нехорошо, но не могу понять, чем вызваны такие ощущения. А всё ведь просто оказывается: то, что сейчас делает призрачный наставник, то отчего его астральные глаза каждый раз заливаются ярчайшим светом, оно неким образом заставляет прочувствовать эмоцию на эмоции, даже не переживая определённых ситуаций. Для опыта, думал я, мне нужно будет делать выбор из двух зол, но мы пошли простым путём. Меня не пожирала тьма, но этот свет, коим раз от раза пронзались и призрачные руки, и ноги – он будто с каждым новым проникновением убивал частичку во мне. Не скажу, что самого себя, но что-то я терял каждый раз. Страшно даже предположить, что будет, если эти частички – память. Недаром от тех же проделок Орион сейчас здесь и ничего о себе не знает, но так желает вспомнить. Все удары вырисовывались прозрачными кольями, как некогда были установлены в низовьях пропастей, чтобы пленники, висящие взаперти клеток, побоялись спрыгивать вниз, рискуя лишиться жизни на этих штыках. Для меня риск – теперь пустое слово, его просто не существовало в этот момент. Формально, он есть всегда, но для меня лично это не имело никакого значения. С какой же гордостью улыбался хранитель, когда я, ожидая очередного удара, покосился в сторону, тут же восстановив в памяти свой образ. Упасть было невозможным, тут все законы гравитации подчинялись лишь нашим мыслям. Орион дал мне это понять, он не помогал мне ни секунды, не держа при себе и малейшего переживания по поводу того, покалечу я своё восприятие или же найду одну волну с этими необыкновенными испытаниями. Во всех ударах я ощущал горе. Каждое горе было индивидуальным, но я готов был поклясться, самое главное, что едва не заставило меня испустить дух – горе потери и расставания. Весь негатив, что носил в себе Орион, всё, что он украл у людей, ужасало меня до яростного крика, который я и издать не мог, будучи шокированным, совсем не по своим обыкновенным стандартам. Все удары, как злые сущности, кричали с пожирающим рыком. Это не было в нём, вся эта гадость летала то позади, то вокруг, выписывая смоляными, грязнущими пятнами круги на его чистейшей ауре. У каждого было по зубастой челюсти, от каждого лилась холодная жижа, скатывающаяся как по маслу с защитной оболочки моего хранителя. К нему ничего не притягивалось. Но я уже мог ощущать, как мои ноги поглатывает эта омерзительная картина, а капли от этих существ летят вверх, попадая на руки, разъедая астральный образ, разъедая меня самого. Я знал, что это может быть концом. Почему-то верил, что, если умру тут от этого всего – не вернусь никогда больше в физический мир. Я не мог понять, что делать, пока не увидел, как дрожит та самая аура вокруг хранителя, а его улыбка сменилась лёгким страхом. Просветы, белоснежное подсвечивание моего астрального тела – всё исчезало. В глаза снова подбиралась тьма. Я не мог отступать, но было так плохо. Так страшно ощущать себя поедаемым вживую. Даже нет разницы плоть это или же астральное тело: я терял силы буквально с каждой секундой. Обозрение заливалось красным устрашающим меня цветом. Чернильные капли уносились вверх, исчезая в небытие, как будто и не было их. Слабый голос шептал просьбу не терять надежды и не заходить дальше. Чей-то иной голос, совершенно непохожий на Ориона. Я хотел вспомнить самый приятный момент из своей жизни, но разлука с сестрой сделала меня чересчур слабым, чтобы овладеть этим трюком настолько просто. Я не видел так чётко, только то, насколько сильно вся эта ситуация была моему хранителю неординарно важна. Судя по его лицу, он уже почти не справлялся с переживанием – видеть меня в подобном положении. И тогда я вспомнил то, чего никогда не происходило в моей жизни: подсознание показало, как за волосы меня ухватил парнишка лет трёх, который улёгся мне на спину в своём детском комбинезоне, да залепетал тем самым тонким и слабым голосом, чтобы я поднялся и прокатил его на своей спине. Я даже рассмеялся со всей нелепости представлений. Это было давним желанием, но я уже смирился, что так и останусь единственным ребёнком в семье. В самом деле, я и не знал, что что-то будет подвластно напомнить мне об этом с такой настойчивостью. Глаза моментально просветлели, всё моё существо становилось легче и эфемернее, внутренний свет с лёгкостью и за считанные секунды разъел всю тьму и всё меня пожирающее, моментально избавив от этого кошмара, будто его и не было вовсе. Какое тепло! Какое блаженство прокатывалось по моим астральным венам, это тело даже просвечивалось, насколько ярко стало представленное счастье, изображённой собственным подсознанием ситуации. Орион не выглядел слишком счастливо, не как я, те смоляные существа (назовём их эмиссионы) появились в большем количестве под ногами хранителя, но с моей улыбкой всё постепенно отступило. Я оказался совсем близко к призрачному попутчику, чтобы поднять его дух словами благодарности. Это был первый раз, когда, наконец, стало понятно, как же мне стоило управлять своими эмоциями. Кто сказал, что я обязан переживать их внутри себя, если я могу поставить такой же блок? Или же воцарить в своей душе идеал того, каким должен быть мой мир и моя повседневная жизнь? Никто не сможет отнять у меня ни эту способность, ни воображение. Мой внутренний мир может быть моим домом и укрытием. Я не собираюсь больше превращать это место в хранилище пережитых состояний. Только мне, как хозяину, решать, что я хочу, и чего не буду чувствовать. – Я вижу, ты понял, что мне хотелось донести. Какой же ты славный ученик, рыжее перо. – Орион одарил мою голову воздушным поглаживанием. Даже не прикасаясь, ему удалось попросту передать чувство гордости за меня. Какой же странный метод общения. Я решил попробовать то же самое, но меня сильно отталкивало состояние духа напротив. Внутри всё тянуло, чтобы подарить немного комфорта Ориону, но своими смешанными волнами эмоций тот лишь пугал меня. И я решил попробовать кое-что ещё, когда он не станет подозревать. Как раз подходила отличная тому ситуация. Объяснив, что я готов открыть для себя вид жителей Долины Авалона, хранитель развернулся, чтобы направить меня прочь из того места, буквально переместиться в другое посредством полёта. Я исследовал, как оказалось, поднебесье. Всё это время мы находились высоко над горами. Над Пределом, который и покрывал в тайне эти загадочные Долины. Я, в самом деле, впервые слышал о них, а теперь лишь пришло понимание того, что именно оберегает от нашего внимания Райан. Барьер был деревянный, ели необычайно срастили свои ветви между собой, не пропуская любого смертного внутрь. Я обнаружил себя через пару мгновений стоящим перед природно-образовавшейся аркой колючих ветвей. Что-то не пропускало и не давало мне даже подумать и представить, что я действительно оказался на другой стороне. Орион усмехнулся, попросив выделить ему минуту, чтобы сконцентрироваться. – Я не открывал Предел с тех пор, как начал свои астральные вылазки. Хотя это воспоминание может быть и обманом. Кусок, понимаешь ли, внутреннего мира, заменившего мне настоящий. Верней, теперь мой настоящий стал реальностью. Я бы впустил тебя для начала именно туда, но… Извини, Йован, но с прошлого раза я ещё не отошёл. Подсознание сильная штука, постоянно кидает мне намёки, будто там произошло что-то нехорошее с другим, но мы же не хотим верить всему, что ощущаем? Верней, подпускать к себе это, конечно. Ты действительно тот ключ, что я искал так давно. Помни, что моей планки достигнуть невозможно. Я буду честен, что не верю в тебя в этом плане. – Как бы ни пытались эти речи подействовать на меня, но позади, наблюдая над тем, как Орион склонил голову к земле и шепчет что-то с полуулыбкой, мне оставалось лишь испробовать новые способности на этом загадочном создании. Призрачные перья были редки и становились тускней с каждой нашей встречей. Завитки подола у халата только больше напоминали белоснежных змей, а остроконечная обувь на ногах, будто всё глубже была в земле, показывая не то, что ему мало осталось, а скорей всего сам факт этой твёрдой и решительной поступи зрелого человека. Всё-таки он учёный, его строгость со мной и неординарные методы обвинениям не подлежат только потому, что это реально работает. И сработало оно действительно быстро. Осознаю себя спиной к спине стоящим с хранителем. Астрально закрываю глаза и выдумываю моей энергетике цвет: красный лишь пугал меня всё это время, но это не означало, что его нельзя использовать во благо. Вспоминаю голос, что пробудил во мне всё это и, пытаясь максимально приблизиться к его звучанию, выдаю что-то вроде: – Почему именно Авалон? – отчего Орион и не реагирует вовсе, пока я не принимаюсь считывать с его ауры настроение, которому внезапно дали главенствующую роль. Я буквально пытался вытащить из него это разочарование и тоску, но меня ответно вдруг поразили чернильными копьями, пронзившими грудь сзади. Моё тепло стало холодом, а после, обернувшись к заступнику, я увидел тот самый шаманский череп, невообразимо расстроенный моей выходкой. Из глазниц тянулся дым, тяжкое хрипение заставляло думать меня о чём-то зловещем. – Потому что негативные эмоции могут отвечать за ту последнюю оставшуюся память, дорогую мне по неизведанной ещё причине. Никогда не думай, что делаешь лучше таким поступком. В нашем клане не лезут, не разобравшись. – Так и не ответив на мой вопрос, Орион только доставил порцию досады, я терялся в представлении реальности из-за того неподготовленного удара, понимая последним лишь то, что Авалон не впускает нас. Что я ещё ни с чем так и не разобрался. Мне не было как и чем ответить. Захотев помочь, осознал, что делал то только для собственной реализации погордиться новыми возможностями, не открытыми прежде ни одним подростком. Для призрачного наставника это не было шуткой. Он хотел вспомнить, но, я почувствовал лишь одно – как больно хранителю было даже кусочек вынуть из подсознания, чтобы окончательно понять причину потери собственной идентификации, как личности в целом. Наверное, я слишком рано доверился этому существу. *** Жизни не надоедали, их хозяева всё ещё вызывали один лишь интерес. Мне не нужно было спать, меня не тянуло к еде, но очень тянуло к исследованиям. От одного лишь Райана я узнал целый сборник новых и достоверных фактов. Но что я должен был узнать от Тоби? Мы не так часто общаемся, как хотелось бы, но это перебор по всем параметрам. Очнуться в прежнем состоянии казалось нереальным, потому я, в самом деле, вновь обнаруживаю себя… девушкой! Мою спину неприятно подпирает деревянный ящик, покрытый какой-то самодельной скатертью из красной замши. Майк занёс Тоби наверх, в тот самый склад, где мы обычно и собираемся, когда места приличнее посиделкам найти не удаётся. Тут всё было, как и оставалось: столик в виде широкого сундука с какими-то старыми одеждами, неудобные оранжевые пуфики, почти полностью застланные большим, синим куском ткани в белую клеточку. И ещё множество постеров, наклеек, граффити и даже две лампы на том самом сундуке, служащие недостающим источником света. Я же находился поверху этих самых деревянных ящиков, раскиданных тут повсюду. На одном таком мы припрятали маленький телевизор, являющийся уже почти антиквариатом. Было непонятно, что от меня хочет испуганный до чёртиков друг. Он отчего-то выглядел совсем забито, как то было при его первом столкновении с таким существом как Орион. Друг наверняка не знал, с чем имел дело, но реакция его была донельзя странная. Как и тогда, лицо его бледно, а под глазами виднеются тёмные круги от недосыпа: казалось, прошлая ночь доставила ему ещё больше неприятностей, чем было при посещении забытого дома Лурецких. – Мне так плохо, Йован… Если ты не остановишь этого негодяя, я… Йован, почему ты не рассказал мне сразу? – он действительно называл меня по имени и обращался именно ко мне, а не к Тоби. Мурашки пробежали по спине. Температура в самом помещении будто упала, немного задрожали кости. Всё прояснялось, конечно же. Майк не очень внимательный малый, но иногда казалось, что чувствует он сразу, если со мной что-то не так. Может поэтому мы и общаемся уже так долго. Если бы только сейчас можно было бросить всё, заикнуться о прогулке на старую спортплощадку, где прошли долгие и весёлые игровые часы. Но нет, вместо этого я боялся слышать голос, коим говорил, осознавать себя в совершенно запущенной ситуации, когда, казалось, лучше бы и вправду воспользоваться моментом, понять девчачьи заморочки, хотя бы в комнату её попасть и прочесть записи обо мне и остальных, что наверняка дороги сердцу Тоби. Да, я бы позволил себе такую наглость. Я хотел знать всю правду от того, кого рад называть подругой. Но здесь была такая же серьёзная ситуация. Майк, подступая не слишком близко, сел на другом конце кипы ящиков, да посмотрел в пол, совсем растерянно. Совсем гадкие ощущения. У него что-то не так с кожей, что-то происходит с лицом, жестикуляция изменилась, более растерянная, он так не уверен в себе. – Ты и не представляешь, с кем связался. Всё это был вопрос одного дня. Просто, вау. Ну что, Йован? Ты так скоро оставил всех тут, надеясь как раз на обратное, что успел изменить судьбу тысячи людей одним своим решением. Ты хоть понимаешь, на какие потери обрёк людей, связанных с экспериментами Лурецких? Чё молчишь-то? Прости меня за эти слова, да, я всегда считал тебя своим братом, но ты думаешь, что знаешь больше других, не так ли? За любое веселье приходится платить, Кугуар. Посмотри на это, – становилось только дурней, уже был готов поверить, что Орион, в самом деле, какой-то злоумышленник, а я лишь его весточка, через которую он ведёт взаимодействия с миром физическим. Не спеша делать выводов, я затаил дыхание, чтобы увидеть, почему Майк так усердно тянул вниз рукава своего пуловера. То, что я увидел там, назвать даже болезнью не поворачивался язык. Это назвать человеческой рукой у меня не поворачивается язык. Чернущие вены, вздутые такие, но не натуральные, будто наложены под кожей поверх обычных. А мышцы с противоположной стороны и сама плоть как проваливалась вовнутрь, придавая руке ненатурально красный вид. Я не понимал, что вижу перед собой. Что нужно было сделать, чтобы организм обращал тебя в нечто… нечеловеческое? Когда одна из видоизменённых вен шевельнулась, подобно змеюке, я сдержал себя от угнетающей просьбы желудка вывернуться наизнанку. Майк прикрыл это так быстро, как мог. – Теперь просто слушай меня, быть может, сейчас совет будет действительно полезен. Этот твой наставник точно один из Лурецких. Если быть серьёзным, я предполагаю, что имя ему Дирк. Мой… дядя. – Молчание порадовало новой порцией мурашек. Я состыковывал всё в голове, и картинка прояснялась всё чётче. Майк схватился за голову, потряс ей из стороны в сторону, откашлялся и зажал руки, обнимая себя, чтобы чего-то не ощущать или ощущать это не так сильно. – Как я ненавижу его. При жизни не было у него жалости, ни к кому. Ни к лабораторным крысам, ни к подопытным животным, людям – что тут говорить, когда собственные исследования в пробирках сотрясали его сердце больше, чем чья-либо смерть?! Но… Тяжёл характер или нет, а он спас мне жизнь. Эти самые исследования. Сверхлюди, понимаешь ли, и прочие мутные чудеса. Ещё до того, как его отец, Остин Лурецкий, запатентовал этот жидкий ключ в новую эру, мне вводили пробные препараты, трясясь от страха перед будущим такого больного и никудышного малыша. Первый год с момента рождения, помнить те времена я логически не в состоянии, но сильная мышечная дистрофия, казалось, ставила крест на моей жизни. Не успевали спасти, не должны были. Казалось, что такова судьба. Так говорит мне по сей день мама, которая называет моего дядю Дирка подлецом, не смотря на всю его гениальность. Ты, наверное, спросишь, почему он помог мне, если младшему Лурецкому живых жалко не бывает? Я до сих пор уверен, что всё это лишь план его долгого и обширного наступления, захвата чужих жизней, чтобы контролировать массы, которые и понятия не имеют от чьих рук идут приказы, и чья душа пожелала такой абсурд. Дирк вылечил меня тогда, но ты только посмотри, во что превращается моя кровь. Йован, я всё ближе к тому, на что обрекало меня рождение, я же превращаюсь в какого-то монстра, чёрт побери! Мне колют этот дк, эту дрянь, уже каждый месяц, вот как плохо мне сейчас! Ты понимаешь, как это страшно? И он просто замолчал. Всё это время я старался не смотреть на это его состояние. Было до чёртиков больно. Я знал, что не виноват напрямую, но косвенно понимал, что имею к этому дело. Похоже, я могу знать, за какой рычажок дёрнул Орион, чтобы Майк начинал оборачиваться чем-то нехорошим. Друг держался за голову, перебирал ногами, повторял, что ему нельзя было идти на контакт с астральными существами, с душами других людей, с любой нечестью и даже с любой чистотой. Все эти эксперименты основывались на одном порядке, который нарушать было так же опасно, как сотворить из людей демонов, подвластных злым деяниям. – Нет, не так я себе представлял апокалипсис, – пытаюсь отшутиться, но только заставляю этим самым Майка соскочить с места и удалиться в другой конец, чтобы присесть на тот самый сундук. Не время сейчас разглядывать постеры с курицами на стене напротив… Я был как неживой. Вся уверенность испарилась, как только удалось узнать всё то, что услышал. Но я точно знал, что не зря доверился Ориону. Покуда он и в самом деле смутно помнит, кем был и чего добивался, это мой шанс исправить всю ситуацию. – Майк, ты мне тоже с самого начала был как брат, которого, родного, так не хватает порой. Но ты заменил мне всё это своим задором и глупым наплевательством на правила, которые, в самом деле, порой слишком скучны. Я не вижу в тебе этого сейчас, даже сарказм твой будет пугать меня, даже смех. Я знаю, что твой отец имел дело с ними, с Лурецкими. И я помню про лабораторию, что держат они где-то в тайне. Там и должен быть Ори… Дирк, я же не ошибаюсь? Его тело до сих пор может быть там. В крайнем случае, там экспериментальные образцы в каком-нибудь холодильнике, важные записи, записи того, как можно было бы помочь. Если ты сейчас пойдёшь со мной, мы обязательно всё решим. У меня… У меня уже есть план, считай, что спасение найдено! – Майк незаметно утёр глаза. Видимо эмоции выползли на лицо, отчего он и отошёл, постыдившись мне это показывать. – В конце концов, я же в образе Тоби! А ей, как ты знаешь, точно всё нипочём! – друг засмеялся. На сердце сразу отлегло. Волна оптимизма снова была превыше всех остальных неурядиц. До некоторых пор. – Не ты ли повторяешь, что всегда найдётся место неприятностям? – слушая это и подходя к светловолосому пареньку, я похлопал того по спине да наградил заслуженными дружескими объятьями, которые, чувствую, в поддержку всё-таки не сыграли. Майк уцепился на секунду, сказав, чтобы я ничего не боялся. Он попрощался со мной, как будто видел насквозь, как, по воле совершенно чужой, душа моя улетает далеко из тела. Я даже успевал заметить, как друг подхватывает девушку, не позволяя ничему причинить ей хоть какой-то ушиб. Они, оказывается, приходят в себя далеко не сразу. И что на этот раз? Жертва бандитов или же потерявшийся в ночи маленький ребёнок? Что ты ещё придумаешь, Орион? В чью пользу только играет весь этот вовсе не честный выбор? Повязав себя на мысли, что надо срочно завладевать ситуацией и учиться самостоятельно контролировать перемещения, я замираю от увиденного злодеяния. Я узнаю своё тело. Глаза распахиваются непривычно, смотрят на скрещенные ноги на синей плитке ванной комнаты. А руки мои неестественно загнуты вверх, облокачиваются, так сказать, о край ванны. Все шрамы раскрыты, но крови много не выпущено. Да и в ванной… что-то совершенно странное. Трубы, видимо, засорены каким-то образом, ведь небольшое количество воды всё ещё стоит в ней. Чёрная слизь, отвратные сгустки каких-то веществ плавают поверху. На мне свисает что-то зловонное, розового, знакомого оттенка. До противно знакомого. Похоже на внутренности, возможно, это всё имеет место быть связано. Возможно, меня просто пытаются напугать. Что бы не означал этот жест, своих близких обижать я тебе не позволю, Орион. Ты ещё не осознаёшь, кто на самом деле здесь жертва. Глава Четвёртая: Память Волосы липнут к шее, источаемый кровяной сок от кишок неизведанного животного сделал мою одежду и кожу невероятно липкой, а я и думать забыл, насколько это важный фактор в мире физическом. Керамику ванны слабо украшает жуткий налёт, оставшийся от не так давно стёкших сюда капель, из-за проведённого убийственного обряда. Это не человечье, нет. Сбрасывая с себя отвратные органы, я заметил, что в каше из мяса покоится жалкое свиное рыльце. Столько грязи от одного маленького существа. Расправа над животным – не это ли уже начало каких-то новых испытаний? И чует моё сердце, приятными ответы Ориона не будут, если он вообще посчитает честью ответить. Из-за этой странной манипуляции с моим телом, между нами появилась некая связь. Я чувствую его состояние, каким тот оставлял меня здесь: подавленным. Ощущаю, где он, возможно, может находиться. Меня тянет в определённую сторону, даже есть риск, что сорвусь вот так легко: убежать отсюда и идти, куда ноги унесут, где все мои ответы. Но я не стану, слишком просто. И так повёлся, каждому тут верю, и каждый выставляет из меня дурака. Майк столько от меня скрывал, а не скрывает ли он большее? Орион столько мне обещал, но не выполняет обещанного. Шин… у неё вообще другая жизнь! Она вообще не та девушка, которую я всё это время знал. А возможно, что и вина тут только у того, кого найти сейчас стоит золотой монетки. На то я и сын своего отца, он, Айдан, учил меня не обманываться в людях. Поступать с ними начистоту, даже если те двуличны и не питают ко мне особой любви и милосердия. Кто же тогда будет хранить истину, кто будет оставлять ситуацию в виде начальном? Всё, что я знаю, это три правды. Первая: Орион обещал помочь мне при любой опасной ситуации, он сделался моим хранителем. Вторая: по происшествию нескольких преображений, во мне был замечен потенциал, мне был обещан ход в иные грани реальности. Третья: в мире физическом я и мои близкие подвержены опасности из-за подобного. Иными словами, я открываю для себя то, что не заслужил. Я не упражнялся в медитациях, не изучал нужную литературу, не путешествовал, познавая культуры других стран, более всего приближенных к данной тематике. Признаться, и мыслей моих не было, что в один день произойдёт такая смена собственных приоритетов. Все мои желания, все стремления… В один миг, всё позабылось. Обменивая свой потенциал на это, во мне исчезла искра создавать технологии и проектировать что-либо. Теперь все эти материальные ценности кажутся для меня лишним и пустым хламом, только забивающим мою голову, отклоняя от истинных знаний и побед. Воссоздавая иллюзии на основе чужих разработок, мой успех моральным образом в гору не пойдёт. Обманом смогу, но какой толк без интереса, без страсти к воссозданию неизведанного? Шум воды всё бил по перепонкам. Руки, шея, лицо – освежил и очистил я все, что нужно было, а в махровое полотенце погружал щёки с неизведанной ранее радостью. Быть живым, в своём обличии, наслаждаться изгибами своего собственного тела, своим дыханием. Даже то, как слабо побаливали мышцы на стыке шеи и спины – я наслаждался с первобытным возгласом внутри себя самого. Да, кричать хотелось. Громко-громко, чтобы по кафелю прошла звуковая волна, чтобы на кухне затрещали бокалы с соответствующим для них звуком. Я знаю, что в любую минуту останусь вне свободы выбора: где мне быть, с кем говорить, что делать. В висках крутит, глаза сдавливает, отчего, от этих смешанных чувств, они наполняются не слезами, но влагой. Я так счастлив, быть дома чудесно… Притвориться, что ничего не будет, если подожду здесь ещё чуток, не разбирая, какого же лешего всё-таки происходит с моей жизнью, с судьбами остальных. Достаточно было, похоже, в себя я уже пришёл (если это не прозвучит слишком усердной игрой слов). Размышляю по делу, но сперва, пойду лучше переодеться во что-то чистое и… менее пропитанное жертвенным соком. Кровь, пот и слёзы – адская смесь. Так пахнет погибель, в этом я был уверен. Обернувшись к двери, я останавливаюсь принять запрос на входящий звонок. На ухе оставался прибор, созданный со времён школьного проекта. Та самая работа над поисковым помощником, над голограммами живых людей. Появилась мама. Я слегка улыбнулся, но также быстро опешил, вспоминая о недоработке данной функции: на этой стадии разработки просто невозможно, чтобы она вот так являлась ко мне чёткой голографической картинкой. Она говорила, что рада видеть меня, что хочет услышать мой голос, что волнуется и очень скучает по мне. Я понял, что это был обман. Видеозапись, так нелепо подсунутая мне в виде звонка. Отозвав вызов, удивление лишь увеличилось. Кивики, как безликий помощник без голоса, но с навигацией в любом деле и вопросе, не представал передо мной в форме альфа-версии, а был завершённой моделью моего хранителя в полный рост. Горделиво вздёрнутый подбородок, невесомые черты лица, в особенности простота надбровной дуги вызывала спокойствие по отношению к самоуверенной и дерзкой улыбке. Он был особенно красив, да и шарм из-за перьев у него точно возникал. Я не испытывал ничего сейчас, кроме шока и даже страха, отчасти. Так легко и просто, будучи мной, Орион смог разобраться и завершить всё то, что я бросил перед путешествиями. “Включён режим автоматического оповещения. У Вас одно новое голосовое сообщение, – проекция будто была спрограммирована на последующие жестикуляции, то, как всё это сопровождалось звуком, просто не могло оставить равнодушным. – Доброго дня тебе, Йован. Скорее всего, ты был в опасности, раз сейчас слушаешь это. Или, быть может, мне стало очень дурно там, в капсуле искусственной жизнедеятельности. Может я даже не в этом мире больше или же просто очнулся от своего бесконечного сна путешественника. Я хочу сказать, я в восхищении. Ты такой способный ученик, почти превзошёл меня, едва успев начать. Так что ты можешь посетить Предел, время твоё пришло. Хотел бы сказать, до скорейшей встречи, но…”, – запись оборвалась, сделано это было специально. Как будто ничего не поменялось на самом деле, ведь наставник был неотличим от голограммы. Так же, как яркое воспоминание, которое стоит за моей спиной, мешая ступить дальше этим своим обеспокоенным голосом. Выражение лица безразлично, но умиротворённо, несмотря ни на что. Пальцы, холодные руки, отвратительнейший запах страха и пролитой крови живого существа. Мне так дурно, когда слышу своё имя с его уст. Я боюсь его, даже астрального. Кажется, скоро мне придётся испытывать одну лишь ненависть. И эти тонкие пальцы, пробежав по плечу, как по клавишам пианино: оборачивают меня, я даже чувствую, как энергия уходит из тела. На что только не идёт, чтобы хоть миг ощущать себя в контакте с миром физическим. Отдёргиваю руку, даже скалить зубы пытаюсь, но по ошибке тут же понимаю, что они у меня слабо стучат друг о друга. Невыносимо, какой же он сейчас страшный! Призрачный образ его… Эта тонкая кожа на лице просвечивает то вещество иссиня-серого оттенка, что и держит его между мирами. Где-то там, в капсуле. Где-то… просто где-то. Даже капилляры глазных яблок видны и окрашены тем же веществом. В нём вообще осталось хоть немного чистой крови? – К чему все эти вступления? Просто расслабь дыхание, можешь присесть, можешь ходить по комнате. У меня не так много времени осталось, ну… – Он отходит на шаг назад, чтобы загнуться в коленях и испугать меня внезапно потёкшим призрачным веществом прямо изо рта. Он не кашлял, оно просто бесконтрольно текло с губ, просачивалось меж зубов при разговоре. Я видел кошмар наяву. – На это невозможно смотреть, верно? Не нравится, высокочестивый? Насколько ж разборчивый ты попался. Отвращаю тебя? Да как смеешь? Ава Мария, моё тело умирает. Там, в неизвестности. Я чувствую, что твои друзья знают где, но мне никто не расскажет, никто. Они боятся меня. Другие лишь делают вид, что чтят, пусть память и возвращается ко мне слишком медленно, но ненавистью объяты сердца каждого из них. И моя миссия вспомнить, почему, – Орион улыбался во все зубы, каждый из которых очертила эта зловещая картина, мне опять хотелось опустошить желудок и смотреть в сторону. Но я терпел это зрелище, поскольку должен знать, что происходит. Не сказал бы, что проснулась жалость во мне, но что-то подобное ей заглушило всё остальное, отчего речь Майка просто выпала прочь из головы. Взяв своё полотенце, был готов им пожертвовать, чтобы только помочь хранителю привести себя в порядок. Встаю на носочки, тянусь к его лицу, но не получается. Это не его душа такая, не образ. Он просто пытается увидеть, где же находится. Вот и показывает мне… какой на самом деле в нашем, физическом мире. Похоже, что отторжение препарата пошло. Телу явно достаточно этой химической смеси из непонятно чего. Полотенце так и проходит сквозь, вызывая дикую насмешку надо мной у лица напротив. Она так дерзка была, что заставила ступить назад в банальном испуге: – А ты думаешь, я бы сам не справился, даже будь то на моём контроле? Как грубо с твоей стороны кидать мне подачки, а ведь ещё пару минут назад ты рад бы был такому повороту событий, не правда ли? – Я всего лишь хотел помочь. – Помочь призраку, Йован? – исчезает прямо перед глазами, тут же появляясь со спины, а в ухо этот шёпот. – Да я бы лишил сейчас кого угодно жизни, чтобы хоть на секунду сделать вдох. Но не бойся, рыжее пёрышко, я ничего не сотворю с тобой. Ты ведь теперь и так согласен выполнять что угодно, потому что времени больше не осталось. Не в состоянии объяснить, я… Не помню, как происходящее может быть моей заслугой. Попытайся узнать, причём тут этот, malbona sango[1 - дурная кровь], Райан и что меня связывает с семьёй Джеральд. – Серьёзно, я тебе мальчик на побегушках? Твоя память, а дело моё? Ты хоть защищать меня пообещал бы! Этот Райан настоящий монстр нечеловеческого происхождения! Хоть видел, видел, какие зелья он там у себя хранит? А какой у него домашний медведь, а? Представить боюсь, если он уже знает про… – Убедиться, что я давно как ругаюсь в стенку, пришлось не сразу. Вот уж странная привычка – ёрзать кругами по комнате во время разговора. Стало тихо и только теперь пришлось услышать, как, в смешанных чувствах, рваными мольбами, в груди бьётся обеспокоенное, непокладистое сердце. Жёлтая плитка с рисунком мелких белых цветов, гигантский чёрный холодильник, больше напоминавший мне туристическую будку для круиза по космосу, а также прямоугольный чёрный стол с жёлтой скатертью и закруглёнными углами. Мама читала яркую книгу, от которой пахло старой замшей и кремом для прогревания спины. Похоже, дома была бабушка, иначе, откуда в доме такое древнее издание? Бумажные книги я видел… раз пять за жизнь? Теперь это что-то вроде антиквариата, скажем, не то, что нужно читать без перчаток – жёлтые страницы выглядят, будто вот-вот рассыплются в руках читающего. Мама носит линзы, отчего в подобные моменты эти штуки (с научным названием не знаком) проецируют слабое голографическое поле цвета её радужки – серо-голубого. До сих пор не понимаю, каким образом работает этот процесс. И весь толк в том, что считывание информации с одной страницы происходит в три раза быстрей обычного чтения. На экзаменах, правда, за такое можно и схлопотать: не всем по состоянию позволить себе что-то подобное, а условия ставят равные. В любое другое время примочки никто не запрещал. Но тут мама поднимает на меня свой взгляд, будто прочитав что-то нехорошее в выражении лица, да и в одежде, в целом: – Где бы ты ни достал эту “Психологию взаимоотношений”, признаюсь, давненько я не уделяла внимание чему-то, откровенно, познавательному. Не могу оторваться. – Я, честное слово, спешу. Мама не была против, но одарила меня этим обеспокоенным взглядом родителя, которого не посвящает ребёнок в проблему или просто в ситуацию. При всей своей любви, я не хочу, чтобы за меня кто-то переживал. Она будет только и делать, что волноваться всё это время. По логике понятно, как это нелегко: отпускать в неизвестность своего единственного ребёнка. Не будь я так обеспокоен этим и сам, давно бы спросил о главном. Почему папа отказался от наследства своих родителей? Почему мы носим чужую фамилию? Чем всегда так недоволен отец, когда дядя Аарон поблизости? И нужно ли мне, в самом деле, знать все эти фамильные секреты? Я иду молча по лестничной площадке, спускаюсь на улицу, не поднимая глаза вверх. Всматриваясь вглубь и вдаль, неизвестную, несуществующую, по мембранам проходит волна оглушающей тишины, прервавшейся в то время, когда пальцы ослабевают, а внутри отдаётся страхом и скрежетанием зубов. Как сильный сквозняк способен перелистнуть страницы книги наперёд, так и моя жизнь оказалась слишком далеко от той страницы, где остановился мой разум. Я готов. У нашего дома остановилась грузовая фура. Внутри, закуривая сигарету, отдыхал натруженный долгими перевозками водитель. Ремень безопасности был снят с плеча, а левую руку слабо пригревало ленивое солнце нашей непостоянной весны. Я остановился и смотрел на него, прямо перед спущенным окном, через которое на чистую дорогу мужчина стряхивает старомодный и вредный здоровью пепел сигареты. Когда в последнее время я их видел? Наверное, вот их как раз второй раз за жизнь. Общество перешло все рамки и границы. Настала эпоха голографических примочек, что даже вредные привычки стороной не обошло. У этого человека, возрастом старше сорока, возможно не хватало денег на новейшие устройства, не вредящие здоровью. Медленно, но верно, а любовь к завершению своей жизни отнять нельзя. Подхожу ещё ближе, поворачивается в мою сторону, спрашивая, к чему это я такой любопытный, но здоровается со мной, делая вид, что заинтересован в разговоре. У меня на это времени больше нет. Смотрю через стёкла его солнцезащитных очков, пытаюсь сделать невероятное. На меня начинают падать скверные слова с элементами смеха и издёвки, мол, сумасшедший. Да, если я уверен в том, что это сработает, пожалуй, стоит с ним согласиться. Глаза, как известно – зеркало человеческой души. И я хочу это зеркало обернуть в ответ, создав коридор между нами. Как только сделать подобное без химии веществ Ориона? И тут меня озаряет. Каждый раз, когда я очухивался в новом теле, каждый раз было это ощущение. Доверие. Люди доверяли свои физические оболочки, не спрашивая, кто я. А я не боялся узнать, кто такой и чем полна жизнь в данном теле – надо было просто поддаться течению, как рыба, существо, что мыслит на очень низком, инстинктивном уровне. В ушах зазвенело, а я закрыл глаза и уже знал, что увижу перед собой, когда их открою. Вместо того чтобы посмотреть опять перед собой, внутри всё сжалось, на грудную клетку пришлось большое невидимое давление, и я больше не мог нормально дышать. С ощущением, будто кусок невидимой оболочки вырывают, но не с физической болью, я почувствовал полную опустошённость в районе спины, словно хребет был вырван сильным и резким движением. Глаза открываю, но вокруг только яркий свет. Искры красного и синего превращаются в туманные блики, ноги не ощущаются вообще, да и нужны ли ноги, когда ты что-то, совершенно отдельное, иное и не поддающееся описанию с физического плана понимания мира? Вот он и есть я, а все проблемы, обременяемые моё сознание – они просто ничтожны в сравнении. Долго это не продляется, поняв, что до избавления мне ещё далеко, возникает чёткое ощущение рук, крепко схвативших что-то, ноги расслаблены, но шея натружена. Ужасно болит, казалось, вставленный как в пазы назад позвоночник. Грузное тело, неприятное, неудобное сидение, но вполне себе терпимое покрытие руля. И я понимаю, что только что сделал это невозможное. Видеть пальцы такими большими, когда ощущаешь свою душу крохотным сгустком энергии, без этих премудростей – людская жизнь, получается, в самом деле, состояние, когда ты оживляешь телесный сосуд. Пальцы были похожи на сардельки, от них струился запах сытного ланча, а внутри, в желудке, ощущалась недавно выпитая газировка. Угх… не так и противно, как могло бы быть, но это всё-таки чужое тело. Когда я начал уже шевелить глазами и головой, как своими до этого, понял, про что забыл. До этого случая я не придавал значения, куда исчезает владелец тела, но сейчас, когда Орион больше не хочет быть ответственным за происходящее, куда исчез другой? Выскакиваю моментально, хватаю на руки, как бы так сказать, своё собственное тело, слава богу, не повалившееся кубарем на асфальт после моего нестандартного переселения. Странно ощущать себя артефактом, живым примером способностей духа. Пальцы дрожат переносить такой ценный груз… А в то время этот живой, но опустошённый сосуд расстилается по грубым рукам, словно мягкий пластилин, отчего, не боясь и секунды выглядеть глупо или неподобающе, я заношу тело в кабину, удобно устроив на сидении рядом. Пристёгиваю ремни безопасности, глубоко вдыхаю, начав тут же откашливаться с отвратительного ощущения табака во рту. Да уж, то ещё дыхание у этого мистера. Разминаю плечи, кисти – всё, чтобы только прийти в спокойное состояние духа. Свернув журнал-голограмму, я нехотя и с опаской тычу им в рыжие завитки волос, слегка хлопаю по щеке, даже по голове прохожу кратким ударом, лишь бы убедиться, что душа мужчины также осталась в его теле, просто подверглась летаргическому забвению. Как же неприятно самому себе причинять подобный дискомфорт. Уж нет же во мне охоты заниматься самоувечьями. Я не мог сконцентрироваться, как только пришла полная ясность ситуации и происходящего вокруг, стали дрожать руки, колени, всё это большое и мужественное тело исходило в напряжении. Только вот… Хоть на миг, хоть на секунду, но в голову даже не приходила эта страшнейшая идея, что когда-нибудь придётся разделять компанию с тем, кого привык считать за себя самого. Имею в виду, моё слабое тело, висящее на этих ремнях безопасности неживой куклой. Насколько же сейчас страшно смотреть по правую от себя сторону, признавая все эти факты. Катастрофически пугаюсь, что не смогу вернуться назад или, что хуже, умру, загубив чужую жизнь. И не важно, сколько мне лет, молод я для такого или стар. Я просто измождён одной мыслью, что придётся сесть за руль и нести ответственность всё снова и снова, за всех, кто встретится на дороге. В обычной жизни точно так же, но я в это время выпускник, а не водитель грузовой машины. Так, Йован, нужно собраться. Не делай резких движений, держи руль как можно осторожней. Тут же автоматика, ну пожалуйста, пускай будет она… В такой момент в мыслях только и располагают к себе фразы, вроде: “Да как же так, что летающие машины до сих пор такие дорогие?”. Я мог просто попросить, не нужно было забирать чужую энергию. Не обязательно вампирствовать, чтобы добиваться желаемого. Мне кажется, что я поступаю как самый настоящий трус. И нет тут оправдания, что миссия на меня упала невообразимого характера, я просто не могу повернуть этот ключ, завести машину и нажать на педаль. Нет, не так. Я не могу сделать это просто так. Мы все равноправны, даже Орион спросил разрешения перед тем, как обменяться состояниями. А что происходит сейчас? Я так не могу. Наполнив собственное сердце жизнью вновь, безумный взгляд водителя встречается с моими медленно открывавшимися глазами. Его лицо вытягивается в страхе. – Ха-ха, как Вам мой фокус, мистер? – к слову, фокус мой оказался настолько потрясающим, что на дорогу меня просто выпихали с криком “изыди, дьявольщина”. Меня это не оставило стоять равнодушным, высказывания так и посыпались вслед. – Мистер, да как Вам не стыдно, Вы бы знали, чего это стоило! Не смейте уезжать без меня! – но… а что я могу? Ведь все фразы и старания оказались пустыми, меня никто не собирался подвозить. Майку всё хуже, Шин как была потеряна из моего сознания, так и осталась, а тот, кто стоял на моей страже, отказался быть рядом. Верней… Мы к этому добрались. Я просто буквально не знаю, что мне дальше делать. Тот самый момент, когда ты не можешь доверять никому свои мысли. Ты надеешься, что твои близкие окажут понимание, но всё летит кувырком, без разбора даже того, как вообще приземлиться на твёрдую землю. В мыслях, я уже преодолевал заснеженную дорогу меж тенистых елей, со смехом, спотыкался о выступающие корни на склоне, по которому забирался выше, к нужной мне цели. Галлюцинацией, дикий зверь совсем неподалёку копошился в кустах, а я щурил глаза от белоснежных вершин, открывавшихся полю зрения вдали. Как бы глупо ни прозвучало… пойду вытащу карманных на такси. В любом случае, я оставил дома куртку с шапкой, надо быть готовым ко всему. Проходя ко входу, в переулок вдруг зазывает чей-то слабый голос. Поворачиваюсь и тут же доверительно иду навстречу, в тень массивного дерева, к серым стенам домов. – Извините, вы случайно не Йован Кугуар? – ко мне подкрадывается девочка лет десяти, ростом чуть ниже уровня моих плеч, а лицо белоснежное, даже сказал бы, больное на вид, будто она сидит взаперти и никогда не выходит на солнечный свет. Волосы не видно за капюшоном чёрной кофты, они спрятаны надёжно, одно лишь лицо с острым носом маленькой формы приветственно открыто такому незнакомцу, как я. Киваю в ответ, наивно спрашивая, как к ней обратиться по имени, и почему она знает меня. Девочка тут же снимает капюшон, переняв весь испуг и всё внимание на то странное, что я не заметил прежде. Прямые, очень длинные волосы тут же рвут слабую резинку, коей они оставались завязаны. Из-под них лезут четыре длинных суженных отростка, и всё этого восхитительного, серебряного оттенка, как дельфинья кожа. Два ближних, походя на щупальца, с силой хватают меня за горло и упирают в стену дома, отрывая ноги от асфальта. Не могу кричать, не могу спросить даже, только прохрипеть жалкое “не надо”, а она и так ничего со мной делать не может и не хочет, просто заткнуть, чтобы не кричал. В переулке нас совсем не видно, тут темно и сыро, дело близится к вечеру, а людей на улице, чтобы поймать и отследить – никого толком нет, это ведь спальный район. Время убийственно замедляется, я пытаюсь пошевелить руками, но я их не чувствую, нет никакого ощущения надвигающейся смерти, нет ощущения шока, только дикий животный страх, она мне не смотрит в глаза, но глаза её наполнены чем-то нечеловеческим. Глазные яблоки серые, а радужки ярко-красного цвета. Я понимаю, что это невозможно, но замечаю что-то знакомое во всех чертах этого… некто. Громкий звук, что проронил я от страха и сжатия горла, будто выдавил из меня душу, отчего сейчас эти пять секунд запомнятся ещё на долгое, долгое время. Если я, конечно, останусь жив. *** Кто-то громко причитал над моим телом. Вокруг был топот, хлопки в какой-то плоский предмет. Кто-то прыгал вокруг меня, пока нос вдыхал странный сухой воздух, разбавленный резкими, пробуждающими аромомасленными нотками. Причитания были горловыми, какие обычно используют при молитвах, но совсем не того характера, скорей, это было колдовство. В ушах будто речные потоки бьют, когда на самом деле это человек, прыгающий над моим распластанным по полу телом, стучит палкой с намотанной серой тканью на конце о небольшой инструмент, одновременно похожий и на бубен со свисающими шариками, и на барабан, самим звучанием. У меня не было всё в порядке с историей музыкальных инструментов, так как я знал только понаслышке, но в голове крутилось что-то про тамбурин. Наверное, ритуальная вещица. Голос был восхитительный, лишь немного женственный местами из-за слабого звучания. Я очнулся окончательно, когда в нос попал пепел неизвестного происхождения. Пение не прекращалось, танец с подпрыгиваниями и притоптываниями – тоже. Только громче стал, только ожесточился. В итоге, когда я перевернулся на спину, чтобы поприветствовать непонимающим взглядом того, кто это всё проделывает, на меня посыпалось ещё больше пепла, смешанного как из двух разных зол. Меня будто водой облили: почему-то эти действия заставили меня ощутить, будто я плыву куда-то вдаль по спокойному течению… Что это было? Завершая свой ритуал, шаман сел передо мной на колени, склонил голову, победно ударив в этакий бубен, да в окончание своей песни, таким яростным, словно прочищающим уши звуком “пхат”, прогремел на всё помещение. Я подпёр локтями пол, уже не обращая внимания столько на пыльную одежду, сколько на самого человека. Райан был, словно ветер: бушевал вокруг меня и вдруг резко успокоился. На нём не было одеяний, свойственных тому, как он только что колдовал, а просто какие-то невзрачные серые штаны, мешковато свисающие, вправленные в носки. А на теле мягко сидел тёмно-зелёный пуловер. В глазах заметны полопавшиеся голубоватые капилляры, а сам взгляд больше сосредоточенный, чем приветственный. Но, вдруг блаженно улыбнувшись, мне была протянута рука помощи, чтобы дать возможность привыкнуть снова стоять на ногах и ощущать себя живым. – Мне очень приятно, наконец, узнать тебя в лицо, Йован. Все мои мысли в последнее время, ну, не считая этих двух дней… Эм, были сосредоточены на этой встрече. Я представлял, как пожму вот так тебе руку, обниму, как брата, положив начало новой дружбе, прямо перед солнечным взглядом Шин, но… Я… – Райан отворачивается, чтобы я ни в коем случае не видел того чувства, что он пытался скрыть по отношению текущего хода дел. Говоря прямо, это была и злость, и горечь одновременно. – Я кое-что приготовил, нельзя начинать разговор, пока я не угощу гостя, как подобает традициям. – Не мог и вообразить, насколько мерзко же поступил с ребятами, решив повеселиться в этом доме, со способностями мага, кто бы он там ни был по делу жизни. По щекам было заметно, по пасмурности глаз тоже – Рэй наверняка оббежал не один раз все знакомые места в округе, лишь бы найти Шин. И, вероятнее всего, веки его не просыхали, даже в пробежке на ветру. Текущий ритуал с песнопениями Райан провёл прямо в доме, на полу узкой прихожей. Оставив позади весь этот бардак, я отряхнулся и прошёл сесть на то самое место, где когда-то смеялась моя сестра, вдохновляясь нелепо-приготовленным напитком. Передо мной было приветственное какао, перепутать этот пробуждающий запах не было возможным. В любом случае, кто ещё может шутить с гостями, нежели не магический персонаж, кого застали врасплох необычной ситуацией? В голове была масса вопросов, но я молчал, обхватив локти руками от холода. Всё-таки зря меня вырвали из дома в одной футболке. – Ох, какого ж чёрта я с тобой такой некультурный! Забыл, что вы, люди, теплолюбивые существа. Нелегко же приходится постоянно ходить в пуховиках да куртках, наверное. – Странно подсолив мне этими предложениями, Рэй поднялся по лестнице и принёс, видать из своего комода чёрный свитшот. Сам же глупо и неловко помог мне его надеть. А после чего сбегал за своим серым шарфом, формой напоминавшем длинный и пушистый французский батон. Обвязав всё это дело, мне начинало становиться лучше и, признаться, даже говорить не хотелось, а просто пить, несмотря на вкус, это горячее какао, да не думать, где я и почему. Это гостеприимство даже плохо влияло на моё состояние, но таков был я сейчас, не готовый отдать что-либо взамен. – Ты молодец, хорошо продержался. Если вспомнить, во что мы повязли, Йован, это не самое плохое знакомство в моей жизни, а-ха. Отвечая на вопросы… Тяжело объяснить очень, но я даже не знаю, кто тебя подбросил, извиняюсь, полудохлого, прямо к моим дверям, но… Хэй, может, это ты мне расскажешь, кто там на тебя напал? Я знаю людей, которые прямо сейчас с радостью разделят тебя и меня “на ужин”, но я не знаю кого-то… С такими способностями. Судя по моим предсказаниям, тебя не должно быть здесь, ты возвращался к нормальной жизни. – Ты и не представляешь, как я рад, что это произошло. Но, если честно, Райан, ты только что сломал всю систему моих предположений. Не имею понятия, кто это был, однако, та штука, что вселилась в девчонку, едва не придушившая меня своими щупальцами, вряд ли предвещала что-то хорошее?.. – Только переварив слова парня, я вдруг осознаю глубоко сидящий во мне, новый, достаточно увесистый страх. Если в моей жизни внезапно оборвать текущее приключение, переключив на повседневность – как бы хорошо душе не было, а сознание останется неудовлетворённым и, быть может, окончательно сведёт меня с ума. Похоже, что я жадный до ощущений малый. – Постой, ты сказал… щупальца? – стул отодвигается со скрипом, Рэй подскакивает на свои две, с блеском в глазах и воодушевлённым настроем. Мне казалось, этот парень сейчас разобьёт свою кружку об пол или начнёт пинать предметы от того буйства, что разгорелось внутри его зелёных, как изумрудный яд, глазёнках. – Охох, да всё ясно! Предела больше нет! Открылся сам Авалон, а я не мог проникнуть только туда, чтобы отыскать Шин. Да чтоб гора разломилась, мы можем ещё её вернуть! Она бы ни-икогда, никогда не выбралась оттуда, оттуда просто нет выхода, но теперь! Теперь! …теперь мне и охранять то нечего, за что бояться? – после крика души, он стал скалиться, показывая мне свои острые зубы, стучать в истеричной радости по столу, рыча во всю глотку, как настоящее дикое животное. Ещё чуть-чуть и… О да, он перевернул этот самый деревянный стол, как пушинку и начал петь очередную то ли мантру, то ли шаманское заклинание, притопнув на месте от радости, да побежав зачем-то хлопать ладонью по всем стенам в доме. Я тихо допивал какао, осторожно встав и, в шоке, оставил кружку на едва уцелевшем стуле. – У тебя зов джунглей? – пытаюсь подшутить над новым, наверное, приятелем, но шутка не воспринимается им, лишь больше вдохновив про речь о счастье и о том, что он награждён за генерацию вокруг меня энергетики, защищающей от любого зла в течение неопределённого времени. И вот, моя душа только что своим присутствием спасла его от провала испытаний одного и единственного Высшего Разума. Я всё ещё был в шоке и какое-то время этот восторг убивал во мне желание продолжать путешествие, выставляя меня самого, по сути дела, ещё и противоречиво настроенным. Но ради сестры, я готов пройти с кем угодно на что угодно, лишь бы снова увидеть её живой. – Мой народ восстал, проник из врат, держащих их в Авалоне, я думал, когда они откроются, ваш мир поглотят точно так же – тьма и безысходность. Но нельзя закрыть то, что стало одним целым! У меня будет признанная личность, принятие обществом, я смогу жить в городе, как все, смогу работать, смогу создать свою семью, Йован! – весь радостный подтекст наполнялся ударами и дальнейшим воспеванием своего счастья. Я никогда не видел кого-то настолько жизнерадостного и настолько взбешённого в один и тот же момент. – Но это означает, что они все тоже будут… вправе жить среди вас. – Ты можешь рассказать, что вообще происходит? Ну, хоть по дороге? Я не понимаю ни слова. И Рэй успокоился. Снаряжал нас в дорогу, укутывал меня, зная, как это опасно, бродить высоко в горах среди елей даже без шапки и пуховика. В итоге я примерил на себя его снаряжение, а Райан со страхом приберёг в дорогу ту самую меховую накидку Шинни, уложив её себе в рюкзак. Ведь это единственное, что осталось свидетельством того рокового прыжка. Я умолял силы, что присматривают за всеми, если только они есть, чтобы сестре не было холодно там, в неизвестности. С уверенностью направляясь вперёд, учтивый парнишка начал рассказывать свою историю, даже не догадываясь, что мной уже были прихвачены сворованные ранее зелья из кустов у дома. Ну, так… Чего только не жди, когда испуган до смерти. [Откровение Райана] “Сейчас я расскажу тебе про главное лицо этого приключения. Первое, что ты должен знать – я смогу ответить на несколько вопросов. Первый, это твой отец, то, в каких он отношениях с Аароном. Мистер Миднайт был долгое время моим попечителем. Он воспитал меня, как родного сына, долго не рассказывая Шин и жене, что взялся присматривать за ребёнком. Я провёл детство в богатом поместье твоих бабушки и дедушки. Они были, как мои бабушка и дедушка, только лучше и ближе. Являясь… нечеловеческим существом, незаслуженно, ребята уделяли мне всю любовь и внимание, какие успевали отдать, находясь вне своих обязанностей и семей. Мама Мириам, папа Аарон, а потом и сестра, как я воспринимал её всё это время, Шин. Мистер Кугуар же… Твой отец, говоря честно, ненавидит само существование таких, как я. Он был против всего, когда узнал. Именно в вашу семью должен был я попасть, воспитаться, как равноправный гражданин, мне было бы дано другое имя и другая судьба. Но только Айдан так не хотел. Всё время, проведённое в одиночестве, в скитаниях, всё это время, когда меня прятали… я чувствовал, как страдают остальные. Чувствовал, как тебе, Йован, нужна братская поддержка. Чувствовал себя как вещь, что берут напрокат и забывают о ней через какое-то время – у меня никогда не было настоящих родителей и банальной семьи. Однако мои эгоистичные представления о несправедливости мира были разрушены ещё большим злом, что только способна сотворить вселенная. Дирк Лурецкий. Для тебя более известен, как Орион. Итак, твой папа не ладит с братом из-за их давнего конфликта по поводу меня, по тому же поводу, а не из-за бесплодия, твоя мама ругается с Айданом, что они не могут больше позволить себе детей, когда у них был такой шанс. Это ведь настоящая редкость, воспитывать кого-то настолько экзотического! Но я не злюсь на них, нет. Соответственно, это положило старт смене вашей фамилии и отделения от основного рода в новый. Кугуары, замечательно. А, по аналогии, твоего отца просто лишили наследства обиженные родители. Это всё, что касается твоих незначительных вопросов по поводу родственников по крови. А страшнее дела обстоят с той историей, что началась два года назад. Когда мне было… Что это? Тринадцать лет? Как бы то ни было, а теперь, слушай до конца”. – Знаешь, пап, не обязательно было прятать от меня наушники. Я люблю природу, это моё второе я, мне незачем эти штуки во время поездки. Ну, а раз мы едем на ваш лыжный курорт, там хоть будет Шин? Двое в машине, забитой вещами в коробках и увесистым чемоданом, достающим мне почти до плеч. Я всегда был не слишком высоким, но на унижения никогда не поддавался, так учил меня Аарон, как настоящего воина. Сидение очень удобное, сижу я комфортно, расслабив спину, позабыв совсем даже о существовании ремня безопасности, будто и не пристёгнут вовсе. Приёмный отец был достаточно габаритным мужчиной, с рыжими волосами даже на руках, густой бородой, насколько себя помню, и голубыми глазами. А руки такие, что до сих пор весь мой кулак мог в одной ладони уместится. Но даже такому здоровяку удобна наша семейная машина. Пару раз нажав на руль для разминки пальцев, папа отвечает мне с тем же вечным спокойствием и оптимизмом: – Нет, сынок, нас ожидает кое-что интересней. Шин, к сожалению, не может сопроводить нас в пути, её занятия на дому как раз начинаются. Так что… к чему бубнёж? Как ты любишь это обычно говорить. – Никакой социальной жизни. – Хмуря брови, сердце учащённо бьётся, то ли предвещая нехорошее, то ли просто являясь признаком моей обиженности. Духовный путь самопознания показывал мне, что не нужно бездумно забивать все свои мысли в планшетное устройство, в котором я рисовал на самые разные темы, выставляя работы на обозрение, да общаясь с такими же, как и я, любителями различных кино, аниме и мультсериалов. Мне нужно было найти свою гармонию с миром ещё раньше этих дней, но таковым был мой способ самовыражения. Само собой, я никогда и нигде не значился живым или мёртвым – неважно. По факту, меня, для официальной площадки этого мира, в целом, просто не существовало. Нельзя ходить в школу, нельзя бродить по улицам, куда захочу, одному. Нельзя лишний раз давать о себе знать, они боялись, что способности мои откроются слишком рано (если они вообще были?) и тем самым нагнали беду. С неделю назад я обнаружил связь между физическим и тонким мирами, что могу видеть её, что понимаю, как отталкивать от себя предметы одной лишь мыслью. Я мог, сосредоточившись, увидеть или просто ощутить, что находится за стеной и начал использовать никому не известный язык, чтобы совершать древние ритуалы. Вчера, прямо в ванной, я зарезал свинью, чтобы призвать умерших духов поместья Миднайт. Получилось, но увидеть их можно было только через астрал. Больше животных, бабушка зареклась, мне они не купят. Не знал даже, как это интересно: пугать людей своими способностями. Прошло пятнадцать минут. Папа ехал по какому-то бездорожью, минуя зелёную ферму с молочными коровами, завернув на местность по склонам, едва ли предназначенным для машинной езды. Становилось интересно. Вот опять лес и… – Хах? Что это? Вдалеке целый город! Не такой большой, как Летбриг, но это что, высотные здания?! А стадион видно прямо отсюда! Что там, новое что-то строят? – Отстраивали. Тот самый знаменитый тип новых городов: живите посреди дикой природы, все дороги магнитные, дома новые, никто даже и не ступал там, помимо строителей нового класса, по прототипам самого Остина Лурецкого. А теперь забросили дело, долго стоять стройка не будет, если повезёт, но… это мой маленький сюрприз для тебя, Райан. Я добьюсь твоего официального признания, даже если меня оштрафуют на баснословные деньги за все эти годы, но ты будешь жить именно в этом городе. И я разрешу конфликт с Кугуарами, чтобы вы, мальчишки, наконец, поняли какого это, иметь брата. Не такого родного, как мы с твоим дядей, но… никогда не угадаешь, кто из них предаст. Или кто вообще способен на такое… – Если бы я был на твоём месте, включил бы из музыки что повеселей. Мы едем покорять призрачный город, у-у-ху! – Не так быстро, сорванец, вообще-то это охраняемая зона. Не имеет значения, что я случайным образом прихватил с собой ключи от главных ворот, но всё же… Там полно роботов, сигнализация везде. Ну и не имеет значения, что я случайно узнал у Остина за кружкой, кхем, чая код от отключения безопасности. С Днём рождения, сынок. Настало время восторгаться и прикрикивать в эмоциональном экстазе. Это было одно из самых лучших мест, где можно отпраздновать свои тринадцать лет. И, в виду того, что у меня нет друзей оффлайн… я был готов отметить с одним из самых близких мне людей. Как оказалось, внутри не было чего-то особенного, помимо самой атмосферы. Ужасно тихо, в некоторых местах птицы успешно свили гнёзда, но диких зверей почти не было, не считая кролика, который (что для нас загадка) каким-то образом проник внутрь охраняемого роботами города. Всё, что мы успевали делать: фотографировали, снимали видео в лавках магазинов, папа был так счастлив, видеть, а я так растерян, представлять себя реальным работником, простым человеком. Это не было моим предназначением, но обыденности с момента пробуждения мне не хватало. Внутри все дома обустроены примитивной мебелью, да и, в принципе, урезаны в количестве техники, но, когда ты можешь зайти в какую угодно дверь – это только лишь больше заостряет внимание на основном. Камеры незаметны, практически невидимы. Они ловили каждое наше движение, но записи на них давно никем не просматривались, пока не было совершено инцидентов. Этот город был очень красив. Даже несмотря на то, что в высотки пробраться так и не удалось, повеселились мы на славу, наблюдая смешные памятные и скульптурные сооружения. Современное цифровое искусство и современная голография восторгали даже взрослых и состоятельных. Природа была естественным разнообразием чистых городских покрытий: зеленеющий парк, сад, заросшие листвой и зеленью железнодорожные проезды внутрь горы, парк аттракционов – это были лучшие места, которые только можно показать тому, кто никогда не имел права сладко насладиться образом жизни обычных людей. К сожалению, всё же дело зашло до расставания с этими красотами. И не просто так. – Ну, всё, снимай меня отсюда, не думаю, что оно вообще сдвинется. – Недоверчиво оглядывает вагончик мега-горок папа, не надеясь на чудо. Я запрыгиваю рядом, мы, как ни странно, выбираем самые последние места и тут… Да, я одной лишь мыслью, правда, сконцентрировавшись перед этим, опускаю поручни безопасности и механизм аттракциона теперь бесповоротно включается. Никогда не видел такого большого шума со стороны кого-либо, как тот, что издал испугавшийся Аарон, когда мы медленно, но верно поехали. Он кричал что-то вроде. – Я не привозил тебя сюда только для того, чтобы покончить с собой?! Езжай один! – и долго смешил меня угрозами, что в следующий раз со мной поедет “злая” мама, просто обожающая, что мои новые способности, что горки в парке аттракционов. Такого нелепого и восхитительного подарка я ещё никогда не получал. Но это было не всё, что ожидало меня внизу, вне этих бесплатных поездок под истощённым вконец телепатическим воздействием. Мы заигрались до такой степени, что я потерял контроль над вагонеткой. Стараясь успокоить приёмного родителя, я делал вид, что знаю, что творю. Воспользовался своей незаурядной силой воина, чтобы сделать на пути вагонетки препятствие из её же механизма в полу, но, как-то так вышло, что она съехала с рельс и выбросила нас, пусть и не так и высоко, с крыши деревянного козырька посадки на аттракцион. В этот момент я безнадёжно потерял сознание, с силой ударившись головой и всем телом, что о сами стенки вагона, что потом о землю. В мыслях была лишь намеренность защитить Аарона, он не должен был пострадать из-за моих глупых идей. Помню, как в тумане, что папа нёс меня на руках. Я помню его страшнейший смех, сквозь тихую истерику. Слова, означающие потерю. И шум машины, устремляющейся вдаль. Больше я ничего не помню. Было тяжело просыпаться, натружено болело всё тело, казалось, что внутрь меня попал какой-то яд, отчего виделось всё так смутно, а организм не переставал покалывать в самых разных местах, глубоко внутри. Яркий свет, совершенно искусственный, струился сверху. В уши пробивался назойливый треск дешёвого освещения, шумело какое-то устройство, занимающееся переливом жидкостей, неведомых моим затуманенным глазам, а звук слабого пищания не предвещал ничего хорошего. Размытость исчезла очень резко, как только я бодрей задышал, причём хватая этот воздух ртом, как рыба. С меня был снят шлем с очками, через которые мир и показался неузнаваем. Тогда я в первый раз увидел его лицо. Страшный человек, на голове почти не проглядываются волосы, лишь птичий пух. Повсеместно лежат яркие зелёные перья, очень пушистые и мягкие на вид, но до странного органично смотрящиеся растущими из человеческой головы. Глаза те же изумруды, а улыбка блистающая, он только и делал, что спешил мне её показать, довольствуясь странным, наводящим в ужас знакомством. Сначала посмеялся надо мной, широко раскрыв глаза. И так, не моргая, бросил быстрый взгляд по периметру всего тела, вернув его потом назад, продолжив глядеть прямо в душу, разрешая самому себе опять временами моргать. Выражение лица психа, ещё ближе и этот ненормальный стукнется своими зубами о мой нос. Я тут же проявляю инициативу встать, но руки и ноги, туловище и даже шея закреплены под толстые кожаные ремешки. Я могу лишь слабо дёргаться, пока этот полоумный расстраивается, что его не рады видеть. Я ведь в действительности смотрю на него со всей злобой, подойдя полностью противоположно. – Где мой папа и кто вы вообще такой?! – Кричу я и за спиной этого ненормального человека тут же слышу и вижу, приносящего надежду на лучшее, Аарона. Приносящего до тех пор, пока не было сказано дальнейших слов: – Извини, мальчик мой, ты не в лучшем состоянии, а это единственный человек, который может помочь, не обращаясь в полицию. – Ты говорил мне, что тебе на это всё равно! Ты обещал, что я больше не буду пустым местом для этого мира. Для… своей семьи. – Мне правда очень жаль, но сейчас не самое лучшее время исполнять эти обещания, Рэй… Может быть, я и обижу тебя, но знай, это всё равно должно было когда-то случиться. Не жди меня, по крайней мере, не сегодня. Мне нельзя приходить даже повидаться сюда с мистером Лурецким. – Безумец в белом халате удовлетворённо улыбается, радуясь этим словам, как сладостям, после чего делается наигранно-серьёзным, пока говорится о его личности и опасности ситуации. – А что уж тебя касается, так тем более. Если кто-то узнает, нам двоим предусмотрена будет суд и депортация. Дирк предал свою страну, и теперь враг всем, кто имеет с ним дело. – И ты вот просто так оставишь меня на преступника?! – А ремешки достаточно мягкие, к слову, кожу то они точно не натрут, даже если постараться. – Да ты подумай! Сломал себе руку, повредил голову так, что это месиво на затылке меня чуть в могилу не свело одним своим видом! Ты хоть понимаешь, что был бы мёртв, не окажи мистер Лурецкий тебе помощь? Так что теперь лежи смирно, иначе… Но отцу не дали договорить. На меня очень быстро и корректно обратил своё внимание человек со странной внешностью. Он свёл брови домиком, успокоено прикрыл глаза, восторгаясь моему присутствию так, будто находится под запрещёнными веществами. И заговорил размеренно и в то же время быстро. Пусть мой мозг и запечатлел всё это на целую вечность: – Пёрышко моё, я твой создатель. Папа развернулся, и я понял, на какое время он меня здесь оставляет на самом деле. Холодная рука противно улыбающегося человека, белая, больная рука, пытается сжать пальцы моей, прикованной. Я не мог уберечь себя от этого прикосновения, как и от позора, что он увидит мои горючие, но молчаливые слёзы. “Никогда не знаешь, кто тебя придаст”, – да, в этих словах была правда. – Ты почти такой же вырос, каким я представлял тебя, когда только вытащил из утробы своего изобретения… репродуктивной функции. Маленьким же ты тогда был, можно было на одной руке держать. Я помню, как спал с тобой вот так, держа у себя, сжимая каждый пальчик. А ты вцеплялся в мои так сильно, что это ненароком меня смягчало. Я боялся тебя потерять, боялся, что когда-нибудь мой отец поручит им забрать тебя. Не зря, как догадываешься, делал, да? – он вытирает мои слёзы салфеткой, текущие из одного глаза в другой и вниз, на операционный, блестящий холодным металлом, стол. Заботливо поглаживает область вокруг носа и немного разминает мне горло – два места, где более всего, не считая подбитых висков, сейчас разгорается неприятное напряжение от слёз. – Если тебе станет лучше, я скажу, что ненавижу с тех пор свою жизнь. Но я до сих пор люблю тебя, мой сын. У тебя было кровотечение, немного крови лишней я собрал. Так, машинально уже… Но взамен, я всё ещё решаю, могу ли отдать тебе свою. Видишь ли, хоть ДНК твоё и воссоздавалось из гена, найденного мной в исследовательской поездке по миру, хоть ты и представитель древнейшей, умнейшей цивилизации, когда-либо жившей на нашей планете, верней, в самых недрах её, но я был… Я… Ты заметил, что у нас один цвет глаз? С того самого дня я помнил, какими маленькими и прекрасными они у тебя были, Райан. Так что, прости, что у тебя нет мамы, зато я не позволил своему эгоизму растить тебя в этом “подземелье”. Прекращай плакать, пожалуйста, ты можешь потерять сознание, пока я регенерирую клетки твоего тела, представь только, как будет плохо мне, если ты не просн… чёрт! – поднося ко мне пинцетом вату, обмоченную каким-то веществом, Дирк вдруг застаёт свою руку неподконтрольно дрожащей. Тут же прячет её в подол собственного лабораторного халата, безумно много извиняясь, что слишком уж нервничает, находиться со мной в одной комнате. И я прекрасно понимаю, что ему есть на то большая причина, чем долгий перерыв в общении. Но какая? Комната, в которой проводилась операция надо мной, была просто забита оборудованием, внизу и сверху от меня выходы, но они закрыты стальными тамбурными дверями, вплотную. И не ясно на ключ или нет, но мог быть шанс, что они откроются. Я хотел бежать, поддавшись волей инстинктам, но рассудок внимал мне, насколько это бесполезно. За верхней дверью слышались металлические скрежетания какого-то механизма, а за нижней – постоянное копошение мелких животных. Регенерация моего тела не была так медлительна, как у людей, но многие функции отличались. Дирк пинцетом с ваткой продолжил обеззараживать мою рану по всей поверхности левого виска. Повредились так же ткани на скулах, но что было отличительно – рука моя уже нормально функционировала, будто и не ломал я вовсе ничего. Всё-таки мне достался хороший доктор, который отлично справился с моим “инопланетным” организмом. – Ты хорошо держишься, молодец. Молодец… – Развяжи меня и высвободи из фиксации, шею я не ломал! Отпусти, и сам могу. – Какой самоуверенный то, хе-хе. Прости, что пришлось провести коррекцию твоих мозговых импульсов, рано ты начал довольствоваться силёнками. Боюсь, что разразится мыльная опера, в которой ты решишь людям по головам постучать за свою непреклонную жизнь. Не тебе повторять моих ошибок, найду другого дурака. Л-ладно? Мы договорились? – Жжение резко отступило, механизм, держащий меня в устойчивом состоянии, сделав выброс лишнего воздуха, отключился и отъехал от стола. Мужчина принялся отцеплять ремни, чтобы высвободить меня, своего пациента, наверняка подозревая, как я буду вести себя далее. Встаю, делая вид, что запнулся, отвлекаю тем самым внимание Дирка, попутно ударив его в живот, пытаясь проскочить к двери позади операционного стола. Но он резко хватает мою кисть, с моим же процентом силы умудряется притянуть меня рывком к себе и толкает обратно к тому месту, с которого я слезал. – Ненавижу таких. Всего пытаются добиться силой, даже не поняв, в какой они ситуации. Если бы я хотел убить, скажи мне, на что тогда было тебя создавать? А зачем я лечу тебя? Может быть, нас не просто так судьба вновь свела, не потому что я вдруг заскучал? Может быть, ты поразмыслишь и поймёшь, что ты мне нужен? – Именно по последней причине я и не хочу иметь с тобой ничего общего, псих! – Я… не псих. Во-первых, держи осанку. Во-вторых, не повышай тон на собеседника, стоящего перед твоим лицом. А третье, я запирать тебя здесь не стану, можем отпраздновать наше воссоединение, а потом уходи, если вздумаешь. Но теперь это и твой дом тоже, он намного больше и интересней, чем кажется. Возвращайся сюда, когда пожелаешь, но вот манеры и этикет в нашей семье всегда были на первом месте, так что соизволь их соблюдать. Твоё имя впредь – Райан Лурецкий, и ты должен чтить наши семейные традиции. – Моё сознание переворачивается, когда из ящика в ближнем столе Дирк достаёт паспорт в обложке с птицами, завязанный красивым серебряным бантиком. – Что, нравится, да? Взять хочешь себе? А то, как же. Они такой обман навязали, будто станешь кем-то, имея при себе эти бумажки. Так что, – и маленький документ летит тут же назад, в ящик, – ты всё равно не станешь для них человечней. Но если нужно будет, запомни, что он у тебя есть. Ты не вещь, Райан, ты мой сын. Пусть появилась надежда, но мне стало ещё хуже от услышанного. Я думал, что, когда найду свою истинную семью и предков, когда получу свои права – стану счастливым. Но мне лишь хотелось убежать отсюда и зарыться в своей спальне под одеяло, пряча от этого мира свою слабость. А как иначе будет, когда всё летит к чертям? Пару раз тряхнув головой, успокоиться удаётся, но из-за того, что совсем недавно надо мной закончилась операция, височная доля начинает болеть, а весь затылок охватывает так, будто два барабана внутри затеяли безумно долгую и громкую музыкальную сессию. Отчего в ушах слышится писк, а в глаза кидается вспышка – я даже не понимаю, что теряю равновесие. Дирк не даёт мне упасть, он не спрашивает, в чём проблема, кажется, будто он знает меня, как фразы из любимого фильма, который представлялось возможным прокручивать раз за разом в светлые дни. Были ли у него такие моменты? Чем обычно замаются такие, запертые от всего мира люди? – Не переживай так сильно, я просто сделаю точечный массаж. – Большими пальцами странный на вид учёный принимается массировать две точки на стыке головы и шеи, ниже затылка, а мизинцами он достаёт до висков, чтобы придать мне необходимый комфорт. Так просто можно сыграть с организмом в обманку, заставив думать, что здесь уютно находиться. Как по иронии, лампы в комнате гаснут, оставив светиться лишь некоторым веществам в пробирках и колбах на одном из лабораторных столов, да кварцевым полоскам, что декоративно окаймляли стыки стен и потолка. Я должен воспользоваться тем, что даёт мне жизнь. Сильный удар локтём быстро вырывает звук боли у человека позади. Я выскакиваю от его ничтожных попыток помочь, да прячусь под одним из столов. Дирк зажимает ещё какое-то время ушибленное место, корчась там, где я его и оставлял. Мой противник откашливается и расхаживает, дожидаясь, когда сможет найти любопытный, мерцающий в черноте взгляд. Мои глаза будут блестеть в темноте, у всех шаманов блестят, в любом возрасте, так что он легко найдёт меня, если я и дальше буду пользоваться тем, что вижу всё в темноте. Почуяв опасность, сразу выставляю подножку и через какое-то время загоняю “жертву” в неизбежное: упасть и стукнуться головой о стол. На последнем сразу же остаются следы, сверкающие в темноте. Мне это мерещится или его кровь такая же, не человеческая? Но я не смотрю больше на все загвоздки, я подбираюсь к выходу, откуда всё это время шли звуки скрежетаний, пробираюсь через него и закрываю тяжёлую дверь позади, лишив учёного свободы одним простым щелчком. Ни звука в ответ, это даже начинает становиться страшным… Убивать его не было в моих планах, со мной не так уж плохо обошлись, но выжидать первых источников насилия я не собираюсь, кто его знает, что у этого психа на уме? Нужно выбраться отсюда каким-то образом. И почему я выбрал именно эту дверь? Какого это – жить у самого края бездны? Не то чтобы тут не было конца тьме под ногами, просто бетонный пол внизу лишь слабо виднелся отсюда, через решётчатую лестницу, со стальными поручнями, но деревянной, прибитой, будто наспех, оградкой. Там мне висела записка, лист, сложенный вдвое, на лицевой стороне этой открытки-самоделки был простой, добродушно улыбающийся смайлик: “Схватись за что-нибудь покрепче, я не хочу больше терять тебя. Даже если ты против, это ничего не меняет. – Ещё один смайлик, только грустный и уже в самом тексте. – Возьмись за перегородку, либо сделай шаг назад”, – до момента с последним предложением я дошёл быстро и неосознанно отступил, пугаясь внезапным строкам. И сердце моё оттого сжалось, едва не разбившись на осколки от ужаса: – Пожалуйста не… – и тут я закричал. Мне был подвластен животный рык, которым до этого приходилось воспользоваться лишь в магической практике и, когда на меня покусилась злобная пума. Ситуация напоминала именно последний случай, но даже ослабив хватку, Дирк всё равно не отпускает меня и дёргает за встроенный в конструкции рычаг. Это что-то вроде лифта на нижние этажи, те, которых десятки, а коридоров, готов был поклясться, тысячи. Как гигантская механическая рука, от решётки под ногами до самого основания этого помещения, тянется устройство, сделавшее подобные переходы меж этажами возможными. Пол сильно трясёт при первых секундах спуска, меня трясёт ещё сильней и не только из-за того, что гравитация играет злые шутки, а потому что у горла чужая рука, не душит, но не отпускает, его сердце обеспокоенно колотится, прижатое к моей спине. Дыхание плавное, держащее в успокоении. Но я всё равно очень зол, никто раньше не позволял себе со мной так обращаться. Никто не скручивал мне руки, никто не затыкал мне рот – они все боялись, что я отвечу. Я всегда буду сильней. – Не мог ты выбраться! Я видел, как ты падаешь после удара о стол, видел, что на нём осталось сверкать. Невозможно человеку так легко играть со мной! Только отпусти, и я на клочки тебя разорву, кем бы ты там не являлся, мистер вежливый убийца! – Я просто везунчик, с силой воина вашего старейшего племени. Такое интересное название ещё: Готтос… Ты представляешь, как гордо быть их приверженцем? Конечно да, ты ведь знаешь, что делать, когда я тебя отпущу. А может быть, только делаешь вид, Райан? – он опускает руки, а я оборачиваюсь тут же, чтобы дать знать о своём ответе на эти самоуверенные фразы простым ударом кулака. Но передумываю быстро, обнаружив, что удар о стол обошёлся ему здоровым глазом: быть может, эта отвратная улыбка, скрывающая оскаленные зубы, до сих пор оставалась на лице только потому, что он не знал, что у него выступила кровь? Хотя я сомневался, я ведь несколько раз ударял спереди, возможно, из-за того и произошло это кровоизлияние. Доставлять боль не в моих прихотях, никогда не любил, но сейчас просто до ужаса страшно за свою жизнь. Платформа, на которой мы стояли, останавливается на два этажа выше самого пола этого гигантского помещения. Смотрю назад, запечатлев длинный коридор, ведущий к закрытой, но более приветливой двери, чем были прежние. – Я не буду показывать тебе, будто не являюсь человеческим созданием, творящим неприемлемое и, порой, даже ужасное. В своих деяниях, с остальными, с собой. Но я всё-таки подготовил тебе сюрприз. И только в том случае, если тебе стало лучше, можешь пройти за эту дверь. – Дирк расстегнул верхние пуговицы белоснежного лабораторного халата, да достал маленькую блестящую вещицу из нагрудного кармашка жёлтой клетчатой рубашки, всё это время прятавшейся под официальным, серьёзным видом. – Вот ключ. Забираю врученное с большим недоверием, сразу же отбегая и выпрыгивая на этаж, чтобы остаться стоять на более-менее твёрдой поверхности. А мужчины как след простыл, он с улыбкой переключает ещё что-то на панели и, опустив рычаг, с максимальной скоростью поднимается куда-то наверх. В надеждах, однако, скрипя сердцем, во мне лишь одна фраза не даёт покоя: “Пожалуйста, ключ, подойди к этому замку”. А вокруг, по длине коридора, было очень даже красиво. Живое растение вилось по стенам, неизвестно как выращенное в подобных условиях. Крыша была полукруглая, стеклянная, отлично отражающая искусственный свет, чтобы создавались блики на предметах, которые так восхитительно могут образовывать только лучи настоящего солнца. Это лишь дарило несладкое представление, что я могу больше огромное светило и не увидеть. По крайней мере, пока остаюсь здесь. Мне становилось хуже думать о подобном с каждым шагом. Сердце просто сжалось, будто чужим кулаком зажатое. А ещё я представлял, что делает сейчас Дирк и даже жалость проскочила на моём лице: он не причиняет мне вреда за всё, что я успел наделать. Он с разбитым взглядом принимает на себя все слова и все выходки, но, тем не менее, продолжает оставаться таким же пугающим и неординарным. Как если бы ему было что сказать мне, но решиться мешало что-то в душе. Интуиция, как и предчувствие будущего, они просто с ума меня сводят, скрипя в ушах призрачными голосами: “Всем людям нужна выгода. И он тоже что-то задумал”, а глаза видят обратное. Они видят несчастный взгляд за этими стёклами-обманками, видят одиночку, погружённого во внутреннюю боль и ненависть к самому себе. Если бы был я только немного старше, я бы присмотрелся лучше, что не лишило бы меня страха неожиданности. Нужно понять, что вся моя проблема заключена в неуверенности в себе. Я, в самом деле, не представляю, что буду делать, если обманусь, смогу ли противостоять злу, которое хочет поглотить меня за мои способности. Остановившись посреди пути, я раскрываю ладонь, одарив неуверенным взглядом этот маленький ключ. От руки доносится слабый запах железа, внутри кипит кровь от соприкосновения с металлом, что в своих мыслях я всегда связывал с человеческим родом. Запах странный, даже он мне не вселяет доверия. Я вспоминаю, как долго восстанавливался, когда произошёл конфликт в парке с другими детьми, ещё очень давно. Вокруг столько крика и шума, под ногами шелестели листья, ломаясь под тяжестью моих смешных ковбойских сапог. Я в перчатках без пальцев, в джинсах на лямках, а сверху поддерживает тепло очень мягкая бежевая куртка. Я сбежал от Аарона, он вертел что-то в механизме машины, читая одновременно инструкцию по неполадкам, да надеясь, что мы в скором времени продолжим путь. Я тогда был уверенней в себе. Решение уйти из машины и поиграть с ребятами пришло очень быстро, как только обнаружил, что попечитель не поймает меня за этой хитростью. Даже оставил своего плюшевого морского ската, мне действительно очень хотелось с кем-нибудь подружиться. И вот, стою я перед небольшой аркой, краска на ней крошится, остаётся на пальцах от неосторожных прикосновений. Наверху, свесив ноги, удобно устроилась какая-то девочка. У неё были очень милые белоснежные косички, я даже захотел рассмотреть поближе её лицо, которое, как оказалось, усыпано на щеках и носе небольшими веснушками, как манной крупой. Залезть наверх, поднимаясь по этой лестнице-дуге, оказалось очень просто. Я схватился за поручни по бокам и почувствовал в себе дух настоящего альпиниста. Как хорошо. Ветер дул в лицо, мимо пролетали оранжевые, жёлтые, а то и красные листья с деревьев, отовсюду. Внизу пробегали дети, совсем маленькие и чуть старше меня. Стоял различимый, чёткий запах костра. Осенний парк продолжался лесом, за которым на высоте моего нахождения можно было видеть садящееся солнце. Мой первый закат… Рядом смеётся незнакомка, по виду ей было столько же лет. Сейчас я лишь задаюсь вопросом, почему так хорошо помню её ясное лицо, и зачем тогда поднялся познакомиться именно к ней, когда вокруг была целая толпа возможных друзей. “Ты боишься высоты? – совсем наивно спросила она меня, крутя пальцами крохотную пуговицу на своей оранжевой кофте. Я отрицательно покачал головой и лишь спросил, часто ли её приводят сюда поиграть. Она тоже покачала головой. – Мне не нравится, что тут так много всех. У меня столько братьев и сестёр дома, а теперь и здесь столько народу. Когда я отправлюсь в космос, буду чувствовать себя всегда хорошо. Слушай, а мы можем представить, что и сейчас летим. Тебя как зовут то? – ей почему-то понравилось моё имя и, пересчитав на пальцах количество букв, мне весело сообщили следующее. – У меня букв больше! Но настоящего имени не скажу, иначе не подружимся! Лучшая подруга мне прозвище придумала, так что для таких как ты – я Тоби”. “А у меня есть сестра. Приёмные родители не разрешают нам общаться, так что ты мой первый друг, Тоби”, – смущение чувствовалось очень приятным оттенком, я раньше не знал, что знакомства так приятно заводить. Когда тебе шесть. Мы болтали ногами над далёкой землёй, покрытой редкой зеленью, уже начинавшей желтеть. Всё так же дул ветер, гуляли чужие голоса в ушах. А белоснежные косички подпрыгивали вместе с хохочущей девчушкой, рассказывающей мне какую-то удивительную и очень смешную историю, приключившеюся с ней в этом парке. Но я не запомнил, потому что в тот момент, ненароком задумавшись, решил дёрнуть Тоби за волосы. – “Ты чего?”. “Мне стало интересно, что ты…”, – ответить мне не дало одно неловкое обстоятельство. Разозлившись с того, что я её не слушал, девочка не оказалась приветлива с ответом, оскорбив меня, назвав дураком. Она спросила, не будет ли мне тогда интересней внизу и пихнула в плечо, в отместку. Доска, являющаяся для меня всё это время сидушкой, наверху этой арки, странно и неодобрительно скрипнула подо мной, руки и ноги внезапно почувствовали такую свободу, что не могли ничего предельно спасительного сотворить против гравитации. Я медленно покатился назад, сотрясая конечностями воздух от шока и непонимания происходящего. Тоби смотрела на это, поначалу даже не поняв, что происходит. А я так и не успел схватиться за перекладину, являвшейся одним из моих последних шансов остаться в безопасности. Тоби, конечно, кинулась следом, но было уже совсем поздно и её детские причитания обратились только тем, что пришлось закрыть ладонями глаза. Притворившись, что это вроде не она спровоцировала таковую опасность и, что ничего не произошло. А я помню это ощущение, дикий страх свободного полёта. Нет, я не боюсь высоты, но это не значит, что неосознанно у меня не может начаться приступ паники от таких воспоминаний. Когда между рёбер будто проходит воздух, а потом не ощущаешь ни спины, ни головы, только боль тупой вспышкой и сознание закатывает глаза, проследив за одиноким мячом, проскочившим мимо головы. Я так и не повстречался больше с той девочкой, но этот момент постоянно напоминает мне, что где-то Тоби до сих пор мучает себя этими мыслями. Она так и не узнала, что со мной ничего ужасного не произошло. Я просто впервые осознал, что даже болею не так как остальные, что мои кости крепче и чтоб сломать их не хватит такой жалкой силы падения. Лишь через столько лет до меня доходит, кто, скрипя сердцем, вылечил меня тогда, наложил повязки, вколол нужные, эти свои, волшебные препараты. Я не причинял боль нарочно, а подсознательно хотел, чтобы он прочувствовал всё то, что прошёл я, оставшись один. Но сейчас уже доходило, кому действительно было тяжело это расставание. Ключ подошёл. Оставив его в замочной скважине, я прошёл в комнату. Это оказалась небольшая столовая. Красиво украшенная: на глаза сразу бросилась надпись “С возвращением!”, покрашенная вручную в зелёных и розовых цветах. Под украшением находился стол, на нём белая скатерть, ореховый торт со сгущёнкой и тонкими, пропитанными коржами. По периметру висели шарики, а на окошках, открывающих вид на серые коридоры непонятных хранилищ, были оставлены рисунки звёзд, сердец и смайликов. На стуле я нашёл небольшой праздничный пакет с этикеткой, говорящей, что это подарок на моё День рождение. Растолкав цветастый шёлк, прикрывающий сюрприз внутри, я достал странный набор: два клинка в чехле, видно, для безопасности от их острых лезвий, да небольшая сумочка с каким-то серо-голубым веществом внутри кованой колбы, да шприц, оправой из настоящего серебра. Оно всё было тонкой ювелирной работой. Я разбирался в ковке и мог поклясться, что узнаю руку мастера, приложившегося здесь. Это заказ от Аарона. Шприц не его работа, но вот остальное – вполне себе. Только остаётся поднять глаза, я вижу чайник на подносе и две фисташковые кружки на блюдечках. Это сиюминутно ставится с двух концов стола, наливается, как ни странно, свежесваренное какао. Дирк без лишних слов отрезает по куску от торта нам на блюдца и смотрит на меня, лишь только подав чайную ложку с того подноса. С его глазами уже всё в порядке, это заставляет меня насторожиться. Похоже, что тут есть место употреблению каких-то препаратов, делающих его так похожим на наших племенных соратников. Он никаким образом не может быть смесью кровей, ведь это я такой есть, искусственно рождённый. А значит, что всё обстоит намного хуже. – Что ты смотришь так? Мы сделаем тебе оружие, годное для настоящего шамана. Будешь расхаживать, как с посохом, но на конце расположатся эти детки, настоящая клешня смерти! – столько воодушевлённых речей, но одного я понять не мог… Шприц, серьёзно? Я же не доктор. – А что это за вещество такое… – Дисигнат карнона, – откусывая торт, да меня подначивая, Дирк пережидал момент, как прожуёт, да рассказывал дальше. – Очень мощная штука, из-за которой я до сих пор жив. Временами мне плохо, я всегда держу при себе вакцину, а эта пусть будет у тебя. Можешь попробовать на действие, ничего особенного в организме не провернёт, просто начнёшь более ярко видеть внутренний мир. Это не какой-нибудь там наркотик, Райан, это настоящая магия, чтобы выходить из тела в астральные миры. Один раз я даже попытался найти человека, к тебе приближённого, чтобы хоть немного ощутить твоё присутствие. Нашёл кое-кого. Эх, звучит как бред сумасшедшего, но я отрицаю этот факт. Это просто слабости высокого порядка, удержаться я не смог, но потом… Во-первых, расставаться было бесконтрольно больно. Да и возвращался в сопровождении своих кошмаров и страхов. Теперь только и делаю, что живу чужими жизнями. Испытываю то, что не имею возможности испытать. И даже я, находясь взаперти, чувствительней многих людей. В некоторых просто нет и быть не может сострадания. Они стали совсем безэмоциональны, запертые границами своих собственных умов. – Ты с таким аппетитом ешь этот торт, я уж было поверил, что он не отравлен. – Решаю пошутить, хоть и неудачно, но всё равно вызываю улыбку на лице человека, сошедшего с ума, небезопасного, но действительно с добрым, размеренным голосом и очень любопытными мыслями. Никто прежде со мной такое не обсуждал, все предпочитали говорить о поверхностном, не заходя в философские размышления. Быть может, они просто боятся оскорбить меня своим мнением, давя как на отличия, так и на схожести. Улыбка Дирка становилась всё более спокойной, она уже не казалась мне натянутой, не была его маской, он улыбался, вытирал губы салфеткой, проглатывал кусок пропитанного сгущёнкой коржа, да говорил мне ещё более весёлым тоном, что не могло оставить равнодушным: – Я готовил торт и в прошлом году, на… твой День рождения. Своё я уже не отмечаю, боюсь, скоро даже забуду эту дату. Порой я могу забыть, какой на поверхности идёт месяц. Тут всё заторможено и процессы медлительней обычного. Я всегда верил, что когда-нибудь ты присоединишься к этому обычаю. Торт я так и не съедал… Мог утомить половину одного кусочка, но только и всего. Дальше бежал в ванную, и было мне так плохо, ничего не держалось внутри. Со временем, от горя я потерял аппетит и совершенно стал не в состоянии переваривать обыкновенную, ставшей слишком тяжёлой мне, еду. И начал есть овощи и фрукты. Твой дядя Джеральд меня просто спас. – Тебя-то он спас, а про меня и думать забыли в их семье, хоть мы и кровные родственники. – Наполовину, но не суть. От тебя отказалась Сара, а это, спешу заметить, для роли мачехи очень плохо. Она моя сестра, всё ещё чувствует, что в долгу за спасение их сына, Майка, но не может просто так принять чужого ребёнка. И это можно понять. Я понимаю. И ты, само собой, должен понять, что все хотели как лучше. У Миднайтов огромное состояние, они точно знали, как приютить ребёнка. – И тут происходит неожиданное. Верней, может и ожидаемое, но я и думать забыл об этой традиции. Дирк спохватывается, отбрасывая ложку на стол, да подскакивает, начав рыться в ящиках около чугунного камина, откуда исходят приятнейшие звуки трескающейся древесины. Найдя там это что-то, он ко мне возвращается и подходит близко, завязав на шее тёплый серый шарф, а на кусочек торта ставит голубую свечку, прогоравшую уже много раз, но так и не сгоревшую до конца. – Я… его сам связал, да, может он и грубоват, но я теперь и сказать не прочь, что такова задумка и была. И надеюсь, что желание твоё исполнится, пёрышко. Эм… вот. – Неловко и чуть не растрогавшись в конец от моих бегающих глаз, Дирк наблюдает, как я трогаю мягкую шерсть шарфа, а сам достаёт зажигалку из кармана бордовых брюк, чтобы дать огню поселиться на этой маленькой частичке давней, но добрейшей традиции. – Загадывай всё, что угодно. И, если я могу для тебя что-нибудь сделать… только скажи. – Он оборачивается, собирается уйти на своё место, что на другом конце стола. Но я успеваю уцепиться за его кисть, быстрым и пугливым касанием: – Ты можешь сесть и ближе, Дирк. Я уже начинаю к этому привыкать. – Тут же останавливается, не поворачиваясь, щупает то место, к которому я прикоснулся и, с опущенной головой, покидает комнату, тихим голосом прося называть его иначе. Что теперь он – Орион. Дверь, ведущая к новому коридору, сразу же закрывается за ним. Я наблюдаю за одинокой свечой, крадущей моё дыхание, в мыслях повторяя самое сокровенное: “Хочу справедливости”. Торт был потрясающим. И понять это смогут лишь те, кто пробовал что-то, приготовленное с такой любовью и надеждами, как у моего нового друга, не побоюсь этих слов. Завершив трапезу, да прихватив подарки в тут же потяжелевшие карманы мешковатых джинс, я иду по следующему коридору, не заставая никого на пути. Впереди располагалась приветливо открытая дверь, там была благоустроенная гостиная с ковром, телевизором и приставкой. Пыльная коллекция игр и фильмов уже было привлекла внимание, однако, что-то ещё оставалось интересней сейчас, чем это: коридор так же заворачивал налево, верней, здесь была лестница вниз, металлическая такая, очень холодная на прикосновение. Внизу виднелись только редкие выплески пара неизвестного происхождения, да провода, пущенные по стенам, теряющиеся в дальнейшей темноте. Что-то блеснуло внизу и мне захотелось посмотреть, что это было. Перепрыгнув через ограждение, я ступил на скользкий спуск, полагаясь на силу своих рук, способных удержать моё равновесие, что бы ни произошло. Ошибкой было лишь моё любопытство, попытаться разглядеть предмет того блеска. Когда я, наконец, понял, что вижу перед собой, испугался так, что и не заметил, как ноги соскользнули, а ступеней под ними больше не ощущалось. И вот я вишу на одних руках, жалко пытаясь ухватиться за какую-нибудь перекладину ногой, но не выходит. На меня только что смотрели мёртвые глаза, перехватившие слабый свет своими немигающими стекляшками. Лицо было переморожено, нос синий, но щёки красные, замёрзшие в безумной улыбке тысячи мимических морщин, а сверху были покрыты ледяной коркой, немного отколовшейся и потрескавшейся от времени. И вскоре до меня дошло, что глаз то и нет у этого существа – два стеклянных шарика, нелепо и неаккуратно вставших на место, в глазницы. Рад бы опять ошибаться, да разглядеть в этом очки, но нет. Это реально было стекло. Только восстановившись, больше не хотелось лежать на лабораторном столе Ориона, я предчувствовал, что не кончится к добру моя идея отпустить лестницу и спрыгнуть сюда, вниз. И потому держался, ощущая эту спасительную перекладину, так же крепко, как хотелось бы, чтобы удержался при несчастном случае в детстве. Но это ничего не давало. Кричащее лицо, замершее внезапной смертью, всё так же смотрело на меня снизу-вверх, а я совсем поздно понял, почему здесь так холодно и не видно, где кончается пол. Всё было застлано в чёрной жиже непонятного происхождения. Она время от времени переливалась слабыми, то белыми, то синими точками, напоминая мне нечто космическое. От него исходил ужасный холод, а тело было непосредственно закутано, только лишь одна из рук и ноги торчали так, что можно было предположить, как этот человек умер. Упал сюда, скинутый сверху, а прежде и неизвестно совсем, лишали его в тот момент глаз или же это протезы такие. Только мне стоило отпустить одну руку от лестницы, чтобы приглядеться лучше (я хоть похож на людей, но мне не всё так опасно, как им), как чёрная кепка, прикрывавшая глаза этого неизвестного бородатого мертвеца, спала назад, будто отодвинули её. А свободная кисть в замороженной насмерть перчатке, выставленная на поверхность, приспустилась вниз, словно труп пытался выбраться из этого криогенного кошмара. Я не поверил, что то был мой голос, но всё же взвизгнул как маленький, находя сердце безумно колотящимся, а руки – способными в один счёт подтянуть меня понестись со всей скоростью назад, вверх по лестнице. Лишь бы оживший и свирепый зомби ни в коем случае не успел схватить меня за ногу, потащив в своё ледяное, тёмное место упокоения. Не проходит и секунды с того, когда успеваю подумать о таком раскладе, как поскальзываюсь на одной из ступеней, к которой, видать, тоже примёрзла эта самая загадочная пакость, да лечу, глотая ртом воздух, вниз, надеясь даже не на то, чтобы выжить, а просто, чтобы упасть как можно дальше от трупа. Самое ироничное, что падаю я как раз-таки именно на него, не получив и малейшего последствия – всё со мной почему-то полностью в порядке, а вещество вокруг, видом напоминавшее только золу, этакие частички космического пепла, оказалось твёрдым, как камень. И вот я нахожу себя лежащим на чём-то мягком, как закоченевшее тело может быть таким, оно наверняка должно было стать таким же жёстким, как и этот пол, застланный замёрзшим веществом? Находится время обдумать ситуацию: опасно ли соскакивать и бежать к лестнице? Я уверен, что мои силы способны подарить необходимый прыжок вверх, чтобы добраться до неё вновь. Но мне не известно обманка ли это, а вдруг подо мной разломится пол и, прости прощай Райан, останусь тут так же, умирать в этих мучениях? Как ни странно, я был зомбирован первую минуту, будто вокруг стоял запах моего родного края. Я даже в новой жизни уже на уровне подсознания знаю, что было присуще тем землям обетования, моему истинному дому, дому нашего народа. И я даже не удивляюсь шёпоту голосов в моей голове, спровоцированных этим. Я не понимаю, что они говорят, но говорят они на языке готтос. Моя раса… Дребезжащий страх поселяется во всём теле, ногами я пытаюсь выбраться, руками – ослабить хватку. Он ожил, труп ожил и схватил меня своими большими руками за корпус, сжав так, что глаза готовы были выпрыгнуть! Если он того и добивается, то это значит только одно! Это месть за свою погибель, он хочет назад свои глаза и решил отобрать мои! Я пинаю его ногами, всем телом помогаю себе, но хватка такая сильная, что это всё остаётся бесполезным. Мужчина вскакивает, под ним крошится заледеневший пол, покрытый слоем его прежней тюрьмы. И только тогда я начинаю орать дико и жалостно, зовя Ориона, да откашливаюсь от давления на живот, дыша последними, огромными глотками. Казалось, что это и есть конец, пока громадный психопат, вернувшийся из мёртвых, не выкинул что-то, на что не способен ни один человек. Не знаю, как и называть такое: когда в ногах страшилы запустилась реактивная тяга, в момент доставившая нас до верха, я уже был почти без сознания, выдохшись из-за собственного крика от испуга и из-за томительно-больного сжатия, как оказалось, стальными руками. Это был робот, вот почему его глаза – не глаза вовсе, а стеклянные шарики. – Чтоб тебя снова из строя вывело, отпусти живо моего сына, механическая помойка, я кому сказал, а ну быстро отключился и марш бегом на свой пост! – доносилось громко, но с эхом от моего спасителя, прибежавшего на первые же, как оказалось, крики. Именно он спас меня от участи быть разорванным на клочья, так как робот принял моё появление не за встречу гостя, а за врага. Пнув хорошенько это ещё одно своё создание, Орион долго ругался, пока перенимал меня на свои руки. Я не смог даже встать, боль подступила только сейчас и вырубила она меня сиюминутно, уже не различая, где я, у кого в объятьях, и кто кричит мне в ухо. Через какое-то время стало совсем уж легко, пошутил бы даже, что видел белый свет в конце тоннеля, но была лишь эйфория спокойствия, что всё, так или иначе, обошлось. И только тогда мне открылась самая страшная тайна. Тайное желание всех прошедших лет оказалось совершенной явью. Проснувшись, я обнаружил себя в очень комфортной, практически вертикальной капсуле, стекло крышки не было закрыто, а весь лабораторный стол передо мной был испачкан практически чёрной кровью. В ней валялся скальпель, зажимы, трубки и другие хирургические операционные приспособления. Их с осторожностью Орион перекладывал в небольшой тазик с водой, решительно, но с промедлением, раз от раза подтягивая резиновые перчатки на длинные пальцы рук. И лишь только начав вымывать сам, блестящий металлом, согретый горячей кровью стол, мужчина заметил моё пробуждение. Он улыбнулся, вздохнул так, с переживанием и внутренней тоской, да выдал короткое: – Привет, мне так жаль, что я не уследил за… эх. – Это даже растопило моё сердце, обеспокоенное за всё и сразу. Нервы шалили, крутили мне виски. Я хотел выпустить слезу, но это не было лучшей идеей, нельзя давать волю чувств, даже те, кто защищают, они тоже могут стать опасностью, всего за какой-то миг. – Не выбирайся пока из своей больничной кровати, мне нужно ещё вытащить пару иголок из твоих рук. Пришлось перелить тебе немного крови от… соплеменников. Но, как я и говорил, у вас она… не знаю, понимаешь ли ты это, что твоя совершенно тёмная, она почти чёрная, как и у готтос, как и у гентас, у людей многим светлее. Ты ведь инь и янь, слившиеся воедино. У людей видны синие вены, потому что через слой кожи способны пробиваться только оттенки этого цвета, а у вашей расы всегда было странное отличие. Я до этого понять не мог, чем ты отличаешься от остальных, почему так всё удачно вышло. А дело-то в крови. – Ты только что сказал, что мой народ всё-таки остался в живых? Где они? Как они смогли возродить расу, и почему я не перерождался так давно? – Чувствуешь наверняка себя особенным, пёрышко. Они в летаргическом сне, но вряд ли этих существ можно называть такими высокими наречиями. Ничего общего они с тобой не имеют, всего лишь неудавшийся эксперимент моего отца. Я бы давно избавился от тел, чем вскоре и займусь, просто не знал, что они окажутся неспособными оказать тебе донорскую услугу. В итоге, этим занялся я. Была проблема с… Я боялся, что случайно выгоню твою душу в тонкие миры, в моей крови неприличное количество, эм, не моей крови, ахах. Я не буду честным с тобой, если скажу, что успокаивал нервы одним лишь какао. Как и говорил, дисигнат карнона давно заменил мне развлечения, активный отдых. Несуществующую семью. – И вправду, ощущение эйфории не родилось из пустого места. Приглядываясь, я мог понимать, что вижу всё каким-то подсвеченным, руки расплывающимися перед глазами, если водить ими в стороны слишком медленно, а колыбель мутантов, растущих уже с десятилетие в вечной спячке, не вызывала и малейшего впечатления, хоть и располагалась она с пола до самой высокой точки этой части подземелья. Тело, что пробыло на моём месте всё это время, сейчас бездыханно лежало под простынкой на соседнем столе, который уже успел прибрать Орион. И, клянусь, оно даже так не выглядело идентично человеческому. – Волосы как серебро у нечистокровных… А у остальных – белые… У вас всегда такие красивые волосы! Мне так хотелось, чтобы мои гены не доминировали хоть в этом пункте и теперь прекрасно заметно, что тут твой род был сильнее людского. От меня тебе достались только глаза… – Мне тоже нравится какао, например. – Отшучиваюсь я, чтобы замять не слишком удачный разговор. – Ещё радио и шарфы. Вязать я не пробовал, но это не меняет дела. Если б тот громила был чуть приветливей, я бы мог избавить тебя от лишнего приёма этих веществ. Но раз мне тут нужно будет остаться, план по побегу придумывать будем вместе. – Подсознательно, внутри бушевала неуверенность, что это всё так только на словах, но я решил пойти путём своего сердца. Потому что Орион первый, кто заботится обо мне, притом не показывая, что он вынужден, а делая это своей волей. – Это был Джудас – этакий робот-уборщик, отец создал его для этого места ещё очень давно, а на днях у нас лопнул бак с хранилищем жидкого, охлаждающего варева, из-за которого и возможна кремация всех этих тел. Какое-то время я даже решил, что такой перепад температур разбудит их всех и, пиши пропало, что бы я тогда делал с двумя сотнями неприученных к жизни созданий? В спешке, я не заметил, как он упал в эпицентр разлива, замёрз видать там напрочь, а тебя посчитал за помеху, так как от мусора роботы-уборщики даже животных отличают то плохо, приходится постоянно сбивать настройки. Так вышло, что его хватка разорвала тебе аппендицит, но не волнуйся! В таком году родился, что и не почувствуешь разницы. Этот маленький кусочек мешка для мусора и так бы не понадобился тебе, тем более в порванном виде… – Постой, так ты копался… в моих кишках? – дошло быстро, я даже с перепугу самостоятельно отцепил все капельницы и ступил на серую напольную плитку, задрать операционную рубаху, чтобы проверить тело на наличие шрамов и синяков. Но ничего, как ни странно, не было. Кроме смущения. Жуткого, сверлящего, не отступающего смущения. Операций раньше у меня не было, а если и проводились, то я просто не помню этого. Я понимаю, что этот человек видел меня в любом виде, так как воспитывал первые месяцы жизни меня именно он. И кто его знает, через что пришлось пройти. Но сейчас я давно не младенец, тринадцать лет прошло. – Ну, я… Тебе всё равно будет неинтересно это слушать, сейчас технологии такие, тем более у меня, у Лурецкого. Тут не требуется особых знаний, чтобы даже шрама не оставить. – Он явно попытался отвести тему, увидев, как я расстроился. – А сейчас предлагаю переодеться и пройти со мной в твою новую комнату. Я долго изучал все твои интересы и прекрасно понимаю, в какой ячейке общества ты состоишь, находясь в запертом состоянии все эти годы, ты стал прямо как мои птицы… Оставшиеся живыми после такого образа жизни. – Оглушённый слабым эхом всех произнесённых слов, мои мольбы о желании жить были услышаны. Теперь только готов признать, что следующие три года были самыми долгими, но наиболее счастливого (и в тот же момент несчастного) периода я не могу даже вспомнить. Представить только чего стоит: жить там, откуда обычно в книгах начинаются сказочные истории. В моём случае, сказка оказалась очередным кошмаром. Слишком личным, чтобы всё рассказывать, и слишком долгим, чтобы успеть поделиться хоть чем-то ещё. [Повествование Йована] В его истории не было случайностей, а в моей жизни – состыковок. В каком-то смысле, сейчас в душу пробралась банальная обида на судьбу. Слепая такая, тупая обида. Всё это время у меня мог быть брат. Мы могли расти душа в душу, либо переживали совместные приключения, не важно, в роли победителей или проигравших, ведь вместе всегда присутствует особая сила. Пока Райан рассказывал, что-то в душе его растаяло, выпал наружу тот кусочек его памяти, который обыкновенно стоит держать только при себе. Незнакомцам рассказать не так страшно. Рассказать и остаться в тени – тем более, но этот парень смелей многих, ему такое и не нужно. Странно, мои родители не в состоянии совместно иметь детей. Значит ли это… Хм, Рэй наглядно показал мне, что лучше бояться таких вопросов, я очень хочу знать, но это не изменит моего настоящего. А если и поменяет, то я попросту не готов расставаться с тем, как всё есть. Пусть даже предполагать проще и приятней душе, но истина всегда будет лежать в правде. И когда-нибудь она откроется. Надо добиваться того, чтобы не остаться огорчённым, а перенять всё в свою пользу. Я справлюсь. – Хотел бы я раньше иметь такого брата рядом. Майклу повезло с тобой. – Нам ничего не помешает взяться за это прямо сейчас, вот, дай мне “пять”. – Рэй улыбается, щурясь от счастья того, что открыл хоть кому-то свои мысли, да выставляет руку в жёстких тёмно-серых перчатках. Незамедлительно, я сжимаю её, удивляя тем самым, да притягиваю в непродолжительные объятья, чтобы не испугать нового друга. От него пахнет спичками и недавно выпитым какао. Отстранившись, парень делает шаг назад, неожиданно быстро натянув широкую улыбку на лицо, да коротко выражает свою благодарность: – Приятно очень. Ну, а Майкл меня недолюбливает. Просто потому, что даже мне уделяется внимания больше, чем ему. Схватив посох, Райан жёстко вставляет его остриями лезвий в землю, стукнув поверху ногой, как будто вбивает лопату в песок. Чудес не случается, Рэй продолжает свой путь без магического приспособления. Зазвав меня отойти дальше, немного вперёд, с его уст срываются очередные заклинания. От одного его взгляда происходит самое странное, что мне приходилось видеть: лезвия принимают раскалено-красный оттенок, основание посоха немного подрагивает, но успокаивается, когда расплавленная сталь намертво закрепляет эту палку в землю. – Ты только что… – Нет, это не я, это заслуга природы, мне просто нужно было правильно попросить. Пошли дальше, посох отслужил своё. Это максимальная защита леса, которую я могу ему предоставить, ничего случайного не произойдёт. Вроде… лавин, падений камней с горы, пожара. Если гентас и готтос на свободе, они выберутся, но для остального здесь я. Высоко прыгаю, больно бью. Никто не выберется из долин Авалона, пока на страже силы природы и чистые надежды людей. – Ах да, я как раз хотел спросить тебя… – Что там? – Я причинил тебе боль, но ты так поступать не стал и даже провёл надо мной какой-то ритуал. Если это была не подготовка к смерти, я удивляюсь, как ты устоял от желания помахать своими тяжёлыми кулаками надо мной. – Честней вопроса ко мне просто не пришло. Нужно было как-то отвлечь Рэя от рассуждений про готовящиеся проблемы, отчего было решено завести его глубоко назад, в раздумья, связанные с нашей Шин. Всё понимаю, люди-монстры из прошлого, силы природного порядка… Но мне важна сейчас только сестра. В сравнении с Райаном, я даже кажусь эгоистом, но зато говорю всё честно. – Это просто. Вот буду я тебя калечить да, вырывать из себя всю злость и вбивать её тебе. Сломаю тебе нос, подверну ногу, перекинув через себя, а, пока ты будешь откашливаться на земле, захлёбываясь от невозможности дышать, не грех было тебя остриём посоха проткнуть, как на вилку, и протереть пол у себя в коридоре, который ты мне, между прочим, запачкал, собираясь увезти мою подругу едва не на верную смерть. В итоге что станет? Станет мне лучше, но за это время может что-то вновь произойти с Шин. И если я её потеряю, я вернусь, чтобы попрощаться и с тобой. – С такой серьёзностью мне ещё не рассказывали, как будут наматывать меня на оружие, как высвободят на мне весь скопившийся негатив. Я просто и не был так часто под таковым прицелом. Не проделывал ничего настолько страшного, чтобы заслужить. Всё это заставило вспомнить меня про Майка и глаза разбегались только оттого, что приходится выбирать, кому помочь в первую очередь. Рассмеявшись, молодой колдун быстро пришёл в прежнее расположение духа. – О да-а, спасибо за это выражение лица, я того и добивался. Ты не представляешь, как это приятно, видеть это поражение в этих пугливых глазах. Можешь и поморгать, вспомни хоть, что мы теперь друзья. Ох, Аве Мария, да ты весь покраснел, ха-ха! Трижды: стыд, страх и смех. Искупавшись в поражении, я выхожу из положения с улыбкой. Стыдно лицу, страшно сердцу, а в душе дикий хохот. Как приятно быть чудаком, подружившимся с защитником целого леса. Как приятно, что между подготовкой к выпускному и невероятным сумасшествием я выбрал именно последнее. А Райан всё чаще заикается про препарат со шприцом, который прихватил с собой и хочет, чтобы испытал его именно я. Но что это нам даст? Начну видеть как-то иначе? Мимо проплывают, как во сне, удивительный вид неба, приближавшегося к закату, дорожка сужается и ведёт нас по огороженной части обрыва. Слева за старыми перилами виден лыжный курорт. Но с такой высоты различимы только вагончики фуникулёра, медленно проплывающие вдали, как игрушечные скаты, про одного из которых в своих историях совсем недавно упомянул Рэй. Справа над нами наклоняют свои иголки, собранные в шубы, вековые ели. Земля еле держит их в своем чреве, отчего выступившие корни как подсказывают: это дерево стремится в долгий полёт. И одно я не разберу: в полёт вниз по скале (как в принципе произойдёт от гравитации) или же деревья, как и мы, тоже стремятся наверх? Ещё раз, одарив краснеющее небо вопросительным взглядом, я спотыкаюсь о камень и лечу прямо на перегородку, рассыпаясь в благодарностях, что кто-то добрый предусмотрел эту глупую возможность проверить, на что именно надеется это дерево. Но вдруг, когда голова прекращает кружиться, а нервы и страх отступают, я вижу необыкновенную картину: – Райан… Эм, Райан, иди сюда! Это там подземный проход или твоя медведица учится альпинизму? – непонимающе и ропотно, снизу-вверх на меня глядела любопытствующая пушистая морда, отсюда казавшаяся таким же милым созданием, как простой плюшевый кот. Друг обогнул меня, перепрыгнул через преграду, зацепившись в виде поддержки одним лишь носком ботинка об одну из перил. Да закричал, зазывая Пелагас сюда, к нам. Но животное непонимающе вертело коричневыми ушами, пытаясь расслушать хозяина, а то и вовсе понять, что же такое волшебное он от неё добивается. – И как мы это сделаем? Эта громадина от дерева к дереву отпрыгивает, ломая их пополам, как тонкие перья. А закон физики переплюнуть ей не по силам? – никогда не подначивайте героя-авантюриста. Никогда не приписывайте его ближним те качества, какие хотели бы видеть в себе, но тоже не в состоянии достигнуть. И да, если вас схватят за руку и потащат в обрыв, пожалуйста, не делайте моих ошибок. Не отпускайте. Глава Пятая: Кровь [Повествование Ориона] Как красива жизнь, как переливаются краски перед сонными глазами, насколько это восхитительно видеть предметы в физическом мире, даже несмотря на то, что нахожусь я в подземелье, то, что созерцает с большим трудом моё неживое тело в капсуле – прекрасно. Оно всё заслуживает быть сожжено, всё заслуживает огня, воды, воздуха, всё в мире физическом благородно примет когда-нибудь смерть и так же благородно возродится. Даже если существо не таковой гордой возвышенности, природа сделает своё, чтобы пепел, от него оставшийся, был идеален для прорастания новой жизни. Но почему этого не достоин я? Каждый день, пытаясь вспомнить, что произошло, мне сулит судьба видеть эти картинки разрушенной прошлой жизни. Оставалось только сделать правильный шаг, чтобы раз и навсегда перевернулось всё с ног на голову. Или же наоборот, я так и не помню, как всё оставлял. И, о небо, что это? Я… дышу? Глубочайший, за всё моё существование, вдох. Я напитался им изо всех своих сил, чтобы, если сейчас умру, запомнить, какого это, быть живым. Он проносится сквозь гортань, поселяется в моей крови, возмущает слизистую, дарит мозгу невероятное блаженство, многократно подпитывая его, наделяя радостью от возобновившейся возможности стареть, чувствовать, осознавать. Полноценно я понимаю, что происходит, когда начинаю чувствовать тело. И мою голову пронзает, будто шпагой – набрав дыхание, я кричу громко и разномастно, кричу как демон, расхожусь на нет своим рычанием и хрипами. От моего голоса включается радио, что-то металлическое тяжело скрежещет вдали, играет обеспокоенная музыка, странная, непостоянная ритмами, слышна скрипка, а я всё так же кричу, вырываясь из пленяющих меня оков. Где-то вскипает электрический чайник, отдаваясь в ушах характерным звуком, на мой голос реагируют все предметы быта и лаборатории – вместе со мной оживает всё подземелье. К шее, к рукам и ногам, в спину воткнуто что-то, это что-то фактически приросло к моей коже или было настолько долго в крепежах, что стало почти одним целым. Я был объят извивавшимися трубами, в которых плавал дисигнат карнона. Как я очнулся, не имею понятия, когда никто не прервал его бесконечную подачу в кровь. Пытаюсь отрывать, набирая ртом воздух, издавая всё тот же сумасшедший, бешеный крик. В голове крутит от боли, мышцы сводит, от шеи я голыми руками только что отодрал два отростка, зелёные сгустки тут же покатились по моему телу, в разорванной, как наспех, одежде. Вспышки в голове, агония, это то же самое, что бить головой о стену, превращая своё лицо в месиво, в кусок отбитого мяса. Выпав из капсулы, да проскользнув по ледяной плитке вперёд, к операционным столам, я всё ещё кричу, срывая горло. И, только поняв, что свободен, начинаю попытки подняться на ноги, соскальзывая вновь на четвереньки, держась то за рваные раны, то за живот. Меня машинально уносит куда-то за стол, на котором я разглядел жестяную раковину и кран. Вывернув содержимое желудка, коим оказалась обычная, но яростно вырывавшаяся вода, тут же ищу подпитки. Обнаружив, что ничего из крана литься так и не собирается, меня спохватывает одно оставшееся: открываю шкафчик под раковиной, выхватываю небольшую чашку с накопившейся влагой. Я помню, тут протекал смеситель. Внизу спасительной плошки осела земля, но зато сверху находилась живая вода, выпить которую было просто блаженно, посреди всего этого кошмара из ненависти и удовольствия. Отдышавшись, оставляю всё на своих местах, ноги великодушно поднимают меня, столешница участвует в виде опоры, а слизь на полу – в виде препятствия. Никому не пожелаю когда-нибудь так расстаться с жизнью и забыть, кто ты есть на самом деле. Железный кран оторван от основания, жёстко схвачен в руки, сотрясающие воздух ударами о ненавистный механизм. С какой эйфорией я уничтожал капсулу, такой ещё не придумали на Земле. Вот так законно и без промедлений вымещать не своё негодование, а свою справедливость на том, что не достойно служить живым. Совсем разгорячившись, мне на глаза попадается связка из других шлангов, уходящая куда-то под стол. Схватив и её, не сообразив даже, что только что от ярости протащил за собой тумбу, как пушинку, мне удаётся придать и это новыми ударами по механизму смерти. Он тут же искрится, подаёт голос жалким писком, да теряет всякую подсветку сразу после того, как из чрева машины высвобождается серый дым. Оставалось только не подать вида, что мне больно смотреть на опустошённые капсулы сверху. Целёхонькие, не уничтоженные, но покинутые теми созданиями, что населяли это место с самого момента их возникновения. Дирк Лурецкий, на что же ты… На что я обрёк свой мир? Да, кто я такой был, тем мне уже никогда не стать. Сколько ни вспоминай, не переноси в настоящее это всё, оно больше не изменит меня. Прошлое привело меня сюда: стоять в обломках, отколовшихся от стен, в осколках от крыши, смотреть на самовольно сломанное оборудование, собранное когда-то с адским трудом на лице, на изгибах различимых мускулов рук. Я мог чувствовать, как красная, живая и яркая кровь, вновь берёт преимущество над процессами в организме, избавляясь от инородного вещества. Со всей страстью завоевания, красные тельца освежали моё возобновлённое тело, придавая щекам здоровый, как некогда, подрумяненный вид. Скажем, происходило всё это действительно довольно быстро, но не слишком для того, чтобы быть лучшим моим открытием. Побочные эффекты занимали на отчётных листах страниц десять кряду, но такой старый волк, как я, достаточно вынес, чтобы уже привыкнуть даже на физическом уровне. Мне редко было плохо по-настоящему, а когда и было, происходило это в самое неподходящее время, заставив меня оттолкнуть от себя тех, кто должен был остаться тогда рядом. Обдумываю происходящее под звуки приближавшегося, скорей всего, робота, тяжёлым шагом ступавшего ко мне под нелепым прикрытием темноты. Нет времени, чтобы вспоминать всё самому, прошлое всегда лишь задерживает и тормозит приближение к заветным целям. И тут прям беда какая-то: без знания всё равно далеко не уйдёшь. Так это что, я должен уничтожить тут всё, как и желаю: сжечь, залив хоть тем же спиртом, оставить гореть дотла всё, что попадётся на глаза? Или же мне стоит разобраться и не спешить, даже не смотря на возможную опасность для других? И почему я подсознательно так боюсь созданий, что были спрятаны здесь долгие годы? Настолько ли страшна надвигавшаяся буря? Ответом на все мои вопросы, будто схватив это в небрежный ком, да просунув в лицо, прямо к переносице – любуйся, папочка, что натворил – становится тяжёлый, бормотавший с трудом, искусственный голос того робосоздания, так охотно ожидавшего, когда его хозяин или враг, кем бы я ни приходился, восстанет из пепла. Я обернулся, вовсе не испуганно, обрадовался даже, что тут хоть кто-то мог составить мне компанию, но не такого плана разговор я ожидал. – Подземелье возобновило все оставленные Вами процессы. Подтвердите кодовым словом свою идентификацию. – Просто голосом сойдёт? – Попробуйте повторить попытку. – Эм… Йован? – пожалуй, что уж первое приходит на ум, так это не особо решительный, но очень доверчивый парнишка, без помощи которого я бы так и остался витать среди тонких миров. Обещание продемонстрировать которые, боюсь ещё долго не представится. Однако не повезло мне с ответом: робот, охранявший тут всё, оповещает об ошибке. И не просто оповещает, а надвигается в мою сторону, как ловко пущенная охотником стрела с ядом. В момент теряется и харизма и уверенность в себе. Чем бы ни приходилась эта груда металла, стоит оставить таков механизм смерти выключенным. Впопыхах, с бешено застучавшим сердцем, я пробегаю мимо медленно передвигающегося робота, выше меня на две головы, да сворачиваю по узкому коридору – бежать вперёд и как можно дальше, замечая, сколько же кабелей и неизвестных труб с различной жидкостью протянуто прямо по стенам. Попытавшись закрыть ход, по дороге я переворачиваю стол с реактивами, отодвинув его от стенки прямо на середину. Набегу удаётся подсмотреть, обернувшись через левое плечо, что у робота замкнули ноги из-за разлитых веществ, и он даже на какое-то время застрял, перебираясь через препятствие. В конце коридора выбор был огромен: поворачивай в любую сторону, либо берись за лестницу, ведущую на этажи выше и ниже, только в какую-то уж весьма опасную и непредсказуемую местность. Конечно, я умудрился выбрать именно последнее, ибо первым делом глаза мои заметили именно стальные перила, ведущие вверх, а уж потом голова сообразила, что роботу будет проще спуститься, чем подняться. На этом я даже зауважал себя на секунду: а кто ещё так быстро в непредвиденных обстоятельствах сможет всё грамотно обдумать? Старые, пыльные перила поддаются моим быстрым передвижениям, и лишь болтики, сильно вцепившиеся в крепежи, чтобы держать всю конструкцию, слабо постанывают от напряжения, коему они точно не придавались уже довольно долгое время. Тряхнув стариной, я ощущаю уже, как подушечки пальцев схватываются за железную поверхность пола этажом выше, но они долго не держат меня там. Крепежи ломаются на глазах, как сахарные трости, с силой сжатые в грубой руке, я не ощущаю гравитации более: падаю вместе с лестницей, спускающей меня вниз, как на лифте. Железное чудовище со странной, получеловеческой внешностью, слишком легко ломает всё с таким трудом построенное. Схватив удачу за хвост, я пролетаю мимо крепких рук, готовых схватить меня в полёте и выжать из меня все соки, да оказываюсь на этаж ниже, на мостике, заскрипевшем и прогремевшем на всё помещение со всей печалью, на кое способен неживой предмет. Оторвавшись от ледяного покрытия этого пола, рисунком сетчатым так напоминавшим канализационный люк, прорываюсь внутрь маленькой комнаты, подобной бункеру. Я кряхчу от счастья быть живым и ощущать всё это. Адреналин уже почти оглушил меня, в голове стоит писк от неудачного приземления, голова тяжелеет, но я только рад ощущать себя так. Бояться, в одышке бешено стуча сердцем, да насмехаться со своей затейливой непродуманности, пока ищу в ящиках с инструментами хоть что-то увесистое, чем можно бы было преподать хороший урок этой механической помойке. Получается раздобыть трубный гаечный ключ, увесистый, одним своим видом говорящий за себя “врежь мной по кому-нибудь плохому”. Либо это во мне уже азарт разгорелся, либо такой призыв ощущает каждый второй, взявший эту штуку в руки. Позади, как гром среди ясного неба, на пол спрыгивает мой нынешний противник, со страху, я швыряю в него этот самый инструмент, но выходит слишком слабо и даже комично: какой же всё-таки неубиваемый этот громила! – Мне нужен голосовой пароль, Орион. – Авалон? Нет? Дисигнат карнона? Отец мой, может быть, великий и умнейший из современников? – Остин Лурецкий скончался год тому назад. – Я… Ох. Да, это вполне объясняет такое радушное приветствие с твоей стороны, верзила. – Роботу совершенно не нравится мой тон, он хватает меня за накрахмаленные плечи лабораторного костюма, да вписывает одним верным, но очень осторожным толчком в закрытую дверь, чтобы не дать бежать, но и не повредить слишком хрупкое тело. Для души оно было в самый раз, но сломать позвоночник мне могли сейчас, как жалкую спичку. – Постой-постой, ты уже признал меня, ответил, что Остин и в самом деле был мой отец, пусть я и помню его совсем размыто, но он никогда не любил меня так, как я… Слушай, а ведь логично, не правда ли? Ахах… Это мой последний шанс я знаю, не утруждай себя в запугивании. – Не смотря на просьбу, железная, пахучая машинным маслом, рука, держащая меня за шею, чуть сдавливает хватку, я чувствую лёгкое удушение, а вторая рука робота, как прут от дерева, отрывает ножку стола рядом, да подбрасывает вверх, чтобы я понимал, что не отделаюсь так легко и понесу не самое приятное наказание за “вероломное проникновение” не в свои стены. Но, везунчик же я этакий, вспоминается мне внезапно настолько важное, что глаза блестят встревожено и в тоже время злостно на самого себя. – Я никак не мог забыть об этом, кто я такой, чтобы забыть фактически единственное, что удерживало меня так долго? Отпусти, не горячись же, Джудас. Ты меня сразу узнал, я понимаю, почему сейчас под прицелом твоих кулаков. Не делай со мной того же, что ты сделал тогда с моим сыном, мне некогда оперировать, руки ничего не помнят. – В отместку, горло сжимают ещё сильней, но, после следующей фразы, таки удаётся мне, наконец, освободится. – Райан… такой, плюшевый, сероголовый, с отблесками серебра в волосах, паренёк. Я точно всё вспо… – глаза схватывает яркий свет, вокруг поднимается завеса из дыма, шумов и шорохов не становится, как и дыхания моего – мёртвая тишина. Глаза робота, этакие стеклянные шарики, отображают странные, быстроменяющиеся кадры, прямо в моих. И я смотрю всё произошедшее так, будто умер и присутствую на созерцании собственных стыдливых сцен и ужасных ошибок, только лишь повлёкших за собой текущие обстоятельства, то, кем я стал. Кадры проносятся со скоростью секунд десять, но время в голове, затронутое их мерцанием, уходит почти на двадцать лет назад, когда я был молод и амбициозен, а не ушёл, в конец, от всего мира и себя самого, чтобы прятаться, но больше не страдать. Я улыбнулся оттого, что неосознанные слёзы решили выбраться из уголков глаз, доказывая всю прелесть неподдельных чувств, доказывая всю важность небезразличных моему сознанию сцен. Я всего лишь загнанный в угол котёнок, которого собираются утопить или же у меня есть змеиная сила, чтобы отравить эти воспоминания, попытавшиеся только что вернуть мою душу к страданиям прежней жизни? [Опера на двоих человек] Это вспоминается сразу. Мне всего четыре, у отца причёсанные на правый бок короткие волосы, ясный взгляд, да гладкие щёки и подбородок – нет даже колючей щетины. Он хоть и был постоянно занятым учёным-чародеем, но успевал следить за нами обоими, а с мамой обращался очень ласково, не позволял ей лишний раз напрягаться и даже по поводу работы её относился с подозрением, ибо не хотел, чтобы Луиза слишком уставала от дневных забот. Она была его светом, отвлекала его от тяжёлых мыслей, не давала проникнуться всем кошмаром, что приходилось изучать изо дня в день. В тот вечер папа был обеспокоен, но старался мне этого не показывать. Мне всего четыре, а у моей мамы уже глубокие проблемы с восприятием, она была сильно больна ментально, а Остин становился чересчур озабочен своей работой. Через десять лет мы уедем и отыщем лекарство для мамы, но это будет слишком поздно. Луиза воспримет в штыки любую помощь: находясь в здравии днём, она спорит с отцом о том, как мало он стал уделять нам времени и почему приписал её повадки за предвестников болезни. А ночью она просыпалась и, не узнавая собственного дома, испуганно отправлялась к своим родителям, уезжая прямо в пижаме на машине отца. Она не могла объяснить, что ей движет, почему она не может оставаться с нами, почему расстраивается по пустякам. Лучше бы это был лунатизм. Каждую эпоху возникают новые заболевания, новые вирусы, а также новые способы лечения. Маме не помогало ничего. В доме воцарилась атмосфера депрессии и теперь то, что являлось Остину радостным отвлечением от трудной работы, стало дополнительной тяжбой. Он сдерживался, но начинал всё больше злиться, когда заходили разговоры о Луизе. А я с годами не понимал, почему он начал кричать на маму, почему они больше не живут в радости вместе, как раньше. Почему её запирают в доме, почему лечащий врач пытается подать в суд на отца за то, что он сам пытается лечить свою жену, без её согласия проводя опасные и непредсказуемые эксперименты. На какое-то время он даже проиграл, маме пришлось лежать в больнице, а мне сильно скучать. Вернувшись, она отказалась от ответственности над нами с сестрой. Бедная Сара и так была трудным подростком, так в добавок ей приходилось смиряться с разладом в семье. Отец с тех пор ухаживал за Луизой из чувства долга, но и безумно любил её, как прежде. Это и была та привязанность, о которой снимают фильмы. Тихая и печальная, продолжительная грусть, зато в покое, вдвоём. Вроде бы рядом, а вроде так далеко, ибо понять друг друга они больше никогда не могли. Только молчание и прикосновения, редкие, но возможные – были их единственными компромиссами. Я тогда поклялся не придавать свою душу таким страданиям, нигде я не чувствовал любовь, но видел слёзы. Примера мне не было, зато иногда, самыми ранними утренними часами, они сидели на крыльце, укрывшись в старый, фиолетовый плед, да говорили о том, куда уедут отсюда, и как будут спокойно жить, отбившись от мира тысячи огней где-нибудь в лесной глуши. Эту мечту они даже пытались какое-то время осуществить, но долг перед людьми заставлял Остина возвращаться назад, в город. И не только это, ещё был я и моё отвратительное поведение с другими ребятами в школе. Я не хотел никого видеть и учиться не хотел с кем-либо совместно – они вызывали у меня глубокое отвращение, когда называли, зная слабые места, сиротой и таким же больным чудаком, как вся наша семья. Было не особо приятно, было много драк, отчего учёбу пришлось завершить ещё в четырнадцать, в допустимом ныне возрасте. За Луизой осталась присматривать моя бабушка – они были обе светловолосые, волосы очень длинные, как у русалок из сказок. А у папы отросла сначала щетина, а потом и вовсе густая борода как поселилась на его лице, так по эти дни и была при нём. Вечно уставший, страшный взгляд больших зелёных глаз, морщинки в уголках которых служили всего лишь воспоминанием тех дней, когда папа улыбался и щурился от яркого дня, проведённого с близкими. Таких более никогда не будет. Но пока шло это воспоминание, все будущие заморочки казались далёкими и невозможными: да как такое вообще произойти могло? Передо мной сидит счастливый молодой учёный, с красавицей-женой, с большими перспективами, с дочкой и сыном, которого он едва не с пелёнок принялся обучать своему делу. Как из такой идиллии вообще могло произойти что-то настолько тяжёлое? Это было странное место для чтения дневников, но зал оперы располагался совсем рядом с залом лаборатории университета, так почему бы, прихватив ключи, не побыть в таком просторном помещении, совсем одним, смотреть на выдуманный спектакль пустых завес одинокой сцены? – Сынок, когда-нибудь люди будут сильней, нам будут даваться улучшенные возможности. Улучшенное лечение. Наша мама заболела и теперь… теперь мы будем держаться вместе. Только ты, Сара и я. [Спустя десять лет] – Отпусти её, что ты… Ух! Что ты делаешь?! Она не может тут находиться, где её доктор?! Не позволю… Я не позволю тебе её оперировать, убрал свои руки, она счастлива и без памяти о нас с тобой! В моих руках тело, находящееся под наркозом. Это моя мама, а мы сами – в лаборатории. Подземелье отстраивали мы долго, но готово оно и доступно стало лишь совсем недавно. Более секретного места попросту не существует. А если и да, то мы так и так узнать не сможем. В виду моего возраста и достаточно слабого тела, противостоять в свои четырнадцать отцу у меня не получается, тот с лёгкостью кладёт Луизу на стол, подготовленный под процедуры, а меня ловко придерживает позади, ухватив больно за руку. Далее следует черёд драки – он хватает моё плечо, сразу же отталкивая в сторону. Напарываюсь я на другой столик и едва не соскальзываю по плитке и под него, успев удержаться только в самом низу, чертыхнувшись себе же на руки. Воспользовавшись моей дезориентацией, Остин набирает дисигнат карнона в шприц, да поворачивается к маме, собираясь ввести его ей внутривенно. Набрасываюсь рысью, прямо на спину, запрыгиваю, валя отца небольшим весом своего тела назад – не позволить ему сотворить нечто необратимое. Пятки моих кед упираются ему в ремень, нервно пытаясь удержать меня в равновесии. А отец ведь в действительности отходит. Подол его халата пристаёт к тёмно-зелёным штанинам, а руки в чёрных защитных перчатках пытаются только ухватиться за воздух. Безуспешные манёвры: казалось, дело в шляпе, и он сейчас упадёт. Пусть на меня, но тут шансов больше будет, что смогу выхватить шприц. А сзади же ещё один стол. В момент, я оказываюсь прижатым, моя голова встречается с широкой ладонью, надавившей на неё, чтобы держать на месте, а в шею вкалывается вещество, которое только лишь по одним нашим предположениям, способно развить в человеке все истинно природою заложенные качества. Только лишь осознав свои руки сдавливающими мою раскрытую в крике челюсть, да вкалывающими препарат, Остин продолжает начатое, но смотрит на мой остановившийся взгляд, застывший на неизвестной и самому себе точке. Я думал, что это меня убьёт, но лишь орать стал, когда смог нормально моргать и высвободится – упасть на пол, да вскочить на ноги, как можно быстрей. Наблюдать за… собственным телом? Я был в двух местах одновременно, ведь передо мной лежало что-то похожее на меня, но бездвижное, немое, с излитыми от шока слюнями. Отец вытащил иглу и поднял свой взгляд. Он смотрел ненавистным, размеренным взглядом исследователя. Как родитель, в этот момент он будто перестал существовать для меня. – Это первое астральное путешествие такого уровня… Я даже вижу тебя! Моё психическое здоровье тут ни при чём, теперь ты можешь убедиться на деле, что значит не верить в своих близких, Дирк. – Остин хотел притронуться, но я этого не позволил. Тогда он стал нащупывать пульс моего тела и с заботой обрадовался, что всё в порядке. – С тобой всё лучше прежнего. Вот видишь? Мама сможет пообщаться с нами, не подвергаясь дефектам своего мозга, мы услышим её и увидим такой, какая она была раньше. В тот раз мы выяснили одно простое и дикое: неожиданности не всегда неприятные, а чаще всего оказываются путём к получению более ценной информации. Уже потом случилось, что я переселился на время, смог пробудить тело Луизы, смог ответить на вопросы отца. Я был в потрясении, какое испытывали на себе лишь первобытные люди, открывшие огонь. Спустя месяцы совершенствования формулы, мы уже и не замечали, что работаем вместе. Что нет у нас больше тяжёлых споров. Папа даже стал более счастлив. Он научил Луизу материализовать её астральные руки, появляться в любом месте при приёме уже протестированного вещества. Работа под землёй больше не казалась гнетущей, пока не случилось единственное, что так и осталось необратимым. [Несколько месяцев спустя] Холодный мраморный пол, холодные стены в извёстке, повисшая в помещении без окон скорбь с моих уставших глаз, смыкающих на переносице острый недостаток выговориться кому-нибудь. Стулья высокие, но не потолок, он кажется совсем близким ко мне. Теннисный мячик выкатывается из рюкзака, пачкается в крови и марает за собой пол, оттенком, всё-таки, напоминавший мне по большей части ветчину. Ракетки в сумке всё ещё мешают нормально лежать, но я уже постепенно начинаю привыкать к этой неудобной позе. А я же пытался отвлечься спортом… Сверху различим люк, из которого я и выпал, попытавшись замести от папы следы нового неудавшегося эксперимента. Нос жжётся, из него внезапно выливается это бурое, наверняка явившееся результатом повышенного давления. Но в целом, мне действительно хорошо, именно сейчас. Со мной говорят журчащие ручьи спокойствия – в голове отображается неумолимый, радужный рай всех моих особых представлений. И только мне стоит представить себе удачный кадр в голове, как я моментально предстаю в образе мальчика. Он приклеивает сухие листья, разложив их по размерам и длине в линию, притом прослушивая в беспроводной гарнитуре аудиокнигу. Я почти и не разбираю, конкретно, что он такое слушает, но вид настолько сосредоточен, что хотелось бы пробыть с этим милым ребёнком весь оставшийся день. Я всегда хотел себе младшего брата, но получилось радоваться лишь старшей сестре. Верней, как радоваться… Скорее это был небольшой план мести ей и родителям, что не выполнили они все моего желания. Сара Лурецкая вышла замуж за Бенжамина и переняла его фамилию как раз тогда, когда мне исполнилось четырнадцать. Я какое-то время даже радовался, что они задумаются о ребёнке и я стану дядей. Но это было не скоро и было ошибкой. Майк самый хилый ребёнок из всех тех, каких я когда-либо видел. С тех самых лет, потеряв надежду на близких, я вынашивал план по воссозданию себе кого-то, кого смогу по-настоящему любить. И стать этим “кто-то” должен не просто ребёнок от человека, к которому я безразличен, а некто особенный. Такой, который будет только лишь у меня. Понял я это всё в тот самый момент, когда меня, задыхавшегося в собственных же слюнях, отец резко отнял от пола и начал помогать откашляться. Я вбирал воздух, промокал ресницы в слезах, а в серую кофту папы вжался пальцами так же крепко, как и он в меня. Но я от страха, а он – со злобы. Мраморный пол отражал что-то чёрное и вязкое, что вышло только что из меня, похоже, это была смесь крови и препарата. – Ты думал, что я не замечу использованные шприцы на конвейере утилизации? Да, мы часто проводим эксперименты, но без меня ты не имеешь права! Так тем более на себе! Необразованный горец, ты хоть понимаешь, что происходит сейчас с твоим организмом? Ты не развиваешься, когда крадёшь жизнь других. Тебе почти пятнадцать лет, а на вид и не скажешь, что уже закончил школу! И… знаешь, как такое будет называться, если я тебя и в третий раз здесь, полумёртвым, обнаружу? Зависимость. Неужели ты так слаб, Дирк? Неужели мой сын, да как так получается, что один из гордого рода Лурецких вдруг распустит себя до такого состояния? – Я ненавижу тебя. – И тут же оттолкнут, никто больше не прикасается, не грозит своим взглядом, а побуждений погладить по спине, как обычно делала мама во время неприятного состояния, в глазах даже не наблюдается. – Ты испортил всё. Мы нашли эликсир счастья, дарящего людям рай на Земле, который они себе и вообразить бы не смогли, а ты используешь его в своих коварных целях, поставив под запрет свободное распространение! – Это как наркотик! Люди и так не хотят жить реальной жизнью, Дирк, а ты предлагаешь дать им то, что навсегда унесёт их от ней. Ты хоть представляешь, какие будут последствия? Сколько умрёт от этого, сколько останутся сиротами – представляешь? – Мне плевать на людей, единственное, что они заслужили – это смерть. И да, я буду в восторге, если так всё и провернётся. Отсеются слабаки, вроде меня. И останется сильное общество, способное поднять мир на новую эру развития. – Слова-искорки, слова, будто собачий рык. Прерывистые, вырываются клочками, кричащим, разгневанным потоком. Какой же я тогда был взбешённый. Можно и мягче обойтись, ведь правда? Когда он зол, он не разбирает, что делает. Схватил меня за волосы и прижал голову в стол. Пока я вертелся, грозный председатель учёного совета обеззаразил и перевязал мне открытую рану, образовавшуюся на месте очередного переливания крови. Опыт и силы спокойно позволили ему провернуть такое даже одной рукой. Я был унижен, он делал это постоянно, но не с самой целью унизить, а с намеренностью преподать урок. Чего у него, конечно, никогда не получалось вразумительно. И сейчас, повиснув на его руках, оцепенев и похолодев внутри с невозможности перебирать ватными ногами, моё сердце подсказывает заснуть и забыть, а ум разрешает лишь отвернуться и не думать про текущие обстоятельства. – Папа? – вроде звонко, но голос обрывается к концу, показывая мою слабину. Остин идёт, уверенной поступью, грудь вверх, осанка гордая – всё, как он и меня учил, даже в такой ситуации. Чернильные следы упущенных часов сна красуются ретушью под его глазами, а сами они, усталые и незаинтересованные изумруды, только лишь поблёскиванием на свету дают подсказку о том, что отец меня всё-таки слушает. – Папа, прости… Я правда не подумал даже перед тем, как сказать. – Без толка продолжаю, пока не застаю себя почти не различающим цвета и размеры предметов. Но я не отключаюсь, я просто вижу всё нечёткими следами, вижу пятна и блики, для меня не существует больше контуров предметов, оно всё как-то сливается, мне даже не с чего считать информацию, чтобы определить своё местонахождение. Куда мы идём, куда меня несут? Я точно знаю, что здесь холодно и даже дует. Сколько я не был на поверхности? Полгода? Цепляюсь со всей силы за его руку, когда пытается на что-то опустить – едва вижу с открытыми глазами, а тут он ещё скидывает меня с рук. Пятки обуви тут же скользят по ледяному полу, не удерживаясь на месте, а руки всё так же хватаются за всё возможное, подобно кошке, что жестоко откинута человеком со своих рук. До последнего, даже через пререкания Остина, я продолжаю унижать себя, но пытаться ухватиться за что-то. Какой холодный пол… Как страшно одному, я не могу понять кто рядом со мной и что это вообще за место. – Посидишь пока тут, если тебе не полегчает через пять минут, богом клянусь, я-то уж тебе такое переливание крови устрою, что забудешь про то, как сидеть на ближайшие выходные. Думал, вырос, так я не имею права тебя огреть? Сколько ж тебе нужно, чтобы успокоился? – отец достаёт и закуривает голографическую сигарету, от которой нет запаха, но дым из портативного устройства с подзарядкой, тем не менее, исходит. Сменная вода с разными вкусами высвобождается из небольшого, встроенного внутрь насоса, прогревается до образования пара, да втягивается натруженными лёгкими Остина, дабы придать его виду большей сосредоточенности. Томный вдох, лёгкий выдох, глаза пожирают меня насквозь, чувствую этот взгляд даже в состоянии почти ослепшего человека. – Как я хочу банально на кого-то наорать, Дирк, ты себе не представляешь. Кулаки чешутся, в голове всё взъерошено, просто клубок запутанных размышлений. А теперь ещё и ты. Мало мне мамы, нашей оперной дамы, что не реагирует на препарат ни в какую, так теперь ещё и ты добавился в кандидаты на ускоренный естественный отбор! – Я, наоборот, хочу жить! Я хочу ощущать, хочу чувствовать всё по-иному, хочу другое тело, другую репутацию, другую судьбу! – Как ты можешь быть фаталистом, сын, если работаешь в сфере науки? Как ты можешь быть предан своему делу, если сам же опровергаешь постулаты учений прошлого и настоящего? – Я просто хочу быть рождённым в другой семье, в настоящей семье, а не в пародии на неё. – За твоими “хочу” и не угонишься! Пора создавать свою семью, Дирк. Самому отвечать за эту жизнь. – Но я отличим от большинства, и ты это знаешь! – он всё не отставал, желал услышать это от меня. Желал признания, не понимая, что я и не собираюсь раскрывать все карты. Он и так это всё знал и ненавидел меня за это. Зрение возвращается, сердце учащённо бьётся, вскакиваю на ноги, будто ничего и не было, будто притворялся. И состояние шока заставляет меня принять какие-то неадекватные меры. Соображаю я быстро, осознаю, что мы стоим над потайным выходом из подземелья – высокие бетонные стены, серое небо над головой, да одинокий люк на полу – вот и вся секретность. Сила во мне сейчас нечеловеческая, ибо препарат делает упор на природные задатки. Для сравнения, я пробую оторвать от креплений эту круглую крышку выхода, и у меня это получается, словно я управился с листом блокнота, а не с полноценным куском железа на болтах. Оторванный металл со всей яростью бросается в сторону Остина, лишая его дара речи и ничего более. Я промахнулся, но бегу и дальше в бой, чтобы наградить того толчком и смачной оплеухой. Его откидывает к стене, сигарету он роняет, и я растаптываю её со всем присущим разрушителю наслаждением. Ох, эти сладкие скрипы деталей и звук сломавшегося пластика! Голограмма испаряется, будто её и не было. Давай же, начинайся! Так и так всё, что я создавал, ломалось, а вот у отца вечно удавалось улучшить мои проекты. Пусть хоть сейчас он почувствует, как это на самом деле, ощущать себя настолько разбитым. Он не побоялся подняться и встать в своей горделивой стойке, я же лишь нахмуривал брови, тяжело дыша от безумного тестостерона, разыгравшегося в крови, да вжимал голову в плечи, неосознанно показывая себя в образе более страшном, чем он есть на самом деле. Со мной не хотели обменяться и словом, я чувствовал и понимал, заглядывая лишь украдкой в подкорку его головы, чтобы понять высокомерие ли это, или же он просто устал и не обращает внимания на мои выходки? – Молчишь то что?! Больно было? Говоришь, кулаки чешутся, да? Думаешь, старше меня и мощнее телом, так можно издеваться, сколько угодно? Да я и сам могу показать тебе, какого это быть униженным! Любовь твоя ничего не стоит, и маме безгранично повезло забыть о тебе. Я даже рад, что мы повязли и провалились, я даже не волнуюсь, если она умрёт. Она так счастлива без тебя! Стоило догадаться, что произойдёт далее. Я раскалил обстановку до предела, но это не было фильмом или постановочной сценой – папа подошёл и обнял меня. Он дышал редко и глубоко, с трудом переваривая то, что я был на все сто процентов прав. Отец любил во мне честность. Я, было, только успокоился, а сердце моё оттаяло, в надежде, что Остин поймёт свои ошибки, но он лишь приказал мне спуститься назад, подготовиться к важной новости, которая навсегда должна была изменить мою жизнь. И даже такое заявление не осталось ложью. Не знаю, что папа делал потом, кому звонил ли, о чём он вообще размышлял… Достаточно было услышать знакомый щебет, как я и думать забыл о напряжённой обстановке. Передо мной находилось наше открытие, верней, две битком забитые клетки с пернатыми существами, сидящими на ветках. Великолепные квезали. Первая половина не осознавали, что вообще здесь делают, глаза их были наивно заинтересованными во мне, а другая половина, пробывшая здесь дольше, уже тускнела перьями в цветах, словно подготавливаясь к скорой смерти. Они знали, что произойдёт. Подходит сзади, бесшумно совсем, легко внедряет мне в кровь местный наркоз. Прибор для вкалывания похож больше на инструмент, вживляющий микрочип, но зато совершенно не больно, в отличие от шприца. Схвачен за шею уверенным движением левой руки, скальпель блестит в другой, проходя мимо моих почти закрытых глаз, он сливается в одно с искусственным освещением и впивается безболезненно в кожу надлобной части. Ощущения были лишь порядком похожие на то, если бы её просто оттягивали из стороны в сторону. Однако лезвие скользит со всей хирургической осторожностью, по чувствам это правда всё-таки так же, если бы по лбу провели рукоятью, но не остриём. Я пытаюсь отключиться, смотрю на птиц, что один за другим дохнут на моих глазах, как в фильмах ужасов. Они срываются и летят, ударяясь о пол, что-то встроенное изначально в организм просто напросто ломает им шеи – они тоже ничего не ощущают толком, только страх. Остин приподнимает меня со всей аккуратностью, чтобы перенести в клетку, в которой не осталось больше и живого существа. Оставив меня внутри, он возвращается через минуту, принеся излюбленный мною дисигнат карнона и какие-то трубки. Наркоз окончательно приходит в силу и только лишь застав чёрные резиновые перчатки держащими необъяснимо сложное экспериментальное устройство вживления, из которого тут же просачивается голубое вещество, картинка резко размывается, а мозг, наконец, позволяет расстаться с кошмаром, нелепо перенесённым в текущую реальность. Я не думал о том, как проснусь. Мне просто хотелось увидеть вновь свет – большей радости тогда и не представлялось. Проснулся я уже в постели, голова перевязана, по плечи простыня, укрывающая мой недавний сон лёгкой пеленой. И ни следа от отца, только одинокое перо перед носом, покоящееся на кровати, никому не нужное маленькое перо. В тот момент я понял, что ничего не определяю. И понимание этого всепоглощающего ужаса привело меня к открытию. Резкие движения, старое пальто, не ношенное уже так давно. Я собирался на поверхность, ходить меж людей, будто бы это нормально, будто я один из них. Проследив, что отец всё ещё спит, я забираю ключи у него из ящика при кровати, чтобы прихватить какие-никакие, а гостинцы. Напоминание о себе. Метнув в коробку несколько декоративных предметов, напоминавших мне рассказы о магах и шаманах древности, я оставил на всякий случай Остину записку, что навещу ближайший населенный пункт. К кому мне идти? Кто может за меня заступиться, кто может выслушать? Родственники? Ха, однозначно не мои. Я помнил про гравировки на всех фирменных шприцах, скальпелях и на прочем оборудовании отца, включая тот самый нож. Всё с пометкой “M”, за которой скрывались самые богатые люди нашего города. Миднайты. Домик Аарона был в двух милях ходьбы отсюда, что было безумно мало, но и безумно опасно, ведь я не просто давно не был на природе, а выходил поздно вечером в дикий лес. Поджилки дрожали, в животе крутило, привинченный обратно люк поддался с трудом, а почти постоянные зима и снег не приглянулись моей душе. Был шанс того, что я смогу выговориться и получить дельный совет. И был шанс умереть. Одно из двух. Как весело, не правда ли? Сковывает всего, обдувает ветер, снежные хлопья попадают за шиворот, что даже плечи вздрагивают и коробка в руках отзывается каким-то шорохом, когда пальцы неохотно сжимают её, ведомые инстинктами. Оставалось забыть о времени и месте, представить себя иным, представить себя иначе. В голове химические процессы обрабатывались намного чётче, но всё ещё было холодно и по-человечески плохо душе. Я точно знал, что мне нужен кто-то ближе, чем Аарон, но рождён я был не с целью созидать и прочее – я был рождён разрушителем. И теперь, когда моё открытие вот-вот изменит структуру и само понятие предела человеческих сил, приготавливал себя морально потерпеть потерю. В том и была проблема: внушение себе планового режима, внушение себе идеи, что есть некая судьба и рука, управляющая нашими действиями и их последствиями. Ещё долго я коротал время с идеей потерпеть фиаско, но его смерть обогнала меня. Уничтожение причины не уничтожило следствие. А возвело его в такие пределы, что без виновника справлялся я с этой неоднозначностью даже тяжелей, чем справлялся с ним. Но, слава вселенной, случилось это ещё не скоро. Крепко так ещё обнимает, к горячей груди. Высокий, широкоплечий, я и не чувствую при себе сейчас свой статус, только уязвимость, которую вдруг разрешил мне он прочувствовать, чтобы в сердце разгорелся огонь и новая идея, пришедшая так нелепо на ум, начала путь вынашивания и доработки. А я всё иду по зимней пустыне посреди живого леса, источающего резкий, но приятный запах пихты, запах смолы. Да мне не мерещится – я ощущаю всё красочнее и разгневанно реально, как никогда ранее. Вот он секрет выживания. Ноги подкашиваются, ледяной ветер обдувает уши, на них спадают бинты, а я всё сжимаю в руках коробку, одновременно удерживая большими пальцами рук лацканы пальто. Ноги заторможены, но ещё живые, хоть и покалывают так неприятно от переохлаждения. Их удерживают молчаливые сугробы, лежащие тут до моего вмешательства совершенно спокойно, не привыкшие к странным путникам, держащим свою дорогу прямо через их пушистые снежные хлопья, собравшиеся воедино. А он обнимает меня, и слёзы горючего сожаления скатываются с его щёк, падают прямиком с его глаз бесконечным потоком, мне на лицо, за шиворот, на забинтованную голову. Снег, оказавшийся сзади под одеждой, больше не напоминает о себе, как о снеге, я чувствую всю ту боль и отчаяние, что проносится в сердце моего отца. И, спотыкаясь о сдерживающие мои шаги сугробы, о сокрытые корни растений под ними, вырываюсь, наконец, на чистую тропинку, ведущую меня вверх по склону, на котором поодиночке растут высокие ели, представляющие опасность для неопытного лыжника или любого другого, одичалого туриста, чьё сердце захватил дух авантюризма и, так или иначе, слабого ума. Звал меня, как через сон, звал, не понимая будто бы, что находится, вот сейчас, рядом, что он прямо передо мной, не при осанке более, а сутулится вниз, пытаясь застать блеск в моих глазах. И не выходит только, они пустые, меня нет за их стеклянным отражением, есть только тело, управляемое скудной мозговой деятельностью. Весь я, душа моя была не там. Или не хотела быть. Очаровательные моменты этого горестного познания окупаются мне существованием в двух мирах, раздельно, но едино, по-разному, но вполне себе одинаково, заставляя откидывать в сторону тень живого себя, идущего по сугробам в не столь уже далёкий путь. И я хочу исчезнуть, испариться, быть прахом, пылью, но перестать метаться из одного осознания в другое. А тень не исчезает, она содрогается, её тревожат другие тени, отбрасываемые деревьями, ослабевает ветер, так как их ветки захватывают его к себе в объятья. Осталось несколько шагов, и я узнаю, что уготовано мне за этим необдуманным, спонтанным решением сбежать на разговор и помощь. После горячей встречи добрыми словами и словами страха и жалости ко мне, я оказываюсь на диване перед тёплым камином. Рядом, в люльке, сопит малыш. Волосы лохматые, золотистые, а сам ребёнок бледноват, в голубой одежонке. Он уже произносит какие-то отдельные слоги, улыбаясь и нисколько меня не боясь, да тащит пальцы в рот, видно, зубы режутся, а грызть нечего. Отдаю ему своего тепла осторожным поглаживанием рукой нежных волос на голове, а маленький в тот момент прикрывает глаза и наивно смотрит на мои перья, предположительно пытаясь высказать своё слово о птице, но у него это совершенно не выходит, отчего крохотное создание поджимает губы и стремительно уходит от весёлого настроя, пытаясь расплакаться на этой теме. Но удаётся ему только залить слезами глаза от обиды, как звуки выходят совершенно слабо. Сердце сжимается в комок, когда я понимаю, кто мне этот великолепный, маленький мистер. – Мой солнечный друг, ну как ты, племяшка? Какой уже взрослый. Не хороший я у тебя дядя, малыш Майк, сколько ж месяцев тебе уже, а дядя впервые тебя видит. Красивый же ты, пёрышко. Залитый солнцем весь, восхитительный. Маленькие руки, маленькие ноги, можно я тебя подержу? Ну что ты, не плачь только, дядя рядом, я не оставлю тебя здесь. – Всхлипы унимаются, как только я беру это тёплое создание на руки. Он цепко сжимает мне перья, выступающие тут и там из бинтов, а сам я цепенею от крошечных пальцев. От маленького пахнет не молоком, как обычно, поговаривают, пахнут дети, от него стоит, напротив, стойкий аромат чего-то неестественного. Предположительно, лекарственных средств. Это больной ребёнок. Это очень сильно, углублённо и интенсивно пропитанное лекарствами и терапией, существо. То, что он даже дышит – это уже чудо. Руки мои дрожат, когда сознание определяет крохотное тело отключившимся. До меня только сейчас доходит, что я видел то, что хотел видеть, а на самом деле дела обстоят совершенно иначе. Тело малыша, как вата. Он не может самостоятельно передвигать руками как хочет, они висят мешками, худощавый весь, голова без поддержки не держится, ему не хватает сил, а мышцам не хватает тонуса – у него мышечная дистрофия. Сейчас начало двадцать второго века, неужели никто не в состоянии вылечить это крохотное существо? Разве что поможет чудо или… Осознание своей значимости для малыша пронизывает меня адской заботой и желанием принести пользу. Да, изобрёл я, но да, заслуга это, опять же, нас двоих с отцом. Патенты все значатся на моё имя, но я не возымею права воспользоваться нашими техниками на человеке до того, пока это не проанализирует и не разрешит какой-то там учёный совет. Но как я могу не помочь, когда у меня племянник умирает долгой, мучительной смертью! А Остин и думать не берётся что ли, что может помочь?! Опасная формула у дисигната карнона, опасные последствия, невыясненные до конца. Я уже боюсь представить, насколько теперь изменится моя жизнь, ведь я зависим от этого вещества, и кровь моя пропитана им сейчас, по существу, таким изнуряющим концентратом, что ничего уже не может спасти от обретения зависимости и, кто только предположить в силах, угрозе смерти. Малыш расплакался, рыдания его были связаны с холодом от моих пальцев и от запаха моего, обещающего один лишь мрак и вкус горючей обиды. Одежда была пропитана холодным потом, была неровная, вся мятая и изношенная, но племянник мой цепляться вразумил, пытался ведь ухватиться за это спасение, за беду с забинтованной головой, будто знал от доверия чувствам, что такое бывает. Что в этом мире есть и добрые поступки, выходящие за рамки денежного контроля и ударов в спину близкими и родными. Я не винил его за наивные глаза – глаза его были кристальными, но исполненными болью. Он родился не так давно, а душа его уже устала и понимает, что осталось не так много. Либо сейчас я убью его и обрадую своё сердце избавлением ещё одного слабого и беспомощного, избавлением от страданий, а то и от тяжёлой смерти, либо сейчас же придумаю выход, как можно ему помочь. В комнату забегает, нет, не его мать. Я был готов увидеть свою сестру, Сару, улыбнуться ей и даже пролить слезу счастья, ибо мы не виделись уже четыре года, но она не пришла. Она никогда не приходила первой, она никогда не заботилась о том, о чём надо было заботиться мне. Иногда, казалось, правда – от матери лишь я один перенял её чутьё и жалость, причём такую жалость, когда от большого её скопления готов даже пойти против законов и истин. Готовый убить, если нет вариантов, если очень просят. Инстинкты только внушали мне очередные байки: предназначение и то, как это выливается. Я уже тогда понимал, что это плохо, всё равно нечестно и нерадостно – эксперименты ставить на живых, тем более, на детях. Я хотел уже тогда быть сам родителем, хотел быть папой, держать свой собственный, укутанный в комок, приток живого счастья, но не хотел заботиться о ком-либо ещё. Я не был заинтересован в соприкасании с противоположным полом ни на секунду, никогда. Я чувствовал себя так счастливо, когда иллюзия была цела, и маленький племянник мой казался розовым таким и свежим, как неспелый, но очень красивый фрукт. Я обнимал его, жалел, пытался успокоить слёзы, но Аарон быстро вразумил, что я не только помогаю, а ведь и стал причиной дискомфорта у такого маленького и чуткого человека. – Дирк, я понимаю, что ты не видел ещё Майка, но его нельзя держать неопытными руками. Этот ребёнок очень плох, мама его, сестра то твоя, сейчас там, на кухне, зарёванная сидит. Сказали, умрёт он скоро, очень плохи дела, ничего не помогает, ничего… совсем. Сейчас не лучшее время, чтобы навещать нас спустя столько лет. – Отец кто? Бенжамин, да? Тот самый профессор, с университета? Но он же и сам знает, что тут надо делать. Он сам связался с нами, никто не заставлял. И, подчеркну, он браконьер. Слуга кровавых перчаток. Он знает, для чего мы ему платим, так почему не догадался просить помощи? Отдай мне этого ребёнка. Аарон, если не я… – Ты себя видел, инициативный?! Это так Остин с тобой да? Это так с тобой родной отец поступил?! – Я аккуратно кладу малыша Майка на место, предчувствуя что-то плохое со стороны широкоплечего, бородатого мужчины, вроде и никем мне приходящимся, а вроде и беспокоящимся за нашу семью ровно настолько, насколько могут только сёстры да братья. Сара и Мириам лучшие подруги – все знали, но никто предположить не мог, что так Миднайты заступиться готовы, что возьмут под крыло, к себе, в тепло и уют, то ли лишь бы доказать о себе что-то, то ли сердце просто не выдержало, смотреть на страдания со стороны. Я вижу эту любовь и заботу, и понимаю, что мне такое никогда не светит. А на душе становится больно, разрывает сердце мука, как предсмертные колики – бросает всё тело в холод перед этими сотрясающими словами, обо мне, о моём несчастье. Я не задумываюсь о себе более нужного, а нужное для меня сейчас как у человека природы. Оно ничтожно мало, но многозначительно для выживания среди одичалых мест. Для меня город это не что иное, как зверинец, в котором ты – травоядное, а зрители – хищники, коим предоставлена свежая плоть. – Зачем он это сделал, Дирк?! Что с твоей головой?.. – И вот он, момент. Развязывает узел, руки уверенные, в глазах отчаянье и непонимание истин, а я смотрю сквозь Аарона, не надеясь на большее, чем отвержение. Разматываются, спадают, вокруг меня, на диван, запятнанные тут и там следами просочившейся крови, бинты. Что-то лёгкое оказывается перед глазами, что-то призрачное, зелёное. Да. – Перья… Какого… чёрта? Перья? Зачем мистер Лурецкий выдумал это с тобой? – вместо того, чтобы заставлять отвечать, Аарон меня крепко обнимает, жалея, как неродившегося сына, жалея и говоря всё так, словно я самый положительный персонаж в этой истории. Но на самом деле он не догадывается, что за участь я уготовлю всем, кто усложняет сейчас и без того шаткую ситуацию. Загоняют нас под линейку, строят какую-то свою империю. Только им в руки власть хоть какая-то попала, теперь платят остальные. А я не допущу ни Миднайтов с их деньгами, ни Остина, с его контролем, никого не подпущу к людскому, не место их эфемерным благам в обиходе у прочих. Не место их имён на обложках книг и в изданиях – всех осудят по чести, а если и не осудят, то я сам приду и понесу любое наказание, но всё равно добьюсь справедливости. Отличная речь для повстанца, не правда ли? И о защите народа думал, и о власти тоже успел включить мысли. Вся эта наивная простота, что была мне дозволительна в четырнадцать, нисколько бы не украсила того человека, который получился из меня после, обиходом тех самых мыслей. И это не суть. – Паршивая кровь. Ты жалеешь меня, да? Меня, нас жалеешь, Лурецких? Да кто ты и что ты сделал, чтобы Миднайтом называться, а? Я, да простят меня пророки, понимаю, уже сейчас доходит, мой рыжий, незваный отец, я понимаю, что ты так добр для этого общества, как сейчас никто не может быть, напичканные смрадом одной только… Ух, прости за мою одышку… Бессловесной войны. Что ты им доказываешь? Но ты же тоже как они, ты знаешь, что ребёнок будет мёртв, не унеси я его сейчас в пледе, пусть не пойми куда, но лечить! Причём по-свойски, как уготовано подростку. Неумёхе, да, не знаю я всех принципов работы, но отец, отец мой, прости, что приходится кричать, он без вот этих глаз моих, ты думаешь, нашёл бы ответ сам: и где же та сила человечья, упокоенная в наших предках? Где настоящий человек, истоки где? Ты думаешь, я хочу этого, если не противостою его скальпелю и перчаткам, ненавистным одним лишь касанием? Он мне сказать готов почти был, когда я опустился до наркотических привязок, что отказался бы от меня ещё в детстве, доведись ему понять каким я вырасту. Однако удержал же его я как-то! И, может быть, стою малость того, чтобы не задавать мне тут свои дурацкие вопросы, Аарон? Может тебе лучше просто отдать сына моей же сестры? И если хоть одна душа за мной сунется и разузнает, выдаст расположение нашей базы… Ми-иднайты. Хм… На моём шприце я гравировку лично в твоей кузнице отолью, и будет там “Memento mori” из твоих же фальшивых зубов. Встаю, как бешеный смеясь над ним, прошу простить меня за высокомерие, за причинённый моральный дискомфорт, а он молчит всё, не осознаёт ещё, что не играет в этой интриге и вмешан не был, и упомянут только, баснословно, будто переживания его имеют место быть. И вот, я ждал озлобленное лицо в ответ, готовое порвать меня в клочки, как и отец мой некогда планировал, но не удалось, ибо на столе был факт его незаконных экспериментов, что волновал до чёртиков в голове. Вроде: а что будет, если я смекну и стану во главе того карнавала чудовищ, который стартовал уже год или ранее, в общем, только начал шуметь? И теперь я, последний наглец, как новатор, как распорядитель душ за кулисами жизненного цикла, буду расследовать причинно-следственное и вынесу свой явный приговор? Неужто мне уготовано его затмить одной своей улыбкой, безумству поддаваясь и, крича, ловя такой кайф с этих визгов, с пленяемых за плечами людей, с расцарапанным жертвой лицом, в крови, в поту, умоляя при этом: “Господи! Дай мне силы резать порождённое тобой, дай мне власть уничтожать и сеять разруху!”. Я ведь для этого рождён был, кто сказал это? Ах, Остин, зря так рано ко мне пришло негодование и боль, зря так рано ты показал мне правду своих рукавов, которые фокуснику, не иначе настоящему авантюристу, следовало бы держать не нараспашку. Всё, убит, сломлен будет его иг, гнетущий уже нас всех. Аве Мария, как повезло, что в мечтах и только он какое-то из себя знание строит. Когда на самом деле разрушитель, не хуже меня. Куда тягаться со мной? Я сын ему, а это значит, что силы мои стократны и это глупо превозмогать опыт юного таланта, пустившего о нём слух жестокого убийцы. Смотри, Остин, только на то, как я спасу в этом мире каждого, кто рукою генного обмана был заколот в гроб многим ранее своего положенного срока умереть. И только скажешь слово – берегись. Я может и не всевластный, но теперь, когда во мне кипит этот первобытный яд, заливая голову, ты сам говорил, умалишенному, подвергнутому риску опьянений, что нельзя такому доверить и бумаги, но тронешь тех, кого спасу я нашим открытием – и самому не поздоровится, обманщик! [Прошло четыре года] Царапает мне лицо, кривясь от той боли, что причиняет ему это зрелище больше ментально, чем физически, а у меня сводит всё, как от чувственных эмоций, так и с непереносимого шока – нож в моём животе. Растекается кровь по рукам переступившего через закон, размываются разводы проливным дождём. “Как ты нам, так и мы с тобой”, – клянётся мне шёпотом в ухо, а я рыдать начинаю и держу его руку крепко-крепко, пытаясь вымолить не спасение, но хотя бы лёгкую смерть. А он держит меня левой рукой за голову, прижимая близко к себе, не делая никаких движений, будто и не происходит ничего вовсе. Он просто выпускает мне кровь. Рядом ещё один человек, он собирает её в банку, алая сливается непрерывным потоком, и это опустошение внизу цепляет каждую клеточку. Бесценная кровь почти загнавшего себя в угол – сколько трудов стоило им её добыть, сколько пользы она принесёт. Или же, что более возможно, они, вооружаясь присказками про благое дело, обворуют более богатых и властных. Всё держит меня и, чувствую, вот-вот отпустит, вытащив лезвие ножа, принеся тем самым второй болевой шок, если на такое вообще будет способен мой организм. И держу его крепко, эти липкие руки. И молю поскорей закончить это. Смех в лицо, дьявольский, не признающий веры. Угнетающий, унижающий смех. И только почувствовалось первое шевеление остриём, как я вскричал останавливающие просьбы, но получил резкий толчок от себя. Руки были слабы, чтобы удержать, а обстановка мусорного крытого бака, шириной с четыре человека, впредь соответствовала моей роли в глазах людей. Ничтожество. Подвижная платформа, звуки приближающегося механизма смерти, огонь, синего пламени, разгоревшийся так же гневно, как и мой только что пронёсшийся сон о том, кем я или, говоря откровенно, чем стал для общества. Говорили никак, а теперь стали желать смерти – не лучший способ прославится. Отец был прав – нельзя просто так забрасывать исследования, и пускать в ход этот препарат. Теперь у выздоровевшей половины слезает кожа, мышцы разъедают руки и ноги, тело всё становится похоже больше на макет с урока анатомии, чем на реального человека. И проблем бы не было, будь это внешний признак. У таких людей отключается мозг и подключается что-то невыносимое, сравнимое только с людьми древних эпох, когда поведением управляли инстинкты. И я эгоистично взваливаю расчёты на заброшенные бумагами столы: лишь бы мой племянник вырос здоровым и крепеньким. Он уже такой самостоятельный и взрослый малыш. Трясёт во все стороны, перья щекочут щёки, а нервы немного пошатывает приближающийся вид утилизационной машины. Как так произошло, что я уснул на конвейере? Последний раз это случалось, когда отец чинил робота и я отрабатывал за него положенные часы, следя какие вещи проходят по ленте. Но тут… явно было что-то не так. Мне и не помнится вся соль, как вообще мог я оказаться там, куда идти и не намеревался? А меня всё движет и отправляет вперёд, к явной смерти, а слезть то никак уже, лента конвейера закрыта, разве что карабкаться назад, против этого механического потока. Взываю о помощи, наполняю тишину скрежетанием железной преграды между мной и спасением. Зову единственное существо, способное как-либо предотвратить неминуемое, но Джудас не появляется. Мне не то, что самому было лень лезть назад, ползти этот длинный путь к спасению, но создавалось едкое впечатление, что я опьянён неизвестным, если повезёт, нектаром. Поздно замечаю следы потасовки у себя на руках: вот-вот выступят синяки выше локтей, кто-то сдавливал меня, либо просто удерживал в изнурительной драке интересов. Болит спина, ноги, что-то внутри заставляет сжимать пальцы в кулаки, озадачиваясь, с чего же иссякли силы. Беспомощное, пустое существо, рождённое с разрушительной миссией, настолько значительным оказаться способно, что от моего решения могут зависеть десятки, тысячи десятков и даже сотни тысяч жизней. Но я ловлю себя на ощущении полного проигрыша. Обездвиженный, конвейер и дальше несёт меня, сливая воедино с огнедышащей камерой, где жар стоял такой, что, мама дорогая, уши припечатывались к голове, а язык вбирал в секунду всю скопившуюся во рту влагу. Темно бы было, не будь все стены (чёрные как в коптильне) окутаны огнём. И я слышу звуки молота о наковальню, прекрасно различаю, как два жима сходятся и ломают гневно всё на своём пути своими острыми зубцами. Но я не чувствую никакой боли. Как? Не умалишенный я, не в состоянии аффекта, нет, я здесь, всем телом, но звуки то откуда, если здесь и нет ничего? Выкидывает с ленты, оставляя на белоснежном халате о двух подолах следы чужого страха, возможно, тишины неживых предметов – копоти и пыли. Я не знал наверняка, но то сборище нерешённых вопросов, встретившее меня на полу в том месте, сыром, но с довольно высоким потолком, было намного больше, нежели мягкие детали для транспортировки эликсиров и чудодейственных средств. Он прекратил поставки давно, я знал, но та боль, что оседала от увиденного на душе, не была ни с чем сравнима. Я, лёжа в обломках собственного открытия юных лет, недооценённый и выгнанный, был ими же и спасён от жёсткой встречи с полом. Так вот куда всё Остин дел, чтобы не расстраивать меня больше прежнего. Это не было возможным. Да, многие, кто получил панацею, умерли. Но те, кто провёл через время (примерно год) вторую инъекцию – выжили и здоровы. Они вылечены, но зависят теперь от дк до конца своих дней. Этот маленький период четырёх лет счастья на Земле подарил свет сердцам по всему миру, отчего именно от них и будет зависеть, какими станем мы даже без надежды на выздоровление. Никто не любит бескорыстных и открытых – они выдают тайны влиятельных, оттого, как это обычно и бывает, опасны. Загибая под себя поролоновые подушки, только что спасшие тело от ушибов, я сгибаюсь пополам, чтобы встать с гордой и прямой осанкой, уверенно, командным шагом, познакомиться со своим будущим. С цивилизацией гентас и готтос. Улыбаюсь! Радуюсь! Я, смеясь от открывшегося мне позора, возрадовался увиденному. Первооткрыватель! Велик мой отец, но глупо было думать, что от меня был шанс спрятать этот провал. От мира, от себя, в конце концов. Как его не замучила совесть? Огромная машина. Монстр! Скажу даже более резкое: сам Дьявол восстал из пепелища, поднимая земляные покровы, чтобы одному мне открыть правду всего шума мирского. Прямо из засохшего, посеревшего чернозёма произрастала, огибая корнями-артериями, гигантская сфера жизни, матка, как у муравьёв то происходит, как происходит подобное у пчёл. Оно не жило, не пульсировало, оно было искусно искусственно сделано, но, запылённое, давно отдало концы. Отец голыми руками, как вижу, отрывал провода, каждый вырвал, напополам. Вещество, мною выведенный образец, застыло окаменев в трубах, засорив их на бесконечное число грядущих лет. Жизнь понеслась у меня через вены, дышал я, словно родился вновь, захватило меня это ощущение значимости, такой пафос захлестнул моё сознание, что я вёл себя некрасиво вокруг своего нового “предмета восхищения”. Я смеялся в голос, этим же, и всхлипами счастья описывая, как буду возрождать это устройство к жизни и как ничего не страшно мне. Как возжелал я тогда иметь и своих послушников, да хоть детей, но с изумлением лица на меня смотрящих. Забрав от Остина роль главнокомандующего, я, не спросив разрешения, тут же бегу за плоскогубцами, изолентой, кабелями, переключателями – всё, что под руку попадётся, а через полчаса, поклялся я себе, эта машина оживёт. Вокруг затемнённые от давних лет капсулы, уходящие стройными рядами высоко вверх, создавая этакий великий мотив происходящего, едва в вышине я увидел свет реального солнца, пущенный через стёкла сверху. Ожившее существо (а для меня оно было живым, ведь всё, что пульсировало, создавало это ощущение, пускай и искусственно) попросту ожидало выполнения своей секретной миссии. Помещение было на самом деле тихое и мирное. В воздухе летала пыль, свет струился потоком, слабо шумели птицы, недовольные выживанием в этом заточении. Огибая операционные столы, кухонные столешницы с отделениями, кранами, я заворачиваю, чтобы увидеть две роднившиеся противоположности: тамбурные высокие двери, запечатанные сварочным аппаратом, источавшие пронзительный холод за своей стеной стражи и вход в душную клетку для квезалей. Джудас явно регулярно подкармливает их, отчего странным не остаётся процветавший, но таки замученный вид самих птиц. Их чириканье слышно было ещё из основного зала, а уж здесь просто уши закладывало. Не самый противный тон, даже, скажу, привлекающий, но во внимание кидалась больше эта их раскраска. Зелёные крылья, под ними, словно ещё по крылу, чёрные перья. Красные грудки, которые они выставляли горделиво. И что более всего просится отметить, так это провоцирующий улыбнуться хохолок да два длинных пера. Ритуальные они или же это просто особенность вида, но как только моя нога ступает на паркетный пол, проходится лакированными туфлями по опилкам, все они вдруг закрывают свои клювы, замолкают резко и страшно, можно сказать даже одновременно. Меня боятся. Молчат, как будто на самом деле настолько умные стали, что настороженность им внушает уже мой образ и моя походка. Как такое возможно?! Как они понимают это? О нет, не может такого быть, чтобы это происходило на самом деле! Квезали, как один, кидаются в сетчатые клетки, словно налетели бы на меня, не будь её вокруг, и исклевали бы, сделали бы всё, что в их силах, чтобы мстить. Гул ещё сильней предыдущего, а ушам уже не то, что не нравится, ушам моим больно даже слышать эти визги. Надев чёрные перчатки убийцы, я проникаю рукой через замаскированное окошко, чтобы на свой страх поймать одну из птиц для несправедливого ритуала, который был запрещён ещё у древних племён, уважавших этих созданий, а не то, что в современном обществе делаем мы. Бояться было некого, правда, пара укусов мне остались в подарок, что от схваченного, что от тех, кто оказался в тот момент рядом. Бешеные птицы больше не умолкали и походили сейчас больше на рой пчёл, взбунтовавшийся и отчаянный. Закрепить крылья на кожаной подстилке. Ввести самую малую дозу наркоза. Наблюдать за тем, как существо засыпает, будто умирая уже в этот момент. Сбрить красный пух на груди, приложить к основанию зоба скальпель и… У меня не дрогнет рука, я делаю это ради людей. Надавливаю, провожу с тем же давлением одним быстрым и безжалостным стежком. Разрезал. Добавить пару штрихов, проведя и вбок, да раздвинуть этакую завесу, используя пинцет и кнопки. Живое, всё бьётся под удары сердца, лёгкое дыхание видно, процессы не затормаживаются. Я беру самый последний инструмент, коем воспользуюсь в этой операции. Он похож на блендер, с одной стороны, с другой это преобразователь, а не только разрушающая сила. Хочется даже руками всё самому провернуть, чтобы долго существо не мучить. Бросаю эту затею. Склоняюсь над маленьким пернатым, всём в собственной крови. Я представляю себя на его месте, так же перья испачканы, так же беззвучно лицо, так же душа не на месте. Зажмуриваюсь, подношу руки и безжалостно, больше не останавливаясь, сжимаю, сдавливаю, придаю разрушению все внутренние органы. Лопается, растекается, чавкающие звуки отгласом лютой ненависти промывают мне уши этим зельем. Всё, мёртвое создание не пробудить более. В секунду всё заканчивается. А я как ни в чём не бывало стою и продолжаю смотреть на свои руки. Каждый раз так. Это уже в тридцать второй, да, я считаю, это просто невозможно забыть. И этот способ не нравится отцу, лишнее вещество в крови, что осталось теперь там, только усугубляет процесс приготовления чудотворного зелья. Проходит два часа, после этого, мне требовалось время, чтобы отделить кровь от плоти, чтобы отделить лишнее от чистого, в том и соль. Всё готово к моему первому, самому прекрасному плану из всех. Подо мной скрипит пол, зубы скрежещут, я прикусываю свой язык и задираю майку выше. Чувство первобытности поселяется в уме, но думаю я только о хорошем. Главное, оно будет моим. Зубы прихватывают подол одежды, с плеч спадает халат, всё взмокшее, слюни вытекают неподконтрольно, пачкают одежду. В ушах шумит ветер, прорвавшийся кое-как сюда сквозь щель в окне сверху. Либо… Не знаю, откуда же его принесло, мы буквально под землёй… Потребовалось ещё пятнадцать минут, чтобы машина, чтобы это ядро всё-таки приняло моё ДНК, оживив тот артефакт, так легко слившийся воедино. Это было странно, я почти ничего не чувствовал, кроме неловкости, ведь для такого, как я, это таинство в физическом мире было иным. Но для зародившего жизнь это явилось положением нового света. И ох, как же я ожидал его рождения. Через несколько дней произойдёт сформирование, и я смогу предположить, как будет выглядеть мой сын. А через месяц судьба подарит мне ребёнка, способного принести ответы, которые ещё не были найдены. И не важно, возродит ли то готтос – а ДНК было отчасти именно их – я всё равно буду любить его. У него не будет прав на поверхности, но для меня он всегда будет тем, кто заслужит всего, что только пожелает его душа. – Дирк, а ну впусти! – не самый удачный момент стучаться мне в двери, даже пусть это место потайная лаборатория, о которой даже я знать не имел права. Смотрю на отца из-под завесы стыда и страха, он способен на что угодно, но чего угодно я ему больше никогда не позволю. Непробиваемое стекло дребезжит, по швам расходится, сотрясает крепежи. Тёмные волосы, ещё более густая, чем обычно, борода, суровый взгляд, что очерчивают следы бессонных ночей каким-то почти угольным следом, ненавистный зелёный цвет в его глазах. Отворачиваюсь, снимаю перчатки, отпускаю их упасть на пол, высвободиться от участи приносить боль. Вытираюсь, сколько капель только одного алого цвета оставалось, механизм запачкал меня каким-то безобразным месивом. Застегнувшись и поправив все одежды, я закрываю ядро в защитный стеклянный купол и иду впускать Остина. Только поворачивает рука ключ в замке, как дверь вышибается окончательно, летя с шумом на пол. А меня отец схватывает за невидимые лацканы лабораторного халата, и вжимает в стену, чтобы не убежал. Один простой и ясный вопрос. – Что это только что было?! – и это спокойствие внутри расстилается по всем нейронам, даря безразличность ко всем возможным возмущениям. – Это твой страх. Хочешь сказать, ты не понимаешь, почему я, не заинтересованный в женщинах, вдруг решаюсь завести ребёнка, отыскав иной для этого способ? Неужели ты… – мой очередной скандал прерывает рация, находящаяся в одной из пуговиц на халате – так легко связываться в подземелье ранее не было, это так же придумал Остин, внеся за собой такой атрибут необходимостью каждого врача: будущее уже было здесь. Оставалось закрыться от споров и податливо слушать произносимые откуда-то речи, входя в страх и в отчаянье от одного поданного голоса. Вокруг шум от ламп, а стены, приносящие лишь холод, как-то особенно подчёркивают эти звуки. – Это Аарон. Слушай, Дирк, у меня беда с племянником… Я могу привезти его к вам в лабораторию? Мы недалеко совсем, не хотелось бы вас тревожить, но он весь искалечился, а Нелли не на шутку переживает, не знаем вот, что делать. Все врачи уже спят, дозвонился только до тебя. – Немедленно приезжайте. – И слабые шипения мужского голоса больше не слышны. А мой папа внезапно делается спокоен и обнимает меня, сразу отходя и отворачиваясь с угрюмостью в лице. Что-то идёт не так, отчего судьба решила послать мне ещё одно испуганное создание, да прям в руки? Загадочно. – Ты знаешь, я вовсе не злюсь на тебя за… А где ты? – пропал, исчез, испарился, будто бы и не было его вовсе в этой комнате. Свет потухает, птицы шепчутся между собой, слышу, звук чего-то приближающегося вертится снова и снова. Вдалеке разносится звуками открывающихся галлонов, а потом вверху, через толстое стекло на единственной в подземелье крыше, начинают свои удары сотни капель разъяренного ливня, что в такую погоду просто невозможный фактор. На улице лежал снег, но тут, в этом сером помещении, с фиолетовыми разводами на стенах, такое чувство, что находишься под водой. В ушах шум от этого самого давления. Вода появляется из ничего, на моих глазах ужимает стены и колоссально быстро оставляет предметы в тени своей многовековой завесы. Я начинаю задыхаться физически, в глазах размывается так легко эта повседневная научная фантастика, ноги болтаются, вспышками приходит боль, что не даёт отобразить сознанию заложенный смысл происходящего. И я словно тону в пучине, но на деле понимаю ещё, доходит до меня, что был поднят за горло, и душит меня кто-то, а не внезапно случившийся приступ. Удаётся даже ударять ногами преступника, ввязывая свои во что-то липкое. Бешено стараясь руками подтянуть себя, я вспоминаю про происходившее со мной во сне, и понимаю, что, быть может, и нет выхода у меня, как только сдаться. Однако увиденное не оставляет иного выбора. Я решаю сражаться за свою жизнь ради своего нерождённого сына, ради тех, кому ещё может понадобиться моя помощь и ради любви, бесконечно выплаканной, к вселенскому мотиву одного моего существования. Нога, казалось, изувечившая убийцу, вернулась неохотно и, когда мне всё-таки удалось оторвать её от этого чего-то липкого, волна чёрной слизи пронеслась вперёд с этим моим резким движением, заливая плитку на полу. Руки, ощущавшие до этого только разъедающий кожу захват, теперь чувствуют, как нежен и бархатен покров поистине огромных рук. Оно бросает меня на пол, успеваю собраться, приземляясь ровно на ноги, да скольжу по тропинке из слизи, оказываясь прижатым собственным весом в пол. Страх и восхищение пронзают, когда удаётся развернуться на спину и увидеть Её. – Мама?.. – всё что угодно, но не Луиза. Всё, что угодно, но не это! Она не была гентас, но кого только попытался сделать из неё мой отец? Остин стоит позади, смотря сначала на свои руки, пронзившие огромным лезвием для разделки и свежевания трупов тело, настолько отличавшееся теперь от человеческого, что даже голос подаёт она по-другому. Будто запись заело, как кричат чайки, только большим треском в уши, фактически невыносимым звуком, на самом деле приходящимся писком, подобным, если бы по ровной поверхности доски чертили новым мелом или таким же куском пластмассы. Очень неприятные звуки. Может она так пыталась оглушить, может – это язык наших предков, основанный на подражании природе, но такой акцент, такой невыносимо звучащий язык я слышал впервые. Нож выходит, бросается в сторону, а из существа выливается всё та же отвратная жижа чернильного, угольного цвета. Внутри такого белоснежного существа да такое отвратительное месиво… Какой срам происходит в наш век высоких технологий. Как ничтожна моя профессия. – Мама! Зачем ты… Разве это выход, Остин? Чем она так провинилась, ну забыла нас, но что это изменило?! Ты отдавал всю душу работе, смотри, чему я научился от тебя! – и я, обезумевший, поднимаюсь на колени, схватываю руками этот смрад, казалось, на воздухе ещё больше чернеющий, да разминаю в руках, словно кусок мяса на бойне, а после кидаю его в один из контейнеров, что стоят, открытые, совсем рядом. И второй, и третий, а жидкое я собираю в ладони и выливаю отдельно. С безумием, смеясь утрате и своему ничтожному игу преклонять колени перед величием настолько низкого человека, что на собственных родных силён был поставить эксперименты. – Проверим, на что это способно, да? Этого хочешь, да? Я тебя правильно… понял?! – Красивое лицо изуродовано изменениями: рот как пасть, но белоснежная кожа, даже есть шерсть, но настолько короткая, что её покров, как замша, отчего верно был упомянут в сравнении именно этот материал. Магического, непонятного предназначения, то ли щупальца, то ли отростки, извивающиеся, подобно змиям, в момент все выпрямляются. Горло её прочищает небывалый по силе крик, гортань дребезжит, широкая шея, мощные, длиннющие ноги, согнутые от того, что заставили и её престать на коленях. Чем он сломил настолько тихое в передвижении и громадное по формам существо – не понимаю, но от её предсмертного крика моя душа, мои глаза, вокруг которых всё было усеяно каплями иноземной крови, в момент теряют былое безумие и отчаянный вид. Только тело её клонится на бок и завсегда погружается в сон, всё продолжая выпускать из себя жидкость и слизь из открывшейся раны в проломленном хребте, как пол дребезжит, всё стеклянное тут же, застучав друг о дружку, разбивается, оказываясь на полу, а нас кидает в бок, роняя со всем остальным, словно накренилось то, что накрениться не могло совершенно – мы буквально в недрах Земли. – Держись за меня! – отец самостоятельно схватывает моё плечо, притягивает к себе, пачкая грязными руками белоснежный халат, поверху пущенные на потолке провода начинают искрить, лопаются крепежи, как надувные шарики, опускаются, падают на пол, что-то даже рвётся и грозит ударить током, а откуда-то просачивается зловещее вещество. Папа и сам стоять на ногах не может, но старается меня оберегать от ударов с предметами, его шаг склоняется куда-то назад, всё стремительней и стремительней, а там тут же падает он, притягивая меня за собой. И мамино тело, мутировавшее, но не потерявшее былой красоты, расстилается перед нами, угодив под самые ноги, как тряпка, прокатившаяся по полу. – Прости меня за это, прости меня, прости… Но это не мама. Это экстер – ещё один мой эксперимент. Луиза умерла своей смертью. Стены трещат по швам, необычайный грохот стоит, что в помещении, что в ушах, вода пропадает из моих глаз и набирает уровень настоящая, протекают трубы, отовсюду льётся, сливается. И вот лежим мы в луже смеси непонятных реактивов и простой жижи, а отец сжимает мне голову и выцеловывает прощение, проходясь с обещаниями, то по лбу, то по перьевому пуху. Сжимаю руки в кулаки, пытаюсь подняться и отцепиться от его прикосновений, я подсознательно даже боюсь их, но дозволяю сердцу спустить это ему, ибо он мой родитель и переживать за меня ему есть полноценное право. Мокрые ресницы, голова мокрая, одежда… И всё вокруг смолкало: нехотя, медленно, постепенно затягивая всё глубже и глубже под воду, добавляя уверенности в неосознанности обстоятельств тяжелейшей силы несправедливости. – Сынок, она заслужила умереть, она хотела смерти, ты можешь не верить мне, но я приведу какое угодно доказательство. В любой форме, чтобы разъяснить тебе… Она не жила в этом мире даже так, как живём мы, понимаешь? – до странного доходит. Парочка нервных капель вырвалась вновь из глаз, но и то только из-за напряжения – смерть не отразила на них должного впечатления, раз это создание не было мне близко. Говоря откровенно, маму я уже не помнил, но любовь и уважение я пытался сохранить. Это получалось. Но чего стоит её любовь теперь? Где теперь искать её? И что это за звуки, что за образы мне посылались, неужели только чтобы просто внимание отвлечь, а остальное не имело смысла? Сейчас то, как откровенен со мной и заботлив Остин не сравнить с тем холодным покровом невообразимых черт лица, что он являл мне прежде. Папа сбил летящие на меня папки, спасая лицо от непредвиденного удара. Водонепроницаемая рация вновь подаёт свой сигнал, но на этот раз, чтобы ответ слышали, я догадываюсь зажать пуговицу: – Не самый лучший момент. – Моменты это у твоей матери в постановках, а мы уже спустились к входу и ждём открытых дверей! И были им эти открытые двери, причём меньше, чем через две минуты. Я поднимаюсь, помогаю встать Остину, он просит не заводить их сюда. Ещё раз крепко прижимает к себе, чтобы я смирился с утратой в своей душе, но, ничего так и не прочувствовав, я не осознаю, придёт ли ко мне вообще понимание того, что моей мамы больше нет, что мне этого просто не говорили. Наверное, будет что-то… не уверен. С меня стекают капли грязной воды. Халат становится прозрачным, сливаясь почти воедино с чёрной майкой под ним, очерчивая моё крепкое тело, не скрывая и детали за собой. Перьевые волосы высыхали с завидной быстротой, но это всегда было странное ощущение, казалось, за четыре года можно было привыкнуть, но мыть их составлял особый труд, ибо если и вылезали они, то росли очень медленно и странным образом. Иногда я занимался тем, что вживлял себе новые перья, ибо моё ДНК не изменилось, чтобы научить тело так видоизменять себя. Но, к счастью, волосы мои отрастали, и я скоро избавлюсь от этого дикого вида навсегда, если только не придётся возвращать его из-за дк. Набираю пароль на панельке, прохожу мимо, кто бы сомневался, отключённой системы безопасности, да дёргаю за ручку, прокрутив со своей стороны замок, чтобы отодвинуть странной формы засов. И предстаю перед двумя высокими и широкоплечими мужчинами таким уставшим и потасканным, что Аарону, на лице его заметно было, хотелось подхватить меня на руки – вдруг я упаду. Облокачиваясь на дверь, я быстро отхожу, пропустив людей, разрешая им войти в словах, и желаю доброй ночи. На руках второго, более неожиданного и более упорного в своих интересах гостя, был маленький кудрявый мальчик, погрузившийся в глубокий сон. Я подхожу и протягиваю руки, чтобы погладить шёлк его щёк, но меня одёргивает Аарон, прося при Айдане без нужды к его ребёнку даже не прикасаться, а то будет скандал. – Чем могу быть полезен? – дрожащий голос выдаёт себя, а осанка моя теряется, тотчас увидев то, как свою выдерживает отец паренька, я и сам пытаюсь выпрямиться, но тяжесть на плечах и небольшая ноющая боль в груди не дают мне проделать то идеально. Как же высокомерен был и решителен посетивший меня незнакомец. – Если ты помнишь, я как-то раз упоминал, что у меня есть брат. Так вот, представляю вас друг другу! Айдан Кугуар, его сын – Йован Кугуар и, имеем честь, Дирк Лурецкий. – Голос у, как понимаю, старшего брата, был всегда спокойный и размеренный. От него исходила аура человека начитанного и премудрого, познавшего опытным путём скрытые черты людей и мира, чтобы быть настолько уверенным во всём, что он говорит, при этом оставаясь простым и понятным уму человеком. Пожалуй, это был самый уравновешенный и близкий моему сердцу друг, к которому я по сей день отношусь как ко второму отцу. Но Айдан не любил, когда его старший входил в подробности да затягивал с формальной частью, пусть это даже было всего каких-то три фразы, но то не меняло его точки зрения. – Могли и сами по ходу дела разобраться, ты видишь, что у меня в руках сын, которому срочно нужно медицинское заключение? Времени нет. Смотри, кузница осталась незакрытой. Туда пробрались дети, вроде поиграть. И мне мозги пудрят: пума, говорят, напала на них. Я не простак поверить, я ножи видел в крови, видать уронил мой на себя всё-таки всё из ящика. Видишь эти следы, – показывает тонкие детские кисти, все исполосованные и не промытые, так, что застывшие дорожки уже остались на коже слабыми корками, – вот тут, да здесь? Обеззаразить нужно и сказать, придётся ли швы накладывать. И, если не сложно, постарайся подарить ему свежий вид, будто ничего и не было вовсе. Возможно ведь, что оно заживёт без следа? – Шрамы будут на всю жизнь, Айдан, но я могу попробовать что-то предпринять. Много крови вытекло? – Он без сознания, но думаю, что немного. Сделай что-нибудь, и я в долгу не останусь. По крайней мере, я не рассекречу вашу базу. – Можно мне… ребёнка? Можно на руки возьму? – с недоверием и осторожностью, переживавший больше всех за своё дитя, Айдан передаёт мне Йована, я обнимаю его тут же, жалея его всей душой, да разворачиваюсь, ощущая, что подолы халата вздымаются, подчёркивая моё поднявшееся настроение. Позвав пришедших за собой, в душе остаётся только подготовить себя к проведению самой приятной процедуры. И ведь никто даже не остановил меня от взятия пробы крови и введения того особого по свойствам вещества. Жестоко так ставить эксперименты, знаю. Но они всё равно полагали, что это необходимо. И лучше было удовлетворить и толпу, и свой интерес этим зрелищем. А в будущем, какие уж придутся, будем решать последствия. Иначе, странное, почему я, пропитанный насквозь этим составом, до сих пор жив и в сознании? Или же всё-таки дело решает доза? Что ж, это только предстоит узнать. После проведённой операции, в ожидании пробуждения маленького пациента, состоялся длинный, изучающий меня диалог. Между делом, удалось принять душ на скорую руку, да сменить одежды на повседневные, сразу закрыв капюшоном голову, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Да и не хочу, чтобы Йован помнил об этом. Или просто, обо мне. Всегда охотно оставить за собой незапятнанную дорожку, чтобы, если уж другие пути перекроют, было не стыдно оборачиваться назад. Признаться, тот день был последним, когда я не подумал придать цену нахождению людей вокруг себя. Это был последний день, когда они собрались тут все. Айдан пожал мне руку и, не отпуская, решил подарить слова благодарности: – Помни, Кугуары никогда этого не забудут. Двери нашего дома всегда открыты для вашей семьи. Ты делаешь большое дело, Дирк. Ещё бы папаша твой был немного в рассудке, взваливать на тебя ту большую ношу. Знаешь, если мой сын вырастет адвокатом, слово даю, с этим делом разберётся в первую очередь. – Рука холодная, взгляд уверенный, смотря на этого светлолицего и мудрого отца, мои глаза сначала проваливаются в какую-то глубь, а самочувствие становится более нестабильным, отчего так и тянет на эмоциональный ответ, с благодарностью, едва не слезами от радости, гордости и сухой печали. Этот месяц проходил крайне стабильно. Удивительно как стабильно, именно после сегодняшних происшествий. До тех пор, пока в тот самый час я не пришёл в себя. Моя спальня была небольшой, очень опасной и сложной в поисках. Иногда приходилось ночевать в креслах, на стульях, в складском помещении, теперь даже в капсулах, ибо моя комната была переделана в спальню из подвесного лифта. Таковых и более простых у нас в научной станции имелось достаточно много, но это было самое удобное место. Контролировать свет можно переездом по этажам, нет необходимости жить именно посередине, ибо у меня в быстром доступе оставалась почти каждая комната. Просыпаюсь, разлепляя нехотя глаза, сновидений никаких не было, а то, что есть, превратилось в нескончаемый кошмар. Комната застлана слабыми лучами утреннего, под стать искусственному, света и нет, не оставалось мне и лучика солнца: вечно бледный и неживой, его прикосновениями я не покрываем. Пожалуй, это самое странное, чего может бояться и желать моя голова. С одной стороны, находясь за этакой гранью между миром и своим мирком, я был собран и не создавал хаоса, как большинство, пугающее меня, с поверхности. Вот-вот отойду от визита Миднайта и Кугуаров. Когда они приходили? Вчера, неделю назад, месяц? Сколько я спал? Постоянный страх и включенная осторожность, постоянное тяжёлое дыхание, неподконтрольное, осушающее горло и, в то же время, заставляющее меня задумываться о присутствии чужаков. Боязнь преследования, боязнь быть найденным. Со всем складом надуманного безумия, я наступаю босыми ногами в высокий ворс зелёного ковра, а лицо моё машинально просит руки прикоснуться к нему, притирая глаза и ощупывая горячие, в меру, щёки. Сладостное чувство обыкновенного зевка, дозволено которому было потревожить и горло, и живот, даже заставить открыть меня рот, разинув светло-серого оттенка зубы, чтобы выпустить сладкий выдох с прикусом нижней губы, лишь бы не слишком долго держать разомкнуто свои губы. Руки уходят в стороны, позволяя спасть с меня простыне, подтягивания, размявшие кости спины, внезапно оказываются жизненной необходимостью. Комнату перекашивает на другой конец и, только я успеваю спохватиться, сжав пальцы о дверной проём, как всё скатывается на другую сторону и, оставалась секунда до того, чтобы успел я остановить ногой тумбочку. Достав оттуда чёрную футболку и синие джинсы, я, держась на каком-то честном слове, еще более-менее легко надеваю верх, но вот ноги облачить в одежды остаётся почти невыполнимой задачей. До тех самых пор, пока не открывается дверь и удаётся оценить всю сложившуюся ситуацию на ясную голову. Звук порванного троса – самое страшное, что в данный момент могли услышать мои уши. Перетряхивает, гравитация резко берёт верх надо мной. Кряхтя и хрипя, с какими-то животными рыками да шипением, я подтягиваю своё лёгкое, но неготовое к таким нагрузкам, тело, озадаченно прокручивая в голове мысль, что сижу на подвесном лифте-комнате, на его стене. И сижу, надеясь на то, что не порвётся и этот, оставшийся тро. Легко погружаю ноги в джинсы. Я на высоте, этак, десяти этажей. Они все уходят вниз, к недрам Земли, к тайнам наших экспериментов. А тут, с одного такого, с некой отдушиной и крупицами страсти, разрывается, корявит ноты и слог, но всё-таки передаёт нужное, старенький проигрыватель дисков. Мужской голос, страшный, безумный, легкоузнаваемый ещё такой. Набирает темп непонятных слов, а последнее пропетое кричит множественно и всё громче с каждым разом, и всё быстрей. После его куплета включается запись маминого концерта. Красивая, потерянная в веках опера, где слова мне незнакомые, да и текст, кажется, на французском, создавший только большее ощущение меня, как жертву в подношении дьяволу. Вокруг по-утреннему темно, вокруг гнетущее меня пространство, завязанное на мыслях высоты и трясущихся костей. И единственное спасение мне: забраться на мостик, что являлся этакой станцией остановки для лифтов-вагонеток. Прыгать умею я не слишком способно, верней, раньше так было, а теперь неизвестно, насколько сильно влияет препарат на организм, чтобы наивно полагаться на возможность преодолеть расстояние в длину около трёх метров. Всё бледнеет в глазах, становится неказистым, потерянным, теряется в цвете, когда пение замолкает. Я слышу натуральные звуки подземной сети лабораторий и пытаюсь различать их все по отдельности, чтобы заставить волю и сознание поверить в своё возможное освобождение из лап, казалось, неминуемой смерти. Неминуемая смерть, как вообще такое возможно? Знаю, что постоянно нахожусь на лезвии ножа, проводя испытательные эксперименты на самом себе, но уж не так открыто и прямо судьба толкает меня лицом к лицу с гиеной огненной в повседневности. Только сейчас возникает вопрос, где мой отец, хоть это и не решит моих страхов сейчас, но возникает несправедливое чувство покинутости. Такое ощущение, словно его никогда и не бывает, когда это так необходимо. Только бросило меня в обиды и размышления, как связаться с Остином, чтобы он меня, откровенно, спас, как в уши мои и в это бесформенное чувство заторможенной и волнительной несвободы вдруг впивается отвратный лязг. Помещение дребезжит, снизу по полу и стенам, яростно пробиваясь, пытаются проскочить лучи гневного красного цвета, решившие донять безумной тревогой и без того нестабильную ситуацию. Я и раскол, я и прыжок, я и нечто невозможное. Сигнализация бьёт по ушам, а к моему вниманию пробирается так резко и к месту возникшее воспоминание того, что я сделал впервые месяц назад и чего ожидал с нетерпением. Рождение. Если меня там не будет, некому будет и роды принять! Звучит безумно, но никто иной этого всё равно сделать не может. Само зачатие этого ребёнка есть и остаётся миру неуместным, незаконным, неправильным и многое что ещё “не”, заточённое под печати секретности. Ребёнок может оказаться совсем неудачной попыткой меня, как генетика. А может быть настолько прекрасен, что общество просто не примет его из-за их стандартов внешности, из-за боязни, а то и из-за зависти к уму более совершенного создания, чья раса будет способна вытеснить нас, как слабый по всем параметрам вид. А вот стандарты внешности сейчас, грубо говоря, вернулись в русло обыденности и больше не удивляют ничем, кроме гладковыбритых символик и наращивания настоящей животной шерсти. Дико, безвкусно, грубо – но им всё-таки нравится. Особенно пугают люди нарочно клыкастые, не на шутку увлёкшиеся тематикой голодных, хищных зверей. И ладно то были бы одиночки, но теперь таких назвать можно стаей. Стаи волков считаются самыми опасными, а стаи львов и кугуаров, да прочих больших кошачьих – престижными объединениями. Чаще всего у таких и кожа покрыта изображениями животного (державшимися полгода на теле), механического и прочего, как в татуаже, характера, обеспечивая наибольший контраст образа с материей своего кувшина – своего тела. В данную минуту я был не просто в безвыходной ситуации, когда либо прыгни, либо умри, а понимал, что нет никакого выбора, есть только прыжок, удачный или неудачный. Но не могу же я сейчас умереть!!! Кто будет воспитывать моего ребёнка? Для разбега почти нет места, но голова смекает, как можно обеспечить скорость. Я раскрываю рот, чтобы заорать так сильно и так яростно, перебивая напрочь сигнал тревоги и плач собственного сердца. Разогнавшись, делаю два круга по периметру опрокинутой, висящей фактически на волоске, передвижной комнаты, да отталкиваюсь носками ног от самого края, не дав себе и шанса на то, чтобы остановиться, изменить скорость или хотя бы обдумать свой прыжок. Скопленная ярость тут же испаряется, особенно в тот момент, когда я лечу над, казалось, бездонной пропастью. Замедленное время остаётся мурашками на коже, собственная беспомощность и лютая ярость желанного спасения – отражаются на лице, в момент, когда сведённым бровям разрешается и становится доступной долгожданное, упоительное расслабление. И это даже не страх на моих широко раскрытых веках, нет. Это страсть жить, страсть дышать для кого-то, страсть быть признанным и признавать, что ты всё ещё необходим. И даже если не этому миру… то уж точно не смерти. Приземлиться бы не составило труда, но вот, ударившись руками об этот пол спасительного навеса, я срываюсь и остаюсь висеть на одних только пальцах. В висках крутит, в груди сжимается всё, а в голове только это: а ведь я всё-таки живой. Мне плевать, слушаются ли меня руки, насколько я беспомощен или же, наоборот, насколько силён. Я не позволю смерти забрать у меня моего ребёнка. Он – последнее, что может спасти мир (по крайней мере мой) от небезопасного эксперимента и суда, на который меня человечество обрекло вроде и по делам, а вроде и из-за своей общей беспомощности. Беспомощность перед одним человеком… Сотни, тысячи, теперь и миллионы будут бояться моего имени! Детоубийца по случайности. Наркотически зависимый по болезни. И до сих пор все, включая отца, уверены, что я смогу выжить без этого препарата. Люди вновь начнут умирать из-за меня меньше, чем через двадцать лет. Дети, которых я обрёк, казалось, на спасение от страшной болезни – умрут в расцвете сил, исполненные энтузиазмом и ощущением вкуса невероятности этой жизни. И тут подрывалось в голову: а может всё-таки отпустить-то? Руки может быть расцепить и не пытаться? Конец ознакомительного фрагмента. Текст предоставлен ООО «ЛитРес». Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/anna-evgenevna-krempa/doliny-avalona-kniga-pervaya-svetlyy-obraz/?lfrom=334617187) на ЛитРес. Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом. notes Примечания 1 дурная кровь
СКАЧАТЬ БЕСПЛАТНО